Ирвинг Вашингтон
Дольф Гейлигер

Lib.ru/Классика: [Регистрация] [Найти] [Рейтинги] [Обсуждения] [Новинки] [Обзоры] [Помощь]
Скачать FB2

 Ваша оценка:
  • Аннотация:
    (Dolph Heyliger)
    Легенда Вашингтона Ирвинга.
    Журнал "Отечественныя Записки", No 9, 1849.

Дольфъ Гейлигеръ.

Легенда Вашингтона Ирвинга.

(Переводъ съ англійскаго.)

   Въ первые дни существованія Нью-Йоркской провинціи, то-есть, когда она еще находилась подъ управленіемъ англійскаго губернатора, лорда Корнбюри -- когда ни одинъ домини, или школьный учитель, не могъ отправлять своихъ занятій на родномъ языкѣ, не получивъ особеннаго на то позволенія -- около этого времени въ старомъ, по веселомъ городкѣ Мангаттосѣ жила добрая женщина, по имени фрау Гейлигеръ. Мужъ ея, родомъ Голландецъ, былъ капитаномъ корабля и умеръ отъ горячки, которою заболѣлъ въ-слѣдствіе излишнихъ трудовъ и излишней пищи, въ то самое время, какъ всѣ жители, пораженные паническимъ страхомъ, бросились укрѣплять городъ противъ нападенія, которымъ ему угрожалъ небольшой французскій приватиръ {Корсарское судно.}. Онъ оставилъ ей младенца-сына, пережившаго прочихъ его дѣтей, и весьма-немного денегъ. Многихъ трудовъ стоило бѣдной вдовѣ сводить концы и, въ то же время, содержать себя прилично. Такъ-какъ мужъ ея палъ жертвою своей ревности за безопасность общественную, то всѣ жители города единодушно рѣшили, что "для вдовы нужно будетъ что-нибудь сдѣлать". Въ надеждѣ на это, "что-нибудь", она провела довольно-сносно нѣсколько лѣтъ; между-тѣмъ всѣ продолжали жалѣть ее, и всегда отзывались о ней съ хорошей стороны.
   Она жила въ маленькомъ домикѣ, въ маленькой улицѣ, которая называлась "Садовою", вѣроятно отъ имени какого-нибудь сада, процвѣтавшаго въ ней во-время-оно. Такъ-какъ потребности ея съ каждымъ годомъ болѣе-и-болѣе увеличивались, а намѣреніе добрыхъ людей сдѣлать для нея "что-нибудь" въ той же мѣрѣ ослабѣвало, то она принуждена была съискать занятіе, которымъ могла бы увеличить свои маленькія средства, сохранивъ въ то же время всю независимость, которою она, можетъ-быть, даже слишкомъ дорожила.
   Живя въ торговомъ городѣ, она нѣсколько заразилась общимъ духомъ, и потому рѣшилась попробовать счастья въ торговлѣ -- этой общей лотереѣ. Внезапно, къ большому удивленію всей улицы, на окнѣ ея появился длинный рядъ пряничныхъ рыцарей, которые стояли, гордо подбоченясь. Тамъ же, было разставлено нѣсколько битыхъ стакановъ: въ однихъ былъ черносливъ, въ другихъ -- бабки; кромѣ-того -- пирожное разныхъ родовъ, ячменный сахаръ, голландскія куклы и деревянныя лошадки. Мѣстами были развѣшаны книжки съ картинками, въ раззолоченныхъ переплетахъ, и клубки нитокъ, а тамъ-и-сямъ болтались связки свѣчъ. На порогѣ у входа сидѣла кошка доброй старушки: то съ важнымъ, и угрюмымъ видомъ осматривая прохожихъ, она, казалось, критиковала ихъ наряды; то вытянувъ шею, смотрѣла съ любопытствомъ вдаль, какъ-бы желая увидѣть, что происходило на другомъ концѣ улицы; если же случалось, что къ ней подбѣгала какая-нибудь бродяга-собака, и была недовольно съ нею учтива, у! какъ она тогда щетинилась, ворчала, фыркала, нетерпѣливо выбрасывая лапками! Старая и безобразная дѣвица не разсердилась бы такъ, какъ она, при приближеніи нескромнаго повѣсы.
   Но, несмотря на то, что эта добрая женщина, для снисканія себѣ пропитанія должна была прибѣгнуть къ столь-низкимъ средствамъ, она успѣла сохранить чувство нѣкоторой фамильной гордости, происходя отъ ван-дер-Спигелей, выѣхавшихъ изъ Амстердама. Фамильный гербъ, раскрашенный и обдѣланный въ рамку, висѣлъ надъ ея каминомъ. Она была въ большомъ уваженіи у всѣхъ небогатыхъ людей въ городѣ; домъ ея былъ любимымъ мѣстомъ сборища для всѣхъ старыхъ сосѣдокъ, и часто заходили онѣ къ ней въ зимніе сумерки. Въ это время вдова обыкновенно сидѣла съ чулкомъ въ рукахъ у камелька; напротивъ ея сидѣла кошка, а въ серединѣ между-ними, распѣвалъ самоваръ, и старухи болтали съ нею до поздняго вечера. У ней всегда было готово кресло для Петера де-Грудта, иначе называемаго Петеромъ-Длиннымъ, а также Петеромъ-Длинноногимъ. Онъ носилъ званіе дьячка и могильщика въ маленькой лютеранской церкви, и былъ стариннымъ пріятелемъ вдовы и ея домашнимъ оракуломъ. Самъ домини иногда заходилъ къ ней побесѣдовать и выпить стаканчикъ вкусной вишнёвки. Онъ никогда не забывалъ, въ первый день новаго года, сдѣлать ей визитъ и пожелать счастья, и добрая женщина, не чуждая честолюбія, всегда гордилась тѣмъ, что подносила ему пирогъ, который не уступалъ по величинѣ любому пирогу въ городѣ.
   Я говорилъ уже, что у вдовы былъ сынъ. Онъ былъ дѣтищемъ, но едва-ли утѣшеніемъ, ея старости, потому-что изъ всѣхъ негодныхъ ребятишекъ, Дольфъ Гейлигеръ былъ самымъ негоднымъ. Онъ безпрестанію былъ въ бѣдѣ. Мать его не имѣла покоя отъ жалобъ на его проказы; ей не переставали присылать счетовъ за разбитыя имъ въ окнахъ стекла, однимъ-словомъ, прежде чѣмъ онъ достигъ четырнадцати лѣтъ, всѣ сосѣди называли его "дряннымъ, самымъ дряннымъ мальчишкой во всей улицѣ!" Мало того; какой-то джентльменъ въ вишневомъ фракѣ, съ краснымъ худощавымъ лицомъ и съ маленькими глазками, увѣрялъ вдову, что рано или поздно сынъ ея дойдетъ до висѣлицы!
   Но, несмотря на все это, бѣдная старушка любила своего сына. Казалось даже, что она тѣмъ болѣе его любила, чѣмъ хуже онъ себя велъ, и что, по мѣрѣ того, какъ онъ терялъ расположеніе къ себѣ другихъ, онъ болѣе пріобрѣталъ его у матери. Всѣ матери -- слѣпыя, добросердечныя существа; ихъ трудно заставить перестать баловать дѣтей, притомъ же этотъ мальчикъ былъ для бѣдной вдовы всѣмъ, что ей оставалось любить на этомъ свѣтѣ; а потому ей нельзя ставить въ вяну, если она была глуха ко всѣмъ рѣчамъ добрыхъ друзей, старавшихся увѣрить ее, что Дольфъ не избѣгнетъ петли.
   Надо, однако, отдать справедливость шалуну: онъ былъ сильно привязанъ къ своей родительницѣ. Ни за что въ свѣтѣ не огорчилъ бы онъ ее по доброй волѣ; и когда ему случалось поступать худо, довольно было для него увидѣть печальный взоръ матери, и сердце его наполнялось скорбью и раскаяніемъ. Но вѣтреный повѣса никогда не могъ противостоять искушенію новыхъ шалостей. Хотя онъ легко всему учился, когда можно было его къ тому принудить, однако, охотно позволялъ своимъ празднымъ товарищамъ уводить себя изъ дома, и вмѣстѣ съ ними разорялъ птичьи гнѣзда, грабилъ огороды, или плавалъ въ волнахъ Гудсона.
   Такимъ-образомъ онъ достигъ совершеннаго возраста, и былъ высокій, неуклюжій дѣтина. Мать не знала что дѣлать съ нищъ, какъ найдти ему. средства содержать себя: онъ пріобрѣлъ такую несчастную репутацію, что никто не захотѣлъ бы дать ему мѣста.
   Часто совѣтовалась она съ дьячкомъ Петеромъ де-Грудтомъ, который всегда былъ ея первымъ совѣтникомъ. Петеръ приходилъ при этомъ въ неменьшее, чѣмъ и она, замѣшательство; потому-что и онъ былъ невыгоднаго мнѣнія о мальчикѣ, и сомнѣвался, чтобъ изъ него былъ какой-нибудь прокъ. Онъ совѣтовалъ ей когда-то послать его въ море -- совѣтъ, даваемый только въ крайнихъ случаяхъ, но фрау Генлигеръ не хотѣла и слышать объ этомъ: она не смѣла подумать выпустить Дольфа изъ вида. Въ одинъ день, когда вдова, по обыкновенію, сидѣла у камелька и вязала чулокъ съ озабоченнымъ видомъ, въ комнату вошелъ дьячокъ, съ несвойственными ему живостью и быстротою. Онъ только-что возвратился съ похоронъ. Въ этотъ день хоронили мальчика, однихъ лѣтъ съ Дольфомъ, который находился въ ученьи у одного извѣстнаго доктора Нѣмца, и умеръ отъ чахотки. По тихоньку говорили, будто-бы причиною его смерти былъ самъ врачъ, производившій надъ нимъ разные опыты, для узнанія дѣйствія какой-нибудь новой микстуры, или успокоительнаго питья. Но, по-видимому это были одна пустые слухи; какъ бы то ни было, Петеръ де-Грудтъ не счелъ нужнымъ упомянуть объ этомъ. Замѣчу, мимоходомъ, что изъисканіе причинъ, отчего въ семействахъ докторовъ бываетъ обыкновенно много блѣдныхъ и худощавыхъ, а въ семействѣ мясниковъ румяныхъ и здоровыхъ, было бы любопытнымъ предметомъ для изслѣдователя.
   Петеръ де-Грудтъ, какъ я уже прежде замѣтилъ, вошелъ къ Фрау Генлигеръ съ необыкновенною поспѣшностью. Онъ былъ полонъ той счастливой идеи, которая сверкнула въ головѣ его во время погребенія, заставивъ его даже разсмѣяться отъ удовольствія, въ то самое время, какъ онъ бросалъ лопатою землю въ могилу докторова ученика. Ему пришло на мысль, что, такъ-какъ мѣсто покойника сдѣлалось вакантнымъ, то Дольфъ могъ бы занять его. Мальчикъ былъ не безъ способностей, и могъ бы толочь пестомъ въ ступкѣ и бѣгать за посылками ни чѣмъ не хуже другихъ; чего же болѣе требовать отъ ученика? Эта мысль Петера де-Грудта была великою находкою для матери Дольфа. Мысленно она уже представляла себѣ его съ большою тростью у носа, съ колокольчикомъ у дверей дома, и съ буквами Д. М. при концѣ фамиліи, короче -- однимъ изъ важнѣйшихъ сановниковъ въ городѣ.
   То, что было задумано, вскорѣ было приведено въ исполненіе; дьячокъ имѣлъ нѣкоторое вліяніе на доктора: въ ихъ различныхъ занятіяхъ, имъ нерѣдко случалось встрѣчаться другъ съ другомъ. На другое же утро онъ зашелъ за мальчикомъ, и одѣвъ его въ праздничное платье, повелъ на испытаніе къ доктору Карлу-Лудовику Книппергаузену.
   Когда они вошли, докторъ сидѣлъ въ креслахъ въ углу своего кабинета или лабораторіи; передъ нимъ лежала большая книга нѣмецкой печати. Это былъ человѣкъ маленькаго роста, толстый, съ широкимъ смуглымъ лицомъ, которое казалось еще болѣе смуглымъ, отъ черной бархатной шапочки, покрывавшей его голову. На маленькомъ горбатомъ носу, очень-похожемъ на пиковый тузъ, торчали, какъ два слуховыя окна, большіе очки.
   Дольфъ дрожалъ отъ страха, стоя передъ ученымъ мужемъ, и съ дѣтскимъ изумленіемъ осматривалъ всѣ принадлежности его комнаты, которая показалась ему скорѣе пещерой какого-нибудь волшебника, чѣмъ комнатой. Посреди стоялъ столъ на львиныхъ ножкахъ, а на столѣ ступка съ пестомъ, стклянки, фаянсовые горшки и вѣсы съ закопченными чашками. Въ сторонѣ стоялъ тяжелый салфеточный прессъ, обращенный въ хранилище разныхъ снадобій и составовъ; на немъ же были повѣшены шляпа, плащь и трость доктора; а наверху, оскаливъ зубы, торчала мертвая голова. На каминѣ были разставлены стеклянные сосуды съ спиртомъ, въ которыхъ сохранялись змѣи, ящерицы и человѣческій зародышъ. Въ чуланѣ, дверцы котораго были сняты съ петель, висѣли три полки книгъ, между которыми было нѣсколько огромныхъ фоліантовъ. Дольфъ, первый разъ въ жизни, видѣлъ подобную коллекцію книгъ. Такъ-какъ, однако, библіотека не занимала всего чулана, то бережливая управительница доктора уставила все остальное пространство банками съ пикулями и вареньемъ; кромѣ-того, по всей комнатѣ, между страшныхъ орудій врачебнаго искусства, были развѣшаны вязанки краснаго перца и пузатыхъ огурчиковъ, сберегаемыхъ для сѣмянъ.
   Докторъ принялъ Петера де-Грудта и его protégé съ важнымъ видомъ: обладая обширнымъ умомъ и ученостью и желая сохранить свое досториство, онъ никогда не улыбался. Надѣвъ очки, врачъ осмотрѣлъ Дольфа съ ногъ до головы, и сердце бѣднаго юноши сжалось въ груди, когда тотъ уставилъ на него свои очки, съ большими, круглыми какъ два мѣсяца, стеклами. Докторъ выслушалъ все, что Петеръ де-Грудтъ имѣлъ сказать въ пользу молодаго кандидата; потомъ, омочивъ большой палецъ о конецъ языка, сталъ медленно переворачивать страницы большой книги въ черномъ переплетѣ, которая лежала передъ нимъ на столѣ. Наконецъ, послѣ нѣсколькихъ гмъ, кхмъ, частыхъ поглаживаній подбородка, и всей той медленности, съ какою ученый мужъ обыкновенно рѣшается на то, на что уже давно про-себя рѣшился, докторъ согласился взять мальчика къ себѣ въ ученики, обѣщая кормить и одѣвать его, и обучать врачебному искусству: взамѣнъ того, ученикъ обязывался служить ему до двадцати-одного года.
   И вотъ нашъ герой совершенно преобразованъ! Изъ негоднаго уличнаго мальчишки онъ вдругъ сдѣлался студентомъ и прилежно принялся за аптекарскую ступку, подъ присмотромъ ученаго доктора Карла-Лудовика Книппергаузена. Этотъ счастливый переходъ сильно радовалъ добрую старушку, мать его. Она приходила въ восторгъ при мысли, что ея сынъ получитъ воспитаніе, достойное своихъ предковъ, и съ нетерпѣніемъ ожидала того дня, когда онъ, по званію своему, будетъ равенъ адвокату, который жилъ въ большомъ домѣ противъ нея, а, можетъ-быть, не уступитъ и самому домини.
   Докторъ Книппергаузенъ родился въ Палатинатѣ, въ Германіи, и долженъ былъ бѣжать оттуда вмѣстѣ со многими соотечественниками, по причинѣ религіозныхъ гоненій, и искать убѣжища въ Англіи. Опъ же былъ въ числѣ трехъ тысячъ Палатинцевъ, отправившихся изъ Англіи въ 1710 году подъ покровительство губернатора Гейтера. Гдѣ докторъ учился, какимъ-образомъ пріобрѣлъ свѣдѣнія въ медицинѣ, и гдѣ получилъ свой дипломъ, трудно рѣшить теперь, когда это никому не было извѣстно въ то время; достовѣрно извѣстно только то, что его искусство и глубокая ученость были предметомъ разговора и удивленія всѣхъ простыхъ людей въ околоткѣ.
   Его метода леченія совершенно отличалась отъ методъ всѣхъ прочихъ врачей и заключалась въ секретныхъ лекарствахъ, только ему одному извѣстныхъ; время же для приготовленія ихъ онъ узнавалъ по звѣздамъ. Искусство его было въ такомъ уваженіи у всѣхъ жителей, особенно у Нѣмцевъ и Голландцевъ, что, во всѣхъ отчаянныхъ случаяхъ, они всегда обращались къ нему. Онъ былъ однимъ изъ тѣхъ удивительныхъ врачей, которые внезапно, и какъ-бы чудомъ, производятъ исцѣленіе въ то время, какъ всѣ регулярные врачи отказываются отъ больнаго. Библіотека доктора была предметомъ разговоровъ и удивленія всѣхъ его сосѣдей и даже цѣлаго дистрикта. Необразованные люди смотрѣли съ почтеніемъ на человѣка, который прочелъ цѣлыхъ три полки книгъ, изъ которыхъ нѣкоторыя были величиною съ настольную Библію. Много было споровъ между прихожанами небольшой лютеранской церкви касательно того, кто былъ болѣе ученъ, докторъ или домини. Нѣкоторые изъ приверженцевъ доктора говорили даже, что онъ зналъ болѣе, чѣмъ самъ губернаторъ; словомъ, учености его не было предѣловъ!
   Послѣ того, какъ Дольфъ былъ принятъ въ члены семейства доктора, его ввели во владѣніе квартирою, которую занималъ его предшественникъ. Она заключалась въ одной только свѣтёлкѣ, устроенной въ высокой и отлогой крышѣ стараго дома, голландской архитектуры; дождевая погода лилась въ нее ручьями; во время бури въ ней сверкала молнія; вѣтеръ дулъ отвсюду, а цѣлые полки голодныхъ крысъ, скакали по всѣмъ направленіямъ, несмотря ни на мышьякъ, ни на мышеловки.
   Онъ вскорѣ по-горло былъ заваленъ медициною; былъ занятъ утромъ, въ полдень, ночью; скатывалъ пилюли, процѣживалъ тинктуры или толокъ въ ступкѣ, стоя въ одномъ углу лабораторіи; между-тѣмъ-какъ докторъ сидѣлъ въ другомъ и ждалъ посѣтителей, перебирая страницы какого-нибудь фоліанта. Иногда случалось, что старичокъ засыпалъ подъ однообразный стукъ дольфова песта или жужжанье лѣтнихъ мухъ; по зато очки не покидали книги.
   Кромѣ доктора, въ домѣ было еще другое лицо, которому Дольфъ обязанъ былъ оказывать совершенную покорность. Докторъ никогда не былъ женатъ; но, тѣмъ не менѣе, подобно многимъ другимъ ученымъ людямъ, былъ подчиненъ женскому управленію. Онъ находился подъ неограниченною властью своей управительницы -- хлопотливой и безпокойной женщины, въ кругломъ стеганомъ чепцѣ, съ огромною связкою ключей за поясомъ чрезвычайно-длиннаго лифв. Фрау Изе или фрау Ильзи, какъ обыкновенно произносили ея имя, сопутствовала ему во всѣхъ его переѣздахъ изъ Германіи въ Англію, и изъ Англіи въ провинцію; управляла его домомъ и имъ-самимъ; впрочемъ, обращалась съ нимъ всегда снисходительно, хотя повелѣвала всѣми въ домѣ. Какимъ-образомъ достигла она такого полновластія, я не умѣю сказать. Говорили, будто бы... но не видали; съ-тѣхъ-поръ, какъ существуетъ свѣтъ, люди любили говорить. Какъ объяснить это, что женщины почти всегда имѣютъ перевѣсъ надъ мужчинами? Случается иногда, что мужъ бываетъ полнымъ господиномъ въ домѣ; по зналъ ли кто холостяка, который бы не находился подъ властью своей экономки?
   Властолюбіе фрау Ильзи не ограничивалось однимъ только домомъ доктора: она принадлежала къ числу тѣхъ любопытныхъ женщинъ, которымъ всѣ дѣла гораздо-лучше извѣстны, чѣмъ лицамъ, до которыхъ они касаются -- чьи глаза и языки наводятъ страхъ на всѣхъ сосѣдей.
   Малѣйшій скандалёзный случай въ городѣ тотчасъ же дѣлался извѣстнымъ фрау Ильзи. У ней былъ особый кругъ пріятельницъ, которыя постоянно стремились въ ея маленькую гостиную съ какою-нибудь драгоцѣнною новостью, и можно было бы составить цѣлый томъ секретной исторій изъ того, что она успѣвала переговорить съ этими пріятельницами сквозь полуотворенную дверь, стоя подъ рѣзкимъ холодомъ декабрскаго мороза.
   Легко себѣ представить, что живя съ докторомъ и его домоправительницею, Дольфу не мало было дѣла. Такъ-какъ фрау Ильзи держала всѣ ключи и все въ домѣ въ своихъ рукахъ, то опасно было бы разбудить ея неудовольствіе; а изучить ея характеръ онъ нашелъ не менѣе труднымъ дѣломъ, какъ и изучить медицину. Если онъ не былъ занятъ въ лабораторіи, она безпрестанно посылала его то туда, то сюда, для исполненія своихъ порученій; по воскресеньямъ онъ былъ обязанъ сопровождать ее въ церковь и обратно, неся ея Библію. Сколько разъ бѣдняга принужденъ былъ дожидаться ее на кладбищѣ, дрожа отъ холода, дуя въ пальцы или держась за отмороженный носъ, въ то время, какъ Ильзи и ея пріятельницы, собравшись въ кучку и покачивая головами, раздирали на части чью-нибудь несчастную репутацію.
   Несмотря на всѣ свои способности, Дольфъ, однако, мало имѣлъ успѣха въ своихъ занятіяхъ. Конечно, докторъ въ этомъ былъ не виноватъ: онъ неутомимо наблюдалъ за нимъ; то заставлялъ его что-нибудь толочь, то посылалъ разносить по городу стклянки съ лекарствами и коробочки съ пилюлями, и если случалось ему лѣниться, къ чему онъ была, очень-склоненъ, то докторъ гнѣвался и спрашивалъ его: "не-уже-ли онъ думаетъ научиться чему-нибудь, совсѣмъ не занимаясь". Дѣло въ томъ, что онъ не потерялъ еще охоты къ тѣмъ шалостямъ и проказамъ, которыми отличался въ дѣтствѣ; привычки его съ лѣтами укоренилась и пріобрѣли большую силу отъ препятствій и принужденій. Съ каждымъ днемъ онъ становился необузданнѣе и терялъ, все болѣе-и-болѣе, въ глазахъ доктора и его управительницы.
   Между-тѣмъ докторъ продолжалъ пріобрѣтать богатство и извѣстность. Онъ особенно прославился своимъ искусствомъ лечить болѣзни, необезпеченныя въ медицинскихъ книгахъ. Такъ онъ вылечилъ многихъ женщинъ и дѣвицъ отъ сглаза, ужаснаго недуга, свирѣпствовавшая то въ то время въ провинціи почти съ такою же силою, какъ нынѣ hydrophobia (водобоязнь). Онъ также совершенно возстановилъ здоровье одной хорошенькой крестьянки, которая страдала рвотою и извергала согнутыя иголки и булавки, что почитается послѣднимъ градусомъ болѣзни. Говорили также, потихоньку, что онъ умѣлъ приготовлять любовные порошки; въ-слѣдствіе чего, къ нему обратилось съ просьбою множество страдальцевъ отъ любви, обоего пола; впрочемъ, всѣ недуги такого рода составляли секретную часть его занятій. Хотя во время такихъ консультацій Дольфъ былъ обязанъ удаляться изъ кабинета доктора, однакожь, онъ успѣлъ познакомиться съ тайнами науки гораздо-короче сквозь замочную скважину, чѣмъ черезъ свои занятія.
   По мѣрѣ того, какъ богатство доктора увеличивалось, онъ началъ распространять свои владѣнія и подумывать о томъ времени, когда ему прійдется удалиться въ деревню. Съ этимъ намѣреніемъ, онъ купилъ себѣ въ нѣсколькихъ миляхъ отъ города, ферму, или, какъ ее называли голландскіе поселенцы, bauerie. Въ прежнее время она принадлежала богатому семейству, которое возвратилось въ Голландію нѣсколько лѣтъ тому назадъ. Посреди фермы стоялъ большой полуразвалившійся домъ, который, вслѣдствіе разныхъ слуховъ, получилъ названіе Заколдованнаго-Дома. По причинѣ ли этихъ слуховъ, или запустѣнія самаго зданія, докторъ никакъ не могъ найдти для него жильцовъ. Опасаясь, однако, чтобъ домъ не пришелъ въ совершенный упадокъ до того времени, когда самъ переѣдетъ въ него на житье, онъ помѣстилъ въ одномъ изъ его флигелей, какого-то крестьянина съ семействомъ, и предоставилъ ему право обработывать землю фермы съ условіемъ -- дѣлить доходъ по-поламъ.
   Принявъ титулъ помѣщика, докторъ вполнѣ сознавалъ все свое достоинство. Онъ получилъ въ наслѣдство нѣсколько гордости нѣмецкихъ поземельныхъ владѣльцовъ и смотрѣлъ на себя какъ на владѣтельнаго князя. Онъ скоро началъ жаловаться на усталость отъ трудовъ и часто уѣзжалъ "осматривать имѣніе". Эти поѣздки въ имѣніе всегда сопровождались такимъ шумомъ и блескомъ, что производили волненіе во всемъ сосѣдствѣ. Его кривоглазая лошадь стояла передъ домомъ цѣлый часъ, нетерпѣливо ударяя копытами и отряхиваясь отъ мухъ. Потомъ выносились и укладывались его дорожные мѣшки; немного спустя, привязывался къ сѣдлу свернутый дорожный плащъ, а къ плащу зонтикъ; между-тѣмъ толпа оборванныхъ мальчишекъ, всегдашнихъ наблюдателей при подобныхъ случаяхъ, стояла у дверей. Наконецъ выходилъ докторъ въ дорожныхъ сапогахъ выше колѣна, надвинувъ на лобъ, трехугольную шляпу. Такъ-какъ онъ былъ небольшаго роста и очень-толстъ, то долго не могъ влѣзть на лошадь; когда же былъ въ сѣдлѣ, то еще нѣсколько времени усаживался, поправлялъ сѣдло и стремена, забавляясь между-тѣмъ любопытствомъ и удивленіемъ окружавшихъ его мальчишекъ. Нерѣдко отъѣхавъ нѣсколько шаговъ, онъ вдругъ останавливался посреди улицы, или возвращался маленькою рысцою назадъ, чтобъ отдать какое-нибудь забытое приказаніе, для принятія котораго выбѣгала на крыльцо управительница, а изъ оконъ кабинета., погреба и чердака высовывались лица Дольфа, грязной кухарки и служанки доктора.
   Такая пышность при отъѣздѣ обращала на себя вниманіе всѣхъ сосѣдей. Сапожникъ оставлялъ свою колодку; раззавитая голова цирюльника, съ гребенкою за ухомъ, торчала изъ окна; у дверей мелочной лавки собиралась кучка любопытныхъ, и по всей улицѣ слышалось: "докторъ ѣдетъ въ имѣніе!"
   Это было золотымъ временемъ для Дольфа. Только-что докторъ скрывался изъ вида, онъ бросалъ пестъ и ступку, оставлялъ лабораторію и отправлялся на какое-нибудь отчаянное предпріятіе.
   Такимъ-образомъ, приходя въ возрастъ, юноша дѣйствительно показывалъ большое желаніе исполнить предсказаніе джентльмена въ вишневомъ фракѣ. Онъ былъ распорядителемъ всѣхъ праздничныхъ забавъ, присутствовалъ при всѣхъ полуночныхъ пирушкахъ и былъ готовъ принять участіе во всевозможныхъ шалостяхъ и безразсудныхъ выходкахъ.
   Нѣтъ ничего безпокойнѣе, какъ маленькій герой, или, лучше сказать, герой въ маленькомъ городѣ. Дольфъ снискалъ ненависть всѣхъ старыхъ гражданъ, которые не терпѣли шума и не любили проказъ. Матери семействъ смотрѣли на него, какъ на негодяя, прятали подъ крылышко своихъ дочерей, когда онъ приближался, и указывали на него съ бранью, какъ на дурной примѣръ сыновей. Никто не уважалъ его, кромѣ молодыхъ повѣсъ, которые любили его за открытый, смѣлый характеръ, и -- негровъ, которые видятъ джентльмена во всякомъ праздномъ повѣсѣ. Даже Петеръ де-Грудтъ, выдававшій себя за его покровителя, началъ терять всякую надежду, и покачивалъ сомнительно головою, прихлебывая изъ стакана малиновую наливку и выслушивая отъ управительницы жалобы на его проказы.
   Но ничто не могло заставить мать разлюбить сына; ни его упрямство, ни разсказы о его дурныхъ поступкахъ, которыми угощали се пріятельницы, не могли привести се въ отчаяніе. Она не имѣла того удовольствія, которымъ пользуются богатые люди, слыша похвалу своимъ дѣтямъ; но за-то она видѣла въ гоненіи на сына одно лишь несправедливое недоброжелательство, и оттого любила его еще болѣе. Онъ былъ высокъ ростомъ, красивъ собою, и она смотрѣла на него съ тайною радостью материнскаго сердца. Ей очень-хотѣлось, чтобъ Дольфъ былъ джентльменомъ, и потому все, что могла скопить денегъ, она отдавала ему на наряды и забавы. Сердце ея билось отъ радости, когда она смотрѣла, какъ онъ, надѣвъ лучшее платье, выходилъ со двора. Случилось однажды, что Петеръ де-Грудтъ, прельстясь наружностью молодаго человѣка, замѣтилъ ей:-- "Какъ бы то ни было, а Дольфъ красивый парень!" Тогда на глазахъ матери блеснула слеза радости.-- "Ахъ, сосѣдушка, сосѣдушка!" говорила она, "пусть говорятъ, что хотятъ; мой Дольфъ не уступитъ никому!"
   Дольфъ Гейлигеръ, между-тѣмъ, достигъ двадцать-перваго года, срокъ ученья его подходилъ къ концу; но надо было сознаться, что познанія его были не болѣе тѣхъ, съ какими онъ поступилъ къ доктору. Нельзя сказать, чтобъ это происходило отъ недостатка способностей, потому-что онъ пріобрѣталъ познанія по другимъ отраслямъ знаній съ удивительною быстротою, несмотря пато, что могъ заниматься ими только въ часы досуга. Такъ, напримѣръ, онъ былъ искуснымъ стрѣлкомъ въ цѣль, и о Рождествѣ, во время игръ, выигрывалъ всѣхъ гусей и индѣекъ. Онъ смѣло ѣздилъ верхомъ; славился ловкостью въ прыганьи и борьбѣ; порядочно игралъ на скрыпкѣ; плавалъ какъ рыба, и лучше всѣхъ игралъ въ кегли.
   Но ни одно изъ этихъ достоинствъ не могло доставить ему расположенія доктора, обращеніе котораго дѣлалось тѣмъ грубѣе и несноснѣе, чѣмъ болѣе срокъ ученья приближался къ концу. Фрау Ильзи всегда находила причину вовлечь его въ непріятности и рѣдко проходила мимо, не осыпавъ его бранью; такъ-что шумъ ея ключей давалъ ему знать о ея приближеніи, подобно тому, какъ колокольчикъ суфлёра даетъ знать о приближеніи театральной грозы. Только чрезвычайно-добрый нравъ беззаботнаго юноши давалъ ему возможность переносить эту домашнюю тираннію, безъ открытаго возстанія. Очевидно, докторъ и его управительница намѣревались выжить его съ мѣста, какъ только кончится срокъ ученья: способъ, къ которому докторъ всегда прибѣгалъ, когда хотѣлъ избавиться отъ безполезнаго ученика.
   Впрочемъ, надо замѣтить, что въ послѣднее время доктора сдѣлался чрезвычайно-раздражителенъ, въ-слѣдствіе разныхъ заботъ и неудовольствій по имѣнію. Ему безпрестанно надоѣдали разсказами и слухами о его старомъ домѣ, такъ-что, наконецъ, ему невозможно было уговорить крестьянина и его семейство остаться жить въ немъ, даже безъ платы условнаго оброка. Всякій разъ, какъ онъ ѣздилъ на мызу, его мучили новыми жалобами то на странный шумъ, то на страшныя видѣнія, отъ которыхъ жильцы не имѣли ночью покоя; докторъ возвращался домой въ сильномъ гнѣвѣ и вымещалъ свою досаду на всѣхъ домашнихъ. Дѣйствительно, эти слухи были немалымъ зломъ, какъ для его самолюбія, такъ и для его кармана. Во-первыхъ, ему угрожала потеря всѣхъ выгодъ отъ собственности; а потомъ, какой ударъ для его достоинства -- быть владѣльцемъ Заколдованнаго-Дома!
   Замѣчали, однако, что, при всей досадѣ на другихъ, докторъ никогда не хотѣлъ переночевать въ домѣ самъ; мало этого, его никакъ нельзя было принудить остаться въ имѣніи по захожденіи солнца; онъ торопился въ городъ, только-лишь начинали показываться летучія мыши. Дѣло въ томъ, что докторъ, проведя первые дни своей жизни въ странѣ, гдѣ домовые водились въ изобиліи, былъ твердо увѣренъ въ ихъ существованіи; разсказывали даже, что будучи еще мальчикомъ, онъ видѣлъ однажды лѣшаго на Гарцскихъ-Горахъ, въ Германіи.
   Наконецъ, въ постоянномъ гнѣвѣ доктора совершился кризисъ. Въ одно утро, сидя у себя въ комнатѣ, докторъ задремалъ надъ развернутою передъ нимъ книгою, какъ-вдругъ-былъ пробужденъ внезапнымъ приходомъ управительницы.
   -- "Вотъ новости!" кричала она, входя въ комнату. "Клаусъ Гопперъ пріѣхалъ съ мызы со всѣмъ добромъ, и клянется и божится, что не хочетъ болѣе тамъ оставаться. Вся семья его чуть не сошла съ ума отъ страха: такой шумъ и возня во всемъ домѣ, что они не имѣютъ почью покоя!
   -- "Donner und Blitzen!" нетерпѣливо закричалъ докторъ, "прекратятся ли, наконецъ, сказки о моемъ домѣ? Что за глупый народъ! Нѣсколько крысъ и мышей въ-состояніи заставить ихъ бѣжать со страха изъ дому!"
   -- "Ахъ, нѣтъ", говорила управительница, значительно качая головою и досадуя на то, что докторъ сомнѣвался въ правдоподобія е