Калистов Флавиан Александрович
Из памятной книжки народного учителя

Lib.ru/Классика: [Регистрация] [Найти] [Рейтинги] [Обсуждения] [Новинки] [Обзоры] [Помощь]
Скачать FB2

 Ваша оценка:
  • Аннотация:
    Капитан-учитель.

   

ИЗЪ ПАМЯТНОЙ КНИЖКИ НАРОДНАГО УЧИТЕЛЯ.

Капитанъ-учитель.

I.

   Съ капитаномъ я познакомился первоначально по слухамъ.
   Въ слухахъ почти всегда болѣе неправды, чѣмъ правды; но и самая неправда чрезвычайно интересна для сторонняго наблюдателя, такъ какъ она дастъ возможность уразумѣть, какъ относится данная среда къ извѣстному лицу, факту, явленію. Въ слухахъ, главные герои -- лица, распускающія ихъ, а совсѣмъ не то лицо, про которое они распускаются; и мнѣ кажется, что, разсматривая слухи съ этой точки зрѣнія, мы увеличиваемъ ихъ значеніе, а не уменьшаемъ.
   Говорили про капитана болѣе всего, даже почти исключительно, въ средѣ интеллигентнаго общества, вѣрнѣе, въ той средѣ, которую принято называть интеллигентнымъ обществомъ, и все, что здѣсь ни говорилось про него, все говорилось противъ него. Выслушивая горячія рѣчи противъ капитана, я замѣтилъ, что во мнѣ зародилась и растетъ симпатія къ нему, а не противоположное чувство; стало быть, въ этихъ горячихъ рѣчахъ, всегда обвинительныхъ по формѣ, для меня были не все обвиненія, но и аргументы за его порядочность.
   -- Съ какой стати капитанъ надумалъ быть учителемъ отдѣленія народной школы? толковали одни.
   -- Вы подумайте только, что онъ -- капитанъ! не солдатъ, а капитанъ!.. И солдатъ вѣдь призадумается сдѣлаться учителемъ отдѣленія; вѣдь учитель отдѣленія -- это чортъ знаетъ что такое!.. прибавляли другіе.
   -- Вы, по всей вѣроятности, не знакомы съ отдѣленіями народныхъ школъ? обязательно спрашивали третьи.-- Знаете, стоитъ только представить себѣ, что за жизнь себѣ выбралъ капитанъ, чтобы стать въ тупикъ и задуматься. Какъ хотите -- капитанъ, а работаетъ за двадцать, за тридцать рублей всю зиму! Положимъ, ему даютъ и ночлегъ, и прокормъ -- но и то, и другое годны лишь для свиней, а не для порядочныхъ людей. Учитъ онъ въ хатѣ, гдѣ живутъ нетолько люди, семья, но свиньи, гуси, куры и другая дрянь. Цѣлый день онъ возится съ паршивыми, вшивыми, грязными и оборванными ребятишками! Вонь, грязь, мерзость лѣзетъ и въ носъ, и въ ротъ. Ночь придетъ -- въ той же хатѣ извольте ночевать, т. е. валяться на чемъ укажутъ родители учениковъ, на полу, на скамьѣ, на подстилкѣ изъ соломы, а нѣтъ, такъ и прямо на голомъ полу или на черной землѣ... ѣстъ онъ тоже, что мужики: хлѣбъ съ мякиной да хлёбово -- что твое пойло для скотины! Къ веснѣ и того хуже... По веснѣ иногда даже коренья жрутъ отъ какой-то травы, какую-то кашу изъ нихъ варятъ... Какъ хотите, а непонятно-съ. Пусть бы еще учителемъ народной школы, это еще туда-сюда; тамъ и жалованья рублей полтораста, и квартира своя, особая, и все прочее... Нѣтъ, какъ угодно, а непонятно это. Непонятно, непонятно и непонятно!
   Словомъ сказать, осторожные судьи, повидимому, останавливались на предположеніи, что капитанъ "странный человѣкъ", "чудакъ". Въ сущности, однакожъ, они шли далѣе въ своихъ выводахъ, но, по привычкѣ къ осторожности, не выговаривали сполна своихъ думъ.
   Конечно, не вполнѣ обыкновенно, что "порядочный человѣкъ" опустился изъ барскихъ хоромъ въ низенькую и грязную мужицкую хату, опустился добровольно, не повинуясь нуждѣ, но есть ли тутъ вина или преступленіе? У насъ дѣйствительно не любятъ опускаться въ мужицкую хату, а находятъ гораздо болѣе "свойственнымъ" подниматься въ барскія хоромы, но все же таки отъ оригинальности до преступленія еще далеко. По совѣсти говоря, я не могу даже сказать, чтобы ужь совсѣмъ было непонятно -- почему можно стремиться въ мужицкую хату и даже любить ее. Любить мужицкую хату не значитъ непремѣнно любить грязь, темноту и иную мерзость. Въ мужицкой хатѣ есть кое-что и иное, и даже не одинъ вѣковѣчный трудъ, а и дѣтски наивное, доброе сердце...
   Поэтому, съ сдержанными людьми и осторожными судьями я не сошелся и къ капитану почувствовалъ симпатію, пока только за то, что на него набрасывали тѣнь. Въ природѣ человѣка есть хорошее начало -- любить тѣхъ, кого гнетутъ, и въ особенности незаслуженно...

-----

   Послѣ толковъ интеллигентныхъ людей, мнѣ захотѣлось навести справку: какъ думаетъ про капитана темный людъ, мужикъ? Но темный людъ моихъ разспросовъ какъ будто и не понялъ, и про слухи, распускаемые въ интеллигентномъ обществѣ, ничего не зналъ.
   -- Съ чего ему быть дурнымъ? Нешто себѣ, человѣкъ хорошій. Окромя добраго, мы отъ него ничего не видали... Какъ кому, а по намъ хорошій человѣкъ, грѣха на душу класть не станемъ. Да тебѣ на что это знать-то?
   -- Такъ, интересно... Толкуютъ про него много...
   -- Толкуютъ, говорить? И кому бы это охота толковать-то о немъ? У насъ вѣдь онъ живетъ.
   -- Такъ что-жь, что у васъ?
   -- А думаю, съ чего бы толковать о немъ? Ни онъ кого, ни его кто... Живетъ себѣ тихо, смирно, по-божески, а не то, чтобы что...
   -- Гоняли, говорятъ, его отъ васъ?
   -- Ну, это не наше дѣло. Какіе тамъ у него счеты есть на сторонѣ -- не наше дѣло. По намъ онъ человѣкъ такой, что лучше трудно и сыскать... Пожилой, за сорокъ, перевалило, не вертопрахъ, душевный человѣкъ; окромя добраго, и не слыхивали про него.
   -- Семь-восемь лѣтъ вотъ онъ у насъ тутъ въ околодкѣ бродитъ по деревнямъ, и ничего себѣ, все слава тебѣ Господи!..
   -- Человѣкъ -- что и говорить! по намъ какъ есть пришелся. Гдѣ, можетъ, и не въ пору, а у насъ какъ разъ. Чего намъ съ нимъ не жить? чать не худое что робитъ, дѣтокъ нашихъ, мелюзгу въ грамату вводитъ, а ино мѣсто и старику не напортитъ, уму-разуму подъучитъ. Человѣкъ, что и говорить, бывалый.
   -- Ну, а не смущаетъ онъ васъ?
   -- Да ты это о чемъ?
   Я молчу, думаю пойметъ самъ, о чемъ спрашиваю.
   -- Ты думаешь, колдунъ что ли онъ какой?
   -- Нѣтъ, не про то...
   -- Про что же?
   -- Нѣтъ, я такъ... стараюсь я замять дѣло. Очевидно, мужики не понимаютъ о чемъ безпокоятся паны -- не растолковывать же имъ панское безпокойство!..
   -- Нѣтъ, ты это оставь, брось! Онъ у насъ съ добрыми людьми живетъ, за однимъ съ нами столомъ обѣдаетъ, у однѣхъ иконъ Богу молится... А то ишь что надумалъ... съ нечистой силой!
   Вотъ все, что осталось въ моей памяти изъ толковъ про капитана. Составить себѣ опредѣленное представленіе о немъ по этимъ толкамъ не было возможности. Уже одно противорѣчіе во взглядахъ на капитана интеллигентнаго общества и мужицкаго сбивало меня. Съ одной стороны: "душевный человѣкъ", "лучше и не сыскать", "худое ли дѣло робитъ", а съ другой;-- "опустился", "честь мараетъ", "подозрительной" и т. д., Чтобы разобраться; въ этомъ хаосѣ, необходимо лично видѣть и изучить капитана, необходимо вдуматься въ этотъ интересный типъ, на основаніи личныхъ наблюденій и впечатлѣній.
   Пойдемъ же къ капитану, удостовѣримся, опросимъ его, кто онъ и что онъ...
   Впрочемъ, я сейчасъ же скажу, что ни имени, ни отчества, ни фамиліи капитана я не знаю, и откуда онъ произошелъ, мнѣ не удалось выспросить. Когда я видѣлъ его, меня эти вопросы не занимали.
   

II.

   Былъ вечеръ, часовъ около восьми, январскій, холодный вечеръ, со звѣздами и чудной лазурью въ небесахъ, съ блестящими разноцвѣтными искрами на землѣ по бѣлому снѣгу при фантастическомъ свѣтѣ полной луны. Я сидѣлъ въ бѣлорусскихъ саняхъ съ моимъ знакомымъ учителемъ, ближайшимъ начальникомъ дюжины отдѣленій.
   Вотъ проѣхали мы большое село Г... и очутились среди голой снѣжной равнины. Вдали, по окраинамъ ея, виднѣлась опушка лѣса, и при смутномъ свѣтѣ луны казалась черной каймой, опоясывающей почти сполна полукруглую поляну. Прямо противъ насъ, но еще далеко впереди, по обѣимъ сторонамъ дороги, вытянулись правильными рядами березы. Незамѣтный въ селѣ, холодный вѣтерокъ на полѣ крѣпчалъ. Онъ бѣжалъ съ боку, поперекъ дороги, слегка перелеталъ ее, скользилъ въ нашу корзину, пробирался подъ теплыя шубы, добирался до самыхъ костей, леденилъ нетолько лицо, руки и ноги, но и все тѣло.
   Черезъ полчаса зубы начали постукивать, въ душу незамѣтно прокралось раздраженіе. Не любо стало и поднебесье съ его спокойно-очаровательнымъ блескомъ, съ его чудными звѣздами и красавицей луной. Поскорѣй бы въ теплую хату, хоть крестьянскую, т. е.. темную, дымную, вонючую, съ слабымъ свѣтомъ сальнаго огарка или лучины, поскорѣй бы въ какое-нибудь да теплое жилище, чѣмъ быть здѣсь, среди этого необъятнаго простора, залитого серебрянымъ свѣтомъ.
   Слава Богу, вонъ вдали сверкнулъ огонекъ, гдѣ-то. между сугробами снѣга, живой, красноватый огонекъ горящей лучины въ крестьянской хатѣ. Вотъ онъ подвигается къ намъ ближе и ближе и... пропалъ!.. Нѣтъ, не пропалъ, а только на секунду погасъ... Деревня близко, каждый легкій поворотъ дороги въ сторону прячетъ огонекъ за уголъ сосѣдней хаты, а легкій поворотъ назадъ заставляетъ его снова сверкнуть и болѣе ослѣпительнымъ блескомъ. Вотъ и самыя хаты, темноватыя снизу, а сверху прикрытыя бѣлыми пушистыми шапками. Вотъ и еще огонекъ, два, три, много, много и все красноватые, живые. Наконецъ, вотъ и характерный запахъ деревни, запахъ, въ которомъ чуешь сразу дымъ и гарь лучины и чорной печи, и перегаръ назьма и многое другое, чему не знаешь какъ и имя подобрать.
   Въѣзжаемъ, поворачиваемъ налѣво вдоль просторной, широкой и длинной улицы бѣлорусской вески, и полосы огненнаго свѣта, вырываясь изъ оконъ хатъ, ложатся поперекъ дороги, освѣщая путь въ одномъ мѣстѣ, затемняя въ другомъ. Поздній для деревни, скрипъ нашихъ саней вызываетъ тѣни, темныя пятна на промерзлыхъ окнахъ: то любопытные жители, продувши ледъ на стеклѣ, стараются разглядѣть наѣзжающихъ гостей.
   Пробѣжала не далеко впереди насъ какая-то тѣнь но дорогѣ и остановилась подъ окнами одной хаты.
   -- Эй, кто тамъ? окликаетъ мой сосѣдъ скользнувшую тѣнь.
   -- Кого надоть? отвѣчаетъ тѣнь молодымъ женскимъ голосомъ.
   -- Не знаете ли гдѣ, въ какую хату хлопцы собираются на ученье? Или гдѣ у васъ научитель живетъ?
   -- А вотъ спустись подъ горку-то, мостокъ-то переѣдь, такъ налѣво-то вторая хата она и придется.
   Тѣнь юркнула подъ крышу, а мы спустились подъ горку, переѣхали мостокъ и остановились подъ окнами указанной хаты. Небольшая, очень небольшая даже для бѣлорусской вески, всего въ два окна по лицу, низенькая, съ дряннымъ развалившимся крылечкомъ въ проулокъ, крытая соломой для теплоты по угламъ, и между окнами подпертая дровами, а снизу заваленная омяльемъ и соломой. Впрочемъ, въ окнахъ ея горѣлъ большой огонь не въ примѣръ прочимъ хатамъ, а легкій шумъ, говоръ, смѣхъ, а порой кашель, сморканье и возня наводили на мысль о веселой посѣдкѣ.
   Мы выскочили изъ саней, стряхнули съ шубъ налетѣвшій дорогою снѣгъ, попробовали расшевелить охолодѣвшія ноги стуканьемъ и усиленнымъ движеніемъ, и, привязавъ лошадь къ крыльцу, неслышно вошли сначала въ сѣни, а потомъ и въ избу. Едва насъ замѣтили въ хатѣ, какъ говоръ и шумъ мгновенно стихъ.
   -- Здѣсь школа? здѣсь дѣти учатся?..
   Отвѣта на вопросъ не было. Передъ нами въ переднемъ углу въ кучѣ толпились ребятенки, человѣкъ восемь-десять, всѣ удивленные, какъ будто даже слегка испуганные, съ тревожно уставленными на насъ глазенками, молодыми, наивными, глубоко симпатичными дѣтскими глазенками.
   -- Ну, такъ что же, хлопцы, здѣсь что ли школа-то ваша будетъ? переспросилъ учитель, обращаясь прямо къ дѣтямъ.
   -- Здѣсь, здѣсь! хлопцы учатся... здѣсь, у меня, въ моей хатѣ, медленно вылѣзая изъ-за печки, проговорилъ мужчина лѣтъ 30--35, рослый, смуглый, кудлатый, не бритый недѣли двѣ. Одѣтъ онъ былъ по домашнему, т. е. въ грязную, толстую домашняго полотна рубаху, слишкомъ грубую, но за то прочную, крѣпкую, въ такого же достоинства и такого же матеріала подштанники и въ кожаные сапоги, конечно, личные, пропитанные дегтемъ. Рубаха безъ пояса, длинныя, прямыя, темныя пряди волосъ, окаймляющія лицо и въ безпорядкѣ спускающіяся сзади на самый воротъ рубахи, большой поповскій воротъ съ отгибомъ, продолговатое, желтовато-блѣдное лицо, вытянутый и довольно стройный станъ, а больше всего бритый подбородокъ, длинные, торчащіе усы на верхней губѣ, лѣнивыя сонныя движенія, все это не заставляло сомнѣваться насъ, что передъ нами стоитъ коренной бѣлоруссъ.
   -- Здѣсь, здѣсь... Кого вамъ надо будетъ? спрашивалъ онъ насъ, остановившись посреди хаты и съ какимъ-то тупымъ удивленіемъ оглядывая насъ съ ногъ до головы.
   -- Да вотъ эту самую школу намъ и надо будетъ! отвѣтили мы и стали раздѣваться.
   -- Здѣсь она, школа-то здѣсь теперь, твердилъ лѣниво хозяинъ.
   Хата, какъ сказано, была не велика и полна народомъ, а стало быть, богата и духотою. Послѣ сильнаго холода, въ началѣ жаръ казался намъ пріятенъ. Прошло двѣ-три минуты, мы еще и раздѣться не успѣли, а ужь чувствовали, что потъ прошибаетъ насъ, что въ избѣ приходится задыхаться, что дымъ лучины ѣстъ глаза и раздражаетъ носъ и горло.
   -- Хозяинъ, откройте, пожалуйста, трубу! обратился учитель съ просьбой къ стоявшему неподвижно среди хаты бѣлоруссу:-- у васъ тутъ такъ жарко и душно, что просто мочи нѣтъ!
   -- Чему нѣтъ... можно! Слышь, жинка, живѣй слазь на печь! командуетъ хозяинъ, слегка поворотивъ свою голову въ тотъ уголъ, изъ котораго недавно самъ выбрался.
   По слову хозяина, съ пылающей лучиной въ рукахъ, выступила на средину хаты молодая женщина лѣтъ 25--30, одѣтая по домашнему въ доматканную толстую и грубую засаленную бѣлую поповскую рубаху, съ мужскимъ воротомъ, съ большимъ разрѣзомъ посрединѣ груди, съ длинными рукавами, застегивающимися у самой кисти, и въ разноцвѣтную доматканную же юпку, чуть не въ полдюйма толщины, всю пропитанную жиромъ и Богъ знаетъ какими снадобьями, потребляемыми или терпимыми въ домашнемъ деревенскомъ быту. На ногахъ слышны были бѣлорусскіе шептунцы. Молодая женщина держала лучину впереди себя, наровнѣ съ лицомъ, такъ что разсмотрѣть ея лицо сполна не было никакой возможности. Иногда, при движеніи, рука съ пылающей лучиной нѣсколько припускалась, и тогда выше пламени обрисовывались сквозь дымъ лучины темные, взбитые, растрепанные волосы и часть потнаго, желтовато-блѣднаго, грязнаго лба. За то грудь молодой хозяйки, облитая яркимъ свѣтомъ, была слишкомъ свободно открыта для нескромнаго или непривычнаго глаза.
   Жизнь въ тѣсной хатѣ, всегда многолюдной, пріучаетъ ко многому и развиваетъ своеобразныя привычки, своеобразныя понятія о стыдѣ и нестыдѣ, о приличіи и неприличіи. Собственно, грязь бѣлорусской вески объясняется устройствомъ самихъ жилищъ крестьянина, большею частію тѣсныхъ, курныхъ, безъ подлоги, т. е. безъ деревяннаго пола и, кромѣ того, отсутствіемъ бань. Въ той части Бѣлоруссіи, гдѣ мнѣ привелось жить, бань совсѣмъ нѣтъ у крестьянъ. Встрѣчаются бани торговыя по мѣстечкамъ у евреевъ, да по городамъ, кромѣ еврейскихъ, солдатскія. За то въ этихъ баняхъ вы встрѣтите почти всегда вмѣстѣ и мужчинъ, и женщинъ, и старыхъ, и молодыхъ и, само собой разумѣется, дѣтей обоего пола и любого возраста. И къ этому привыкли, и это не рѣжетъ ничьего глаза....
   Проскользнувши мимо насъ къ печи, молодая женщина приняла здѣсь лучину въ зубы, чтобы освободить руки, влѣзла на печь и принялась возиться около трубы, т. е. отверстія въ потолкѣ, заткнутаго не то тряпьемъ, не то омяльемъ...
   

III.

   Хата, въ которой мы были, раздѣлялась какъ бы на двѣ половины: лѣвая, прямо противъ дверей, съ толпой дѣтей въ переднемъ углу, очевидно, школа, и правая, прямо противъ печи, со всѣми принадлежностями очага: чашками, ложками, мочалками и ухватами -- очевидно, хозяйская. Границей той и другой половины служила люлька, дѣтская "калыска", повѣшенная на гибкомъ зыбильнѣ. Въ минуту нашего прихода, обѣ половины освѣщались каждая отдѣльной лучиной. У печи дежурила хозяйка, а въ переднемъ углу, въ самой срединѣ толпы дѣтей, свѣтилъ одинъ мальчуганъ, повидимому, не обращавшій никакого вниманія на то, куда падалъ нагорѣвшій уголь лучины, на полъ ли или на сосѣдей товарищей, не видѣвшій, казалось, совсѣмъ, что пламя иногда находится на слишкомъ близкомъ разстояніи отъ уха, щеки, волосъ какого-нибудь малютки.
   И вотъ, чья-то косматая голова, почти ткнувшись въ пламя лучины, вдругъ поднялась надъ толпой и заговорила:
   -- Это они незнакомыхъ оробѣли... Я здѣсь, тутъ... на своемъ мѣстѣ.
   Косматая голова замѣтно подвигалась изъ кучи дѣтей къ намъ.
   -- Здравствуйте, капитанъ, ишь куда вы запрятались! обращается учитель къ косматой головѣ.
   -- А, это вы, панъ профессоръ!.. заговорилъ капитанъ, выдѣляясь совсѣмъ изъ толпы дѣтей.-- А я думаю: кому бы такъ поздно быть?.. Холодно, поди... и вѣтряно, кажется, сегодня.
   Выступивши впередъ, капитанъ не протянулъ намъ руки; растерялся ли онъ, не смѣлъ ли протянуть руки своему непосредственному начальству, или, наконецъ, боялся, что ему могутъ не отвѣтить на привѣтствіе -- неизвѣстно. Когда же мы оба подали ему руку, то онъ своей потной рукой поперемѣнно дотронулся до руки того и другого съ какою-то нервною поспѣшностью.
   -- Вы не хлопочите, капитанъ, мы къ вамъ на одну минутку завернули! сказалъ учитель:-- и въ самомъ дѣлѣ, поздно; дѣтямъ, пожалуй, и спать пора... Захотѣлось ужь кстати и вашу школу посмотрѣть: мы по объѣзду сегодня были.
   -- Помилуйте, я очень радъ!.. Отчего же поздно?.. Посмотрите у меня, какъ и что... Можетъ что не ладно, не такъ, не по вашему, такъ скажите... Нѣтъ, я очень радъ... А дѣти что! дѣти выспятся... народъ привычный.
   -- А всѣ они здѣсь у васъ собрались?
   -- Нѣтъ; съ половинку-то будетъ, но не болѣе.
   -- Остальные спать, вѣроятно, "положились"?
   -- Кто ихъ знаетъ! Ранѣе отцовъ, поди, не лягутъ, а огни вездѣ еще видать. И тѣ что-нибудь дома дѣлаютъ...
   -- А съ этими что вы здѣсь подѣлывали?
   -- Да такъ... кое-что. Болтали кое о чемъ. И занимались тоже. Разсказывалъ, спрашивалъ. Здѣсь и говорить надо учить... Я сейчасъ и за тѣми спосылаю. Хлопцы! Живо соберите всѣхъ! Ревизоръ, дескать, пріѣхалъ, панъ профессоръ съ гостемъ.
   Дѣти похватали шапки и брызнули вонъ чуть не всѣ сразу.
   -- Ишь вырвались съ глазъ-то долой -- и храбрость напала; а здѣсь и слово промолвить боятся. Такія ужь по деревнямъ дѣти! обращается какъ будто къ намъ капитанъ.-- Я говорю "какъ будто" потому, что, произнося свою рѣчь, капитанъ глядѣлъ то на насъ, то въ сторону, то въ землю. Отъ насъ-то онъ какъ будто прятался, и это было замѣтно, въ особенности съ той минуты, какъ мы остались съ нимъ одни съ глазу на глазъ.
   Съ первой минуты появленія капитана на сцену, во все время бесѣды его съ учителемъ и дѣтьми, я не сводилъ съ него глазъ, не могъ оторваться отъ него. Какъ! это тотъ самый "странный", "чудной" капитанъ, не дающій покойно спать нѣкоторымъ интеллигентнымъ людямъ и безпокоющій свое начальство? Вотъ этотъ самый пожилой, лѣтъ 40, маленькій, робкій, суетящійся человѣчекъ? Можетъ ли это быть?
   Герой толковъ праздныхъ людей поразилъ меня однимъ своимъ видомъ до того, что я сталъ сомнѣваться въ его капитанскомъ достоинствѣ. Ужели онъ капитанъ? вертѣлось у меня въ головѣ:-- какъ онъ могъ быть капитаномъ -- такой маленькій, худенькій, мизерный, едва превышающій ростомъ своихъ учениковъ-малолѣтковъ?
   Признаюсь, нарисовать фигуру капитана надлежащимъ манеромъ не совсѣмъ легко. По росту, онъ выглядѣлъ четырнадцатилѣтнимъ ребенкомъ. Маленькія руки и ноги его напоминали ручки и ножки родовитой барышни. Тощее тѣльце укутано было въ широчайшее драповое, далеко ниже колѣнъ спускающееся пальто, все покрытое жирными пятнами, пылью, пухомъ, грязью. Сшито пальто было не по капитанскому плечу, а по плечу другого, болѣе крупнаго человѣка, и потому сидѣло на капитанѣ мѣшкомъ, скрывало его талію и истинную широту плечъ. Маленькій, худенькій -- онъ еще меньше и худѣе выглядывалъ изъ своего пальто, вѣроятно, служившаго ему и подстилкой, и одѣяломъ, и изголовьемъ, смотря по надобности, въ убогой хатѣ убогаго бѣлорусскаго крестьянина.
   Ноги и руки капитана были въ вѣчномъ движеніи. Стоя на одномъ мѣстѣ, капитанъ сѣменилъ ножками и переминался; впрочемъ, онъ почти не умѣлъ и быть на одномъ мѣстѣ, и все время двигался по какому-нибудь направленію. Движеніе въ маленькой хатѣ, набитой народомъ, затруднительно, и, разумѣется, напоминало верченье бѣлки въ колесѣ.
   Широчайшее пальто давало постоянную работу рукамъ капитана. Ему требовалось все плотнѣе и плотнѣе запахиваться, въ особенности во время душевныхъ движеній. Въ запахиваньи замѣчалось и нѣкоторое разнообразіе; напримѣръ, при относительномъ душевномъ покоѣ, оно было ровно, правильно, шло черезъ извѣстный промежутокъ времени; при потерѣ же душевнаго равновѣсія, оно дѣлалось порывисто, то прекращалось совсѣмъ, то учащалось до крайности.
   Но интереснѣе всего у капитана -- голова и лицо, въ особенности лицо. Голова большая, косматая, съ длинными, прямыми и черными, какъ смоль, волосами, слегка запыленными; эта большая голова на тощихъ плечахъ и мизерномъ корпусѣ производила странный эффектъ: вамъ больно было смотрѣть на косматую великаншу, прицѣпленную къ убогому туловищу; какъ-то щемило, при видѣ этой несообразности, какъ щемитъ при видѣ малолѣтки-карлика со старческимъ лицомъ. Свою голову капитанъ носилъ почти неподвижно, что особенно рѣзко бросалось въ глаза при постоянномъ и усиленномъ движеніи рукъ, ногъ и лица; онъ держалъ ее прямо и, казалось, боялся приклонить въ ту или другую сторону, словно опасаясь уронить ее съ плечъ.
   Лицо капитана, желтовато-блѣдное, немытое, потное, нервное, съ крупными, рѣзкими чертами, въ широкой черной косматой рамкѣ, разъ приковавши къ себѣ вниманіе, заставляло забыть все остальное. Здѣсь, въ этомъ смугломъ, южномъ лицѣ, вы видѣли всего капитана, читали всю его душу. Интересныя сами по себѣ, эти рѣзкія черты лица были еще интереснѣе по своей подвижности, по отраженію въ нихъ душевной жизни капитана. Большой носъ, прямой и острый, и впалыя щеки, и въ силу этого, рѣзко очерченныя скулы и челюсти, острый бритый подбородокъ, черные, довольно большіе усы, глубоко и въ крупныхъ впадинахъ лежащіе каріе глаза, оттѣненные сверху густыми черными бровями, наконецъ, высокій, сжатый съ боковъ лобъ -- вотъ внѣшній абрисъ всего лица. Но внѣшняя сторона сама по себѣ рѣдко даетъ понятіе о внутренней сущности предмета; нужно еще умѣть читать и понимать, какъ душа заставляетъ говорить черты лица. Признаюсь, я въ недоумѣніи, какъ здѣсь сказать то, что я прочиталъ въ лицѣ капитана, въ удивительно сложной игрѣ его? Боюсь, не придется ли мнѣ ограничиться описаніемъ волненій моей души, возбужденныхъ тѣмъ, что мнѣ удалось увидѣть, понять въ душѣ капитана.
   Что для меня особенно интересно -- это то, что я никакъ не могу припомнить, говорилъ ли капитанъ басомъ, теноромъ или инымъ голосомъ. Кажется, онъ говорилъ и такъ, и иначе на разные лады. Но я хорошо помню, что онъ говорилъ голосомъ надорваннымъ, слегка хрипящимъ, съ передышками, нервно. То слишкомъ зачаститъ, то оборветъ, словно въ груди у него нѣтъ больше воздуха. И вотъ этотъ-то надорванный, слегка хрипящій, нервный голосъ какими-то неизвѣстными чарами околдовалъ меня и живетъ теперь въ моемъ представленіи о капитанѣ, перепутываясь и переплетаясь со всѣми остальными впечатлѣніями его фигуры.
   Впрочемъ, и лицо, и голосъ капитана не сразу произвели на меня благопріятное впечатлѣніе. Въ началѣ, я ими былъ озадаченъ. Надорванный голосъ, безпокойные, вѣчно перебѣгающіе съ одного предмета на другой глаза, взглядъ въ сторону и только украдкой на васъ, порывистость рѣчи -- все это вначалѣ, почему-то напомнило мнѣ толки о томъ, что капитанъ -- прощалыга, пропоецъ. Ужь и въ самомъ дѣлѣ не пропоецъ ли онъ? не мелконькій ли мазурикъ, забравшійся въ деревенскую хату, чтобы въ тиши и на просторѣ объегоривать темнаго человѣка? Вотъ онъ мечется передъ нами по хатѣ, сѣменитъ ногами, теребитъ свое грязное пальто... ну, точь-въ-точь пойманный звѣрекъ!
   Но это было только въ началѣ, въ самомъ началѣ. Присматриваясь къ капитану болѣе внимательно, не отрывая отъ него глазъ, мнѣ удалось поймать его взглядъ, брошенный на меня украдкой, одинъ, два, три раза... Я замѣтилъ, что капитанъ покраснѣлъ, смутился еще болѣе, догадавшись, что его ловятъ, подглядываютъ за нимъ, и сталъ еще сильнѣе и упорнѣе хоронитъ свои глаза, плотнѣе и плотнѣе укутываться въ свое драповое пальто. Во взглядѣ капитана, за краской и смущеніемъ, я все-таки подглядѣлъ что-то такое, чему я не умѣю дать имя, но что поселило во мнѣ довѣріе къ нему и даже болѣе того. Главное же, я убѣдился, что ни прощалыги, ни мазурики, ни пропойцы не глядятъ такъ, что если капитанъ и старается укрыться отъ насъ, то по причинамъ совсѣмъ иного порядка, чѣмъ причины недобрыхъ людей. Вмѣсто хитрости, пронырства, въ глазахъ его свѣтились простота, наивность, стыдливость и гордость ребенка; вмѣсто оловяннаго, мутнаго цвѣта глазъ пропойцы, я встрѣтилъ чистый, темнокарій, блестящій цвѣтъ скорѣе юноши, чѣмъ возмужалаго человѣка.
   Но я не въ силахъ даже объяснить, какъ случилось, что капитанъ на первыхъ же порахъ овладѣлъ мной, заставилъ сочувствовать себѣ, уважать себя, а это именно и случилось. Разумомъ ли я принялъ его, сердцемъ ли догадался, кто онъ -- не могу и дать себѣ въ этомъ отчета. Но я хорошо знаю, что черезъ четверть часа послѣ встрѣчи, мнѣ стало легко и пріятно съ нимъ, и даже смущеніе его не тяготило меня. Конечно, человѣкъ болѣе всего узнается по дѣламъ и по рѣчамъ; тѣмъ не менѣе, довѣріе къ человѣку, вѣра въ него зарождаются, выростаютъ и укрѣпляются болѣе всего и, можетъ быть, полнѣе всего при непосредственномъ созерцаніи фигуры человѣка...
   Итакъ, оставляя въ сторонѣ вопросъ: какъ я увидѣлъ, узналъ капитана на первыхъ же порахъ, я буду говорить только о томъ, что я въ капитанѣ призналъ и какимъ его увидѣлъ. Наивный, чистый, дѣтски-безобидный и простой человѣкъ выяснился для меня въ мизерной скорлупѣ капитана; не трусость, а застѣнчивость, стыдливость, да вотъ еще гордость и многолѣтняя опытность заставили капитана хорониться отъ людей. И не отъ людей вообще, а собственно отъ интеллигентнаго и недобраго человѣка. Что всего интереснѣе, капитанъ показался мнѣ наивно, дѣтски-гордой натурой! Капитанъ, можетъ быть, потому и не допускаетъ посторонняго въ свою душу, что не вѣритъ въ людскую добропорядочность, разумность и доброту. А кому онъ вѣритъ, съ тѣмъ, конечно, и не играетъ въ прятки. Судьба давила, мучила его, онъ выносилъ эти удары безъ злобы, съ видимою покорностью, но, въ сущности, оставался самимъ собой, не поддавался ни на шагъ и не былъ сбитъ съ своего пути ни на одну минуту. Дѣтская, безсознательная гордость спасла его отъ рабства и поставила на дорогу, рѣдко другими посѣщаемую, заброшенную... Мягкой, нѣжной, стыдливой, но гордой натурѣ, особенно въ такой оболочкѣ, какою Богъ наградилъ капитана, не легко жить въ обществѣ интеллигентныхъ людей. Гораздо легче ей въ средѣ довѣрчивы