Калистов Флавиан Александрович
Отделение народной школы

Lib.ru/Классика: [Регистрация] [Найти] [Рейтинги] [Обсуждения] [Новинки] [Обзоры] [Помощь]
Скачать FB2

 Ваша оценка:
  • Аннотация:
    Из памятной книжки народнаго учителя.

   

ОТДѢЛЕНІЕ НАРОДНОЙ ШКОЛЫ.

ИЗЪ ПАМЯТНОЙ КНИЖКИ НАРОДНАГО УЧИТЕЛЯ.

   Въ концѣ января 1875 года, счастливый случай далъ мнѣ возможность познакомиться съ однимъ очень характернымъ явленіемъ русской жизни -- съ отдѣленіемъ народной школы. Среди самаго разгара школьной работы, среди глубокой зимы, я находился въ глухомъ захолустьи одной изъ сѣверо-западныхъ нашихъ губерній и здѣсь столкнулся съ однимъ своимъ случайнымъ знакомымъ -- учителемъ народной школы и руководителемъ цѣлой дюжины отдѣленій. Присмотрѣвшись къ "пану профессору", какъ величаютъ мѣстные жители учителей народныхъ школъ, я замѣтилъ въ немъ довольно обыденнаго, казеннаго, самаго дюжиннаго сельскаго учителя, не одареннаго ни познаніями, ни умомъ, ни особеннымъ нравственнымъ смысломъ, ни даже преданностію своему дѣлу. Онъ былъ учителемъ потому, что этимъ хлѣбъ добыть можно, потому что другой болѣе прибыльной работы не знаетъ, въ другую дорогу пуститься не умѣетъ. Тѣмъ интереснѣе для меня было узнать, чѣмъ же скажется руководительство такого учителя на цѣлой дюжинѣ отдѣленій народной школы? Вялый, подневольный работникъ въ своей собственной школѣ, ужели онъ способенъ что-нибудь дать отдѣленію, заброшенному, выросшему произвольно въ глуши подъ всевозможными невзгодами? Безъ сомнѣнія, та же сухость, та же черствость, то же безучастіе, которыя ежедневно вноситъ онъ въ свою школу, внесутся имъ и въ отдѣленіе; а какой же плодъ могутъ дать эти свойства въ работѣ, требующей искренней преданности и любви?.. Хорошо еще, если ничего не прибудетъ отъ этого -- ни хорошаго, ни дурного -- а ну, какъ дурное только?.. Вотъ какіе вопросы интересовали меня во время сборовъ въ путь на ревизію отдѣленій.

-----

   Холодъ, вьюга-мятель, сугробы снѣга по сторонамъ дороги, свистъ вѣтра и визгъ полозьевъ, а кругомъ убогая, жалкая картина бѣлорусскихъ полей, въ бѣлоснѣжномъ саванѣ, окаймленная кой-гдѣ тощимъ лѣскомъ и еще болѣе тощимъ болотнымъ кустарникомъ. Сидишь въ саняхъ, убогихъ бѣлорусскихъ саняхъ въ плетеной изъ ивовыхъ прутьевъ корзинѣ -- мерзнешь съ головы до ногъ, прислушиваешься къ вою вѣтра, хоронишь отъ него и лицо, и руки, и уши, и голову, и рѣшительно ни о чемъ другомъ не думаешь, какъ только о томъ, гдѣ бы поскорѣе укрыться, какъ бы добраться до хаты, стряхнуть съ себя снѣгъ, холодъ и неподвижность. Но желанная хата далеко и бѣлорусскія деревни разбросаны во всѣ стороны, за непроходимыми дорогами, за цѣлыми горами снѣга, и вѣтеръ пронизываетъ до мозга костей, цѣпенитъ всѣ члены и только злость развязываетъ языкъ и заставляетъ произносить звуки, слова, рѣчи...
   -- Понятно... да, теперь я понимаю, почему завелись отдѣленія народной школы! съ злой гримасой и дрожью въ голосѣ начинаю я рѣчь съ "паномъ профессоромъ" на пути въ отдѣленія..
   -- Почему же? равнодушно подчеркиваетъ онъ мои слова.
   -- Потому что заставить ребятъ таскаться въ школу за нѣсколько верстъ по такимъ полямъ и дорогамъ, гдѣ вѣтеръ никогда не унимается, а снѣгъ переметаетъ вѣчно дорогу, гдѣ въ весну и осень непроходимая грязь, гдѣ прежде чѣмъ добраться до школы, придется семь разъ замерзнуть или, по крайней мѣрѣ, отморозить носъ, лицо, руки, ноги, пятьдесятъ разъ вываляться въ снѣгу, а, пожалуй, чего добраго, попасться на зубы голодной стаѣ волковъ, заставить ребятъ таскаться въ школу за 3, 4, 5, 6 и иногда за 7 и болѣе верстъ при такихъ условіяхъ невозможно, а если и возможно, то безчеловѣчно, безумно...
   -- Такъ, такъ... Только объ этомъ у насъ мало заботятся; привыкли! отвѣчаетъ "панъ профессоръ".
   -- Да помилуйте, у всѣхъ ребятенокъ и одежонка-то вѣтромъ подбита, дырами покрыта, живыми нитками сметана!
   Да, почти у всѣхъ; у большинства-то ужь навѣрно.
   -- И этого мало?
   -- По нашему, выходитъ маловато. Еслибъ только это, то ребята ходили бы въ школу и изъ дальнихъ деревень.
   -- Что же еще?
   -- Очень много...
   -- Напримѣръ?
   -- Напримѣръ -- тѣснота моей школы и недостатокъ человѣческихъ силъ справиться одному съ двумя сотнями дѣтей.
   -- Зачѣмъ одному!
   -- Другихъ-то, видите ли, нѣтъ еще, не наросли, а и наросли -- такъ еще не выучились. А потомъ и средствъ не скопили мы столько для школъ...
   -- Но и въ отдѣленіи кто-нибудь учитъ же, и ученье это не даромъ же обходится?
   -- А вотъ присмотритесь сегодня, кто учитъ. Только того развѣ не увидите, какъ у насъ въ школу волость сгоняетъ ребятишекъ по приказанію мѣстнаго начальства. Понятно, это тоже вліяетъ на размноженіе отдѣленій. Въ школу ужь очень трудно гонять ребятяшекъ -- ну, дома и устраиваютъ отдѣленіе. Это позволяется.
   -- Безконтрольно?..
   -- Ну, нѣтъ, контроль есть.
   -- Это кто же?
   -- Контроль-то? Это мы. Впрочемъ, кромѣ учителей народныхъ школъ, въ отдѣленіе, если оно на дорогѣ стоитъ, иногда заѣзжаетъ инспекторъ народныхъ училищъ. Только рѣдко. А впрочемъ, что тутъ разговаривать. Вы голодны еще, а я ужь наѣлся здѣшней каши. Вотъ отвѣдайте-ка сегодня, тогда и потолкуемъ. Да и ждать не долго -- вонъ и вёска, деревня...
   Присматриваюсь. За пригоркомъ, въ лощинѣ, среди горъ снѣга, вся зарытая, похороненная въ сугробахъ, вырисовывается жалкая бѣлорусская вёска. Не веселую думу вызываетъ видъ великорусской деревни; но еще темнѣе ростутъ думы при взглядѣ на убогую бѣлорусскую вёску. Лѣтомъ, повитая зеленью, она еще умѣетъ обмануть глазъ; но зато зимой, среди бѣлаго снѣга, курныя хаты, крытыя соломой, подпертыя и защищенныя отъ снѣга и вѣтра дровами, занесенныя со всѣхъ сторонъ почти до самой верхушки снѣжными сугробами, съ безобразными маленькими окнами, совсѣмъ обледенѣлыми и вѣчно плачущими -- какая глубоко-безотрадная, надрывающая душу картина! 10, 20 и много-много 30--40 хатъ, убогихъ, невозможныхъ, кажется, и для жилища животныхъ, а нетолько что человѣка, тянутся въ одну улицу на полверсты, а иногда на цѣлую версту и даже болѣе. Налетѣла нёпогодь -- и улица вся зарыта снѣгомъ до самыхъ крышъ хатенокъ, невозможной становится дорога черезъ деревню, и колеситъ она по задворкамъ, за гумнами и огородами, иногда въ разстояніи четверти версты отъ деревни.
   Въ недоумѣніи останавливаешься и задаешь себѣ вопросъ: да есть ли возможность порой и здѣсь-то дѣтямъ идти въ школу, т. е. добраться изъ одной хаты въ другую, съ одного конца вёски на другой?.. И гдѣ же, въ какой хатѣ мыслимо устроить отдѣленіе, коли каждая хата не обѣщаетъ ни свѣта, ни тепла, ни воздуха?
   Но опытъ показалъ мнѣ, что каждая хата можетъ быть отдѣленіемъ школы. 10 или 12 хатъ я осмотрѣлъ при объѣздѣ отдѣленій -- и всѣ эти хаты почти одного достоинства и одинаковыхъ удобствъ и для жизни, и для обученія.
   Небольшая, темная, пыльная и вонючая черная бѣлорусская хата. Въ углу громадная печь, деревенская, сбитая прямо изъ глины съ пескомъ; ни голбца русскаго, ни полатей, ни полицъ по стѣнамъ хаты; кругомъ, вмѣсто лавокъ, скамейки, узкія и невзрачныя; пара бѣлорусскихъ столовъ или, вѣрнѣе, двѣ пары грубыхъ, толстыхъ, небрежно отесанныхъ и еще болѣе небрежно сколоченныхъ досокъ, укрѣпленныхъ на простыхъ козлахъ; полъ безъ "подлоги", т. е. земляной, глиняный и ужь, конечно, неровный, выбитый дѣтскими ногами до глубокихъ ямъ, порой, въ сырую погоду, грязный, порой, въ сушь, пыльный; въ углу, по большей части прямо противъ печки, нары, на которыхъ спить хозяйская семья, и молодые и старые, и взрослые и подростки, и малыя дѣти, даже грудныя; подъ нарами -- собаки, иногда утки, куры, а чаще всего свиньи, поросята. Маленькія, непрозрачныя отъ снѣга и льда окна едва позволяютъ разсмотрѣть въ подробностяхъ неприглядную картину деревенской учёбы. Иногда, въ весеннюю пору, теплое солнышко отогрѣетъ которое-нибудь оконце, растопитъ ледъ, напуститъ въ хату воды, но зато оно же блеснетъ яркимъ лучемъ по хатѣ и освѣтитъ дѣтскія головки, по большей части съ зеленовато-блѣдными лицами, покрытыя длинными льняными прядями волосъ, съ утомленными долбнею глазенками, да и не долбнею только, а и пылью, и смрадомъ, и чадомъ дурно вытопленной печи, и дымомъ махорки и, наконецъ, недостаткомъ солнечнаго свѣта, избыткомъ сумрака. Низко, почти надъ самыми головами, повисшій потолокъ, весь и пыльный, и закоптѣлый; плохо проконопаченныя, настолько же, какъ и потолокъ, пыльныя и закоптѣлыя стѣны, покрытыя то деревянными, то желѣзными гвоздями со всевозможными навѣшенными на нихъ тряпками; иногда, то въ утлу, то посреди хаты, торчитъ шкафъ, иногда сундукъ, а всего чаще -- люлька, по мѣстному "колыска", съ плачущимъ и вѣчно смердящимъ груднымъ ребенкомъ. Вотъ въ общемъ картина бѣлорусской хаты, а, стало-быть, и отдѣленія народной школы. Прибавьте сюда лохань, а пожалуй и корыто, кадку съ водой, ведра, посуду, необходимую для домашняго обихода, горшки, ухваты и т. п. принадлежности очага. И все-таки надо лично видѣть, лично почувствовать, чтобы дѣйствительно по достоинству оцѣнить всю цѣну удобствъ отдѣленія народной школы. Въ сущности, и внѣшній видъ отдѣленія еще не исчерпывается вышеописаннымъ. Такъ какъ почти всѣ отдѣленія помѣщаются въ жилыхъ хатахъ, то сюда же необходимо относятся и тѣ обыденныя картины стряпни, ухода за дѣтьми и скотомъ, обѣды, завтраки, паужины, ужины, бесѣды взрослыхъ обо всемъ, ни чуть не идущемъ къ дѣлу обученія, но несомнѣнно давящемъ на школу и учёбу. Вотъ передъ вами мать, съ раскрытой грудью, со встрепанными волосами, усталая, измученная, вѣчно раздраженная деревенская мать, то ласкающая своихъ малютокъ, то унимающая ихъ отъ шалостей угрозами, колотушками и пинками. Вотъ передъ вами малыя дѣти, вѣчно снующія изъ одного угла въ другой, вѣчно кричащія, ссорящіяся между собою, выбѣгающія "на волю", на улицу, то и дѣло одѣвающіяся и раздѣвающіяся, хлопающія дверьми. А тамъ парубки и дивчата тоже со своей жизнью, шумные и надоѣдливые и ужь непремѣнно интересные ребятамъ-ученикамъ, готовящимся скоро быть такими же полувзрослыми. Наконецъ, тутъ же и отцы съ топоромъ, хомутомъ, возжами, лопатами, съ браннымъ словомъ, а зачастую и съ тумаками, съ бесѣдами о всевозможныхъ нуждахъ, съ договорами о разныхъ хозяйственныхъ нуждахъ и починахъ, съ выпивками, а, стало-быть, и съ дѣлами, не подлежащими описанію; тутъ же и сосѣди, то пришедшіе за дѣломъ къ хозяину, то безъ дѣла, просто отъ нечего дѣлать. Вся эта посторонняя учёбѣ жизнь неизбѣжно стоитъ около, врывается въ самую душу школьнаго дѣла, тормозитъ и давитъ его безъ устали, поминутно и безпощадно. Не обойдешь и на конѣ не объѣдешь ни сегодня, ни завтра этого горя народной учёбы... Въ самомъ дѣлѣ, развѣ можно вывести изъ хаты и мать, и дѣтей, и отцовъ, и сыновей съ женами и невѣстами?
   Но какъ нравственно ни давитъ и эта грязь, и это убожество, и эта сторонняя жизнь -- надо на время примириться съ ними. Къ счастію, неизбалованное дитя деревни способно еще учиться въ хатѣ, едва не лишенной воздуха и свѣта. Вотъ лишь бы другія-то неудобства отошли въ сторону, не тормозили бы, не убивали бы благого дѣла. Но другихъ неудобствъ тоже -- цѣлое море. Мы еще не сказали, что, при недостаткѣ свѣта и мѣста, слишкомъ много въ отдѣленіи холода, а иногда жары. Недостатокъ тепла зависитъ отъ многихъ причинъ, больше же всего отъ ветхости хаты и неимѣнія топлива. Если же учащихся въ отдѣленіи сравнительно много и если къ тому хата не изъ старыхъ -- другая бѣда: невыносимая жара. Въ деревнѣ хатъ не такъ много и выбирать почти не изъ чего. Къ тому же, найдись хорошая хата въ вёскѣ, все-таки ей трудно попасть подъ школу. Хата по большей части нанимается вмѣстѣ съ учителемъ, а разъ у учителя хата дрянь -- разговоры въ сторону. Когда учитель чужой и своей хаты не имѣетъ -- тогда поступаютъ такимъ образомъ: или снимаютъ нежилую избу, или договариваются съ семьей малолюдной, бездѣтной, или выбираютъ хату мальчика, гдѣ отцы небогаты и не въ состояніи платить ничѣмъ другимъ за обученье, кромѣ помѣщенія, или поселяются въ хатѣ тоже мальчика-ученика, но болѣе просторной, чѣмъ у всѣхъ остальныхъ, причемъ платы за обученіе не взимается съ владѣльца хаты, а даже ему приплачивается родителями остальныхъ учащихся нѣсколько рубликовъ за зиму, или, наконецъ, школа переходитъ изъ дома въ домъ поденно, понедѣльно, смотря по желанію родителей, переходитъ отъ одного ученика къ другому вмѣстѣ съ своимъ учителемъ. Передвиженіе незатруднительно, потому что переносить изъ дома въ домъ школѣ нечего. Перешелъ учитель, захвативши подъ мышку двѣ-три книжонки, да пару чернильницъ -- и школа перешла, ученики собираются на новомъ мѣстѣ.
   Въ теплой хатѣ ученики сидятъ въ однихъ рубашенкахъ и часто босикомъ, въ холодной -- они одѣты въ самыя разнообразныя рубища. Одинъ, напримѣръ, сидитъ въ шубѣ отца, другой -- матери, сестры, брата старшаго, третій залѣзъ въ армякъ, четвертый, наконецъ, просто въ неописуемыя лохмотья. На ногахъ то огромныя валенки съ дырами, то шептунцы бѣлорусскіе, сплетенные и не разберешь изъ чего, не то изо льна, не то изъ пеньки; то опорыши кожанные, то лапти. На шеѣ хомутомъ наверчено отвратительное тряпье. И все это потрепанное, побитое, почти не способное давать охрану отъ холода и вѣтра; все это едва держится и мыслимо на ребенкѣ только при переходѣ изъ хаты въ хату въ своей вёскѣ, но никакъ не при путешествіи изъ деревни въ деревню. Учитель одѣтъ рѣдко лучше учащихся. Бѣлая полотняная, изъ домашняго холста, толстаго и грубаго, какъ холстъ для мѣшковъ, бѣлорусская рубаха да подштанники, черные отъ грязи и пота, опорыши на ногахъ -- вотъ вся одежда въ жаръ. Въ холодъ же на немъ рисуется то истасканная военная солдатская шинель, то мѣстнаго деревенскаго сукна "маринарка", т. е. нѣчто въ родѣ пиджака, то изъ такого же сукна длинное пальто, а чаще всего армякъ съ шубой подъ низомъ, а на ногахъ -- что Богъ пошлетъ.
   О классной мебели и поминать излишне. Ученье идетъ гдѣ придется и какъ придется. Видѣлъ я учителя, сидящаго среди хаты на чурбанѣ, окруженнаго дюжиной читающихъ, слушающихъ и просто пищащихъ дѣтей. Ученье идетъ безъ всякаго порядка: одинъ пишетъ, стоя на колѣняхъ на скамьѣ, у окна, другой -- тутъ же, на самомъ окнѣ, третій читаетъ, стоя посреди комнаты, четвертый ткнулся къ ногамъ учителя и даетъ ему отчетъ въ безтолковомъ знаніи того, чего и учитель самъ не понимаетъ, пятый забрался Богъ знаетъ куда, и не то читаетъ, не то, красы ради, мычитъ что-то себѣ подъ носъ и чертитъ на доскѣ іероглифы, шестой спрятался въ углу -- и не разберешь, прислушивается ли онъ къ тому, что другіе говорятъ и дѣлаютъ, мечтаетъ ли о чемъ, или, наконецъ, просто безъ мысли и чувства присутствуетъ на ученьѣ; словомъ, гдѣ для кого открылось мѣсто, тотъ тутъ и сидитъ. Учитель, очевидно, помѣщается въ центрѣ совсѣмъ не ради педагогическихъ цѣлей, а ради недостатка иного, болѣе удобнаго мѣста. Видѣлъ я и другія картины. Сидитъ учитель въ углу у печки и безучастно смотритъ на возню ребятъ, толкущихся во всѣхъ углахъ хаты. Посреди учащихся совершаются домашнія, хозяйственныя дѣла: тутъ и шьютъ, и толкутъ овесъ, и ѣдятъ, и бранятся, и гости бесѣдуютъ съ хозяиномъ о разныхъ разностяхъ. Подойдетъ ребенокъ къ учителю, спроситъ его о чемъ-то и опять въ уголъ за свою долбню или за писанье.
   -- Дяденька, я писать теперя буду? спрашиваетъ ученикъ учителя.
   -- А что, читать надоѣло нешто? отвѣчаетъ вопросомъ учитель.
   -- Нѣтъ, дяденька, я все вычиталъ.
   -- А ну-ка, я тебя послухаю.
   -- Послухай, какъ-будто оробѣвъ, отвѣчаетъ ребенокъ.
   -- Послухаю, послухаю...
   -- Я вотъ туточки только будто не совсѣмъ вытвердилъ.
   -- А чего жъ ты не вытвердилъ?
   -- А пописать больно хочется...
   -- Пописать-то успѣешь. Дюжи вы бумагу-то марать, знаю я васъ; не бось, бумага-то даромъ что ли дается? Тверди, тверди, каналья!.. А ты, жъ, что спишь у доски? Не понимаешь, что ли?
   -- Не понимаю, дяденька.
   -- Да я тебѣ толковалѣ!
   -- Толковалъ...
   -- Такъ какъ же это ты?
   -- А и не знаю какъ, дяденька!..
   Подымется учитель съ мѣста, идетъ къ непонятливому ученику и примется не хотя, не путевымъ манеромъ объяснять, что и какъ надо дѣлать. Слушаетъ мальчуганъ, а остальные товарищи продолжаютъ свое дѣло бездѣлье. Окончитъ толковать съ однимъ ребенкомъ, подойдетъ къ другому, посмотритъ на него, послушаетъ, повернется къ третьему, къ четвертому, обругаетъ за что-то одного и опять усядется въ углу или займется разговорами съ взрослыми. Только въ одномъ отдѣленіи я замѣтилъ нѣкоторый школьный порядокъ, только въ одномъ нашелся учитель, съумѣвшій размѣстить учениковъ за двумя столами и по познаніямъ учащихся; а въ остальныхъ ученье идетъ безъ всякаго порядка, въ разсыпную, почти безъ руководства учителя, т. е. безъ того личнаго участія учителя въ обученіи, которое считается самымъ цѣннымъ актомъ при обученіи во всякой начальной школѣ.
   О "классной комнатѣ" и о "классной мебели" я говорилъ уже. Только дитя деревни можетъ учиться при подобныхъ условіяхъ. Но по какимъ же "книжкамъ" это дитя учится, на чемъ оно выучивается читать и писать, а иногда считать, и даже производитъ вычисленія въ предѣлахъ первыхъ четырехъ дѣйствій ариѳметики? Во всѣхъ отдѣленіяхъ, гдѣ удалось мнѣ побывать, замѣчается страшный недостатокъ и въ книгахъ, и въ въ доскахъ, и въ бумагѣ, и въ чернилахъ. А то, что имѣется, таково, что подъ часъ лучше бъ вовсе и на свѣтѣ не существовало. Грязныя, безсмысленныя изданія Манухина и Ко, мѣстнаго поставщика дряни Сыркина могутъ только убить охоту къ ученію въ ребенкѣ, а они-то и суть главныя учебныя пособія во всѣхъ отдѣленіяхъ. Распространеніе ихъ обусловливается, впрочемъ, совсѣмъ не дешевизною, а умѣньемъ сбыть товаръ въ руки мелкихъ торговцевъ. Сами же по себѣ изданія эти даже дороги. Только равнодушіе интеллигентнаго общества даетъ возможность существовать подобнымъ изданіямъ, да отчасти и лѣность и неразумѣніе составителей порядочныхъ учебниковъ.
   За манухинскими и сыркинскими изданіями, даже выше ихъ по количеству въ коренной Руси, стоятъ псалтирь, часословъ; но въ Западной Руси вовсе нѣтъ такого спроса въ народѣ на славянскія книги; тамъ только евангеліе -- и то больше въ русскомъ переводѣ, встрѣчается сравнительно часто. Потомъ изрѣдка встрѣчается "Родное слово", книжка для чтенія Паульсона, ариѳметика Пермскаго, но очень, очень рѣдко. А потомъ, пожалуй, и ничего. Нельзя же считать за что-нибудь случайно заброшенную въ деревню какую-нибудь книгу для взрослыхъ, напримѣръ, книжку "Странника", "Душеполезнаго чтенія" или другого какого-нибудь духовнаго или свѣтскаго журнала. Такія книги имѣются во всякомъ отдѣленіи и даже иногда въ большемъ количествѣ, чѣмъ учебники и книги для класснаго чтенія. Поѣдетъ мужикъ къ пану или попу зачѣмъ-нибудь и подниметъ гдѣ-нибудь на задворкахъ выброшенную дрянь, или и прямо выпроситъ у кого-нибудь. И вотъ пріобрѣтенная такимъ образомъ книга идетъ сыну, племяннику, какъ пособіе при обученіи чтенію. Не смѣю винить темныхъ людей за пріобрѣтеніе подобныхъ книгъ. Темнота объясняетъ все дѣло. А вотъ интеллигентное общество дѣйствительно тутъ виновато. Приведу примѣръ. Завело оно, напримѣръ, склады книгъ при нѣкоторыхъ школахъ и не подумало, много ли этихъ складовъ надо, такъ ли они устроены, чтобъ былъ отъ этого толкъ и народу, и хозяину складовъ? Видѣлъ а нѣкоторые изъ этихъ складовъ, а въ одномъ изъ нихъ былъ, какъ у себя дома, и скажу, что это только забава. Ни книгъ порядочныхъ, ни умѣнья сдѣлать извѣстной продажу ихъ, ни наконецъ, правильности въ самой продажѣ. И лежатъ книги, какъ мертвецы въ гробу, въ этихъ складахъ.
   Дѣлается это въ томъ мѣстѣ, о которомъ а пишу, такъ. Благотворитель накупаетъ книгъ у перваго торговца и, главное, славянщину, и сдаетъ этотъ хламъ въ дирекцію народныхъ училищъ. Дирекція посылаетъ этотъ хламъ дальше, въ одну изъ школъ учителю на продажу, съ прибавкой своихъ книгъ, такъ какъ и дирекція торгуетъ со школами книгами. Учитель заводитъ шкафъ для книгъ, запираетъ его на ключъ, иногда казенной печатью припечатаетъ -- на случай отлучки, напримѣръ -- занесетъ и количество экземпляровъ, и наименованія книгъ въ шнуровую книгу -- и заснетъ. Ему и выгодно спать, потому что складъ для него только обуза. Онъ ежегодно долженъ отчетъ давать дирекціи о продажѣ книгъ изъ склада, обязанъ сдавать нѣсколько разъ въ годъ деньги, вырученныя отъ продажи, въ казначейство, хотя бы выручка равнялась одной копейкѣ, и представлять квитанцію въ дирекцію; онъ подлежитъ учету и повѣркѣ своихъ дѣйствій по продажѣ книгъ и нѣсколько разъ въ годъ, т. е. при каждой ревизіи училища начальствомъ. Такая безрезультатная тягота никого не заставитъ работать, само собой разумѣется. Иное бы дѣло, дать нѣсколько процентовъ торговцу, а еще бы важнѣе, поставить складъ на видномъ мѣстѣ, на базарѣ, площади, тамъ, гдѣ народъ толпится постоянно, а не тамъ, гдѣ его и не увидишь. Крестьянинъ, да и вообще бѣднякъ, не любитъ ходить по домамъ нетолько казеннымъ, но и частнымъ; онъ робокъ, пугливъ, недовѣрчивъ и ужь очень "учёнъ". Лавка -- иное дѣло. Присмотритесь даже какую и лавку онъ выбираетъ. Именно ту, гдѣ жидъ или его братъ-мужикъ торгуетъ, гдѣ панства и пановъ возможно менѣе. Словомъ сказать, дайте крестьянину складъ по немъ, тогда толкъ будетъ непремѣнно.
   Но, кромѣ того, что учебники плохи, они къ тому же и разнокалиберны. У одного мальца "Родное слово", у другого Евангеліе, у третьяго "Странникъ", а у четвертаго совсѣмъ ничего: онъ ждетъ, когда товарищъ его выучится и дастъ ему книжку. Тутъ будь и хорошій руководитель, и тогда не многое бы удалось ему сдѣлать для своихъ учениковъ. Нетолько приходится съ каждымъ ученикомъ порознь заниматься, а иногда нужда заставляетъ просто ничего не дѣлать.
   Видѣлъ я перья, бумагу, доска и чернила въ отдѣленіяхъ. И въ народной школѣ съ ними горе, а въ отдѣленіи -- бѣда безъисходная. Одинъ имѣетъ перо чуть ли не отъ дѣдушки и усиливается вывести имъ буквы, другой -- обрывокъ бумажки, третій -- кончикъ карандаша, четвертый, наконецъ -- грифель и доску. О, счастливецъ! онъ имѣетъ возможность писать безъ конца, т. е. до скончанія своего грифеля. И эти невозможныя обломки и обрывки берегутся съ такою заботливостью, пользуются такимъ уходомъ, живутъ такъ долго, что удивительно было бы, еслибы у васъ не выступила краска, читатель! Не шутя говорю. Каждая деревня имѣетъ вблизи барина, попа, купца, которыхъ дѣти выбрасываютъ за окно больше бумаги, книгъ, перьевъ, грифелей, чѣмъ имѣетъ цѣлое отдѣленіе во всю зиму. Не можетъ ли эта "интеллигенція" принять нѣкоторое участіе въ судьбѣ отдѣленій? Я лично убѣдился, какъ много улучшаетъ отношенія съ темнымъ людомъ простое вниманіе къ его ребенку, а особенно подарокъ копеечной даже книги, напримѣръ, азбуки-копейки. А что стоитъ подобное вниманіе? Нетолько ничего, но даетъ еще проценты. Кто любитъ корысть, хотя бы тотъ уразумѣлъ эту истину!
   Испишется у ребенка бумага, карандашъ, грифель, сломается перо, и онъ оказался на половину безъ дѣла. Въ школу онъ ходитъ только за тѣмъ, чтобы почитать, если еще есть у него своя книга, или если найдется добрякъ, который не пожалѣетъ дать неимущему гуляющую книгу. Кто знаетъ, какъ дѣти дорожатъ книгами въ деревнѣ, тотъ не удивится, что не всякій согласится дать свою книгу товарищу. Надо страшно беречь книгу; она нетолько нужна ему, но и младшему брату, сестрѣ, родственнику, которые будутъ учиться потомъ, послѣ. И вотъ сидитъ ребенокъ въ школѣ безъ дѣла, пока отецъ не поѣдетъ въ городъ, въ мѣстечко, за чѣмъ-нибудь и не купитъ ему, что нужно, а не то такъ и вовсе перестанетъ посѣщать школу до поры до времени. Иной разъ и совсѣмъ можетъ остановиться ученье. Если на соль у крестьянина не хватаетъ денегъ, то почему же непремѣнно должно хватать на бумагу, на перья, на книги? Былъ у меня старикъ-знакомецъ Акиндинъ, старый престарый. Сидитъ онъ иногда у меня и видитъ, что я выбрасываю за окно негодное, по моему мнѣнію, исписавшееся перо; онъ съ непонятнымъ волненіемъ вскакиваетъ съ своего мѣста и останавливаетъ меня.
   -- Вы это бросаете перышко-то?
   -- Да, бросаю.
   -- Зачѣмъ? Отдайте его мнѣ...
   -- А тебѣ на что?
   -- Я внуку отнесу, онъ у меня учится, хорошо примается за грамату, пишетъ ужь по мелкому.
   -- Перо-то негодное, вишь и я бросаю его за негодностію.
   -- Оно можетъ для васъ и не годится, а у Папилки въ дѣло пойдетъ. Вы сколько перомъ-то пишете?
   -- Какъ придется, листа два, три испишешь.
   -- Только-то? А у Папилки хватаетъ, почитай, чуть не на зиму. Вонъ у васъ и буквы-то маленькія, а онъ выводитъ все большія; теперь только по мелкому писать началъ. Ему-то негодны? Да онъ прежде перо-то, коли оно откажется писать, попалитъ его на лучинкѣ, ножомъ поскоблитъ, а нѣтъ и молоточкомъ пристукнетъ на камнѣ, или на топорѣ -- ну, и станетъ слушаться, опять идетъ въ дѣло. А то это перо не станетъ писать! какъ не стать?
   -- Я лучше тебѣ для Папилки дамъ пару-другую новыхъ, а эти ужь бросить пора, отслужили...
   -- Новыя ты прибереги для себя; внуку и эти будутъ хороши... Или, если ужь милость будетъ, дай и новенькихъ парочку, да ужь и писанныя-то отдай.
   -- Беря, бери, коли охота пришла.
   -- Ну, вотъ и спасибо. Поклонъ за тя и въ церкви положу. Да ужь коли на то пошло... выслушай меня!
   -- Ну?
   -- Не бросай ты перьевъ-то совсѣмъ, приберегай для внука... Я те отслужу. Найди этакое мѣстечко и клади...
   -- Ладно, ладно, невольно смѣясь, отвѣчаю я.
   -- Не смѣйся, я тя въ правду прошу, какъ бы обидѣлся старикъ.
   И въ самомъ дѣлѣ у Папилки описанныя перья пошли въ дѣло, и дѣду Акиндину не привелось покупать новыхъ "пёрушковъ".
   Еще словечко о чернилахъ. На востокѣ Россіи я видѣлъ что для отдѣленій школъ, учителя приготовляютъ чернила изъ ольховой коры. И дешево и сердито; только чернила немедленно рыжѣютъ на бумагѣ. На западѣ я этого способа не примѣтилъ, но чернила убійственно дурны! Вѣроятно, пузырекъ чернилъ разводится цѣлой бутылкой воды. Ольховыми чернилами пишетъ ребенокъ и они черны подъ его перомъ, и только потомъ рыжѣютъ; разведенныя же чернила при письмѣ даже бѣлѣе, чѣмъ потомъ, т. е. почти совсѣмъ не видны. Очевидно, для учащихся такія чернила очень неудобны и вредны. И безъ того свѣту мало въ хатѣ, и безъ того плохо видно, а тутъ еще чернила совсѣмъ не черныя, совсѣмъ незамѣтныя для глаза.

-----

   Черная, грязная, убійственная хата, безъ свѣта и тепла, бѣдность неисходная, крайняя скудость, почти неимѣніе учебныхъ пособій и полудикарь ребенокъ -- кто же дерзкій, который при подобныхъ условіяхъ берется за ремесло учителя? что дѣлаетъ онъ, какъ и чему учитъ, и выучиваетъ ли кого-нибудь чему-нибудь?
   Въ отвѣтъ на эти вопросы передамъ, что я нашелъ въ сѣверозападной окраинѣ:
   Прежде всего, я увидѣлъ молодого парня, лѣтъ 17-ти, бывшаго ученика одного изъ народныхъ училищъ. Въ чемъ состояло развитіе этого взрослаго ребенка-учителя? Въ умѣньи читать неособенно бойко, и неособенно вразумительно и для себя самого и для другихъ; въ умѣньи писать съ самыми грубѣйшими грамматическими ошибками, дурнымъ и невыработавшимся почеркомъ, писать медленно, безъ складу и ладу, или вѣрнѣе только списывать съ книги; въ умѣньи считать до 1,000, складывать, вычитать съ полнѣйшимъ непонима