Гьеллеруп Карл
Вечные странники

Lib.ru/Классика: [Регистрация] [Найти] [Рейтинги] [Обсуждения] [Новинки] [Обзоры] [Помощь]
Скачать FB2

 Ваша оценка:
  • Аннотация:
    (нем. Die Weltwanderer = датск. Verdensvandrerne).
    Перевод с датского З. Зенкевич.
    Текст издания: журнал "Вестник иностранной литературы", 1912, NoNo 4--6, 9--12.
    ПОЛНЫЙ ТЕКСТ!

Карл Гелльруп.
Вечные странники

С датского З. Зенкевич

[]

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ.

"But there are wanderers o'er Eternity"
Byron
[Но есть странники, которые блуждают по вечности...
Байрон]

Глава I.
..."И он приподнял завесу"...

   Слабое дуновение, словно вздох очнувшегося от глубокого обморока человека, пронеслось по веранде прелестной беседки и поиграло спустившейся на лоб прядью волос молодой девушки. Следующий порыв привел в движение золотистую листву деревьев, в глазах запестрело, зашумело, как внезапно хлынувший дождь, и -- стихло... Только третий порыв принес с собою волну настоящей прохлады и вызвал вздох облегчения у читающей девушки... Она очнулась и сделала невольное движение, передавшееся бамбуковому стулу, на котором она сидела. Стул скрипнул, как будто тоже ожил.
   С другой стороны стола сидел коренастый мужчина. У него на лбу не было пряди волос, с которой ветерок мог бы поиграть, а густая с проседью борода была слишком строптива, чтобы шевелится... Но все-таки, и он настолько ожил, что ощутил свое бренное существо. Не отрывая взгляда от возвышавшейся перед ним на столе кучки пальмовых листов, он правой рукой схватил лежавший тут же красный шелковый платок и отер себе лоб и короткую шею. Удобная мягкая рубашка была расстегнута и оставляла открытою шею; ее более светлый оттенок явно отличался от кирпичного цвета затылка, свидетельствуя о том, что усердный читатель не особенно долгое время пребывал под этим небом: индийское солнце еще не успело сгладить разницу между тою частью кожи, которая находилась под его постоянным воздействием, и тою. которая была с детства защищена высоким галстухом, считавшемся в то время обязательным в Европе.
   И так ученый муж ни на секунду не отрывался от своего необыкновенного манускрипта, а девушка опустила книжку в зеленом сафьяновом переплете на колени и устремила взор в сад и на раскинувшийся вдали пейзаж.
   Тонкая листва акаций, перистые листья папоротников и веера мощных бамбуков шевелились тихо и мерно.
   Сад спускался к зеркально-гладкому морю.
   На заднем плане местность шла, повышаясь в бледно-розовых тонах, почти незаметно переходила в горы и вырастала в туманном воздухе, словно в кучи нагроможденного серебристо-серого, розового и лилового шелка, ниспадавшего свободными складками. Весь правый берег был занят колоссальным дворцом-замком.
   В дрожащем раскаленном воздухе, слившись с собственным отражением, он казался скорей парящим в пространстве миражем, фантастической грезой опьяненного зодчего, чем жилищем людей во плоти и крови: незаметно возникая из скал красного песчаника, он разрастался в волшебный хаос зубчатых стен, выступающих бастионов, воздушных лестниц, террас, порталов, колоннад, и наконец раскидывался лесом павильонов, куполов и уступами поднимающихся пирамидальных колоннад. -- Залитая солнцем картина была вставлена, как в раму, в широкую дверь веранды.
   По обеим стенам веранды висело по картине, написанной в темных тонах. На левой был написанный масляными красками известный портрет лорда Байрона, -- изображающий поэта в полуоборот к зрителю, с откинутым воротником, в знаменитом плаще. А прямо напротив -- портрет юноши в синем с золотом вестоне, оставлявшем открытыми грудь и рукава вышитой красным рубашки и доходившем до темно-красного кушака, из-за которого виднелись два пистолета в серебряной оправе.
   На смуглом лице резко выделялись большие глубокие восточные глаза; небольшие усы закрывали верхнюю губу, а из-под красной фески падали на плечи густые черные локоны. Эта необыкновенная фигура вырисовывалась на фоне лиловато-серых скал под пасмурным зловещим небом. В соседстве с Байроном она невольно вызывала представление о созданиях его фантазии, особенно об его Корсаре, тем более что по обе стороны поэта были его героини -- Гаидэ и Гульнар -- в гравюрах.
   Почтенный муж, сидевший до сих пор уткнувшись носом в пальмовые листы, теперь окончательно пришел в себя и почувствовал, что существует фактически не только в качестве толкователя древнеиндийских текстов, но обладает и материальною сущностью. Он снова обратился к платку, которым стал вытирать очки, покоившиеся на куче пальмовых листьев.
   Глаза, свыкшиеся со стеклами, беспомощно озирались, как будто старались ориентироваться и определить, где, в сущности, они находятся.
   Прежде всего они, естественно, обратились к портретам, которые и разрешили вопрос, а затем с ласковой улыбкой остановились на молодой девушке. Ее взор по-прежнему был устремлен вдаль.
   -- Тут написано -- заговорил он, предварительно кашлянув, чтобы обратить на себя ее внимание, -- что корова видит глазами, человек -- разумом, а брамин с помощью Вед, а я прибавлю -- немецкий профессор с помощью очков. Однако и без этого я вижу, что дворец раджи интересует тебя больше, чем стихи нашего друга и хозяина.
   Девушка улыбнулась на юмористическую цитату отца, а последние его слова вызвали у нее саркастическую усмешку. Она взяла лежавший у нее на коленях сафьяновый томик и перелистала его:
   -- Стихи!.. Вот, например:
   "Lines written to а lady who after presenting the author with a ribbon from her bosom asked him what he would do with it."
   Презрительная гримаса и пародирующий тон, каким она произнесла заглавие, вызвали улыбку на редко улыбающемся лице ученого.
   -- Что он сделает? Я не знаю, интересует ли это тебя, отец, -- меня не интересует нисколько и особенно здесь. Мне кажется, что здесь нужна иного рода поэзия. Когда камень, как сейчас, выступает из горячего тумана и, словно оживает, мне всегда кажется, что он что-то мне хочет поведать.
   -- Да -- да, -- согласился отец с улыбкой, приличествующей серьезному ученому, который соглашается с фантазиями ребенка, -- такой старый дворец раджей мог бы кое-что пересказать...
   -- Я думаю! И о временах, когда все было крупнее, страшнее, но и красивее, месть более жестокая, любовь более преданная, граничащая с жертвой. -- Она встала и с энергичным жестом добавила: -- Да, ты улыбаешься, отец, но вот что я воспела бы, будь я поэтом и сумей я заставить говорить этот полный приключений замок, как сделал бы настоящий поэт.
   Девушка ударила по зеленому томику своей маленькой, хрупкой, ничего героического не напоминающей ручкой, как будто хотела сказать: "На этих страницах нет и следа подобных откровений! Чем же они могли бы меня пленить?"
   -- Да, Аманда, -- серьезно заметил он -- такой взгляд на прошлое существует, если верить этим пальмовым листам, которые я изучаю; они говорят исключительно об этом. Но не поэт об этом нам поведал.
   -- А кто же?
   -- Святой.
   У Аманды были удивительные брови. Они начинались и вдруг обрывались там, где веки соприкасались со лбом, словно две черточки. Черточки сблизились у широкого переносья, и насмешливая улыбка скривила рот, контрастируя с его мягкими, округлыми очертаниями.
   -- Святой? в таком случае сэр Эдмунд Тревеляйн может не беспокоить этого сфинкса и не выпытывать у него его тайн. Пусть лучше он истолковывает "мировую скорбь" своего знаменитого друга лорда Байрона, а всего лучше, пожалуй, пусть ходит на охоту за big game, как сегодня.
   Отца поразила нота раздражения, звучавшая в тоне ее голоса. Он достал из черепахового футляра другую пару очков (эти меньше напоминали собою совиные глаза, чем те, которые он употреблял при чтении) и не спеша с достоинством, отличавшим все его движения, утвердил их на своем широком, большом носу. При этом он делал вид, что любуется пейзажем, но на самом деле его взгляд не покидал дверей веранды, прислонясь к которым сидела его дочь. Непритязательный в своей гармонии профиль девушки положительно заслуживал внимания. Но ни горькая черточка около плотно сжатых губ, ни едва заметные складки на широком открытом лбу не выдали своей тайны глазам, гораздо успешнее разбиравшимся в точках и черточках пальмовых рукописей, чем в морщинках, ямочках и складочках женского лица. Несколько смущенный он обратился к ландшафту и, чтобы положить конец обоюдной неловкости, явившейся результатом молчания, заметил, что нуллах [глубокое русло реки] виден совершенно отчетливо.
   -- Уже?
   С этим восклицанием Аманда повернулась: на заднем плане виднелась темная узкая полоса, ломанной линией протянувшаяся от моря и исчезавшая в неясных очертаниях гор.
   -- По-видимому, уж поздно -- заметил отец: эта примета заменяла ему карманные часы, которые отсутствовали ввиду отсутствия жилета. -- Сэр Эдмунд говорил, что вернется с охоты раньше.
   -- Только бы он не заблудился! Местность дикая и еще более дикий проводник -- Раджа с усами, закинутыми за уши.
   -- Чандра Синг, хочешь ты сказать? Что же он?
   -- Ты не обратил внимания, как он иногда исподлобья смотрит на сэра Тревеляйна?!
   -- В самом деле -- да! Хм... Кала Рама говорил мне... -- Он смущенно замолчал, неудачно притворяясь, что созерцание пейзажа заставило его потерять нить рассказа, -- Да -- гм -- удивительно, до чего ясно виден нуллах. Не правда ли, ведь тут и держится пантера, на которую они сегодня охотятся? Или это в верхней части нуллаха?
   -- Да. Но что говорил Министр? Если в Индии есть хоть один туземец, который не болтает вздора, так это Кала Рама.
   -- Да... Кала Рама... Его превосходительство...да -- профессор Эйхштедт немножко поздно спохватился, что пожалуй лучше бы не касаться этого предмета в разговоре с молоденькой дочерью. А теперь было уже очень трудно, видимо даже невозможно выйти из положения. Раз Аманда так ставила вопрос, нужно ей ответить.
   -- Рм -- да, он сказал... мы говорили...о раджах и их страстном характере и я в сущности не знаю -- почему, но теперь когда я думаю об этом, мне приходит в голову, что он был намеренно доверчив.
   -- Да, конечно, но в чем же? Что он доверил тебе, что мне с таким трудом приходится вытягивать из тебя?
   -- Да, в сущности, я не знаю, имею ли я право.
   -- Но, милый папа! От меня тебе нечего таиться. Ведь здесь у меня нет приятельниц-кумушек, которым я могла бы разболтать.
   -- Нет -- нет! Я не сомневаюсь, что ты -- м... Кала Рама говорил, что этот Чандра Синг питает страстную любовь к рании [супруга раджи] -- страсть, которая, по-видимому, не осталась безответной или неразделенной.
   Почтенный индолог давал свои разъяснения со смущенным видом, совершенно понятным со стороны немецкого ученого и отца, вынужденного волею злой судьбы говорить с своей юной дочерью о таком щекотливом предмете, как любовь муж- щины к замужней женщине, к тому же еще к княгине!
   Но, по-видимому, эта романическая дворцовая тайна отнюдь не возбудила интереса молодой девушки, настолько равнодушно прозвучал ее вопрос: "И что же?"
   -- Рания, говорят, красавица; своего рода Урваси, как ее изображает в своих цветистых стихах Калидаса, хотя и едва ли столь очаровательная! Любопытно, удастся ли увидеть ее завтра на празднестве; меня интересуют ее глаза: о них говорят, как о чем-то особенном. Ну, ты скоро будешь иметь случай увидеть ее, и без помехи. Когда ты будешь ей представляться?
   -- Мой визит назначен за час до заката, тогда не так жарко. Так эта индийская Венера полонила сердце бородатого раджи? Но какое это имеет отношение к сэру Тревеляйну?
   -- Да -- Гм -- вот ты говорила о косом взгляде -- "исподлобья", кажется, сказала ты?
   -- Ну, да; какое же это имеет отношение к истории?
   -- Видишь ли -- мне пришло в голову -- как часто бывает -- если бы вдруг раджа увидел в лице сэра Эдмунда противника.
   -- Противника!?
   -- Да, -- только пойми меня, я отнюдь не думаю, что наш друг... спаси Господь!.. Но он красив, весьма интересен, пользуется -- я думаю -- большим успехом у женщин... Что же невозможного, что этот пылкий раджа, без всякого повода со стороны нашего достойного хозяину...
   Смущение ученого мужа возроптало с каждой минутой: чем глубже он погружался в предмет, тем мучительнее становилось ему при мысли, что он, профессор Пауль Эйхштедт, известный -- чтобы не сказать, знаменитый -- индолог, издатель Mohana-Dharma-Sastra, член -- корреспондент английских, французских и итальянских ученых обществ, сидит и пережевывает на разные лады любовную историю, хотя она индийская.
   -- Да, если бы Чандра Синг и рания жили бы три -- четыре тысячи лет назад и их страсть составила бы эпизод в Махабхарате, дело было бы совсем иное, но как оно теперь обстоит...
   Это замешательство было спасительно для спокойствия его души: он не заметил смертельной бледности, покрывшей лицо Аманды, и увидел только следы волнения, когда девушка прервала его.
   -- Боже мой! ведь это равносильно смертному приговору!
   Индолог невольно вздрогнул, как будто револьверный выстрел прервал его исследование текста. Хотя он сам дал все посылки для этого страшного вывода, -- он все-таки явился для него неожиданностью. Что удивительного, что такое чувствительное созданье, как Аманда не остается безмятежно-румяной при мысли о смерти, об убийстве, особенно когда жертвой может быть человек, чьим гостеприимством они пользуются уж несколько месяцев, найдя здесь, на далеком Востоке все условия европейского комфорта.
   Профессор постарался, однако, найти выход и ослабить преувеличенный страх, явившийся плодом романически настроенной девической фантазии.
   -- Но -- но... не так уж все это опасно, дитя! Наш друг не из тех, кто сам идет в ловушку. Ха, ха -- я думаю, что он "а match, for the Bajput", -- он верно и сам с этим согласится. Не забудь, что ему не было и двадцати лет, когда он крейсировал в индийских водах со смелым корсаром, а потом он сопутствовал Байрону в Грецию и в течение нескольких месяцев с несколькими десятками греческих мятежников держался на Парнасе против турок...
   -- Мятежников! -- прервала его Аманда. -- Ты называешь "мятежниками" защитников свободы?
   Золотисто-карие глаза метнули молнию, выдавая горячий темперамент девушки. Но более тонкий наблюдатель, быть может, заподозрил бы в ее негодовании затаенное желание перевести разговор на более безопасную почву.
   Филологический ум отца привык держаться текста и потому он и это восклицание принял за чистую монету и улыбнулся горячности дочери, хотя без всякого неудовольствия.
   -- Но -- "не тронь меня, любезный дьявол, я сам сатана", ха-ха! кажется достаточно сильное выражение: ты знаешь, я сам поклонник эллинов и в моих устах выражение "мятежники" не имеет унизительного смысла. А мало того, я могу опереться на классический авторитет, на самого Байрона: ты недавно читала мне его стихотворение, где этот самый эпитет приложен им к тому же народу.
   -- Да, я знаю, о чем ты говоришь.
   Аманда закинула руки за голову, прислонилась к косяку двери и, невольно закрыв глаза, как будто уйдя в собственные воспоминания, продекламировала стихи Байрона:
   
   Одних уж нет, давно истлел их прах;
   Те разбрелись по всем пределам мира;
   Те с клефтами бунтуют на горах,
   Взирающих в ущелии Эпира, --
   Где жив еще свободы древний дух,
   Где кровью мстят за горький стыд неволи...
   О прочих же давно умолкнул слух
   И не слыхать об их безвестной доле.
   Нет! Никогда нам не сойтись опять,
   Чтоб странствовать и вместе пировать.
   (Цитировано по изд. Венгерова).
   
   Сам профессор, несмотря на мало развитый эстетический вкус, не мог остаться равнодушным.
   -- Положительно красиво, очень красиво, -- пробормотал он, ласково кивнув головой.
   Аманда как будто пробудилась от сна.
   -- О, после слабого подражания сэра Тревеляйна истинное наслаждение послушать его самого!
   -- Вот как! Так плохо? Ты знаешь, я не выдаю себя за знатока, но то, что я прочел недавно, мне показалось прекрасным.
   -- Поверь мне, отец, все это посредственная болтовня, -- заметила девушка тоном строгого судьи и, подойдя к отцу, опустила руку ему на плечо и внимательно посмотрела на исписанные пальмовые листы.
   -- Что ты читаешь? Что-то древнее и, наверно, красивое. Но я ни слова не понимаю.
   -- Это -- не санскрит, Аманда. Это -- пали, священный язык буддистов. Это запись старинных ятак, и поныне живущих в народной памяти.
   -- Что значит -- ятака?
   -- Слово обозначает "История рождений". Это сборник приключений, басен, легенд, иногда новелл, связанных общим признаком, которому сборник обязан своим заглавием: они все говорят о Будде в его многоразличных существованиях. Наир., один рассказ повествует о том, как Будда, родившись" в образе сына купца, проводит свой караван невредимым через безводную пустыню, кишевшую демонами; другой гласит о том, как Будда, родившийся оленем, пожертвовал жизнью, чтобы спасти стадо от охотников.
   Эти рассказы всегда приурочены' к событию, которое дает Будде повод поведать ученикам о том, что было в предшествовавшей жизни, -- почему он и "собирает ятаки", как говорят; при чем он устанавливает тождество лиц в обоих случаях. Заканчивая он прибавляет: "Сарипутта был тогда знаменитым брамином, Ананда -- министром, а я царем в Бенаресе", или где там было дело.
   -- Удивительно! Я так и знала, что это что-нибудь красивое. И как это гармонирует с этими аметистовыми, топазовыми и перламутровыми горами, -- с долинами, где водятся способные на самопожертвование олени, -- с этой пустыней с оранжевыми скалами, которая начинается под сенью пальм у моря, (а в море, -- я уверена -- водятся говорящие рыбы), к тому дворцу, где чудесно мог жить царь Бенареса. Пожалуйста, папа, будь милым и прочти мне одну из этих ятак, это всего лучше очистит воздух, как настоящий аромат цветов после фабричных духов.
   Покачивая головой, отец перелистывал удивительный манускрипт. Его радовал интерес дочери к индусским легендам, но он недоумевал при виде забавной непримиримости, с какою она преследовала стихи их хозяина.
   -- Я вся внимание! -- заявила Аманда, усаживаясь в свое бамбуковое кресло и устремляя взор на нуллах, синевший между красными холмами, -- куда отправился сэр Тревеляйн с Чандра Сингом на поиски черной пантеры.
   -- Да вот эта: и характерная, и красивая. Сперва рассказывается, как члены ордена по вечерам собираются в монастырском зале и толкуют об одном монахе, который поддался чарам коварной женщины. Входит Будда и спрашивает, о чем они говорили, и они рассказывают ему. "Не впервые уже брат Девата попадает в сети чувственности: это уже было с ним однажды". И Будда приподнял завесу, скрывающую прошлое.
   Аманда вдруг выпрямилась. Глубоко дыша, приоткрыв губы, она устремила на отца.
   -- Ай, ай, Аманда! Что ты смотришь на меня расцветшим взором, как говорит Дандин [древнеиндийский новеллист].
   -- "Он приподнял завесу" -- как необычайно, как торжественно это звучит! Нет, я не могу сказать, что я думаю -- почему эти слова так удивительно...
   Она снова откинулась на спинку стула и ее глаза словно обратились куда-то внутрь.
   -- Тебе дурно, Аманда? -- заботливо спросил отец. -- Жара, может быть, так сильно на тебя подействовала?
   -- Нет-нет -- читай. Пусть учитель поднимет завесу.
   -- "В то время, когда Брамаданта правил в Бенаресе", -- продолжал читать профессор, -- "Буддистава (т. е. будущий Будда) вновь родился, как сын богатого купца.
   Он вдруг замолчал и прислушался.
   Очевидно, в этот раз ему не суждено было продолжать.

Глава II.
Змеиный камень

   Звук, так неожиданно прервавший чтение, был очень сложного характера. Слышен был топот маленьких ног, шуршанье сухой листвы и тяжелые торопливые шаги -- отнюдь не туземца, -- все это быстро приближалось, сначала по песку, потом у лестницы, при чем шуршащий звук приобрел какой-то странный характер, как будто то, что шуршало, сопротивлялось. А одновременно с этим слышались беспрерывные возгласы "Гаруда! Гаруда".
   Это имя естественно вызывало представление о мифическом грифе, птице Вишну, как он был высечен в одной из ниш при входе во дворец раджей; с грозным, изогнутым клювом, с крыльями, сложенными в виде капюшона, он торжественно восседал на драконе, глубоко вонзив могучие когти в судорожно-сжатое тело демона.
   Но трудно было представить себе, что этот оклик мог относиться к существу, ворвавшемуся в комнату. Это был маленький зверек, представлявший нечто среднее между белкой, кошкой и крысой. На остроносой мордочке светились красные глазки и сверкали маленькие острые зубки, -- подвижный хвост, поднятый кверху, утолщался к началу и почти незаметно сливался с сильно-развитою, покрытою густою шерстью заднею частью тела. Шерсть была золотисто-коричневая, -- коричневые серо-желтые к концу волоски ощетинились, как у морской свинки, -- а по средине тела шел более светлый пояс. Самым же существенным признаком была невероятная живость; зверек казался олицетворением деятельности и готовности на все. кроме того, чтобы идти своей дорогой.
   Но если он в прочих отношениях не соответствовал своему крылатому божественному прототипу, -- между ними было весьма существенное сходство: если нельзя было сказать, что он "торжественно восседает" на сраженном демоне-змее, все же под ним была настоящая змея: его острые зубки крепко вонзились в ее затылок, и он, очевидно, с трудом втащил ее длинное тело по лестнице.
   В тот самый момент, когда зверек добрался со своей добычей до порога, на веранду вскочил, словно его выпалили из пушки, белокурый юноша: его широкополая панама упала у него с головы с последним возгласом "гаруда", и он протянул руки, чтобы схватить ихневмона. Но этот выпустил свою добычу и, выскользнув из рук юноши, вскочил в комнату.
   Аманда с криком вскочила. Бледная, дрожащая, она забилась в угол и переводила блуждающий взор то на змею, то на ихневмона, который метался перед нею, подпрыгивал на воздух всеми четырьмя лапками, как будто острые когти, торчавшие из-под шерсти, были пружинками. Одновременно он издавал то отрывистый резкий крик, звучавший забавно, победоносно, то жалобно взвизгивал, как будто жалуясь на то, что его подвиг не ценят, что он ожидал иного приема у своей госпожи. Потом Гаруда вцепилась острыми зубами в платье молодой девушки и стала сильно тянуть, как будто желая увлечь ее за собою. Но Аманда вздрогнула всем телом и еще дальше отодвинулась; Гаруда отпустила ее и направилась к двери, но со средины комнаты вернулась и стала кричать еще громче, пищать еще жалобнее, ее шерсть ощетинилась, как будто все волоски собирались разлететься по сторонам, и она проделывала самые смешные телодвижения. Но никто не улыбнулся.
   Профессор Эйхштедт поднялся и с явным недоумением рассматривал пятифутовую змею, лежавшую на пороге.
   Складчатый затылок, на котором еще ясно был виден рисунок очков, говорил о том, какой это был ядовитый экземпляр. Светло-коричневая чешуя змеи отливала бронзой. Молодой человек отер со лба капли пота и робко, виновато смотрел на девушку, которая все еще не могла оправиться от своего испуга. Он знал ее преувеличенную, безрассудную боязнь змей. Боязнь эта -- при мужестве, свойственном Аманде в других отношениях, -- была чем-то загадочным, даже зловещим, как будто являясь плодом предчувствия. Именно этот страх и подал ему мысль добыть зверька, идеальнейшего ихневмона, -- стоившего очень дорого и унесшего из его кошелька немало рупий (сколько -- никто не знал!), -- и преподнести ей в день рожденья. Таким образом при ней всегда будет сторож. Подарок оправдал его ожидания.
   Аманда и Гаруда полюбили друг друга, как будто их связала общая неприязнь к змеиному роду.
   Гаруда, по-видимому, никогда не упускала из виду своей жизненной задачи и была привязана к девушке, как животное, составляющее атрибут, -- к своей богине.
   Сегодня она побила рекорд. К своему огорчению, Артур должен был убедиться, что Гаруда, опьяненная победой, не поддавалась никаким увещаниям, пока не сложила добычи к ногам своей госпожи. Он бежал со всех ног, чтобы оградить ее от испуга, но милая девушка была напугана, была бледна, дрожала и, казалось, была близка к обмороку.
   Он провел рукой по коротким "песчаного цвета", волосам и до тех пор ерошил их, пока они не поднялись, как шерсть у Гаруды, и озирался с таким комичным, виноватым выражением лица, что Аманда верно улыбнулась бы, если бы он не собрался перешагнуть через порог.
   -- Нет, нет, м-р Стиль! -- воскликнула она и умоляюще протянула руки.
   Артур остановился, как вкопанный, и вопросительно смотрел то на дочь, то на отца, не понимая, каким еще преступлением он рисковал, и почему ему нельзя войти в комнату, где были они.
   -- Юноша! -- начал индолог, словно в ответ на его вопросительный взгляд: -- Не делай обратного тому, что непосвященный делает, следуя Ведам, когда он брошенную веревку принимает за змею и кажущийся мир за действительность.
   -- Вы подразумеваете кобру? -- воскликнул Артур с беспечной улыбкой: -- она мертва, как соленая сельдь.
   И в подтверждение своих слов он спокойно концом сапога перевернул тело змеи на спину.
   Однако и смерть не могла ее защищать от исконного врага. С протяжным воем Гаруда ринулась на кобру, вонзила острые зубы в ее израненный затылок, недавно еще, как шлемом, покрытый упругим клобуком и с неописуемым усердием принялась трясти отвратительную голову змеи: можно было подумать, что непроизвольное движение змеи зародило у нее подозрение в том, что в теле кобры таится еще искра жизни. В таком случае ее нужно вытрясти!
   Но то, что было вытрясено, со стуком упало и покатилось по полу.
   Артур всплеснул руками.
   -- Змеиный камень!
   -- Не может быть! Это наваждение! -- воскликнул профессор Эйхштедт. Но вместе с тем он вскочил с места, словно дело шло о чем-то важном. Аманда справилась со своим страхом и с любопытством подошла поближе.
   Гаруда приветствовала ее, радостным криком прыгнула к ней и взобралась по платью к ней на руки. Молодая девушка уже почувствовала огорчение, что ее малодушный страх лишил ее храброго дружка заслуженной похвалы и благодарности. Она ласково погладила мягкую шерстку, хотя ей и пришлось преодолеть физическое отвращение, когда ее пальцы коснулись шерсти, только что соприкасавшейся с чешуей змеи. С ихневмоном на плече она нагнулась под столом. Четыре пары глаз с живейшим интересом были устремлены на невзрачный небольшой камушек, величиной не больше горошины, плоский, как боб, полупрозрачный, бледно-желто-зеленого цвета. Невозможно было понять, что в нем нашли достойного внимания серые глаза юноши, вооруженные очками глаза профессора и светлые золотисто-карие глаза Аманды. Красные крошечные глазки Гаруды, конечно, видели на столе окаменелое сердце чудовища, которое она сама вытрясла из него вместе с жизнью...
   -- Значит это -- правда! не вздорное суеверие, не сказка... Змеиный камень существует, раз я видел его собственными глазами!
   -- О, я знал, что они существуют, г-н профессор, -- заметил Артур -- я уже видел один и, как следует; ведь теперь не вечер: нужно видеть, как он светится в темноте.
   -- А он и светится?
   -- И вы нам не рассказали об этом, -- заметила Аманда и с упреком посмотрела на юношу.
   -- О, я надеялся завтра поднести вам собственноручно добытый змеиный камень! А теперь вот она предупредила меня.
   Он полусердито улыбнулся и шутя ударил ихневмона пальцем по носу. Гаруда отвечала звуком, средним между мурлыканьем и визгом, словно не зная -- обидеться или принять такое выражение внимания за шутку.
   -- Завтра? -- удивленно переспросила Аманда -- Почему вы так думали?
   -- Да потому что моя экспедиция должна была быть удачнее, чем в предыдущую ночь.
   -- Неужели вы, молодой человек, -- вмешался индолог, -- так неосторожны, что бегаете ночью по таким местам, где водятся кобры? -- Он отечески укоризненно покачал головой и опустился в свое удобное камышовое кресло.
   И другие сели. Гаруда поместилась на столе у самого локтя своей госпожи.
   -- Должен сознаться, что имел такую неосторожность, -- с улыбкой ответил Артур. -- Я сообщил лакею Рою о своем желании добыть такой камень и дал две рупии, пообещав еще несколько, если он достанет мне его. Вчера утром, придя с сапогами, он сообщил мне, -- к великой моей радости, что ему уже удалось выследить кобру с камнем. В сумерки мы отправились в джунгли, мили за две отсюда. Когда мы прибыли на место, уже совсем стемнело. Мы засели в нескольких шагах от большого дерева, под защитой кустов и, не двигаясь, сидели около часу. Месяц ярко освещал чащу. Вдруг мы услышали тихий шорох и -- меж корней дерева показалась кобра. Перед н