Кривенко Сергей Николаевич
Из литературных воспоминаний

Lib.ru/Классика: [Регистрация] [Найти] [Рейтинги] [Обсуждения] [Новинки] [Обзоры] [Помощь]
Скачать FB2

 Ваша оценка:

ИЗЪ ЛИТЕРАТУРНЫХЪ ВОСПОМИНАНІЙ

I.

   Относительно И. С. Тургенева до сихъ поръ существуютъ нѣсколько разныхъ и весьма противурѣчивыхъ мнѣній: одни считаютъ его чуть не консерваторомъ, другіе, наоборотъ, чуть не краснымъ; одни видятъ въ немъ человѣка безъ опредѣленныхъ убѣжденій, но въ высшей степени честолюбиваго, который въ угоду честолюбію приносилъ рѣшительно все, и, смотря по времени и обстоятельствамъ, являлся то въ одномъ видѣ, то въ другомъ шелъ то по теченію, то противъ теченія, какъ было выгоднѣе не въ смыслѣ какихъ-либо матеріальныхъ расчетовъ, а для литературной извѣстности и популярности; другіе, напротивъ, считаютъ его человѣкомъ убѣжденнымъ, который никогда не измѣнялъ убѣжденіямъ и всегда оставался вѣренъ идеаламъ сороковыхъ годовъ, съ которыми выступилъ на литературное поприще, идеаламъ, хотя нѣсколько общимъ и неопредѣленнымъ, но несомнѣнно очень свѣтлымъ и возвышеннымъ. Одни говорятъ, что дѣло не въ свѣтозарности идеаловъ, а въ томъ, что когда наступило время ихъ осуществленія, то Тургеневъ двоился, былъ непослѣдователенъ или неискрененъ: относясь. напр., отрицательно къ крѣпостному праву, своихъ крестьянъ, однако, на волю не отпускалъ, подобно нѣкоторымъ помѣщикамъ, а пользовался ихъ трудомъ до самой эмансипаціи; а другіе имъ на это отвѣчаютъ, что прилагать такую строгую мѣрку къ нему нельзя и что одно то уже, что онъ такъ долго держалъ знамя свободы и просвѣщенія въ рукахъ, есть уже большая заслуга съ его стороны, и т. д. и т. д. Литературныя его отношенія и положеніе также полны недоразумѣній: то онъ тяготѣетъ къ "Современнику", то появляется въ "Русск. Вѣстникѣ", когда послѣдній принялъ уже иное направленіе, чѣмъ вначалѣ; то либеральная критика недовольна имъ и говоритъ, что онъ поетъ въ унисонъ реакціи и обскурантизму, то Катковъ не одобряетъ его за излишній либерализмъ. И все это какъ-то переплетается съ чисто личными его недоразумѣніями съ разными лицами. На самыхъ похоронахъ Тургенева намъ пришлось слышать нѣсколько такихъ противуположныхъ мнѣній: одни говорили о немъ какъ о человѣкѣ очень умѣренномъ, даже именно какъ о плохо понятомъ консерваторѣ, допускавшемъ одинъ только прогрессъ -- постепенный, одну только -- медленную эволюцію; а крайняя фракція. какъ бы въ отвѣтъ на это, раздавала листокъ, въ которомъ urbi et orbi! говорилось: "онъ нашъ, а не вашъ". Появившіяся послѣ смерти воспоминанія немного прибавили къ выясненію его личности: одни изъ этихъ воспоминаній, при всей симпатіи къ покойному, оставляли что-то какъ бы недоговореннымъ; другія прямо накладывали на него неблагопріятную тѣнь (печатавшіяся въ "Русскомъ Вѣстникѣ"); третьи представляли его какимъ-то не то легкомысленнымъ, не то двусмысленнымъ. Вообще, неблагопріятныхъ и сомнительныхъ мнѣній о Тургеневѣ гораздо больше, чѣмъ благопріятныхъ, и въ то же время на его долю выпала рѣдкая популярность не только послѣ смерти, какъ это по большей части бываетъ, но и при жизни еще. Въ послѣдніе годы и во время болѣзни ему приходилось видѣть очень много общественнаго вниманія, уваженія и почета: ему дѣлали оваціи, посылали сочувственные адресы и письма, дамы цѣловали руки. А похороны его были положительно небывалыми на Руси похоронами, но многолюдству и одушевленію.
   Лично меня подобная противуположность взглядовъ и отношеній къ Тургеневу нисколько не удивляетъ: таковъ ужъ удѣлъ всѣхъ крупныхъ и сложныхъ натуръ. А натура у него была несомнѣнно очень сложная. Баринъ по рожденію и привычкамъ, онъ имѣлъ настолько больше умственныхъ и вообще духовныхъ потребностей, что не могъ жить жизнью русскаго барства. И вотъ, онъ повернулся къ нему спиною и жилъ за границей. Его влекло туда не только нѣжное и постоянное чувство къ женщинѣ, навѣстившей его въ тяжелую для него минуту, (когда онъ жилъ поневолѣ у себя въ деревнѣ), но и свобода: ему тамъ вольнѣе дышалось. Жилъ онъ за границею, но въ то же время всѣ его лучшіе помыслы были въ Россіи, о ней онъ говорилъ, думалъ, и ей посвящалъ все свое творчество, т. е. всю или почти всю внутреннюю жизнь. Онъ настолько зналъ европейскую жизнь и располагалъ настолько крупнымъ талантомъ, что могъ бы занять видное мѣсто и въ европейской литературѣ, беря сюжеты для произведеній изъ тамошняго быта, но онъ не могъ этого дѣлать, потому-что любилъ родину. Самое большее, на что онъ рѣшался, это придавать нѣкоторымъ своимъ фигурамъ общечеловѣческій характеръ расширять ихъ или придавать имъ нѣсколько европейскаго изящества, но въ то же время они оставались русскими. Любилъ родину, но въ то же время не принималъ прямого, непосредственнаго участія въ ея нуждахъ и судьбахъ, какъ сдѣлалъ бы человѣкъ которому она дороже собственнаго спокойствія. Становился со всѣмъ европейцемъ и въ то же время оставался русскимъ бариномъ, со всѣми слабыми сторонами нашего барства, и никакъ не могъ совлечь съ себя этого первичнаго, точно прирожденнаго насквозъ его пропитавшаго культа. Тяготѣлъ къ лучшимъ литературнымъ стремленіямъ и въ то же время не принадлежалъ близко ни къ одному изъ литературныхъ кружковъ, a держался какъ-то особнякомъ и не стѣснялся дурными отзывами о людяхъ {Напримѣръ о Некрасовѣ, который, какъ сейчасъ помню, незадолго передъ смертью вотъ что говорилъ: "Право, я никогда не любилъ денегъ, a скорѣе боялся ихъ. Потому и берегъ. Это Тургеневъ меня ославилъ какимъ-то сребролюбцемъ. Онъ постоянно швырялъ деньги. Ему можно было швырять, a мнѣ нѣтъ. Получитъ изъ деревни, разбросаетъ въ нѣсколько дней все и пріѣдетъ ко мнѣ за деньгами, a не дашь -- сердится". }. Держался особнякомъ, но въ то же время имѣлъ настолько общественнаго чувства и мужества, чтобы въ Москвѣ, на Пушкинскомъ празднествѣ, не принять протянутую Катковымъ руку примиренія: въ то время, какъ нѣкоторые все забыли и радостно хватали эту всесильную руку, онъ помнилъ, сколько эта рука написала противъ литературной свободы, и оставилъ ее въ воздухѣ.
   Я далекъ отъ намѣренія выяснить вполнѣ личность и характеръ Тургенева: я не зналъ его настолько. Хотя характеръ его мнѣ и кажется понятнымъ, но я не рѣшусь утверждать, что нея ошибаюсъ. Покойный М. Е. Салтыковъ однажды въ разговорѣ утверждалъ, что я вижу Тургенева только съ показной стороны Съ обычною своею прямотою и суровостью онъ говорилъ: "онъ передъ вами, какъ павлинъ, распускаетъ хвостъ, a вы любуетесь, и это ему пріятно, a потомъ самъ же будетъ разсказывать, что за нимъ ухаживаютъ, и опять получитъ при этомъ удовольствіе". Нaсколько Салтыковъ былъ правъ,-- не знаю, только я, дѣйствительно, видѣлъ Тургенева лишь съ хорошей стороны, и сторона эта мнѣ казалась не совсѣмъ показною. Салтыковъ, этотъ прямой, нервный, искренній и не любившій никакихъ компромиссовъ человѣкъ, человѣкъ весь отдавшійся литературѣ и видѣвшій въ ней чуть ли не самое высшее призваніе на землѣ, былъ очень часто слишкомъ строгъ къ людямъ и имѣлъ на это неоспоримое право; но право это было чисто личнымъ его правомъ, его да развѣ еще весьма немногихъ столь же цѣльныхъ людей, а большинство не можетъ такъ смотрѣть на Тургенева. Тѣмъ болѣе не имѣетъ права смотрѣть на него такъ наше общество, которое обязано ему очень многимъ, которое само не имѣетъ даже сотой доли его заслугъ и имѣетъ неизмѣримо больше всякихъ изъяновъ и пороковъ. Хорошія его стороны не поглощались дурными и не были только костюмами, которые онъ мѣнялъ, а гораздо глубже коренились въ его душѣ. Если онъ не шелъ наравнѣ съ другими передовыми людьми въ оцѣнкѣ происходившихъ явленій и дальнѣйшемъ логическомъ развитіи идей, то не потому, что не хотѣлъ, а потому что не могъ, вслѣдствіе душевнаго процесса; то онъ сомнѣвался въ вѣрности и цѣлесообразности дальнѣйшаго шага, то не находилъ въ себѣ внутренняго ему соотвѣтствія, то его просто что-нибудь шокировало, какъ эстетика, и барина, хотя бы это была иногда даже какая-нибудь частность. Натуры колеблющіяся, нерѣшительныя, сомнѣвающіяся, были любимыми натурами Тургенева, на изображеніе которыхъ онъ клалъ все свое мастерство, надѣляя ихъ чертами личнаго своего характера. Это вовсе неслабыя натуры, вовсе не тряпки, какъ нѣкоторые думаютъ, а напротивъ натуры даровитыя, которымъ не достаетъ только внутренняго или внѣшняго равновѣсія для надлежащей дѣятельности. За то онѣ смотрятъ дальше; я не говорю видятъ, но нѣкоторыя и видятъ. Тургеневъ самъ отдавалъ предпочтеніе людямъ дѣйствія, но любилъ не Донъ-Кихотовъ, а Гамлетовъ. По природѣ, самъ онъ былъ несомнѣннымъ Гамлетомъ, но довольствоваться такимъ жребіемъ не могъ и его постоянно тянуло въ первые ряды жизни, не къ какой-либо обыденной и тѣмъ болѣе мелкой практической дѣятельности, а къ такой, которая соотвѣтствуетъ первымъ рядамъ и большимъ внутреннимъ силамъ. Но при первыхъ же практическихъ шагахъ въ немъ начиналась рефлексія и просыпался Гамлетъ. Тургеневъ съ его слабостями, а можетъ быть больше всего благодаря имъ, былъ гораздо ближе къ обществу, чѣмъ другіе вожди. Онъ настолько былъ органически связанъ съ обществомъ, что собственно говоря не могъ слишкомъ далеко заходить впередъ, ходить безъ оглядки, какъ это нѣкоторые дѣлаютъ, а постоянно оглядывался и соображался съ тѣмъ, что дѣлается назади; но въ то же время и такъ же постоянно его тянуло впередъ и впередъ, если не дѣйствовать, то смотрѣть. Такіе люди систематически дѣйствовать не могутъ, а либо остаются на житейской аренѣ вмѣстѣ съ большинствомъ общества пассивными зрителями, либо дѣйствуютъ и догоняютъ другихъ порывами; догоняютъ, а иногда и перегоняютъ; часто проигрываютъ, а иногда и оказываются совершенно неожиданно господами положенія. Я не знаю, думалъ ли когда-нибудь Тургеневъ о руководящемъ положеніи, стремился ли когда-нибудь серьезно руководить общественнымъ мнѣніемъ, одинъ или вмѣстѣ съ другими, но что онъ принималъ близко къ сердцу общественные и литературные вопросы и интересы,-- въ этомъ не можетъ быть сомнѣнія. И очень возможно, что если бы къ нему болѣе заботливо и снисходительно относились люди, которыхъ онъ цѣнилъ и уважалъ, то роль его въ литературѣ могла бы быть иною, менѣе обособленной и болѣе плодотворною. Нельзя, конечно, въ этомъ никого винить потому-что странно было бы приспособлять цѣлую литературу по одному человѣку или требовать къ нему большей внимательности; чѣмъ самъ онъ личными отношеніями заслуживалъ. Поджидать размышляющихъ въ житейской борьбѣ такъ же трудно, какъ и собирать отсталыхъ. Но мы никого и не винимъ, a только хотимъ сказать, что такія сложныя натуры руководятся и очень сложными душевными процессами, которые не легко поддаются опредѣленіямъ. Онѣ никогда почти не возбуждаютъ такихъ глубокихъ и искреннихъ симпатій, какъ натуры цѣльныя, но тѣмъ не менѣе всегда представляютъ глубокій интересъ. Выясненіе характера Тургенева можетъ быть чрезвычайно интересною темою для психолога. Каждая новая черта, каждый лишній штрихъ, могутъ пригодиться и не должны пропадать. Вотъ поэтому мнѣ и думается, что и мое непродолжительное знакомство съ нимъ и особенно то, что онъ говорилъ относительно литературы, представляетъ нѣкоторый интересъ и можетъ служить для его характеристики.

-----

   Знакомство мое съ Иваномъ Сергѣевичемъ началось въ 1879 году по указанію одного общаго нашего знакомаго, онъ прислалъ мнѣ изъ-за границы двѣ рукописи проживавшихъ тамъ русскихъ, съ которыми тѣ къ нему обратились, для пристройства ихъ въ петербургскіе журналы. Подобныя обращенія къ Тургеневу были очень часты: одни просили y него совѣта, другіе рекомендаціи третьи просто интересовались его мнѣніемъ. Я знаю случаи, когда ему посылались за-границу рукописи даже изъ Россіи. Нѣкоторыя изъ нихъ онъ посылалъ прямо въ редакціи, a другія черезъ знакомыхъ, поручая имъ позаботиться объ ихъ судьбѣ и куда-ни-будь пристроить; но и въ первомъ случаѣ онъ нерѣдко просили кого-нибудь узнавать о рукописяхъ, будутъ онѣ напечатаны или нѣтъ, и если нѣтъ, то передать ихъ въ какую-нибудь другую редакцію, и т. п. Потомъ еще раза два или три онъ обращался ко мнѣ съ подобными же порученіями, какъ лично, такъ и черезъ А. В, Топорова. Въ то время я былъ постояннымъ сотрудникомъ одного петербургскаго журнала и имѣлъ знакомства въ другихъ редакціяхъ, такъ что подобныя порученія меня нисколько не обременяли и не удивляли,-- съ ними постоянно всѣ и ко всѣмъ обращались,-- но вотъ что меня удивило, или лучше сказать порадовало: мы, нѣсколько человѣкъ пріятелей и я въ томъ числѣ, мечтали о новомъ журналѣ, который издавался-бы на нѣсколько иныхъ основаніяхъ и преслѣдовалъ бы нѣсколько иныя цѣли, и Тургеневъ, узнавъ объ этомъ, выражалъ намъ сочувствіе и пожелалъ со всѣми нами познакомиться. Его вообще интересовали молодые и новые писатели, что они представляютъ собою и что несутъ въ жизнь, a можетъ быть отчасти и какъ къ нему относятся, тѣмъ болѣе, что нѣкоторые изъ нихъ категорически отказывались отъ знакомства съ нимъ, не смотря на неоднократно высказанное имъ желаніе и попытки ихъ увидѣть. Въ то время, о которомъ идетъ рѣчь (1879--81 годы), онъ не пользовался особымъ расположеніемъ въ тѣхъ кружкахъ, къ которымъ я принадлежалъ: на него были недовольны за его "Дымъ" и "Новь", a нѣкоторые не забыли еще и "Отцевъ и дѣтей", но главнымъ образомъ недовольны были "Новью". Я и тогда раздѣлялъ и въ значительной степени и до сихъ поръ раздѣляю это недовольство. но недовольство мое не переходило въ нетерпимость и безапелляціонное обвиненіе: я просто находилъ, что онъ гораздо лучше сдѣлалъ бы, еслибы совсѣмъ не писалъ этого неблестящаго и въ литературномъ отношеніи романа, но ни на одну минуту не ставилъ "Нови" на одну доску съ "Бѣсами" Достоевскаго, какъ нѣкоторые дѣлали. Тамъ я видѣлъ озлобленіе, прежде и больше всего озлобленіе, a тутъ на-ходилъ нѣчто примиряющее, нѣчто происходящее совсѣмъ изъ иного источника: порою недоразумѣніе и недостаточное знакомство съ молодежью (а не предумышленность), порою скорбь и до-саду, (а не нетерпимость и злобу), a порою несомнѣнно и добрыя стремленія и желанія, словомъ, нѣчто отъ доброты. Все это какъ-то само собою чувствовалось между строкъ. Чувствовалась доброта и въ письмахъ, въ которыхъ Тургеневъ писалъ о рукописяхъ. Писемъ этихъ было y меня немного: два или три изъ нихъ (разрѣзавъ на части, такъ какъ желающихъ было больше) я роздалъ въ 1883 году, послѣ Тургеневскихъ похоронъ, знакомымъ, желающимъ имѣть его автографъ, a одно, оставленное себѣ на память, къ сожалѣнію, утерялъ или по ошибкѣ уничтожилъ. Письма эти, впрочемъ, не заключали въ себѣ ничего особеннаго: это были краткія, дѣловыя письма, въ которыхъ онъ или просто излагалъ, что именно желательно авторамъ, или рекомендовалъ ихъ статьи, но и тутъ, говорю я, сказывалась душевность и сочувствіе къ бѣдственному положенію авторовъ: "постарайтесь пожалуйста при-строить, потому что авторъ нуждается", "сдѣлайте что можно, авторъ бѣдствуетъ" и т. п. Мало того, можно было видѣть, что Тургеневъ сочувствуетъ въ статьяхъ, дѣйствительно, хорошимъ мыслямъ, хотя въ литературномъ отношеніи рекомендаціи его далеко не всегда были удачны и не соотвѣтствовали дѣйствительному достоинству статей. Все это какъ-то невольно располагало къ нему и укрѣпляло во взглядѣ на него, который потомъ такъ хорошо высказалъ и Н. К. Михайловскій. Совершенно независимо отъ меня и въ другое время онъ почувствовалъ относительно Тургенева то же самое, что и я. Собравъ мысленно всѣхъ дѣйствующихъ лицъ его произведеній къ его гробу, онъ показалъ, что они могутъ простить ему тѣ обиды, какія онъ нѣкоторымъ изъ нихъ причинилъ, какъ потому, что въ обидахъ этихъ не было для нихъ безчестья, а съ его стороны злонамѣренности, такъ и потому, что "слишкомъ много обязано русское общество этому человѣку", это тѣмъ болѣе, что человѣкъ этотъ никогда не былъ Савломъ никогда не былъ въ рядахъ гонителей истины и гасителей свѣта, а если ему и случалось впадать въ ошибки, порождать недоразумѣнія и обнаруживать личныя слабости, могшія быть тому или другому досадными и непріятными, то все это "не должно и просто не можетъ заслонять собою его громадныхъ заслугъ" {Томъ VI, стр. 157--8.}.
   Журналъ, о которомъ мы мечтали и о которомъ мнѣ пришлось потомъ не разъ говорить съ Тургеневымъ, долженъ былъ издаваться и вестись кружкомъ, артелью, а помѣщаться въ немъ должны были статьи преимущественно начинающихъ писателей. Старые таланты старѣлись, а молодые на смѣну не являлись. Это съ одной стороны, а, съ другой, у насъ въ литературѣ всегда былъ избытокъ пишущей братіи, не находившій мѣста въ существующихъ органахъ печати, избытокъ не слишкомъ яркихъ или невыработавшихся еще дарованій, но дарованій отличавшихся честнымъ направленіемъ, такъ что голосъ ихъ, помимо всего прочаго, былъ бы не безполезнымъ голосомъ. Это въ большинствѣ случаевъ были неисправимые идеалисты, для которыхъ литература была чѣмъ-то въ родѣ святая святыхъ. Люди менѣе разборчивые въ нравственномъ отношеніи и менѣе привязанные къ литературѣ, потерпѣвъ неудачу, скоро переходили на другія поприща и пристроивались на какіе-нибудь мѣста: шли въ чиновники, поступали въ банки, на желѣзныя дороги, и т. п.; а эти терпѣли массу лишеній и все-таки оставались писателями. Литература была для нихъ настоящею могилою и тяжелымъ крестомъ. Въ этомъ отношеніи у насъ всегда дѣло стояло довольно нераціонально: вмѣсто того, чтобы дать приложеніе этимъ силамъ и образовать для нихъ одно-два новыхъ изданія, наши журналы и газеты относились къ нимъ очень равнодушно и небрежно.
   Въ общемъ итогѣ получался изъ этого для литературы не выигрышъ, а проигрышъ. Начинающіе писатели также встрѣчали чаще чисто формальныя отношенія къ себѣ, чѣмъ внимательность и поддержку, и, испытавъ разъ-другой неудачу, не рѣдко бросали писать. Чѣмъ конфузливѣе и робче былъ человѣкъ, тѣмъ скорѣе это происходило. Нѣкоторые изъ старыхъ писателей отлично это понимали, зная, какой деликатный и, вмѣстѣ съ тѣмъ, мучительный вопросъ представляетъ первый литературный опытъ. и старались, насколько могли, поддерживать и ободрять подававшихъ надежды и не обезкураживать неудачниковъ; но такихъ писателей было не много, большинство было не таково: оказывалась статья неумѣло написанной или неподходящей, со возвращали по большей части безъ объясненій. или ссылались для формы на какія-нибудь причины, лишь бы только избѣжать объясненій по существу; газеты сплошь и рядомъ совсѣмъ но возвращали не принятыхъ рукописей, а недѣльныя изданія даже издѣвались въ своихъ "почтовыхъ ящикахъ" надъ злополучными авторами забракованныхъ статей. Послѣднее продолжается и до сихъ поръ. Попасть начинающему писателю въ число постоянныхъ сотрудниковъ какого-нибудь изданія было дѣломъ не легкимъ: для этого надо было или отличаться выдающимся талантомъ, или доказать умѣнье работать и долгое время ждать, или, какъ это не странно, имѣть связи, знакомства и протекцію. Каждое изданіе велось обыкновенно единолично или постояннымъ составомъ близкихъ и хорошо знавшихъ другъ друга людей. Иначе, конечно, и не могло быть. Благодаря этому, изданія во многомъ выигрывали, но за то, если дѣло было не въ рукахъ живыхъ, отзывчивыхъ и никогда не старѣвшихся умственно людей. то превращалось въ нѣчто замкнутое, педантическое, однообразное, въ какія-то литературныя канцеляріи. Конечно, относительно отзывчивости главную роль играли цензурныя условія, -- литературныя канцеляріи всегда переживали органы съ болѣе отзывчивыми нервами и теплою кровью, -- но намъ казалось, что и въ этихъ предѣлахъ можно быть живѣе. Видя, что жизнь ставитъ новыя требованія, что нарождаются новые вопросы, что молодежь ждетъ отвѣтовъ и разъясненій, что во многомъ надо разобраться. намъ хотѣлось отвѣчать и отвѣчать на все это. Единоличный порядокъ, особенно когда на первый планъ выступали издательскіе интересы и соображенія, былъ еще хуже. Затѣмъ, и положеніе многихъ постоянныхъ сотрудниковъ было неправильно: они должны были изо дня въ день или изъ мѣсяца въ мѣсяцъ работать для существованія, писать не тогда, когда хочется, а къ извѣстному дню и часу, и не то, что хочется, а что ближе, словомъ были въ положеніи поденщиковъ (въ газетахъ) и штучниковъ (въ журналахъ). Все это, какъ понятно, отзывалось на достоинствѣ работъ и не могло дать увѣренности въ завтрашнемъ днѣ. Гораздо лучше было обезпечить людямъ minimum ихъ текущихъ издержекъ, въ предѣлахъ ихъ годового или полугодоваго заработка, вмѣсто того чтобы заставлять постоянно торопиться, черезъ силу работать или просить у издателей авансовъ и кредита. Положимъ, что рѣдкія изданія отказывали къ этомъ постояннымъ сотрудникамъ, но кланяться все-таки было непріятно, тѣмъ болѣе часто, какъ это приходилось нѣкоторымъ. Наконецъ, издатель всегда могъ сказать, что сотрудникъ ему больше не нуженъ.
   Вотъ все это мы и мечтали измѣнить: сохраняя все хорошее изъ стараго, вмѣстѣ съ тѣмъ внести въ дѣло нѣчто новое. Мечты наши долго не осуществлялись: то не находилось подходящаго изданія, то попытки получить разрѣшеніе на новое -- не удавались, не было денегъ, и т. п. Наконецъ, судьба намъ улыбнулась, -- довольно, впрочемъ, кислою улыбкою, -- мы пріобрѣли маленькій, подцензурный журнальчикъ -- "Русское Богатство". Передъ этимъ онъ нѣсколько разъ переходилъ изъ рукъ въ руки, пріостанавливался и вновь возникалъ, утрачивая все больше и больше подписчиковъ и въ послѣднее время, какъ говорится, просто валялся на литературныхъ задворкахъ. Онъ не выходилъ, но право на изданіе его сохранялось. Это была настоящая утлая, дырявая ладья, въ которой и предстояло совершить трудное плаваніе и произвести все тѣ преобразованія, е которыхъ мы мечтали. Положеніе вещей было такое: не было подписки и денегъ; не было ни у кого практическаго умѣнья вести дѣло и ладить съ цензурою; приходилось работать даромъ, а для многихъ это было не только трудно, но даже невозможно; были хорошія имена, но не имена литературныхъ корифеевъ, которые обезпечиваютъ успѣхъ изданію, да и тѣ имена, которыя были, не всецѣло принадлежали журналу, потому что должны были участвовать въ другихъ изданіяхъ, гдѣ приходилось работать. Надо отдать справедливость, что большинство хорошихъ писателей намъ сочувствовало, хотя нѣкоторые и посмѣивались, говоря, что ничего у насъ не выйдетъ. Предпріятіе, дѣйствительно, было довольно смѣлымъ, чтобы не сказать больше. Какъ разъ въ это время пріѣхалъ въ Петербургъ Тургеневъ, и у нѣкоторыхъ изъ насъ явилась мысль заручиться и его именемъ и попросить у него какой-нибудь разсказъ или статейку для журнала. Другіе были противъ этого, говоря, что "не стоитъ кланяться" и даже "связываться съ нимъ"; но большинство думало не такъ, указывая именно на то, что онъ самъ высказываетъ намъ сочувствіе, и тѣмъ болѣе что коммерческихъ выгодъ съ журналомъ у насъ не соединялось, а прежде всего было желательно создать хорошее дѣло. Если мы и разсчитывали работать въ журналѣ и имѣть впослѣдствіи правильный заработокъ, то издательскихъ интересовъ ни у кого въ виду не было, такъ какъ всю чистую прибыль, какая могла бы получаться, предполагалось употреблять, съ одной стороны, на увеличеніе, улучшеніе и удешевленіе журнала, а, съ другой, на общее повышеніе литературнаго гонорара и типографскаго труда, не исключая и постороннихъ сотрудниковъ. При такихъ условіяхъ не такъ стыдно было обратиться къ Тургеневу. Затрудняло насъ только одно, какой предложить ему гонораръ: такой, какой онъ получалъ изъ другихъ редакцій, былъ для насъ обременителенъ, а установившійся для обыкновенныхъ статей -- черезчуръ малъ; одни говорили, что никакихъ исключеній дѣлать не слѣдуетъ, другіе, напротивъ, что не слѣдуетъ срамиться и надо лучше занять денегъ, чтобы заплатить ему не меньше другихъ, третьи предлагали, чтобы онъ самъ назначилъ плату. Но такъ какъ до вопроса о гонорарѣ дѣло не дошло, то объ этомъ можно и не говорить. А Тургеневъ между тѣмъ съ своей стороны опять выражалъ сочувствіе нашему предпріятію и между прочимъ высказалъ Г. И. Успенскому, котораго раньше зналъ, желаніе познакомиться съ нами. Были не желавшіе и этого, и когда зашла рѣчь. гдѣ назначить мѣсто для свиданія -- въ редакціи или у кого-нибудь на частной квартирѣ, то одни стояли за редакцію, на томъ основаніи, что если онъ самъ хочетъ знакомиться, то пусть въ редакцію или къ каждому особо съ визитомъ и приходитъ, а другіе, напротивъ, стояли за частную квартиру. Въ концѣ концовъ остановились на квартирѣ Г. И. Успенскаго. Въ назначенный вечеръ собрались мы, и пріѣхалъ Тургеневъ. Первое впечатлѣніе, какое онъ на меня произвелъ, было слѣдующее: "какой онъ большой (высокій), а мы какіе маленькіе". Перезнакомившись со всѣми, Тургеневъ сѣлъ и сейчасъ же овладѣлъ разговоромъ. Говорилъ онъ прекрасно, просто и образно, слегка пришамкивая по-стариковски.
   -- "Сейчасъ я со Скобелевымъ обѣдалъ, -- сказалъ онъ.-- Вотъ красная дѣвушка: поминутно краснѣетъ, скажетъ слово и покраснѣетъ. и не подумаешь, что такой храбрый".
   Потомъ разсказалъ, что они говорили со Скобелевымъ, перешелъ къ нашей политикѣ по Восточному вопросу, къ тому, какъ смотрятъ на эту политику въ Парижѣ, Вѣнѣ и Берлинѣ, и т. д. Рѣчь лилась почти безостановочно, а мы слушали, попивая чай. Впрочемъ. не всѣ молчали: кто предлагалъ вопросъ, кто вставлялъ замѣчаніе. а одинъ вступилъ даже въ продолжительный разговоръ. Это были двѣ полныя противуположности: одинъ -- старикъ, другой -- юноша, совсѣмъ почти мальчикъ; тотъ сѣдой и высокій. этотъ черный, какъ жукъ, и маленькій; тотъ художникъ, этотъ экономистъ, т. е. сама проза и цифра. Тургеневъ съ большимъ вниманіемъ вслушивался въ то, что онъ говорилъ, и, повидимому, слушалъ его съ удовольствіемъ. Скоро разговоръ перешелъ на разные внутренніе вопросы: на народъ, экономическое его положеніе. земельное устройство, возростаніе кулачества и проч.
   -- Вотъ явленіе, -- сказалъ Тургеневъ относительно кулачества, -- съ которымъ просто необходимо считаться и не оставлять его безъ вниманія. Скоро не будетъ, кажется, деревни безъ кулака. Плодятся они положительно какъ грибы и чортъ знаетъ что дѣлаютъ. Это какіе-то разбойники. Я думаю написать разсказъ объ одномъ такомъ артистѣ, который такъ и назову -- "Всемогущій Житкинъ". Это, видите ли, сосѣдъ бывшихъ нашихъ крестьянъ. Онъ не только всячески ихъ эксплуатируетъ, не только беретъ съ нихъ разные поборы и чуть ли не каждый день загоняетъ ихъ скотъ и беретъ штрафы, но захватываетъ даже y нихъ землю, переноситъ межи и переставляетъ столбы. Представьте, какую штуку выкинулъ: жаловались мнѣ нѣсколько лѣтъ тому назадъ крестьяне, что онъ y нихъ землю захватилъ. Я сказалъ имъ: захватилъ, такъ жалуйтесь суду.--"Да жаловаться-то, говорятъ, нельзя; ужъ жаловались, да ничего не выходить, потому что по плану-то по его выходитъ. A на самомъ-то дѣлѣ по нашему должно быть". Что, думаю, за чепуха такая? Послалъ въ контору, велѣлъ принести планъ, поѣхалъ съ нимъ на мѣсто и увидѣлъ, что все какъ слѣдуетъ, т. е. границы въ натурѣ совпадаютъ съ планомъ. Очевидно крестьяне не правы. Такъ и сказалъ имъ. A они между тѣмъ все свое твердятъ и каждый годъ мнѣ повторяютъ одно и тоже: захватилъ да захватилъ. Ну, думаю, это обыкновенная исторія: мужику какъ втемяшится что въ голову, такъ не скоро оттуда выйдетъ. Однако, представьте, что вышло: въ позапрошломъ году разбирали y меня въ кладовыхъ и на чердакахъ всякій хламъ и старыя бумаги и нашли старый планъ имѣнія, гдѣ обозначены сосѣднія границы и земля, отведенная потомъ крестьянамъ. Сталъ я сличать этотъ планъ съ новымъ и убѣдился, что они не сходятся. Велѣлъ запречь дрожки и поѣхалъ на мѣсто: оказалось, что межа, дѣйствительно, перенесена и что крестьяне правы. Просто руками развелъ и окончательно сталъ въ тупикъ, какъ это могло случиться. Ахъ, какая тутъ досада меня взяла! Между тѣмъ, увидѣвъ, что я пріѣхалъ опять съ планомъ и что-то смотрю, пришли и мужики, цѣлая огромная толпа, пришелъ и Житкинъ, и какая было вышла непріятная исторія: услышавъ, что правда не на его, a на ихъ сторонѣ, они напустились на него и стали самымъ невозможнымъ образомъ ругаться; онъ сначала было попробовалъ отругиваться, но потомъ видитъ дѣло плохо, видитъ, что негодованіе ростетъ и становится все единодушнѣе и единодушнѣе, видитъ, что его окружаютъ... Былъ одинъ моментъ, когда и мнѣ показалось, что вотъ еще одно какое-нибудь слово, одна какая-нибудь капля, и всѣ набросятся на него и растерзаютъ въ клочки. Признаться, перетрусилъ я; попаду, думаю, въ кашу, пожалуй еще подстрекателемъ сдѣлаютъ: я вѣдь планъ розыскалъ и пріѣхалъ съ нимъ, я сказалъ, что онъ не правъ, и т. д. Ho тутъ меня внезапно осѣнила мысль, которая дала дѣлу совершенно неожиданный оборотъ. Вдругъ я протискался впередъ и просто не своимъ голосомъ закричалъ на Жидкина: "я тебѣ, мерзавецъ, за это задамъ. Въ острогъ засажу, въ каторгу сошлю, въ кандалы закую!" Смотрю, всѣ примолкли, во