Гутцлер Сара
Юный американец

Lib.ru/Классика: [Регистрация] [Найти] [Рейтинги] [Обсуждения] [Новинки] [Обзоры] [Помощь]
Скачать FB2

 Ваша оценка:


   

Юный американецъ.

Очеркъ Сары Гутцлеръ.

Разнощикъ.

   Онъ былъ младшій въ семьѣ,-- и его немножко избаловали. Изъ многихъ преимуществъ, завоеванныхъ имъ, самое главное было право ворчать. Онъ ворчалъ очень успѣшно, такъ какъ даже мы, старшіе братья и сестры, не смѣли ни дразнить его, ни шутить съ нимъ, какъ бываетъ обыкновенно въ семьѣ. Ему минуло четырнадцать лѣтъ, когда онъ, по своему обыкновенію, коротко и ясно объявилъ за завтракомъ о своемъ намѣреніи бросить школу и начать зарабатывать свой хлѣбъ. За его рѣшительнымъ заявленіемъ наступило молчаніе. Всѣ мы взглянули на отца, сидѣвшаго въ концѣ стола и читавшаго утреннюю газету, прихлебывая кофе. Взоры нашей робкой матери обратились на отца -- въ нихъ виденъ былъ ужасъ. Но это было напрасно. Отецъ тихо сложилъ газету, поднесъ ко рту чашку съ кофеемъ и выпилъ ее, затѣмъ, обычнымъ ему задумчивымъ движеніемъ, сдвинулъ съ лысаго лба очки на глаза и, безъ малѣйшей тѣни удивленія, спросилъ:
   -- Желаешь ты получить мое одобреніе, или совѣтъ?
   -- Только позволеніе.
   -- Ты его имѣешь.
   Прошла недѣля. Повидимому, нашъ Робертъ нашелъ какое-то дѣло: онъ уходилъ изъ дому рано поутру и возвращался поздно вечеромъ, очевидно, сильно усталымъ. Не бойся мы его воркотни, мы непремѣнно спросили бы, какого рода дѣятельность онъ нашелъ? Въ субботу явилось доказательство, что мальчикъ сталъ добывать средства къ существованію. Вечеромъ отецъ собирался пойти въ клубъ, вдругъ въ комнату вошелъ нашъ Робертъ и положилъ нѣсколько долларовъ на обѣденный столъ.
   -- Я принесъ свое содержаніе (Въ американскихъ семьяхъ каждый самостоятельный мальчикъ, даже изъ зажиточнаго класса, вносить плату за свое содержаніе). Самостоятельность нашего Роберта смѣшила насъ. Онъ говорилъ съ напускнымъ равнодушіемъ и сопровождалъ свою рѣчь такими вызывающими жестами, что мы едва удерживались отъ смѣха. Такъ какъ всѣ молчали, то онъ небрежно захлопнулъ свой кошелекъ и направился къ двери. Отецъ же, снисходительно улыбаясь, спросилъ:
   -- Ты оставилъ ли что-нибудь себѣ?
   Вмѣсто всякаго отвѣта, мальчикъ досталъ изъ кармана нѣсколько серебряныхъ монетъ и показалъ ихъ. Лицо отца приняло серьезное выраженіе.
   -- Заработалъ въ одну недѣлю? Ты на мѣстѣ?
   -- Нѣтъ.
   -- Такъ позволь узнать, чѣмъ ты занимаешься?
   Онъ отвѣчалъ запинаясь, нерѣшительно.
   -- Я, я продаю кое-что... я... на испытаніи... не могу еще пока разсказывать...
   -- Такъ, такъ,-- добродушно смѣясь, сказалъ отецъ;-- ты правъ, надо подождать, пока будетъ что-нибудь вѣрное... Прощай, мама! до свиданья, дѣти!
   Лицо нашего Роберта приняло выраженіе торжества, которое, однако же, тотчасъ же исчезло, когда нашъ средній братъ, Самъ, лукаво подсмѣиваясь и выразительно указывая на спички, спросилъ, не продаетъ ли онъ спички? "Спички, спички хорошія"!
   Взоръ черныхъ глазъ Роберта, брошенный на него, не предвѣщалъ ничего хорошаго. Можно было ожидать взрыва страшнаго негодованія. Но колебаніе продолжалось весьма недолго. Мальчикъ справился съ собой. Онъ предпочелъ отнестись къ выходкѣ съ презрѣніемъ и высказать свое мнѣніе въ краткой и рѣшительной формѣ:
   -- Дуракъ!
   Дверь шумно захлопнулась, и Робертъ выбѣжалъ при общемъ хохотѣ.
   Въ воскресенье утромъ родители спокойно сидѣли за кофеемъ и болтали о разныхъ новостяхъ, какъ вдругъ услышали въ сѣняхъ ужасный шумъ. Голосъ нашей кухарки возвышался рѣзко и пронзительно, въ отвѣтъ раздавался сердитый голосъ Роберта, и затѣмъ послышался вопросъ нашего старшаго брата Герри:
   -- Что случилось!
   -- Вы хотите знать, что тутъ случилось?.. Вотъ этотъ молодой господинъ, мистеръ Робертъ, надулъ меня. Вотъ что случилось!
   -- Бриджетъ, вы говорите дерзости.
   -- Я говорю дерзости? Вотъ какъ! Дерзости! Если такой юноша, да еще господское дитя, ведетъ торговлю ничего нестоющими вещами, а я, бѣдная дѣвушка, работающая ради куска насущнаго...-- тутъ голосъ кухарки выразилъ опасное поползновеніе прерваться слезами -- работающая...-- повторила она и потомъ, тронутая тѣмъ, что она работающая, Бриджетъ разразилась горькими слезами, и до нашего слуха долетѣли только отрывочныя слова "безсовѣстное надувательство" и "обманъ".
   -- Если вы спокойно не можете объяснить, что вамъ въ сущности нужно,-- нетерпѣливо началъ Герри.
   Бриджетъ перебила его.
   -- Мнѣ нужно чтобы мнѣ вернули мои два шиллинга, вотъ что мнѣ надо!-- вдругъ пронзительно и безъ всякихъ слезъ закричала она.
   -- Убирайтесь къ черту!
   -- А ты, Робертъ, молчи.
   -- Ого!
   -- Дай говорить Бриджетъ! Такъ вы хотите назадъ деньги, говорите вы? Братъ мой несправедливо взялъ у васъ что-нибудь?
   -- Конечно, несправедливо. Онъ торгуетъ дрянью. Всѣмъ онъ суетъ свои коробки съ сюрпризами. И молочнику, и газетчику онъ навязалъ ихъ. Я ничего не говорила бы, если бы въ коробкѣ оказалась цѣпочка, но за дрянное стальное перо,-- а старой почтовой бумаги вѣдь мнѣ вовсе и не надо, писать я не умѣю... зачѣмъ мнѣ бумага... да вотъ я вамъ сейчасъ покажу эту дрянь.
   Бриджетины башмаки на толстыхъ подошвахъ застучали по черной лѣстницѣ.
   -- Бѣшеная утка!-- процѣдилъ сквозь зубы Робертъ.
   -- Ты все-таки объясни мнѣ въ чемъ дѣло,-- спокойно спросилъ Герри.
   Отвѣта не послѣдовало. Отецъ поднялся изъ-за стола и подошелъ къ двери.
   -- Робертъ! Мнѣ надо поговорить съ тобой!
   Выраженіе лица отца было строгое, когда онъ заговорилъ съ Робертомъ.
   -- Не будешь ли такъ добръ и не скажешь ли мнѣ, какимъ образомъ продажа дряни...
   -- Это не дрянь.
   -- Что значитъ продажа дряни?-- продолжалъ отецъ, несмотря на горячій протестъ Роберта, и лицо его омрачилось при упрямомъ отвѣтѣ мальчика.
   -- Я дрянью не торгую.
   -- Каждая торговля, дающая покупателю поводъ быть недовольнымъ, есть обманъ.
   -- Бриджетъ негодяйка.
   -- Это къ дѣлу не относится. Что находится въ коробкѣ, за которую ты берешь съ молочника и со служанки по два шиллинга?
   -- Я беру товаръ изъ частнаго дома Бюджетъ и К°,-- уклончиво и ворчливо отвѣчалъ онъ.
   -- Что въ коробкѣ?..
   -- Почтовая бумага и конверты да какой-нибудь сюпризъ.
   -- Вотъ эта коробка, посмотрите сами, стоитъ ли она дв.а шиллинга.
   Бриджетъ вошла и съ торжествующимъ видомъ подала отцу коробку съ огненнокрасной этикеткой, на которой красовалась печатная надпись: "Коробка съ сюрпризомъ". Не взглянувъ даже на нее, отецъ досталъ кошелекъ.
   -- Ты недовольна своей покупкой, Бриджетъ, получи свои деньги обратно. Впередъ ты, конечно, будешь осмотрительнѣе, и сначала удостовѣришься, годится ли для тебя покупка, а потомъ уже возьмешь ее. Сынъ мой все-таки взялъ на себя трудъ и доставилъ тебѣ заказанную тобой вещь.
   -- Доставилъ? Заказанную? Я заказала? Да я благодарю Пресвятую Дѣву, когда могу отдохнуть послѣ мытья посуды. А вы думаете, ему стоило труда доставить ее? да вѣдь онъ носитъ эти вещи на ремнѣ по улицамъ. Я заказала!.. Я шла совершенно спокойно, и, выйдя изъ рынка, вдругъ вижу на перекресткѣ нашего молочника и еще нѣсколькихъ человѣкъ, а когда я подошла, то кого я увидала тамъ?.. какъ вы думаете?.. съ ними стоялъ нашъ м-ръ Робертъ, и, указывая на коробки, разсказывалъ, что тамъ и серьги и цѣпочки... и не успѣла я опомниться, какъ онъ меня уговорилъ, какъ уговорилъ и молочника... но о тѣхъ драгоцѣнныхъ вещахъ, о которыхъ онъ говорилъ, тамъ и помину нѣтъ...
   -- Это безсовѣстная ложь!
   -- Робертъ!
   -- Я никогда не говорилъ драгоцѣнныя, я говорилъ хорошенькія вещи.
   -- Хорошенькихъ вещей тамъ тоже не было... дрянное перо!
   -- Можешь идти, Бриджетъ. Вотъ твои деньги... и впередъ не давай воли языку.
   Послѣ того, какъ Бриджетъ, скорчивъ гримасу, вышла изъ комнаты, наступило тяжелое молчаніе. Отецъ прервалъ его:
   -- Такъ ты сдѣлался разнощикомъ?
   -- Разнощикомъ! разнощикомъ!-- вскричалъ Робертъ.-- Сейчасъ и разнощикъ! Я просто продаю вещи. Я продаю, вотъ что я дѣлаю.
   -- Такъ! и ты думаешь, что это не одно и тоже? Хорошо. Не будемъ объ этомъ спорить! Но мнѣ не нравится, чтобы ты ходилъ по улицамъ и по домамъ, и "продавалъ" бы вещи... Я надѣюсь, что ты не связанъ съ фирмою Бюджетъ и К°?
   -- Нѣтъ.
   -- Ты можешь отказаться отъ продажи вещей, и, можетъ быть, примешь мѣсто, которое мнѣ предложили для тебя?
   -- Если мѣсто подходящее и мнѣ понравится, то, конечно, приму.
   Его самоувѣренность была забавна. Спокойствіе, съ которымъ онъ говорилъ до такой степени смѣшила насъ, что мы едва удерживались, особенно, когда увидали, что отецъ улыбался, говоря:
   -- Безконечно благодаренъ тебѣ, будемъ надѣяться, что мѣсто покажется тебѣ подходящимъ.
   -- Могу я уйти?
   -- Да.
   И Робертъ ушелъ.
   

Бритье и стрижка волосъ.

   Нашъ Робертъ получилъ мѣсто смотрителя Вѣнской кофейни. Онъ взялъ, какъ разсказывалъ нашему слугѣ, негру, мѣсто это только изъ любезности, чтобы замѣнить на время стараго пріятеля нашей семьи и оказать ему услугу. Но услугу эту Робертъ оказывалъ, очевидно, не особенно любезно, или, можетъ быть, его дѣтская фигура не внушала достаточнаго уваженія, необходимаго при такой должности, только прислуга стала насмѣхаться надъ его напускной важностью; это привело героя нашего въ страшнѣйшій гнѣвъ, и онъ пустилъ въ ходъ и руки, и ноги. Произошла драка.
   Робертъ, юркій и живой, вышелъ изъ этой драки побѣдителемъ, но послѣ этого наступила безработица, во время которой онъ въ страшно раздраженномъ состояніи съ жаромъ просматривалъ газеты и внимательно прочитывалъ всѣ объявленія, приклеенныя на заборахъ. Наконецъ, наступилъ день, когда онъ рано поутру сбѣжалъ съ нашей крутой витой лѣстницы, перескакивая сразу ступени по три, стоя позавтракалъ, затѣмъ, не простившись, бросился къ двери, и въ одинъ мигъ очутился на улицѣ.
   Къ ужину онъ не явился. Такимъ образомъ прошла первая недѣля, а къ концу ея онъ совершенно неожиданно появился къ завтраку. Онъ молча поѣлъ и, когда со стола все было убрано, подошелъ къ отцу, и, принимая видъ любезнаго равнодушія, подалъ ему открытый портсигаръ изъ бронзированной кожи.
   -- Не хочешь ли сигару?
   Отъ испуга и удивленія отецъ выронилъ трубку, которую только что собирался закурить. Улыбка сошла съ его лица, и онъ отвѣчалъ совершенно спокойно и вѣжливо:
   -- Благодарю... а ты куришь?
   -- Я... да,-- небрежно проговорилъ онъ.
   -- Съ какихъ же поръ?
   -- Въ сущности со вчерашняго дня. Дѣло мое требуетъ этого.
   -- Вотъ какъ! Такъ ты устроился?
   -- Не совсѣмъ.
   -- Но ты пересталъ быть разнощикомъ?
   Мальчикъ, скорчивъ презрительную гримасу, посмотрѣлъ на отца.
   -- Конечно... вѣдь у меня же...-- онъ пожалъ плечами, закрылъ портсигаръ и съ вызывающимъ взоромъ проговорилъ:-- вѣдь у меня же свое собственное дѣло.
   Отецъ не могъ болѣе выдержать и разразился громкимъ смѣхомъ.
   -- Скажите пожалуйста! Собственное дѣло! Надѣюсь, что ты былъ на столько благоразуменъ, что не вложилъ въ него всего своего капитала?
   Робертъ, засунувъ руки въ карманы брюкъ, прислонился къ камину. Онъ казался совершенно спокойнымъ, и иронія отца не оскорбляла его, а скорѣе вызывала хвастливость.
   -- Капитала, -- спокойно началъ онъ,-- я не вложилъ никакого... у моего компаньона имѣются деньги.
   -- Вотъ какъ! такъ у тебя есть и компаньонъ! Со временемъ мы, можетъ быть, узнаемъ, гдѣ находится твоя торговля... оптовая, или розничная?
   -- Пока еще розничная... Вальмутская улица, 5... сигары и табакъ.
   -- Какъ фамилія твоего товарища?
   -- Вильсонъ.
   -- Что же онъ уже... взрослый?
   Этотъ намекъ на его молодость поколебалъ хладнокровіе Роберта. Онъ заговорилъ рѣзко и отчетливо, а глаза его полузакрылись... что было всегда у него признакомъ гнѣва.
   -- Моему товарищу, человѣку вполнѣ солидному, уже 46 лѣтъ. Кто сомнѣвается въ моихъ словахъ,-- онъ бросилъ искоса грозный взглядъ на Сааля, подсмѣивавшагося исподтишка -- тотъ можетъ лично убѣдится въ Вальмутской улицѣ, 5. Болѣе говорить мнѣ нечего, кромѣ...-- понизивъ голосъ, онъ обратился къ отцу -- не вложишь ли ты въ мое дѣло капитала... ну хоть сто долларовъ... мы платимъ шесть процентовъ... мнѣ хотѣлось бы прибавить товару... подумай объ этомъ! Прощайте.
   Отецъ задумчиво проводилъ мальчика глазами. Потомъ онъ обратился къ Герри.
   -- Не будешь ли такъ добръ, не заглянешь ли въ Вальмутскую улицу, 5?
   -- Съ удовольствіемъ.
   -- И сегодня же сообщи мнѣ, что найдешь?
   -- Хорошо.
   -- Вотъ еще что: въ присутствіи другихъ... что бы ты тамъ ни нашелъ... не труни надъ нимъ. Слышишь?
   То что Герри нашелъ, очень удивило его, такъ что онъ даже не рѣшался разсказывать. Отецъ тщательно выспрашивалъ его.
   -- Такъ ты нашелъ его торговлю?
   -- Нашелъ.
   -- И нашелъ все такъ, какъ онъ говорилъ.
   -- Да.
   -- Такъ у него есть товарищъ?
   -- Да, товарищъ у него есть...
   Герри казался не то смущеннымъ, не то готовымъ захохотать.
   -- Что это значитъ, Герри? Ничего смѣшного тутъ нѣтъ.
   -- Нѣтъ, даже очень смѣшно!-- отвѣчалъ Герри.-- Прежде всего это парикмахерская для бритья и стрижки волосъ, гдѣ, между прочимъ, продаются сигары. Нашъ Робертъ стоитъ у кассы, за которой строго смотритъ, и въ то же время производитъ торговлю табакомъ. Товарищъ его брѣетъ.
   -- Самъ?
   -- Конечно. Гордости въ немъ нѣтъ.
   -- Что это за человѣкъ?
   Герри подошелъ къ отцу и успокоительно положилъ руку къ нему на плечо.
   -- Не испугайся отецъ. Товарищъ его -- негръ!
   -- Что??
   -- М-ръ Вильсонъ негръ. Я знаю его., отлично брѣетъ... Онъ или получилъ наслѣдство, или накопилъ денегъ или укралъ. Онъ устроился въ Вильмутской улицѣ, 5, и взялъ Гоберта въ товарищи. Я особенно не былъ этимъ польщенъ... не знаю, какого ты мнѣнія на этотъ счетъ...
   Герри былъ прерванъ появленіемъ Гоберта. Онъ не снялъ даже пальто, а съ дѣловымъ видомъ остановился передъ отцомъ.
   -- Ты подумалъ, папа?-- Затѣмъ, бросивъ взоръ на Герри, процѣдилъ сквозь зубы: -- ты, вѣрно, уже успѣлъ испортить мнѣ дѣло?
   -- Позволь, если я вижу, что у тебя компаньонъ...
   -- Нѣтъ, позволь ты! Если я представляю тебѣ своего компаньона, то вправѣ ожидать, что ты скажешь что нибудь...
   -- Я и сказалъ.
   -- Конечно, сказалъ. Ты посмотрѣлъ на него, точно передъ тобою молодой слонъ, и затѣмъ сказалъ; "Господ Іисусе!"
   -- "Господи, Іисусе" тоже слова! Да развѣ съ такимъ человѣкомъ можно вступать въ товарищество?
   -- Ого! Что же, онъ воруетъ?
   Отецъ до сихъ поръ сидѣлъ спокойно.
   Тутъ онъ всталъ и подошелъ къ разговаривающимъ.
   -- Не знаю, Гобертъ, -- серьезно началъ онъ: -- нарочно или по забывчивости умолчалъ ты о томъ, что м-ръ Вильсонъ черный?
   -- А развѣ кто нибудь изъ васъ спрашивалъ о цвѣтѣ его кожи?-- сверкнувъ глазами, отвѣчалъ онъ.
   -- Да кому же могло придти съ голову, что съ чернымъ...
   -- Вовсе онъ не такъ черенъ.
   -- И ты думаешь, что это смягчающее обстоятельство... Оттѣнки цвѣта не измѣняютъ сущности дѣла!
   -- Этого я не говорю. Мнѣ рѣшительно все равно, какого цвѣта его кожа! Онъ честный человѣкъ... и понимаетъ дѣло. Если противъ него ничего нельзя сказать другого, кромѣ того, что онъ черенъ... то меня это нисколько не тревожитъ. Для меня онъ -- человѣкъ, и меня очень удивляетъ, что я одинъ такъ думаю.
   Онъ сказалъ это рѣшительно. Въ первый разъ безбоязненно поднялъ онъ свои черные глаза на отца... Въ первый разъ въ словахъ его звучало не мальчишество, а твердое убѣжденіе, и голосъ его слегка дрожалъ отъ подавленной горечи. Начался споръ объ убѣжденіяхъ. Повидимому, отецъ спорилъ только для того, чтобы заставить сына высказать свои убѣжденія. Мальчикъ храбро стоялъ на своемъ, пока, наконецъ, отецъ не обѣщалъ ему желаемой суммы, подъ условіемъ, чтобы парикмахерская обратилась въ табачную лавку. Тутъ Робертъ заявилъ, что ему надо подумать... и поговорить со своимъ компаньономъ.
   На этомъ и порѣшили. Перемѣна торговли въ матеріальномъ отношеніи не оказалась выгодной, и по прошествіи нѣсколькихъ мѣсяцевъ фирма распалась. М-ръ Вильсонъ былъ хорошимъ брадобрѣемъ, но въ табакѣ толку не зналъ. Ему предложили старое мѣсто. Онъ съ радостью принялъ его. Мы въ продолженіе нѣсколькихъ дней встрѣчали Роберта, праздно ходившимъ по улицамъ, пока вдругъ онъ не началъ опять торопливо уходить и приходить. Его розовое, круглое дѣтское личико опять приняло дѣловое выраженіе. Что случилось съ маленькимъ человѣкомъ? Мы съ напряженіемъ ждали минуты, когда узнаемъ все. Минута эта наступила.
   

Въ циркѣ.

   Палатки были раскинуты. Широкая площадка, на углу пятой улицы, кишѣла дѣтьми и праздными парнями, тѣснившимися у щелей закоптѣлаго полотна и съ любопытствомъ заглядывавшими на привлекательное внутреннее убранство. Уже цѣлую недѣлю большія красныя афиши волновали все юное населеніе нашего всемірнаго города. Цѣлыми толпами тѣснились они ежедневно передъ заборами на углахъ улицъ и, толкая другъ друга, смотрѣли на удивительныя изображенія проскакивающихъ черезъ обручи наѣздницъ въ легкихъ тюлевыхъ костюмахъ. Наконецъ, наступилъ день перваго представленія, въ который прибылъ поѣздъ съ незнакомыми людьми и животными. Старъ и младъ -- все высыпало на улицу смотрѣть на въѣздъ множества странныхъ телѣгъ и возовъ, откуда слышалось рычаніе хищныхъ звѣрей.
   Было половина восьмого. Публика тѣснилась около стоявшей поодаль деревянной будки, гдѣ продавались билеты. Несмотря на ранній часъ, билеты брались съ боя. Всѣ толкались, спѣшили, хотя очень хорошо знали, что ранѣе восьми представленіе не начнется.
   Тѣсно прижатые другъ къ другу и нѣсколько смущенные подозрительнымъ колебаніемъ черезчуръ переполненной скамьи, сидѣли мы съ братомъ Самомъ и нашимъ отцомъ въ углу, въ пятомъ ряду и смотрѣли съ любопытствомъ на арену. Ужасная музыка уже заиграла варіаціи на любимую пѣсню: "Янки Дудль". Юные голоса американскихъ гражданъ шумно вторили музыкѣ, отбивая тактъ ногами и отъ восторга при звукахъ "Янки Дудль" подбрасывая свои грязныя шапки.
   Восемь часовъ. У входа въ палатку происходитъ какое-то подозрительное движеніе. Публика съ любопытствомъ поднимаетъ головы. Ахъ! драка!
   Въ одинъ мигъ собирается толпа и страшно кричитъ и свиститъ. Намъ иногда кажется страшно знакомымъ голосъ, старающійся возстановить спокойствіе.-- "Вытолкать его! Молчать! Бей его! Вонъ! Вонъ!"
   -- Это намъ-просто показалось,-- замѣтилъ Самъ, -- что это голосъ Роберта...
   Все сразу смолкло. Драка такъ же скоро кончилась, какъ и началась; публика заняла мѣста и снова сидитъ въ ожиданіи.
   Восемь часовъ и пять минутъ. Мѣста всѣ заняты. Музыка гремитъ снова, безшумно отдергивается занавѣсъ отъ таинственнаго входа, и на арену въѣзжаютъ пестро разряженныя наѣздницы. Онѣ, улыбаясь, раскланиваются, храбро направляютъ во всѣ стороны и пятятъ назадъ своихъ выѣзженныхъ лошадей, вѣроятно, для того, чтобы показать, какъ они ихъ слушаются.
   Это былъ первый номеръ. Онъ вызвалъ сильные апплодисменты.
   Слѣдующій номеръ гласитъ: "Мистеръ Виль на своей любимой лошади Блекфутъ."
   Мистеръ Виль появляется и возбуждаетъ въ сердцахъ женщинъ и матерей нѣкоторую жалость. Какъ малъ и слабъ этотъ наѣздникъ... и какъ онъ при этомъ блѣденъ и трогательно красивъ! Его встрѣчаютъ криками. Ему кричатъ: браво! и поднимаютъ дѣтей со скамеекъ для того, чтобы лучше было видно, что онъ дѣлаетъ. Какъ онъ наклоняется и изгибается! Какъ онъ управляетъ лошадью! При этомъ онъ большими дѣтскими глазами смотритъ на публику, но какъ онъ блѣденъ! Вслѣдъ за нимъ вышло множество клоуновъ въ остроконечныхъ шапкахъ, въ полосатыхъ трико и съ неизбѣжными ярко-красными губами. Тутъ только сталъ проявляться настоящій восторгъ. Публика была внѣ себя отъ удовольствія. Она кричала и шумѣла безъ конца. Полиція, обязанная охранять порядокъ, не могла справиться съ грубой толпой, поднявшей со своихъ мѣстъ и тѣснившейся около самой арены, и не только толкавшей дѣтей и женщинъ, но еще бранившей ихъ за то, что они попадались подъ ноги.
   Наступилъ первый антрактъ между отдѣленіями.
   Выходныя двери открылись настежь. Часть публики воспользовались этимъ, чтобы выйти на свѣжій воздухъ и выпить чего-нибудь. Въ циркѣ тоже все оживилось. Изъ всѣхъ угловъ появились мальчики съ яблоками, орѣхами, апельсинами и лимонадомъ, и рѣзкіе голоса ихъ такъ и рѣзали уши.-- "Яблоки! Апельсины!.. Холодный лимонадъ!" -- и тотчасъ же другой голосъ перекрикивалъ:-- "Билеты на пантомину! десять центовъ за билетъ!"
   Пробираясь, какъ кошка, поднялся маленькій продавецъ до верхнихъ-скамеекъ, къ великому огорченію нашего Сама, который сталъ на скамьѣ покупать у другого мальчика орѣхи и, столкнувшись съ продавцомъ билетовъ, высыпалъ всѣ орѣхи не въ свой карманъ, а на голову своего сосѣда. Самъ побагровѣлъ.
   -- Чортъ бы васъ побралъ!-- началъ онъ.
   -- Слѣпы вы, что ли?-- отвѣчалъ ему продавецъ, и Самъ удовольствовался тѣмъ, что проводилъ продавца сердитымъ взоромъ и сталъ подъ носъ ворчать.
   -- Лимонада!.. прохладительнаго лимонада, господа!
   Отецъ подозвалъ его. Кругомъ насъ раздавались крики:-- "Яблоки, орѣхи! свѣжіе орѣхи!",-- а съ другой стороны кричали:-- "Купите апельсиновъ, сладкихъ какъ сахаръ!" -- и снова слышалось:-- "Кому угодно билетъ на пантомиму? Послѣдняя возможность попасть на пантомиму! Угодно, господинъ?.. Сколько?" Этотъ продавецъ стоялъ около нашего Сама. Онъ, повидимому, волей-неволей хотѣлъ навязать ему билетъ, и Самъ забавлялся мальчикомъ, дѣлая ему гримасы, и передразнивая.-- "Билеты на пантомину!" -- выкрикивалъ онъ протяжно и въ носъ.
   Движенія его губъ могли возбудить подозрѣніе, что онъ хочетъ купить билетъ. Въ одинъ мигъ маленькіе продавцы собрались къ нему и стали наперерывъ предлагать свои товары. Между тѣмъ скамьи снова наполнились публикой. Проходы заполнились, и звонкая музыка заиграла. Мальчикамъ не легко былопробраться съ ихъ яблоками, орѣхами и лимонадомъ и тѣмъ не менѣе имъ непремѣнно хотѣлось продать весь товаръ до начала второго отдѣленія, и потому выкрикиваніе продолжалось. Мальчики, какъ истые виртуозы, скользили и пробирались всюду. Всѣ мы, особенно отецъ, съ истиннымъ удовольствіемъ и интересомъ наблюдали за ними. Мы слѣдили глазами за однимъ высокимъ парнемъ, съ подносомъ и стаканами на головѣ, который ловко сохранялъ равновѣсіе, а свободными руками раздавалъ въ это время билеты. Вдругъ мы услыхали крикъ, отъ котораго у насъ сперлось дыханіе. Быть не могло, а между тѣмъ...
   -- Холодный лимонадъ! Холодный лимонадъ со льдомъ!-- кричалъ слишкомъ знакомый намъ голосъ и затѣмъ продолжалъ:
   -- Яблоки, яблоки, яблоки... вотъ... яблоки!
   Мы едва рѣшились поднять глаза. Крикъ все приближался и приближался... и сквозь густую толпу, скоро и ловко, съ раскраснѣвшимся лицомъ и сверкающими взорами подходилъ нашъ Робертъ.
   -- Яблоки, орѣхи... каленые ор...-- слова замерли у него на языкѣ. Мы встрѣтились глазами, и густая краска залила его лицо.
   Наклонился ли онъ... бѣжалъ ли онъ... мы понять не могли. Но мѣсто, на которомъ онъ только что стоялъ, вдругъ опустѣло и тотчасъ же было занято другими... и точно также ловко и скоро бѣдный отецъ нашъ всталъ съ своего мѣста и, взявъ насъ съ собой, пошелъ къ выходу.
   Самъ пошелъ вслѣдъ за нимъ очень тихо... и, очевидно, съ неудовольствіемъ. Онъ всегда отличался недогадливостью и теперь доказалъ ее, съ удивленіемъ спросивъ:
   -- Если не ошибаюсь, это былъ нашъ Робертъ?
   Недоразумѣнія, возникнувшія послѣ этого вечера между Робертомъ и нашимъ отцомъ, кончились побѣдой мальчика. Онъ разсказалъ, что обязался честнымъ словомъ продавать яблоки въ продолженіи двухъ недѣль, въ которыя циркъ будетъ находиться у насъ въ городѣ... и долженъ сдержать свое слово. И онъ дѣйствительно сдержалъ его, къ немалому огорченно Герри, который какъ разъ въ это время держалъ экзаменъ на доктора. Циркъ давалъ представленія каждый вечеръ, и голосъ нашего Роберта каждый вечеръ выкрикивалъ: "Яблоки! Яблоки!"
   

По бѣлу свѣту.

   -- Робертъ!
   Отвѣта не послѣдовало.
   -- Робертъ! крикнулъ отецъ во второй разъ. Дверь во второмъ этажѣ отворилась, и Самъ, еще не совсѣмъ одѣтый, выглянулъ въ нижній корридоръ.
   -- Прикажешь передать ему что-нибудь, отецъ?
   -- Развѣ онъ еще спитъ?
   -- Не знаю.
   -- Посмотри, и спроси его, не пойдетъ ли онъ на почту. Въ такомъ случаѣ намъ по дорогѣ. Мнѣ надо поговорить съ нимъ.
   Прошло еще минутъ пять, и наверху лѣстницы появился въ смущеніи Самъ. Его широкое добродушное лицо носило необычно серьезное выраженіе. Онъ не спускался, по своему обыкновенію, черезъ двѣ ступени, а шелъ тихо, держась лѣвой рукой за перила.
   -- Папа... я...
   Отецъ стоялъ погруженный въ мысли и, очевидно, въ радостныя, отъ которыхъ неохотно оторвался. Онъ повернулъ голову и, все еще думая о чемъ-то, спросилъ:
   -- Ну, что же, идетъ онъ?
   Самъ не рѣшался говорить. Отецъ повернулся къ нему, и что то въ глазахъ сына согнало веселое выраженіе съ его лица.
   -- Робертъ нездоровъ?
   Бѣдный, добрый Самъ! Онъ думалъ, что улыбка смягчитъ тревожное выраженіе его глазъ.
   -- Его... его нѣтъ наверху. Я думаю, онъ ушелъ.
   -- Нѣтъ наверху?
   -- Говори, отецъ, потише, чтобы мама не услыхала, что... Робертъ уѣхалъ. Вчера вечеромъ... съ циркомъ... вотъ письмо... я испугалъ тебя, отецъ... прочти сначала письмо...
   -- Прочти вслухъ!-- упавшимъ голосомъ проговорилъ отецъ.
   Самъ развернулъ письмо и прочелъ.
   "Спѣшу! Рѣшился уѣхать въ Новый Орлеанъ. Давно обязался контрактомъ. Могъ бы представить подставное лицо... но не нашелъ никого. Ѣду поэтому самъ. Буду занятъ контролемъ надъ входными билетами. Скучная должность. Контрактъ на 6 мѣсяцевъ. Все обдумалъ, не могу жить подъ присмотромъ. Подробности изъ Новаго Орлеана! Не нашелъ въ комодѣ рубашекъ, вѣроятно, ихъ опять заносилъ господинъ Самъ. Поэтому беру его рубашки. Конечно, всѣ безъ пуговицъ. Ѣду въ полночь. Прощайте всѣ. Благословите на дорогу.

Робертъ (переверни).

   P. S. Пусть; мама обо мнѣ не тревожится. Желтой лихорадки въ Новомъ Орлеанѣ я не получу и на креолкѣ не женюсь.

Тотъ же".

   Пришелъ конецъ лѣта. Праздникъ столѣтія привлекалъ массы посѣтителей въ Филадельфію,
   Поѣздъ мчался на всѣхъ парахъ и отецъ, растянувшись на креслѣ, собирался уснуть. Остальные пассажиры занялись разсматриваніемъ другъ друга, причемъ каждый изъ нихъ задавалъ себѣ вопросъ: "Кто такой этотъ спутникъ?", пока, наконецъ, къ вечеру всѣ не утомились, въ девять часовъ улеглись на койки и, укачиваемые движеніемъ вагона, предались мечтаніямъ.
   "Двадцать минутъ остановки для завтрака!,-- прокричалъ кондукторъ въ 4 часа утра и крикомъ прогналъ всякій сонъ. Черезъ пять минутъ всѣ мы уже были въ длинной залѣ станціи, гдѣ вокругъ насъ прислуга монотонно выкрикивала:
   -- Завтракъ, жареная баранина, почки! кофе и чай!
   Только что пассажиры принимались за ѣду, какъ раздавался свистокъ, и всѣ бросались по вагонамъ.
   Все это вовсе не способствовало веселому настроенію духа пассажировъ, и нашъ отецъ, сильно избалованный ѣдой и лишенный домашнихъ удобствъ былъ не въ духѣ. Самъ безъ устали грызъ орѣхи, а Герри сидѣлъ, закрывшись листомъ съ газетными объявленіями.
   Прошло такимъ образомъ съ часъ, какъ вдругъ въ нашъ вагонъ вошелъ мальчикъ, нагруженный связками книгъ, быстро и молча роздалъ книги пассажирамъ и также быстро исчезъ. Пассажиры машинально посмотрѣли на заглавный листокъ и также машинально на первую страницу, "Новый романъ м-съ Гольмсъ", не стѣсняясь, громко прочелъ Самъ и вопросительно посмотрѣлъ на другихъ пассажировъ -- въ надеждѣ, что кто нибудь объяснитъ, что значитъ раздача такихъ хорошо переплетенныхъ книгъ?
   -- Ловкая выдумка,-- отвѣтилъ на его безмолвный вопросъ его сосѣдъ, еще молодой человѣкъ, пріятной наружности.-- Положитъ книги, скучающій пассажиръ, начнетъ перелистывать, увлечется, зачитается... вдругъ дверь отворяется, и является книгопродавецъ... чтобы собрать книги... Пожалуйте книгу или деньги... Скука не свой братъ, а книга завлекательна... и соглашаешься лучше заплатить за нее, чѣмъ отдать. Ловко... право, ловко!
   Пассажиры засмѣялись.. Теперь всѣ поняли эту любезную предусмотрительность. Пассажиры были предупреждены и могли не зачитываться книгами до того, чтобы имъ не захотѣлось отдать ихъ. Романъ м-съ Гольмсъ! Вѣдь романовъ ея такъ много! И она выбирала всегда такія интересныя заглавія! Какъ-то она окрестила этотъ желѣзнодорожный романъ? Романъ развертывался, и первая крупно напечатанная страница пробѣгалась. Какъ она хорошо описывала! Читатель точно видѣлъ передъ собою ферму въ центрѣ Кентуки, видѣлъ шаловливую бѣлокурую дочку фермера посреди цѣлой толпы негритянскихъ головъ... плантацію и согнутыя спины бѣдныхъ рабовъ... жаркіе лучи солнца, палящаго курчавыя головы и страшнаго смотрителя съ плетью въ рукахъ... а затѣмъ, вечеромъ, большая низенькая комната съ очагомъ! Дрова трещатъ, пылая на очагѣ -- мирный, почти священный, покой послѣ дневныхъ полевыхъ работъ отражается на темномъ лицѣ стараго негра, который, сидя на корточкахъ, печетъ картофель -- тотъ же покой озаряетъ желтое лицо женщины, прижимающей къ груди малютку, черные глаза котораго устремлены къ дверямъ, гдѣ стоитъ геркулесъ отецъ. И вдругъ сцена измѣняется. По дорожкѣ слышатся тяжелые шаги...
   -- Книги, господа! Книги... романы!
   Дверь въ салонъ внезапно раскрывается, и крикъ рѣзко достигаетъ слуха читающихъ, разрушая сколоченную изъ досокъ ферму въ Кентуки.
   -- Книгопродавецъ, -- объясняетъ молодой человѣкъ пріятной наружности и...
   -- Робертъ!
   -- Отецъ!-- сразу раздается изъ устъ отца и сына.
   Это точно былъ Робертъ. Нашъ младшій братъ... цѣлые мѣсяцы не дававшій о себѣ знать... и не писавшій ни единаго слова... Онъ стоялъ передъ нами здоровый и веселый.
   -- Такъ это твое изобрѣтеніе?-- съ любопытствомъ спросилъ Самъ, послѣ первыхъ привѣтствій.-- Онъ кивнулъ головой.
   -- А циркъ?
   Онъ немного смутился... У него тамъ... то-есть... тамъ вышли непріятности...-- сквозь зубы проговорилъ онъ; затѣмъ, давно знакомымъ намъ гордымъ движеніемъ, онъ закинулъ голову, и съ небрежной самоувѣренностью прибавилъ:-- Можно имѣть и другую цѣль жизни...
   -- А гдѣ же ты теперь живешь?-- спросилъ отецъ.
   -- Я живу здѣсь. У меня есть тутъ спальное отдѣленіе и шкапъ съ книгами. Я постоянно разъѣзжаю.
   -- И давно?
   -- Съ самаго начала празднествъ столѣтняго юбилея.
   -- Какіе же у тебя планы на будущее?
   -- До конца года останусь книгопродавцемъ на желѣзной дорогѣ.
   -- А потомъ?
   -- Потомъ?.. не пугайся... я хочу эмигрировать.
   -- Эмигрировать.
   -- Да. Я хочу уѣхать изъ здѣшняго невыносимаго климата. Куда-нибудь въ Колорадо, или въ центральную Америку.
   -- Ты рѣшилъ?
   -- Да.
   Это было его послѣднее слово. Прошли недѣли и мѣсяцы. Всю осень мы опять не имѣли о нашемъ Робертѣ никакихъ извѣстій. Наступила зима, и въ одно мрачное утро, въ февралѣ, изъ Гондураса пришло отъ него письмо, залѣпленное марками. Мы прочли:
   Гондурасъ, декабря 11-го 18...
   "Всѣмъ!.. спѣшу -- какъ всегда. Лежу какъ пластъ. Пять склянокъ съ лекарствами въ головахъ... Джимъ Геррисъ, мой спутникъ и другъ, въ ногахъ... Не долженъ много писать, слишкомъ слабъ. Былъ боленъ. Девять дней плылъ по морю, три дня ѣхалъ въ горы на ослѣ. Перебирался черезъ страшные потоки... подпруга лопнула... упалъ... снова поднялся... поѣхалъ дальше. Платье промокло... Знойное солнце... прибылъ въ Гондурасъ... свалился. Очнулся... мѣстная лихорадка... очень боленъ! Врача нѣтъ... все индѣйцы. Ходитъ Джимъ Геррисъ... все Джимъ, добрякъ, индѣйскія средства, травы... горькія. Теперь лучше... скоро поправлюсь". На второй страницѣ мы прочли: "Сообщите Герри, тутъ хорошо молодымъ врачамъ! Все дичь... цивилизація слаба. Климатъ: солнце и дождь! Люди помѣшаны, воровъ совсѣмъ нѣтъ... замковъ не нужно. Все открыто. Буду обрабатывать землю... разводить кофе... и Джимъ тоже! Въ слѣдующемъ письмѣ напишу больше... еще слабъ. Пусть Герри подумаетъ! чертовски хорошее будущее! Джимъ сердится... долженъ кончить... принимать лекарство... спать. Джимъ всегда заботится, добрый малый. Адресъ...
   Тутъ письмо прерывалось, и на слѣдующей страницѣ чужой рукой было написано слѣдующее:
   "Не могу позволить нашему больному писать далѣе. Онъ былъ тяжко боленъ. Робертъ замѣчательно хорошій товарищъ. Онъ упоминаетъ о моемъ ничтожномъ уходѣ за нимъ и умалчиваетъ, что всѣ бѣдствія обрушились на него изъ-за меня. Когда я, пораженный ужасной лихорадкой, свалился въ горахъ, онъ сѣлъ на осла и поскакалъ въ лѣсъ за помощью; несмотря ни на какія опасности, онъ перебирался черезъ страшные потоки. Вотъ тутъ-то у него и лопнула подпруга, и онъ, ухватившись за шею осла, продолжалъ путь. Мокрый поѣхалъ онъ далѣе и, не останавливаясь въ продолженіи двѣнадцати часовъ, доѣхалъ до города, гдѣ упалъ, предварительно пославъ обѣщанную помощь, и лишился чувствъ. Когда впослѣдствіи я его нашелъ, онъ, исхудалый, какъ тѣнь, лежалъ въ хижинѣ у сострадательныхъ дикихъ индѣйцевъ, которые плакали надъ нимъ. Слава Богу, теперь онъ спасенъ, мой добрый, славный спутникъ, и я около него, навсегда, готовый жизнью пожертвовать за него. Готовый къ услугамъ

Джимъ Геррисъ изъ Бостона".

   Послѣ этого письма съ послѣдними извѣстіями о нашемъ Робертѣ прошло четыре года, въ теченіе которыхъ мы не имѣли о немъ никакихъ свѣдѣній. Мы продолжали, по прежнему, жить въ томъ-же городѣ, гдѣ началъ жить нашъ независимый мальчикъ -- отецъ давно уже вышелъ въ отставку, а Герри сдѣлался извѣстнымъ врачемъ. Самъ все еще сидѣлъ за книгами. Онъ всегда былъ вялымъ и лѣнивымъ, и, такъ какъ адвокатовъ было много, то въ его услугахъ никто не нуждался. Мать прихварывала. Отецъ посѣдѣлъ, и его ясный взоръ изъ-подъ золотыхъ очковъ сталъ серьезнѣе и печальнѣе. Родители не высказывали, какъ глубоко огорчались разлукой съ Робертомъ и его молчаніемъ. Имя его въ семьѣ давно уже не произносилось, и о немъ, только молча, всѣ грустили. Удивительно ли, что отъ испуга всѣ замерли, когда однажды, рано утромъ, въ воскресенье, вдругъ вошелъ коренастый юноша и крикнулъ:
   -- Отецъ! мать! братья! сестры!
   А на порогѣ за нимъ стоялъ молодой великанъ, который, раскланявшись, сказалъ, что онъ тѣнь нашего Роберта, и фамилія его Геррисъ.
   Тоненькій станъ Сама сжался отъ объятій жесткихъ, загорѣлыхъ рукъ Роберта.
   -- Господи, Іисусе! Пусти, старина! Ты, вѣрно, сдѣлался акробатомъ и показываешь силу въ звѣринцѣ?
   -- Ошибаешься. Я солидный, хорошо устроившійся купецъ... подъ фирмою "Баледоръ и Геррисъ -- Гватемала -- оптовая торговля полотнами".
   -- И вернешься туда обратно?
   -- Ну, конечно... вѣдь тамъ же осталась Дженни... ахъ, да... вѣдь вы не знаете... Дженни -- моя жена. Она послала меня. Отличная женщина, моя Дженни... совсѣмъ бѣдная, держала школу въ Беквудѣ... Ну... не легко намъ было. Нѣкоторое время ей пришлось сильно работать. Въ Колорадо дѣла пошли лучше. А теперь мы живемъ отлично. Не правда ли, Геррисъ? Геррисъ пріѣхалъ со мной... Геррисъ всегда со мной... ну, такъ... Дженни... Она проситъ всѣхъ васъ пріѣхать къ намъ погостить на лѣто. Чудный климатъ! что скажешь, Геррисъ?
   Геррисъ серьезно кивнулъ.
   -- Ты, конечно, еще не женатъ, Самъ, нѣтъ?
   Самъ испугался. Онъ сидѣлъ на ручкѣ качалки и, онѣмѣвъ отъ изумленія, смотрѣлъ на Роберта. Онъ вздрогнулъ при этомъ неожиданномъ вопросѣ. Очевидно, такое неслыханное подозрѣніе привело его въ ужасъ... Такъ какъ всѣ засмѣялись, то и онъ смущенно улыбнулся.
   -- Я?-- тихо проговорилъ онъ:-- я... женатъ?.. нѣтъ!
   -- Удивительно!-- замѣтилъ Робертъ.-- А я совѣтовалъ бы тебѣ...
   -- Полно... оставь,-- шутя сказалъ отецъ: -- я полагаю, что одного экземпляра независимаго юнаго американца достаточно для одной семьи... что ты, мама, на это скажешь?

Пер. Л. Шелгуновой.

"Юный Читатель", NoNo 26--27, 1899

   
   
   

 Ваша оценка:

Связаться с программистом сайта.

Рейтинг@Mail.ru