Коцюбинский Михаил Михайлович
Сон

Lib.ru/Классика: [Регистрация] [Найти] [Рейтинги] [Обсуждения] [Новинки] [Обзоры] [Помощь]
Скачать FB2

 Ваша оценка:
  • Аннотация:
    Перевел М. Могилянский.
    Текст издания: журнал "Современникъ", кн. V, 1912.


   

Сонъ.

Разсказъ М. Коцюбинскаго.

Съ украинскаго.

   День за днемъ тянулось одно и то же. Ночи, будто ненужныя, сами знали привычные пути, и глаза, тоже какъ будто лишніе, равнодушно глядѣли на все, до отвращенія знакомое. Плыли передъ нимъ и безслѣдно исчезали дома небольшого городка и все одни и тѣ же люди, словно потертая мебель, среди которой можно ходить годами, даже не замѣчая ее. Бульваръ среди города съ рядомъ обнаженныхъ тополей, бѣлѣвшихъ на осеннемъ небѣ, подобно рыбьимъ скелетамъ, аллея, по которой ежедневно ходилъ онъ, такъ хорошо знакомая каждой неровностью, каждымъ угломъ кирпича, о который не однажды онъ споткнулся. И эта фигура, что шла навстрѣчу -- чиновникъ изъ казначейства. Покачиваясь въ черномъ пальто, наглухо застегнутомъ отъ головы до ногъ, мелькнула расчесомъ крашеныхъ бакъ и лѣниво подняла надъ безцвѣтнымъ лицомъ поля своей шляпы. Прежде вступала въ разговоръ при встрѣчѣ, а теперь перестала. Да и зачѣмъ? Антонъ напередъ зналъ, что могъ бы услышать. Матовый голосъ клокоталъ бы въ застегнутой груди и пропускалъ бы густо черезъ крашеныя баки исторію клубнаго шлема или длинный разсказъ о признакахъ катарра кишекъ.
   Фигура давно осталась позади, а Антонъ замѣчаетъ, что онъ точно также раскачиваетъ туловище, какъ и казначейскій чиновникъ.
   Теперь опять пусто въ аллеѣ. Недавно посаженныя деревца были обломаны и протягивали къ небу свои вѣтви, твердыя, колючія, ободранныя съ кусками кожи -- коры. Со скамей, на которыхъ кто-то насыпалъ кучи земли, текли на дорожку потоки грязи. Среди деревьевъ, въ кучахъ опавшихъ листьевъ, стоялъ подозрительный запахъ; осеннее небо тосковало надъ бульваромъ -- и все это сѣрое, скользкое, убогое вороны покрыли сѣткой крыльевъ, засѣяли грубымъ, скрипучимъ крикомъ.
   Антонъ дошелъ до конца бульвара и вернулся назадъ. Передъ глазами опять встало запустѣнье, по которому только что прошелъ. И тутъ онъ замѣтилъ, что упрямо рѣшаетъ надоѣдливый вопросъ и не можетъ рѣшить: что означаетъ сонъ, приснившійся сегодня женѣ?..
   Жена спустила съ постели обнаженныя ноги, бѣлыя, какъ застывшее сало, и вкусно, немного хрипло со сна разсказывала, что ей снилось, будто она доитъ корову, оттягиваетъ сосцы, а въ доенку бѣжитъ не молоко, а вода. Что бы оно означало? Вода...
   Онъ не зналъ утромъ, не думалъ объ этомъ днемъ, а теперь вотъ рѣшаетъ этотъ ненужный, пустой вопросъ упрямо, настойчиво, словно хочетъ слюну оторвать отъ подошвы. Что означаетъ вода?
   Этотъ вопросъ держитъ его среди деревьевъ бульвара, бѣлыхъ на сѣромъ небѣ, какъ рыбьи кости, въ грязномъ руслѣ аллеи. И кажется, что вырвись онъ отсюда, этотъ вопросъ быть можетъ остался бы позади, засыпанный крикомъ воронъ...
   Антонъ оставляетъ бульваръ и выходитъ на городскую площадь, въ центрѣ которой -- лужа. Ему не нужно смотрѣть на городъ. Онъ можетъ заглянуть въ лужу и увидѣть весь городъ: тяжелый бѣлый соборъ подъ шапкой зеленаго купола, кирпичное зданіе управы и желтыя стѣны суда. Все это помѣстилось въ одной лужѣ.
   На тротуарѣ теленокъ. Три фигуры, всѣ на одно лицо, въ синихъ брюкахъ "подъ студента", стараются загнать теленка въ лужу. Теленокъ сопротивляется, поднимаетъ хвостъ, таращитъ испуганные глаза, а когда имъ, наконецъ, удается и четыре тоненькія ножки разбиваютъ въ брызги соборъ, управу и судъ и вязнутъ въ грязи, глупый оскорбительный смѣхъ будто твердѣетъ въ сѣромъ туманѣ и тяжело падаетъ въ стоячія воды.
   Потомъ они еще плевали: кто переплюнетъ лужу.
   Антонъ уже не ждалъ.
   Что-то мутное осѣдало на сердце. Оно начиналось дома, а заканчивалось здѣсь, въ безцвѣтной городской скукѣ, словно длинная ржавая цѣпь.
   Дома было спокойно, день уходилъ за днемъ. Какъ въ лужѣ весь городъ, такъ въ отдѣльномъ днѣ онъ видѣлъ всю свою жизнь. По утрамъ, еще лежа въ постели, онъ выслушивалъ женины сны, прозаичные и скучные, какъ дѣйствительность, наскоро пилъ чай за столомъ, покрытомъ крошками хлѣба, со слѣдами мокрыхъ стакановъ и съ посудой, оставшейся тамъ еще отъ ужина, и спѣшилъ на службу. Потомъ обѣдалъ, всегда въ одинъ и тотъ же часъ, съ вѣчно восторженнымъ: "а у насъ сегодня зеленые щи!" и выслушивалъ жалобы на кухарку. Послѣ обѣда жена отдыхала, а онъ отправлялся въ городъ въ надеждѣ на что-то новое, никогда не сбывавшееся, и снова несъ къ вечернему огоньку домой ту же самую скуку, съ какой выходилъ.
   По вечерамъ собирались порой къ женѣ сосѣдки и отъ нечего дѣлать играли въ карты, больше для возбужденія аппетита. Онъ въ карты не игралъ и шелъ къ себѣ, чужой всему этому; курилъ и среди клубовъ дыма что-то писалъ, чего никогда не долженъ увидѣть посторонній глазъ, для себя только, лишь бы удовлетворить безпокойную потребность.
   Порой происходили "событія" -- привозили дрова и надо было ихъ принимать, или заболѣвалъ ребенокъ. Но все имѣло конецъ -- и жизнь снова текла спокойно въ старомъ руслѣ...
   Антонъ безцѣльно блуждалъ по тихимъ малолюднымъ улицамъ. Липкая и темная муть все осѣдала въ сердцѣ, но изъ-подъ нея упрямо, какъ часто бывало, что-то поднималось и выростало. Что-то молодое, свѣжее, еще незатоптанное, жажда чего-то новаго, тоска по красотѣ.
   На пути встрѣчались дѣвушки, провинціальныя козы, съ блескомъ влажныхъ глазъ, со свѣжимъ оваломъ лица, эластичными движеніями тѣла.
   Что-то оставалось послѣ нихъ въ воздухѣ, какъ послѣ весенней грозы, будило и освѣжало. Хотѣлось пережить что-то сильное и прекрасное, какъ морская буря, дыханье весны, новую сказку жизни. Пропѣть недопѣтую пѣсню, что покоилась въ груди, сложивъ крылья. Онъ нашелъ бы новыя слова, не тѣ, что осенними листьями шелестѣли подъ ногами, а полноцѣнныя, богатыя и звонкія, какъ пѣсня.
   Но въ осеннемъ туманѣ все исчезало, и онъ шелъ дальше вдоль мокрыхъ заборовъ, за которыми скучно дремали обнаженныя вѣтви. Смеркалось. Антонъ проходилъ кварталъ за кварталомъ. Глядѣлъ, какъ постепенно деревья погружались въ сизый туманъ и рисовались на небѣ, какъ темныя жилки на перламутрѣ.
   Въ перерывахъ кварталовъ -- молочная мгла, за которой чувствовалось далекое и безконечное. Моросилъ мелкій дождикъ и нѣжнымъ холодкомъ касался его лица. Зажигались огни. Тротуары блестѣли, ловя вечернія тѣни деревьевъ. Капало съ крышъ, все чаще капли стекали съ крышъ, сточныхъ трубъ и со стѣнъ. Онѣ играли, пѣли, звенѣли, измѣняли темпъ, силу и тонъ. Скоро улица превратилась въ симфонію капель. Незамѣтно выплывали изъ тумана фонарщики, разнося свѣтъ. По тихимъ улицамъ, въ вечернемъ мракѣ, по всѣмъ направленіямъ поплыли съ легкимъ колыханьемъ огни.
   Чернѣли только ноги фонарщика, а надъ ними плылъ огонекъ. Оживлялась музыка капель грустныхъ и веселыхъ, лѣнивыхъ и бодрыхъ, глухихъ и звонкихъ. Вдали мягко сверкнули окна, и чья-то невидимая рука соединяла половинки ставенъ, будто глаза закрывались для сна.
   Потребность красоты, жившая въ душѣ Антона, вызывала желаніе всюду искать ее, но дѣйствительность давала мало. Правда, когда-то онъ видѣлъ далекія страны, гдѣ солнце и море наперерывъ старались развернуть передъ нимъ свои чудеса, но то было давно и будни совершенно засыпали пепломъ воспоминанья. Порой, только во снѣ, оживали они на мигъ, вызывая потомъ жгучую тревогу. Онъ любилъ сны. Ложась спать, словно пускаешься плыть по морю ночи, невѣдомому и черному. Что тамъ встрѣтишь, увидишь, переживешь, пока темныя волны ночи не выбросятъ тебя на свѣтлые берега дня?..
   Пора было вернуться домой. Антонъ уже видѣлъ, какую картину онъ застанетъ: всѣ комнаты отдыхаютъ во тьмѣ, только въ столовой свѣтло. Кипитъ самоваръ, дѣти пьютъ чай съ молокомъ, а жена что-то вяжетъ крючкомъ. На него пахнуло, какъ изъ гнилого болота лѣтомъ, этимъ знакомымъ тепломъ столовой, молокомъ съ чаемъ, запахомъ женина тѣла и кошкой, вѣчно валявшейся на диванѣ. Логовищемъ человѣка, сытымъ покоемъ, который любила жена и который такъ раздражалъ Антона.
   И, дѣйствительно, онъ все это увидѣлъ...
   -- Хорошо, что ты уже пришелъ...
   Марта встрѣтила его озабоченно. Ей было жарко отъ вѣчныхъ заботъ. Она распустила легкую блузу, позволявшую видѣть широкую шею и голыя руки.
   -- Приходитъ стекольщикъ, пора окна вставлять, а я не знаю...
   Она налила Антону чаю и придвинула хлѣбъ.
   Ахъ сколько заботъ!
   Надо кадку купить для огурцовъ... А можетъ быть лучше заказать... Она хотѣла съ нимъ посовѣтоваться. Обойдется дороже, зато дольше прослужитъ.
   Онъ обстоятельно переговорилъ съ нею о томъ, что новую кадку надо хорошо вымочить, чтобы огурцы не пріобрѣли запаха, о томъ, что капусты надо бы въ этомъ году наквасить меньше: что-то не ѣстся, о томъ, что въ теплыя одѣяла хорошо бы прибавить ваты...
   Марта вся раскраснѣлась; черезъ открытый воротъ и широкія рукава блузы вѣяло тепломъ ея тѣла.
   Она пошла за нимъ даже въ его комнату, и, когда онъ нагибался и собиралъ со стульевъ ея юбки, еще сохранявшія въ себѣ тепло ея тѣла, она механически бросала вѣчное: "ахъ, извини" и спокойно брала изъ рукъ мужа свою одежду.
   Она еще не окончила. Ей хотѣлось посовѣтоваться о матеріалѣ и фасонѣ дѣтскихъ курточекъ, о запасѣ свеклы и о тысячѣ хозяйственныхъ мелочей. Онъ невнимательно слушалъ, глядя, какъ мягко дрожитъ съ каждымъ словомъ подбородокъ жены и думалъ: "ожидали ли мы, что черезъ 12 лѣтъ послѣ свадьбы не найдемъ другихъ темъ для разговора, что слова наши будутъ падать между нами, какъ мусоръ развалинъ на зеленыя травы?"
   Кругомъ было тихо, лампа ровно горѣла, и въ молочномъ свѣтѣ плавалъ дымъ папироски.
   А жена все говорила, больше для себя самой, чѣмъ для него, ибо была убѣждена, что мужъ безпомощенъ и непрактиченъ и вообще мало къ чему способенъ.
   А въ концѣ концовъ все было спокойно, и тихо, какъ всегда. Мертвый покой лужи не могла возмутить сильная волна и это такъ раздражало Антона, что ему хотѣлось крикнуть, что-то бросить, или выбить окно, чтобы съ трескомъ и звономъ впустить въ комнату свѣжаго воздуха.
   Однажды утромъ Антонъ проснулся какой то необычный, словно прислушиваясь къ чему то въ себѣ. Онъ не могъ бы въ тотъ день сказать, разсказывала-ли жена свой сонъ, бѣлѣли-ли, какъ всегда, ея икры, пока нога лѣниво искала туфлю: все это нынче какъ-то не дошло до него. Въ его движеніяхъ, въ походкѣ было что-то молодое, тревожное и новое.
   Не допилъ чаю, сосалъ давно погасшую папироску и на все глядѣлъ невидящимъ взглядомъ, безпокойно шагая по комнатѣ.
   Къ обѣду опоздалъ, но вошелъ легко и быстро, съ молодой линіей плечъ, витающій далеко гдѣ-то.
   Марта замѣтила перемѣну.
   -- Ты сегодня какой-то странный.
   Видъ Антона обезпокоилъ Марту.
   -- Случилось что?
   Ей пришлось повторить вопросъ, но онъ поспѣшно спрятался за слово "ничего!", чему трудно было повѣрить. Зеленые щи не произвели на него впечатлѣнія, онъ мало ѣлъ, а на вопросы отвѣчалъ невпопадъ.
   -- Что ты говоришь? Гдѣ ты? Проснись...
   Тогда онъ дѣлалъ надъ собой усиліе, старался быть изысканно внимательнымъ, обдумывалъ каждое слово, прежде чѣмъ сказать, и пустымъ взглядомъ, обращеннымъ куда-то въ глубину, обнаруживалъ скрытое, затаенное въ себѣ.
   Любопытство Марты возросло, когда Антонъ послѣ прогулки прошелъ не въ столовую, а прямо къ себѣ. Она слышала размѣренные шаги, стучавшіе словно въ тактъ мысли, частое треніе спички о коробку, а закрытая дверь манила больше, чѣмъ свободный входъ.
   Наконецъ, она пріоткрыла дверь въ его комнату.
   -- Можно къ тебѣ?
   Онъ кивнулъ головою.
   -- Что съ тобою, Антонъ?
   Антонъ, очевидно, колебался. Ему не хотѣлось сказать и одновременно мучительно хотѣлось, чтобы жена спрашивала, чтобы вырвала у него признаніе, просившееся на волю изъ переполненной груди.
   -- Ничего.
   Но это слово, брошенное имъ, какое-то легкое, хрупкое, пустое. Марта чувствовала, что ей не трудно сломать его.
   -- Говори ужъ, что тамъ такое?
   Антонъ остановился, посмотрѣлъ на жену и послѣ минутнаго колебанія у него вырвалось:
   -- Я видѣлъ сонъ.
   Марта облегченно вздохнула.
   -- Ахъ, только сонъ!
   Она была почти разочарована. Однако поудобнѣе усѣлась въ креслѣ и сдѣлала гримасу лакомки кошки, которая когда-то такъ шла ей.
   -- Интересный сонъ? Ну, такъ разскажи.
   Она любила сны.
   Но онъ вдругъ замолчалъ. Къ чему все это? Пойметъ-ли она? Для него не было разницы между дѣйствительностью и сномъ. Въ чемъ разница, если во снѣ видишь, какъ наяву, смѣешься, страдаешь, переживаешь? Развѣ дѣйствительность не исчезаетъ такъ-же безслѣдно, какъ сонъ? Развѣ жизнь не быстро улетающій сонъ, а сонъ не жизнь?
   Антонъ ходилъ по комнатѣ и чувствовалъ, что до краевъ переполненъ всѣмъ пережитымъ за ночь и что оно вотъ-вотъ прольется.
   Наконецъ, остановился и таинственно произнесъ:
   -- Я опять былъ тамъ, въ далекой, теплой странѣ...
   Жена сдѣлала круглые пустые глаза, а онъ долженъ былъ ей напомнить о странѣ, когда-то промелькнувшей въ его жизни какъ сказка.
   -- Понимаешь ли, раннимъ утромъ я стоялъ на островѣ среди моря. На высокомъ, прекрасномъ, гордомъ островѣ. За моремъ, въ синемъ туманѣ, утопала старая земля. Мнѣ казалось, что въ молодой гордости островъ оторвался отъ земли и уплылъ въ свѣтъ творить самостоятельную жизнь, собственную красоту. Море было такое гладкое и синее, будто туго натянутый экранъ, на которомъ показывали небо. Сколько было лазури! Настоящее море въ небѣ и настоящее небо въ морѣ. Отъ лазурныхъ просторовъ лазурно было въ душѣ моей, тепло, свободно. Я былъ словно пьянъ отъ запаха дикой полыни, что затопила скалы и наполнила воздухъ своимъ дыханіемъ. Серебряная сѣдина ея нѣжно свѣтилась, будто даже днемъ озаренная луннымъ сіяніемъ. Полынь нависала надъ обрывомъ скалъ и трясла бородою надъ самымъ моремъ, словно фавнъ дико всклокоченной шерстью.
   По тихому морю разостлались бѣлесоватыя дороги. Я глядѣлъ и думалъ: для кого онѣ? Кто поѣдетъ по нимъ? Онѣ исписали синее полотно моря, какъ старинные іероглифы, а кто прочтетъ эти таинственныя письмена? Я весь былъ подобенъ пѣснѣ, подобенъ аккорду тоски, слившейся съ пѣснью моря, солнца и скалъ.
   Вдругъ сзади послышался голосъ, чистый и гармоничный, будто рожденный тепломъ лазури.
   -- Не можете ли вы сказать, что означаютъ эти странныя письмена?
   Я оглянулся.
   Между скалъ стояла женщина съ блѣднымъ лицомъ въ золотой рамѣ волосъ. Она простерла руку къ морю, а полынь вышивала на ея черной одеждѣ серебряные узоры. Въ другой рукѣ пылали маки. Одинъ и тотъ же вопросъ шевелился у насъ обоихъ и я отвѣтилъ:
   -- То письмена счастья.
   Она взглянула на меня.
   -- Возможно. Вздохнетъ вѣтерокъ и сотретъ письмена счастья раньше, чѣмъ успѣешь прочесть ихъ. И приблизила ко мнѣ вѣнокъ изъ золотыхъ волосъ, тяжелое серебро полыни на одеждѣ, маки и еще что-то; глаза -- два озера морской воды.
   -- Ого!-- засмѣялась Марта.
   -- Не мѣшай. Мы сѣли, какъ давніе знакомые, на теплые камни. Я не смотрѣлъ на нее, но видѣлъ, какъ въ легкомъ дыханіи вѣтерка трепетали надо лбомъ ея тонкіе волосы, словно огненные языки, а въ глазахъ струилась теплая лазурь.
   Молча глядѣли мы на море. Теперь на него налетали бѣлые паруса, будто рои мотыльковъ. Богъ знаетъ откуда появлялся въ морѣ челнокъ, перебиралъ лапками веселъ, какъ муравей на скатерти, и вдругъ расцвѣталъ бѣлымъ парусомъ, словно цвѣтокъ изъ бутона. Ложился на бокъ и трепеталъ на голубомъ полѣ. Въ лицо намъ тепло дохнулъ воздухъ. Разъ, другой,-- это вѣтерокъ просыпался, и постепенно исчезали дороги на морѣ. У береговъ море начинало пылать.
   -- Вамъ не кажется,-- отозвалась сосѣдка,-- что теперь море, какъ синяя птица счастья: погрузило голову въ лазурный туманъ и распустило павлиній хвостъ у самыхъ скалъ, гдѣ каждый глазокъ горитъ сине-зеленымъ огнемъ? Взгляните-ка!
   Мы наклонились надъ обрывомъ, и когда наши взгляды добѣжали черезъ хаосъ изломанныхъ скалъ и дикой заросли къ берегу моря, мы увидѣли, какъ оно тихо трепетало въ сѣткѣ изъ яркихъ бликовъ, будто пойманное въ неводъ изъ синихъ, зеленыхъ и розовыхъ нитей, а сквозь эту сѣтку на насъ глядѣла мозаика дна: фіолетовыя пятна густыхъ водорослей, голубые глаза подводныхъ песковъ, старая бронза и темносиняя эмаль, сливавшіяся въ одинъ огненный сплавъ.
   -- А вы не замѣчаете,-- отозвался я, взглянувъ въ море и движеніемъ руки показывая ей на бѣлыя виллы, залитыя солнцемъ:-- вы не замѣчаете, что мы плывемъ? Островъ, какъ спрутъ, погрузилъ въ море жесткія лапы, присосался къ нему, словно хочетъ остановиться. Однако не можетъ.
   Плыветъ. Вѣчно плыветъ -- куда -- не знаетъ, въ теплѣ и въ солнцѣ, въ лазурномъ туманѣ. Раскрылъ широко пасть и оскалилъ здоровые зубы, словно смѣется рядами бѣлыхъ домовъ.
   Антонъ потеръ лобъ и продолжалъ тише:
   -- Не знаю, обмѣнивались ли мы словами, или вели разговоръ молча, но мы плыли въ широкомъ просторѣ, рядомъ, плечомъ къ плечу, и вся масса морского воздуха, весь запахъ соли, полыни, солнца -- проходилъ черезъ насъ. Мы были чисты, крѣпки, какъ корабельные канаты, и, навѣрное, лучились.
   -- Къ морю! На берегъ! Скорѣй!
   Она вскрикнула, будто имѣла власть надо мною и всплеснула въ ладоши такъ, что лепестки дикаго мака осыпались ей на юбку. Одинъ изъ нихъ холодкомъ коснулся моей руки.
   Мы спускались внизъ.
   Теперь скалы выростали передъ нами, теплыя, почти горячія, словно въ ихъ каменныхъ жилахъ текла живая кровь. Среди мозаики морщинъ и трещинъ сверкало порой золото дрока, блестѣла серебряная полынь, или поднимались мирты въ своемъ подвѣнечномъ уборѣ. Или опять изъ-подъ ногъ круто поднималась скала, крѣпкая голая грудь, на которой глазъ скучно отдыхалъ отъ красокъ. Зато какъ радостно было, когда мы тамъ находили милый синій цвѣтокъ, прилѣпившійся къ скалѣ, точно онъ сѣлъ отдохнуть на минуту.
   Чѣмъ онъ жилъ? Конечно, пилъ каждое утро лазурные туманы моря. Я не зналъ его названія и оттого онъ былъ вдвое милѣе.
   -- Неправда ли, онъ похожъ на гнѣздо аметистовъ на сѣрой скалѣ?
   -- Да, онъ выглядитъ какъ гнѣздо аметистовъ.
   Съ правой стороны сбѣгала внизъ вмѣстѣ съ нами струйка кровавыхъ маковъ, а слѣва, на каждомъ поворотѣ тропинки улыбалось море. Далекія скалы, всѣ въ изломахъ, мягко одѣлись въ зелень и выглядѣли, какъ старый, мѣстами потертый, бархатъ. Становилось жарче. Пылали скалы, дорога, пыль подъ ногами, пылали воздухъ и море. Мы тоже дышали огнемъ.
   Ящерицы то и дѣло перебѣгали дорогу. Разогрѣтыя скалы, казалось, двигались отъ ихъ безпрерывныхъ волнистыхъ движеній. Мелькнетъ только пестрая спинка, или остроконечный хвостикъ -- и тотчасъ же исчезнетъ. И снова откуда-то появляется, на кривыхъ ножкахъ, приплюснутая испугомъ. Остановилась, подняла змѣиную головку и опасливо водитъ круглымъ подчеркнутымъ глазомъ. Видно, какъ стучитъ подъ тоненькой кожицей сердце. Но вотъ упала тѣнь или зашелестѣло что-то -- и она ужъ исчезла въ незамѣтной расщелинѣ скалъ, будто вошла прямо въ камень.
   Не знаю, кто изъ насъ назвалъ ящерицу душою камня, пульсомъ, что вѣчно бьется въ тяжелой и неподвижной массѣ.
   Наконецъ, дохнуло море. И мы вздохнули. Кажется, начиналъ дуть сирокко.
   -- Берегъ!-- легко вздохнула моя сосѣдка, увидѣвъ сѣрые пески. И, когда она бѣжала къ нему, я любовался, какъ на фонѣ моря сіялъ нимбъ золотистыхъ волосъ.
   Море несло на себѣ волну, и, докативши, короткимъ привычнымъ движеніемъ выбрасывало ее на берегъ, будто сдавало карты.
   На Piccola Marina купались. Мы минули этотъ солнечный смѣхъ, всплески тѣла, зеленый фосфоръ его въ водѣ -- и пріютились въ безлюдномъ уголку. Море слѣпило. Оно все расцвѣтилось серебряными цвѣтами. И хотя жизнь ихъ была коротка, всего одинъ мигъ, но въ то же мгновеніе вмѣсто увядшаго цвѣтка распускалась сотня новыхъ. Блеснетъ ослѣпительно, какъ звѣзда и исчезнетъ. А на лазури новыя звѣзды. Мы видѣли отсюда островъ отъ моря и до вершинъ.
   Волны бились и разбивались о крутыя скалы Monte Solaro. Островъ шипѣлъ, какъ разогрѣтый камень, брошенный въ воду и вокругъ него кипѣла вода.
   Мы молча сидѣли, словно растаявшіе въ лазури и слушали море.
   Наконецъ, я спросилъ:
   -- О чемъ вы думали сейчасъ?
   Она обняла меня взглядомъ,-- а въ немъ я увидѣлъ все море и небо -- и отвѣтила тихо:
   -- Гляжу на югъ, на безконечное море. Сирокко приноситъ ко мнѣ изъ Африки зной и ароматы Египта, а я мечтаю о странѣ бѣлыхъ песковъ и черныхъ людей, о кактусахъ, пальмахъ и пирамидахъ. Катится волна изъ Африки и какъ далекій братскій привѣтъ -- цѣлуетъ скалы. И быть можетъ волна, омывавшая ноги араба, набѣгаетъ теперь на мои ноги, какъ символъ единенія...
   -- Какъ хорошо!
   Это вскрикнула Марта, прерывая разсказъ.
   Антонъ остановился, будто впервые замѣтилъ жену.
   Она была здѣсь!
   Свѣтъ лампы, удивленные глаза жены, точно они видѣли что-то необыкновенное, разстегнутая пуговица на ея груди, полоса табачнаго дыма поперекъ книжнаго шкапа и черныя холодныя окна, на которыхъ дождь пальцами барабанилъ свои нудные мотивы...
   Антонъ нетерпѣливо встряхнулъ плечами и этимъ движеніемъ будто что-то сбросилъ съ себя. Забѣгалъ по комнатѣ и опять заговорилъ.
   -- Ну, мы разстались. Я не зналъ даже, на долго ли или навсегда.
   Было обѣденное время. Когда я входилъ въ столовую своего отеля, первые звуки гонга густо плыли надъ рядами бѣлоснѣжныхъ столовъ, еще пустыхъ въ то время. Я занялъ свое мѣсто. Между колоннами веранды, обращенной въ столовую, синѣло море, словно громадныя марины, вправленныя въ рамы бѣлыхъ колоннъ. На горизонтѣ расцвѣтала парусами яхта. Солнце легло на Кастильоне, дремавшій справа, и закудрявило гору рядами маслинъ, опоясало ее нѣсколько разъ чернымъ турецкимъ поясомъ. Виноградъ горѣлъ между ними зеленымъ огнемъ, будто вставленные въ поясъ драгоцѣнные камни. Еще никого не было въ столовой, но я хорошо видѣлъ знакомую, словно застывшую въ глазахъ картину: черный смокингъ въ бѣлыхъ панталонахъ молча и методично рѣжетъ кровавое мясо, а рядомъ дама, вся въ бѣломъ, потонула въ переплетѣ краснаго Бедекера. Шумятъ голоса, звенитъ посуда, сыплется смѣхъ, булькаетъ вино, радостно блеститъ море, а черный смокингъ въ бѣлыхъ панталонахъ, словно машина, старательно рѣжетъ кровавое мясо, а бѣлая англичанка вся утопаетъ въ красной книжкѣ.
   Первыми явились въ столовую нѣмцы. Простучали вдоль столовъ каблуками. Мужчины и дамы, гуськомъ. Заняли отдѣльный столъ и сейчасъ же зазвенѣли стаканами. Они огородили столъ стѣной широкихъ спинъ, окаймили скатерть кругомъ здоровыхъ румянцевъ, смѣшали со звономъ посуды свой грубый смѣхъ и звуки своего языка. Ja... ja... ja...-- ja...-- трещало надъ столомъ, а подъ столомъ стучали ноги, толстыя икры въ чулкахъ изъ грубой шерсти, въ запыленныхъ туфляхъ. Ихъ дамы, некрасивыя, въ веснушкахъ, поднимали костлявыя плечи въ скверно сшитыхъ блузкахъ и механически выбрасывали изъ себя, какъ тѣ куклы, у которыхъ надо прижать въ надлежащемъ мѣстѣ:
   -- Ach!.. Wunderschön!
   Ja -- ja... ja... ja... рубили мужчины.
   -- Kolossa--al!.. пѣли дамы, набирая себѣ на тарелки солидныя порціи кушанья.
   За отдѣльнымъ столомъ угрюмо обѣдалъ русскій и боязливо оглядывался кругомъ, какъ загнанный волкъ.
   Тихо передвигались лакеи въ черныхъ фракахъ, съ замкнутымъ выраженіемъ степенности, блестѣло серебро посуды по колоннамъ вился виноградъ, за нами шумѣли пальмы, а передъ нами море.
   -- Ach! Wunderschön!
   -- Kolossa--al!..
   И вотъ вдругъ на фонѣ синяго моря проплываетъ корона золотыхъ волосъ. Морскіе глаза устремлены на меня и бѣлое лицо привѣтливо киваетъ. Она немного опоздала...
   -- Какъ, опять?-- вскрикнула Марта.
   Однако ей тотчасъ стало досадно.
   -- Прости, прости... я уже молчу...
   Марта покраснѣла. Подозрительный огонекъ блеснулъ во взглядѣ. Она механически схватила шитье, склонилась надъ нимъ и нервно заработала иглой. Но это не остановило Антона. Онъ былъ не здѣсь.
   -- Удивительно, что мы говорили даже тогда, когда молчали... что наши мысли звучали согласно, какъ струны, когда задѣнешь одну. Что когда я глядѣлъ на тучи надъ моремъ, она тотчасъ видѣла, какъ ихъ тѣни купались въ синей водѣ. Или на облачко, набѣжавшее на скалу, я зналъ отвѣтъ: "это поцѣлуй неба". А еще удивительнѣе, что, когда мы такъ бесѣдовали, царила великая тишина, будто кромѣ насъ никого не было на свѣтѣ. И здѣсь я впервые замѣтилъ, что у нея красныя губы...
   Марта положила шитье.
   Она сидѣла прямая, будто выросла вдругъ, съ глазами, крѣпко вставленными въ оправу вѣкъ.
   -- Слѣдовало тебѣ жениться на блондинкѣ...
   -- Ты такъ думаешь?-- невнимательно бросилъ Антонъ, выпуская изъ легкихъ новый клубъ дыма.
   Онъ уже не могъ остановиться. Разсказывалъ, какъ въ жару, когда скалы бѣлѣли отъ зноя, а грудь пила горячій воздухъ, какъ лаву вулкана, они блуждали по безлюднымъ улицамъ города, среди дикихъ масличныхъ садовъ, гдѣ сѣрыя деревья съ согнутыми колѣнями, съ жилистыми вѣтвями-руками, казались рабами, окаменѣвшими на окровавленной маками землѣ.
   Горячій воздухъ танцовалъ тарантелу на скалахъ, а въ сѣрыхъ маслинахъ цикады щелкали кастаньетами. Шли между стѣнъ, грубосложенныхъ изъ сѣрыхъ камней, расшитыхъ бѣлыми перьями папоротниковъ. Надъ стѣной торчала другая стѣна изъ опунцій, крупныя листья которыхъ складывались такъ же грубо одинъ надъ однимъ, какъ и камни. Было что-то дикое въ этихъ опунціяхъ, непонятное, безпорядочное, испуганная масса колючихъ листьевъ. Они другъ на друга взлѣзали,-- эти крабы растительнаго царства -- и ежились на нихъ колючки, будто волоса отъ смертельнаго страха. Гдѣ-то кричалъ оселъ. Крикъ этотъ бился среди опунцій, такой же колючій, какъ и онѣ... Порой они останавливались, чтобы дать дорогу женщинамъ, съ водой поднимавшимся по ступенькамъ. Въ сосудахъ, будто сросшихся съ головой, тяжело колыхалась вода и плескалась въ луженой чашѣ. Они пропускали мимо себя рядъ неподвижныхъ, застывшихъ лицъ,-- напряженныя жилы на шеѣ, частое дыханіе, словно дыханіе собакъ на ловлѣ и сухія, какъ фиги, ноги, цѣпко прилипавшія къ каменнымъ плитамъ ступенекъ. И снова шли дальше по камнямъ, разсыпавшимся изъ-подъ подошвъ, среди ковровъ изъ дрока, золотого и душистаго, надъ которымъ черное рожковое дерево роняло зеленыя слезы стручковъ. Вдругъ останавливались, ослѣпленные моремъ. Оно всплывало неожиданно, вдругъ и чаровало душу своимъ радостнымъ сіяніемъ, синею мглою, среди которой плавалъ въ морѣ Везувій, будто громадная голубая медуза. А дальше опять была сѣдая полынь