Короленко Владимир Галактионович
Бытовое явление

Lib.ru/Классика: [Регистрация] [Найти] [Рейтинги] [Обсуждения] [Новинки] [Обзоры] [Помощь]
Скачать FB2

Оценка: 8.00*4  Ваша оценка:
  • Аннотация:
    Заметки публициста о смертной казни
>

   Владимир Галактионович Короленко
   Бытовое явление
  
   Date: ноябрь
   Изд: В.Г.Короленко. Собр. соч. в 5 тт. Л., "Худ. Лит.", Т. 3., 1990.
   OCR: Адаменко Виталий (adamenko77@gmail.com)
  

В.Г.Короленко.

БЫТОВОЕ ЯВЛЕНИЕ

Заметки публициста о смертной казни.

  
  

I

12 МАЯ 1906 ГОДА

  
   Ни одно из заседаний всех трёх Государственных дум не оставило во мне такого глубокого впечатления, как заседание 12 мая 1906 года.
   Прошло полгода со дня знаменитого манифеста. Назади осталась ужасная война, Цусима, московское восстание, кровавый вихрь карательных экспедиций. Двадцать седьмого апреля открылась первая Государственная Дума; она должна была отметить грань русской жизни, стать в качестве посредника между её прошлым и будущим. В ответном адресе на тронную речь Дума почти единогласно высказалась против смертной казни.
   Это было последовательно. Во всеподданнейшем докладе гр. Витте, приложенном к манифесту, признавалось открыто и ясно, что беспорядки, потрясавшие в это время Россию, "не могут быть объяснены ни частичными несовершенствами существующего строя, ни одной только организованной деятельностью крайних партий". "Корни этих волнений, -- говорил глава обновляемого правительства, лежат, несомненно, глубже". И именно в том, что "Россия пережила формы существующего строя" и "стремится к строю правовому на основе гражданской свободы". "Положение дела, -- говорилось далее в той же записке, -- требует от власти приёмов, свидетельствующих об искренности и прямоте её намерений". На докладе, в котором были эти слова, государь император написал: "Принять к руководству всеподданнейший доклад ст. секретаря С.Ю.Витте".
   Такова была компетентная оценка положения, среди которого созывалась первая Дума. Исторический строй, признанный свыше отсталым и не удовлетворяющим назревшим потребностям современной русской жизни, открыто брал на себя свою долю ответственности за волнения и смуту, охватившие Россию. Ни "организованные партии", ни общество не были повинны в политической отсталости России. Вина в этом падала на единственных хозяев и бесконтрольных распорядителей. Первая Дума сделала из этого вывод: оставьте же старые приёмы борьбы, смягчите кары за общую вину всей русской жизни. Это и будет доказательство той искренности и прямоты намерений, о которых вы говорите.
   Казалось, историческая власть стоит в раздумье перед новой задачей. "С 27 апреля, -- говорил в одной из своих речей депутат Кузьмин-Караваев, -- ни один смертный приговор не получил утверждения. Напротив, постоянно приходилось читать, что приговор смягчён и наказание заменено другим..." В течении двух недель виселица бездействовала, палачи на всём пространстве России отдыхали от своей ужасной работы. Среди этого затишья историческая Россия встречалась с Россией будущей, и обе измеряли друг друга тревожными, пытливыми, ожидающими взглядами.
   Двенадцатого мая получилось известие, что виселица опять принимается за работу. Раздумье кончилось.
   В Думе происходило обсуждение кадетского законопроекта о неприкосновенности личности. У проекта были, конечно, свои недостатки. На него нападали с разных сторон: для одних он был почти утопичен, для других -- слишком умерен. Теперь едва ли можно сомневаться, что, будь он действительно осуществлён хоть в значительной мере, Россия вздохнула бы, точно после мучительного кошмара. Весь вопрос состоял в том, может ли Дума осуществить что бы то ни было, или все её пожелания останутся красивыми отвлечённостями. Призвана ли она для реальной работы, или ей суждено представить из себя законодательную фабрику на всём ходу, с вертящимися маховиками и валами, но только без приводных ремней к реальной жизни.
   Случай для ответа на этот вопрос скоро представился, и притом в самой трагической форме. Обсуждение законопроекта о неприкосновенности личности было прервано спешным запросом трудовиков: известно ли главе министерства, что в Риге готовится сразу восемь смертных казней?
   Ещё 11 декабря 1905 года, в разгар преддумских беспорядков, восстаний, усмирений и карательных экспедиций, в Риге был убит пристав Поржицкий. Как известно, в Остзейском крае вообще, в Риге в частности, кризис, вызванной переломом застоявшейся русской жизни, проявился особенно резко. С одной стороны, ужасающие газетные известия о пыточных застенках и приёмах полицейских репрессий, с другой -- убийства сыщиков и агентов власти. Здесь более, чем где бы то ни было, нужно было внимательное отношение к двусторонним проявлениям общей вины и общей ответственности. Искренность, о которой говорил С.Ю.Витте, несомненно требовала передачи дела общему суду при обоюдных гарантиях. При том же этого требовал и формальный закон.
   Убийство было совершено 11 декабря. Усиленная охрана заменена военным положением 24 декабря. Предание суду состоялось 15 апреля. Случилось так, что формально был промежуток, когда в Риге перестала действовать усиленная охрана, а военное положение ещё не вошло в силу. Поэтому военный генерал-губернатор, при изъятии дела из общей подсудности, вынужден был мотивировать это "усиленной охраной", которая в то время уже не действовала. Это было незаконно: главный военный суд уже кассировал такой же приговор по делу Иогансона и Зегала, передав дело гражданскому суду.
   Ещё недавно министр юстиции на обращение депутатов по поводу казней забронировался формальной законностью: пока смертная казнь не отменена, она действует в законном порядке. Теперь такой же формальный закон защищал восемь жизней. Стоило только применить его, дело было бы рассмотрено общим судом, и восемь рижских виселиц остались бы праздными.
   Тем не менее явно незаконный военный суд состоялся и вынес восемь смертных приговоров. Защитники подали кассационные жалобы, исход которых не мог возбуждать сомнения. Тогда генерал-губернатор собственною властью не дал хода кассации.
   Общее значение этого эпизода было совершенно ясно. Раздумье кончалось. Исполнительная власть отстраняла общесудебные гарантии и даже на место гарантий военно-судных выдвигала личное усмотрение рижского администратора. Иначе сказать: администрация опять выступала судьёй в собственном деле и на основании этого суда, глубоко чуждого самому духу новых учреждений, уже готовила казни.
   На этой своеобразно "легальной" почве, около этих восьми жизней, закипела бескровная, но полная глубокого драматизма борьба новой Думы со старой исторической властью. Были пущены в ход заявления, ходатайства, просьбы.
   Апеллировали к человеколюбию, к великодушию, к справедливости, к простой формальной законности. Защита подала жалобу в сенат на приостановку кассации и в то же время обратилась с ходатайством на высочайшее имя. Думе, в целом, оставалось только принять запрос. Шестьдесят шесть её членов подписали отдельное личное ходатайство...
   Двенадцатого мая я сидел в ложе журналистов и запомнил навсегда сумеречный час этого дня, предъявление запроса, речи депутатов, смущённые, полные предчувствий. Среди водворявшейся временами глубокой тишины как будто чуялось веяние смерти и невидимый полёт решающей исторической минуты. Это была своего рода мёртвая точка: вопрос состоял в том, в какую сторону двинется с неё русская политическая жизнь, куда переместится центр её тяжести. Вперёд, к началам гуманности и обновления, или назад, к старым приёмам произвола, не считающегося даже со своими собственными законами...
   К трибуне подошёл В.Д.Кузьмин-Караваев. Речь его была простая, короткая, без громких слов. Раздалось несколько нерешительных рукоплесканий и тотчас смолкли. Председатель поставил на баллотировку предложение: препроводить запрос к председателю совета министров немедленно, без соблюдения обычных формальностей, с указанием на необходимость приостановки исполнения приговора до решения вопроса о кассации, до ответа на ходатайства...
   -- Кто возражает против предложения, -- говорит председатель, -- прошу встать.
   Не поднялся никто.
   В первой Думе тоже были принципиальные защитники смертной казни, и ещё недавно высказался в этом смысле екатеринославский депутат Способный. Но ещё не было откровенной кровожадности нынешних "правых", требующих виселиц даже для своих думских противников. Решение принято единогласно. Кто не хотел видеть в этом простой справедливости, те чувствовали всё-таки святость милосердия и останавливались перед ужасом восьми казней...
   И помню, что тотчас по объявлении этого постановления, когда Дума перешла опять к законопроекту "О неприкосновенности", зажгли электричество. Свет залил весь думский зал, председательскую трибуну, фигуру докладчика на кафедре, амфитеатр думских скамей с фигурами депутатов... И у меня было такое ощущение, как будто тут, в зале, есть ещё что-то невидимое, но жутко ощутительное, почти мистическое. Может быть, это была неуверенность в спасении восьми жизней, а за ней и во многом другом, что роковым образом сплелось с судьбой этих безвестных восьми людей в Риге... "Дума сделала всё, что могла. Но она не сделала ничего", -- кажется, так следует истолковать это странное ощущение. Здесь могут только негодовать, надеяться, скорбеть и высказывать пожелания. А там могут вешать...
   Прошло шесть дней. Восемнадцатого мая на трибуну взошёл докладчик Набоков, чтобы сообщить ответ председателя совета министров на думский запрос. Ответ был краток и формален. Сущность его, впрочем, была уже известна из газет: рижский генерал-губернатор не пожелал ожидать исхода жалоб на приговор заведомо незаконного суда и распорядился 16 мая спешно казнить всех восемь приговорённых...
   Смысл сообщения был ощутительно ясен; на соображения о законности отвечали заявлением о силе. В Думе полились речи, полные негодования и горечи. "В ответ на наш запрос, -- сказал депутат Ледницкий, -- нам кинули восемь трупов". "Некоторые из них малолетние", -- прибавляет депутат Локоть. Кузьмин-Караваев оглашает звучащую горькой иронией телеграмму Леруа-Болье. Просвещённый француз, знаток и друг России поздравляет Думу с предстоящей отменой смертной казни. "Этим русский парламент совершит акт милосердия и ускорит прогрессивное развитие человечества". Депутат Родичев ещё пытается протестовать против "маловерия", которое тёмной волной хлынуло в Таврический дворец от этой мрачной генерал-губернаторской демонстрации.
   "Вы напишете закон об отмене смертной казни, -- утешает он депутатов, -- его утвердят, его не могут не утвердить. Неужели вы сомневаетесь, что смертная казнь уже корчится в предсмертных судорогах?"
   Увы! Самые оптимистические каламбуры бессильны перед фактом. А факт состоял в том, что против потока превосходных слов и проектов рижский генерал-губернатор, разумеется в полном согласии с правительством, выдвинул восемь виселиц. Это было так убедительно, что через десять дней в той же думской зале тот же депутат Родичев говорил с горьким унынием: "Если мы и признаем обсуждаемую статью (об отмене смертной казни) за закон, в чём же изменится положение дела? Вы убеждены, что этот параграф станет законом и казни прекратятся?... Но, господа, каждый из нас понимает, что это не так..."
   И действительно, это оказалось не так. Кто теперь вспоминает на Руси, что в заседании 19 июня 1906 года в первую Государственную думу внесён законопроект, состоявший из двух статей:
   Статья первая: Смертная казнь отменяется.
   Статья вторая: Во всех случаях, в которых действующими законами установлена смертная казнь, она заменяется непосредственно следующим по тяжести наказанием...
   И что этот законопроект Государственной думой принят... И что он облечён в форму закона... Новый закон унесён потоком событий, смывших первую Думу, а факт остался. Виселица опять принялась за работу, и ещё никогда, быть может со времени Грозного, Россия не видала такого количества смертных казней. До своего "обновления" старая Россия знала хронические голодовки и повальные болезни. Теперь к этим привычным явлениям наша своеобразная конституция прибавила новое. Среди обычных рубрик смертности (от голода, тифа, дифтерита, скарлатины, холеры, чумы) нужно отвести место новой графе: "от виселицы". Почти ежедневно, в предутренние часы, когда над огромною страной царит крепкий сон, где-нибудь по тюремным коридорам зловеще стучат шаги, кого-нибудь подымают от кошмарного забытья и ведут, здорового и полного сил, к готовой могиле...
   Да, как не признать, что русская история идёт самобытными и необъяснимыми путями. Всюду на свете введение конституций сопровождалось хотя бы временными облегчениями: амнистиями, смягчением репрессий. Только у нас вместе с конституцией вошла смертная казнь как хозяйка в дом русского правосудия. Вошла и расположилась прочно, надолго, как настоящее бытовое явление, затяжное, повальное, хроническое...
   В последующих очерках, далеко не систематических и не претендующих на исчерпывающее значение, мы постараемся присмотреться к этому новому бытовому явлению... Нужно же знать то, отчего пока (и, может быть, надолго) нет силы избавиться...
  
  

II

СМЕРТНИКИ В N-СКОЙ ТЮРЬМЕ

  
   До сих пор быт русских тюрем знал определённые категории заключённых. Это были "высидочные", отбывавшие срочное заключение по суду, подследственные, пересыльные и каторжане.
   "Обновление" принесло ещё новую категорию, которой тюремный жаргон присвоил зловещее название: "смертники".
   Интеллигентный человек, закинутый превратной судьбой в одну из провинциальных тюрем (называть которую он не желает), имел случай наблюдать, хоть не систематически и отрывочно, быт этих людей, ждущих в заключении смертного приговора, конфирмации, казни. Материал, добытый таким образом из случайных встреч, разговоров, урывками и секретно пересылавшихся писем, он предоставил в наше распоряжение, и я хочу познакомить с ним читателя.
   Губернская тюрьма провинциального города. Архитектура обыкновенная. По углам главного корпуса четыре башни. Ход в каждую башню из тюремных коридоров, на которые смотрят в два ряда молчаливые глазк* камер. В конце коридора крепко запертая дверь, ключ от которой хранится у особых надзирателей. Один из них постоянно караулит вход в башню. За этим входом небольшой тёмный коридор, ведущий к ещё одной двери. За нею круглая башенная камера.
   Камера представляет цилиндр, аршин трёх или четырёх в диаметре. Вверху -- небольшое окно, забранное двумя решётками. Решётки скрадывают свет, а зимой, когда вставляются двойные рамы, в камере становится так темно, что даже днём читать или писать становится невозможно. Вечером вспыхивает электрическая лампочка, подвешенная к потолку. Она подвешена высоко и, даже стоя под нею, читать можно лишь с большим напряжением. Ни коек, ни нар в камере нет. Маленький столик и два-три табурета уносятся на ночь. Спать приходится прямо на полу. Стены вверху бледно-серые. Внизу. аршин на два от пола, идёт траурная чёрная полоса.
   Камеры верхнего этажа каждой башни лучше. Они суше, светлее; из окон можно видеть город, площадь за тюрьмой, проходящих по площади людей. Нижние камеры врыты глубоко в землю, так что их полукруглые окна помещаются на уровне тюремного двора. Люди тут как будто опущены в колодец, траурно-тёмный, холодный и сырой. Из окон они могут видеть ноги гуляющих по двору арестантов. Против каждой башни стоит надзиратель с ружьём.
   Тут помещаются смертники.
   В том году, к которому относятся наблюдения нашего случайного корреспондента, их перебывало свыше сорока. Это были все сравнительно молодые люди, преимущественно рабочие местного крупного железоделательного завода, осуждённые по делам об экспроприациях.
   Тюремная администрация употребляет все усилия, чтобы изолировать их от остальных заключённых. Для прогулки смертников отведено особое место. В баню их тоже водят отдельно. Но, разумеется, полная изоляция невозможна. На допросы. в суд, на прогулку или на свидания их проводят всё-таки общими коридорами, и арестанты смотрят в глазки на этих обречённых, уже отмеченных печатью смерти людей. Теми же коридорами ведут их в тёмные предутренние часы на казнь, и тогда спящие в камерах арестанты тревожно вскакивают, слушая гулкие шаги, порой стоны и предсмертные крики человека, прощающегося таким образом с доступным ему и сочувствующим арестантским миром. Потом шаги и жалобные крики смолкают. В глубокой тишине на заднем дворе совершается последнее действие страшной трагедии... В камерах не спят и гадают, кого это повели только что к открытой могиле...
   Порой в часы прогулок гуляющие арестанты слышат откуда-то, точно из-под земли, голоса, громко разговаривающие или спорящие. Порой, особенно в первой половине того года, к которому относится наш материал, из смертных камер раздавалось пение. Тогда стоящий у башни караульный начинал волноваться, стучал ружьём и кричал:
   -- Башня, перестань петь! Башня! Тебе говорят: перестань!
   Если это заклинание не действовало, на сцену являлся помощник начальника, и кого-нибудь из людей, ждущих казни, вдобавок сажали в карцер...
   Карцер -- тёмная коробка, помещающаяся прямо под тюремной церковью, низкая, сырая, холодная, с отвратительным воздухом. Многих после трёх-четырёх дней заключения из карцера выносили на рогожках прямо в больницу.
   В башнях порой в одиночку, иногда группами люди ждут приговоров или их исполнения... Ждут дни, недели, иногда месяцы, каждый вечер спрашивая себя, увидят ли они завтрашнее утро. В прежнее, ещё недавнее, "доконституционное" время один военный судья говорил мне, что продолжительная отсрочка казни являлась огромным шансом за её отмену: нельзя казнить человека, пережившего такой продолжительный ужас, хуже самой смерти. Теперь этими психологическими тонкостями не считаются...
  
  

III

БУДНИ СМЕРТНИКОВ

  
   Всем ещё памятно то одушевление, с которым шли на смерть приговорённые к казни или расстреливаемые без суда в первом периоде нашей "революции". Так умирали интеллигентные люди, молодые девушки, железнодорожные рабочие, матросы. Группа матросов, восставших вместе с лейтенантом Шмидтом, шла на казнь дружным строем и пела известную народную рекрутскую песню:
  
   Последний радостный денёчек
   Гуляю с вами я, друзья!
   А завтра рано чуть светочек
   Заплачет вся моя семья...
  
   В этом зрелище было столько одушевления и веры в значение жизни перед лицом неизбежной смерти, что, говорят, эта песня на юге приобрела значение "Марсельезы".
   Теперь многое изменилось, и по мере того, как смертная казнь превратилась в будничное бытовое явление, от неё удаляется и обволакивавшее её прежде одушевление. Должно быть, труднее умирать за то, за что люди так часто умирают в наше время.
   Впрочем, наш корреспондент отмечает, что в первые дни после приговора многие смертники чувствуют себя сравнительно бодро. В свои мрачные башенные камеры они вносят ещё возбуждение недавней борьбы, полной если не возвышенных, то сильных ощущений и крайнего напряжения нервов. Суд и приговор -- только последний размах той же волны. В большинстве писем, относящихся к первым дням после приговора, звучит ещё своеобразная бодрость, даже ирония. Иные из этих писем чрезвычайно характерны, и мы приведём их в тех отрывках, какие даёт нам наш корреспондент.
   "Я напишу вам, -- так начинается одно письмо, но предупреждаю, что я человек малограмотный, неразвитой и малоначитанный. Я чувствую себя очень хорошо . Смерть для меня ничто. Я знал, что это рано или поздно, но должно быть. Я был уверен на воле, что меня повесят или застрелят где-нибудь на деле. Так вот, товарищ, может ли мне казаться страшной смерть? Да, конечно, ничуть. Я не знаю, как другие, но до суда и после суда я был в одном настроении. Только обидно: со мной приговорили одного невиновного. Я в суде не утерпел и крикнул судьям... За это мне попало от "сознательного конвоя"..."
   Ещё через некоторое время тот же автор писал: "Вы спрашиваете, как я провожу время. Определить трудно. Я сам себя не могу учесть в этом случае. Одно могу сказать, что душевно я спокоен. Очень даже спокоен. Наружный вид, можно сказать, весёлый. С утра до ночи смеёмся, рассказываем различные анекдоты, конечно юмористические. Конечно, вопрос о жизни приходит иногда в голову. Задумаешься на несколько минут и стараешься забыть это всё потому, что всё уже кончено для меня на сей земле. А раз кончено, то такие мысли стараешься отогнать и не поднимать в своей голове. Я вижу, что времени для жизни осталось очень мало, и в такие короткие минуты ничего не могу разрешить. Чем понапрасну ломать голову, лучше всё это забыть и последнее время провести веселее. Я сам себя не могу определить: я как будто ненормальный. Иногда хочется отравиться. Отравиться тогда, когда мне этого захочется. Уж очень не хочется идти помирать на задний двор, да ещё в сырую погоду, в дождик. Пока дойдёшь, всего измочит. А мокрому и висеть не особенно удобно. Да ещё и то: берут ночью. Только разоспишься, а тут будят, тревожат... Лучше бы отравиться..."
   Читатель видит, что здесь у человека ещё хватает настроения для какого-то жуткого юмора над своей страшной судьбой... "Измокнешь, а мокрому и висеть не удобно... Только что разоспишься, а тут -- тревожат..."
   "Чувствую себя ничего, -- пишет другой приговорённый. -- Даже удивлён, что в душе не сделалось никакого переворота. Точно ничего не случилось..." По-видимому, жизнь обладает своей инерцией движения, и человек ещё органически не может себе представить, что она скоро оборвётся без внутренних, органических причин. Он знает о приговоре, но ещё не может его почувствовать...
   Поддержать в себе возможно дольше, до самой смерти, это настроение продолжающейся жизни, не дать ужасной истине пустить в душу отравляющие ростки -- такова теперь задача, к которой приспособляется весь быт своеобразного общества, населяющего мрачные камеры. "Забыть и дать забыть другим" -- это как будто правило его социальной нравственности.
   "Спать ложимся мы в три часа ночи, -- пишет один приговорённый. -- Это постоянно. Р. научил нас играть в преферанс, и мы до того им увлеклись, что играем, как будто бы за интерес. Увлеклись сильно. Тут есть и сожаление от проигрыша, и маленькие радости от выигрыша. Упадка духа ни в ком как будто и не замечается. Если посмотреть со стороны и не знать, что мы приговорены к смерти, то можно счесть нас просто за людей, отбывающих наказание. Если же наблюдать нас, зная, что нас ждёт смерть, то, вероятно, можно подумать, что мы ненормальны. Действительно, и самому приходится удивляться тому, что мы так хладнокровны. По одной фразе вашей я заметил, что предполагается у нас тяжёлое расположение духа. Представьте себе, что нет. Даже, напротив, бывает неестественно весёлое настроение. Часто смех, шутки, песни и рассказы не сходят у нас с уст. О том, что ждёт нас. буквально забываешь. Это, по моему мнению, происходит оттого, что сидишь не один... Чуть кто пригорюнится, так другой старается, может быть ненамеренно, оторвать его от тяжёлых мыслей и вовлечь в разговор или во что-нибудь другое... Находят минуты какой-то беспричинной злобы, хочется кому-нибудь сделать зло, какую-нибудь пакость. Насколько я наблюдал, если такому человеку поволноваться и вылить свою злобу в руготне, то он понемногу успокоится. На некоторых в такие моменты действует пение. Затяни что-нибудь -- он поддержит."
   В такие-то минуты из наглухо закрытых башен несутся звуки песен, и стража во дворе начинает тревожиться, стучать ружьями и кричать: "Башня, тебе говорят, замолчи!" Но заставить замолкнуть такую песню, конечно, нелегко...
   "Теперешнее моё состояние удовлетворительно, -- читаем мы ещё в одном письме "из башни", -- только в голове какой-то хаос. Хотелось бы на день, на два остаться одному самим с собою; но это невозможно. Жаль погибающую молодость! К тому, что скоро придётся умирать, отношусь не то чтобы хладнокровно, но всё-таки эта мысль не смущает меня: я не вдумываюсь в неё. Чем объяснить это -- я не знаю!"
   Автору этого письма хотелось бы остаться одному; но именно одиночество в этом положении ужасно. "Как начинает лесть что-нибудь в голову, -- пишет другой смертник, -- так я тотчас же отвлекаю себя разговорами с товарищами, лишь бы только это удалить. А то, как только почувствую, что могу заснуть, стараюсь лечь спать. Мне кажется, что если бы я... сидел один, то давным-давно покончил бы с собою".
   По мере того, как идёт время, спокойствие тоже уходит. "Жизнь приходится считать минутами, она коротка, -- пишет один из приговорённых, по-видимому проводящий последние дни в одиночестве. Сейчас пишу эту записку и боюсь, что вот-вот растворятся двери и я не докончу. Как скверно я чувствую себя в этой зловещей тишине! Чуть слышный шорох заставляет тревожно биться моё сердце... Скрипнет дверь... Но это внизу. И я снова начинаю писать. В коридоре послышались шаги, и я бегу к дверям. Нет, снова напрасная тревога, это шаги надзирателя. Страшная мёртвая тишина давит меня. Мне душно. Моя голова налита как свинцом и бессильно падает на подушку. А записку всё-таки окончить надо. О чём я хотел писать тебе? Да, о жизни! Не правда ли, смешно говорить о ней, когда тут, рядом с тобой, смерть. Да, она недалеко от меня. Я чувствую на себе её холодное дыхание, её страшный призрак неотступно стоит в моих глазах... Встанешь утром и, как ребёнок, радуешься тому, что ты ещё жив, что ещё целый день предстоит наслаждаться жизнью. Но зато ночь! Сколько она приносит мучений -- трудно передать... Ну, пора кончить: около двух часов ночи. Можно заснуть и быть спокойным: за мной уже сегодня не придут."
   "Я давно не писал вам, -- говорится в новом письме (другого лица). -- Всё фантазировал, но ничего не мог сообразить своим больным мозгом. Я в настоящее время нахожусь в полном неведении, и это страшно мучает меня. Я приговорён вот уже два месяца, и вот всё не вешают. Зачем берегут меня? Может быть, издеваются надо мной? Может быть, хотят, чтобы я мучился каждую ночь в ожидании смерти? Да, товарищ, я не нахожу слова, я не в силах передать на бумаге, как я мучаюсь ночами! Что-нибудь скорей бы!"
   Это писал тот самый человек, который вначале удивлялся, что приговор не произвёл на него впечатления, и говорил, что смерть его нисколько не пугает... Два его письма -- это два полюса в настроении смертников: вначале возбуждение и бодрость, потом возрастающий ужас перед развязкой, тупой и безмолвной.
  
  

IV

ИЛЛЮЗИИ И САМОУБИЙСТВА

  
   Впрочем, в промежутках часто являются мечта и надежда. "У каждого, -- говорит один из авторов писем, -- есть какая-нибудь надежда, и у каждого фантазия доходит до геркулесовых столбов. Хотя мы и знаем, что каждого из наших товарищей берут и вешают, но всё-таки (собственная) предстоящая казнь кажется невероятной. Кажется невероятным: как это меня, здорового, полного сил человека, поведут и повесят... У каждого есть розовая мечта на что-то, чуть не на чудо. Некоторые ждут помилования. Другие мечтают о подаче прошения на высочайшее имя и думают как-нибудь провести администрацию. Говорим иногда об усыпительных веществах. Как бы уснуть так, чтобы когда похоронят, то пришли бы товарищи и откопали бы из могилы. Мечтали о сделке с доктором во время смертной казни" и т.д.
   Но и надежда в положении смертника, как гашиш, обманчива и ядовита. "Я думаю, -- пишет один из них, -- что для нас вредны мечты в большом размере, так как чересчур тяжки разочарования. Для примера приведу Х-ва. Он вполне был уверен, что ему отменят смертный приговор, так как об этом хлопотал сам суд, да и дядя его имел большие связи. Когда пришли ночью и сказали, что пришло помилование, то он поверил этому и с радостью пошёл в контору. Что же ему пришлось пережить, когда вместо помилования его потащили на виселицу?... Мне могут сказать, что всё это неважно, так как страданий здесь всего ведь на час, да и то, быть может, меньше. Но я не хочу месяца иллюзий, чтобы пережить и час таких страданий. Лучше я буду внушать себе, что мне скоро придётся умереть. Я не скрою, что и я тоже мечтаю и строю иллюзии, но только я не позволяю мечте вкорениться глубоко. Против мечты о воле, о том, как хорошо было бы очутиться в кругу близких людей, против этой мечты я принимаю свои меры.
   Теперь приведу другой пример -- П-на. У него совершенно не должно было быть никаких надежд. Но вот почему-то одних берут, а его, хотя и вышел срок, оставляют. У него являются надежды. И вот он, который раньше соглашался умереть с б*льшими страданиями, чем от доставленного ему яда, теперь уже не решается (отравиться) и ждёт последней минуты. Яд он принимает только тогда, когда пришли и сказали: "Собирайся на виселицу". От яда он падает без чувств. Его выносят на тюфяке на свежий воздух и качают... Он приходит в себя. Под воротами его рвёт. Он приходит потом в контору, пишет письма и идёт на виселицу".
   "И таких примеров много, -- прибавляет автор письма. -- Это всё последствия иллюзий..." П-в ждал решения своей участи без двух дней пять месяцев! И "хотя, по-видимому, у него были хорошие, благодаря иллюзиям, минуты, но в конце концов -- тройные мучения... Каждый из нас хватается за соломинку, и тогда логика и рассудок -- всё летит к чёрту".
   Удалось ли в конце концов пи