Гусев-Оренбургский Сергей Иванович
Матрена

Lib.ru/Классика: [Регистрация] [Найти] [Рейтинги] [Обсуждения] [Новинки] [Обзоры] [Помощь]
Скачать FB2

 Ваша оценка:
  • Аннотация:
    Журнал "Огонек" No 5, 1916 г.

Сергей Гусев-Оренбургский.
Матрена

   Вместе с вечерним сумраком влились в окна и тяжелые мысли, давно одолевавшие о. Андрея. Он сидел одиноко в пустынной зале, не зажигая лампы, мысленно следил за серыми дорогами, по которым уехал его сын санитаром на войну, думал о постигшем страну жестоким испытаниям...
   Стук в окно прервал его мысли.
   Он распахнул раму и тихо спросил:
   -- Кто?
   -- Здравствуйте, батюшка! -- проговорил звонкий ребячий голосок!..
   -- Здравствуй, коль не шутишь, -- улыбнулся батюшка, стараясь рассмотреть в темноте крошечную фигурку, -- чей такой?
   -- Васюков.
   -- Матренин Петя... Да откуда ты взялся? Разве кончились экзамены?
   -- Уж неделю.
   -- Перешел?
   -- В третий класс, батюшка. А вы поторопитесь: мамке что-то занедужилось, напутствоваться хочет.
   -- Сейчас, дружок, сейчас,
   Батюшка рад был отвлечься от своих тяжелых мыслей. Он поспешно собрался и, выйдя за ворота, тяжелой и сутулой тенью направился вслед за мальчуганом по темной улице села.
   -- Молодец, что успеваешь, хвалю, -- говорил он дорогой с добродушной наставительностью, -- учись, учись... Видишь, как мать-то старается о тебе: на последнее учит. Гимназия, брат, не шутка. Не всякому дано.
   Он, улыбаясь, смотрел на шагавшую впереди фигурку.
   -- А почему же ты не в форме?
   -- Да я уж третий день, батюшка, в поле бороню, у нас рабочих-то рук немного: только я с работником!..
   -- А отец?
   -- Какой он работник...
   Они потихоньку шли вдоль плетней и кривобоких избушек, уже темных и сонных. У избушки об одном окне остановились. Избушка очень напоминала столетнюю старуху, сгорбившуюся, кривую и лохматую: гнилую солому на крыше её взворошил ветер, плетни возле неё покривились и местами устало легли на землю.
   -- Вот, ещё и по дому сколько работы, -- деловым тоном сказал, мальчуган, -- крышу бы надо перестлать, плетни поднять, то да се... Очень каникулы маленькие -- со всем делом и не справиться!
   Он отпахнул, калитку и сказал тоном хозяина:
   -- Пожалуйте, батюшка!
   В избе было душно, с отпотевших стен текло, пахло соломой из-под теленка и парным молоком, которым его только что кормили. Теленок стоял растопырившись на слабых ножках и мычал, глядя на вошедших. Стены были темны, темная печка занимала половину горницы, доски пола скрипели и гнулись, -- все говорило о крайней нужде. Уютно было только у стола под образами: стол накрыт был синею холстинкой, на нем горела новенькая лампа, у фольговых икон пылала свеча, а возле икон, на полочках аккуратным рядком, стояли книги. За столом сидел средних лет крестьянин, лохматый, с лицом болезненно-истощенным, со взглядом как бы бессмысленным и немного диким, голова его, не переставая, тряслась. При виде батюшки он встал на свои нетвердые ноги и жалко усмехнулся.
   -- Вот и батюшка.
   -- Степан, -- раздался из угла грудной, сильный и повелительный голос, -- выдь из горницы, мне надо с батюшкой говорить.
   И из угла, с кровати, из под овчинного тулупа глянуло, красивое когда-то, строгое лицо женщины, худое, с темными, немного мрачными глазами. Мужик увел голову в плечи и с видом побитой собаки покорно направился к двери.
   -- Что, Степан, -- спросил, улыбнувшись, батюшка, -- все еще не оправился?
   Мужик, глядя в землю, ответил:
   -- Нет.
   -- Сосет?
   -- Сосет...
   И он как-то отчаянно мотнул головой.
   -- Сдохнуть бы уж лучше!
   -- Ну, ну, ну... так, говорить нельзя. Ты бы должен радоваться, что волею Господнею прикрылись источники зла и людской погибели. Вот, Бог даст, оправишься и снова работником станешь, по хорошему жить начнешь.
   Батюшка и дальше бы еще ораторствовал, но с кровати снова раздался строгий голос:
   -- Не тратьте на него, батюшка, слов попусту. Был пьяницей и сдохнет пьяницей! Вон у Корчагиных, слышь, пиво варят, так, только и норовит туда.
   Голос принял жестокий оттенок...
   -- Глаза бы на него не смотрели, ненавистного!
   -- Уж больно ты строга, Матрена! -- сказал батюшка.
   Она крикнула:
   -- Уходи, Степан!
   Мужик стоял, опустив лохматую голову, глядя в землю. При окрике он испуганно вздрогнул и поспешно направился к двери. Мальчуган потихоньку взял его под локоть и заговорил ласково и шутливо:
   -- Ну пойдем, тятька, во двор, я те под навесом место укажу, уж больно хорошо сидеть там, ветерком обдувает.
   Он, улыбаясь, посмотрел на батюшку своими тёмными, как у матери, глазами.
   -- Не знаю, который сын-то: я... аль он?
   И потихоньку вывел отца.
   Женщина приподнялась на постели.
   И видно было, что она худая, как одер, но страшно жилистая, -- настоящая вековечная работница. Большими темными руками она оправляла на себе кофту, а глаза её, большие, лихорадочные, мрачно-озабоченные, как бы никогда не улыбавшиеся, строго смотрели в лицо батюшки, смущая его горевшим в них огнем внутренней, суровой, ни чем неистребимой жизни. Её грудной, повелительный голос всегда вызывал в батюшке желание поскорее что-нибудь для неё сделать.
   -- Напутствуй меня, отец, -- сказала она.
   -- Сейчас, Матренушка, сейчас. Он расстилал по столу плат с дароносицей, надевал епитрахиль и сам спрашивал:
   -- Да что же с тобой такое?
   -- Устала я, отец. Измоталась я! Никогда вот так-то не ложусь, а как лягу: помирать собираюсь.
   -- Полно-ка, Матренушка...
   -- Што полно-то?
   -- Рано помирать собралась.
   -- Уж как бы не рано-то... да ведь Богу не укажешь. Паренька, Петьку-то, жалко, не доведу до настоящего. Да и мужика... свиная кровь в ем, а все же жалко: под забором сдохнет без меня. Послал мне Господь такого на муку вечную, уж не знаю за что: за грехи родительские? Работником такого я бы за версту ко двору не пустила, а тут на-ко... Она горько и зло рассмеялась:
   -- Му-у-ж!
   -- Не ропщи, Матренушка!
   -- А разве мне спасибо Богу сказать... за такого-то? Я права, я свое делала: крест свой несла... а уж душу дай отвести! Ка-а-ка де-евка была! Перва по селу! Насильно отдали. За чужой грех терплю. Ведь он с первого дня пьян, не видала трезвого, пока вот лавки не прикрыли... А что он теперь? Моль! Плюнуть на него... плевка жалко!
   -- Ну, ну...
   -- Верно! А ведь он бил меня, пьяница несчастная!
   -- Тебя-то? -- обернулся батюшка.
   И смотрел удивленно.
   Злая усмешка еще не сошла с её лица.
   -- То-то вот... не знал? И никому не говорила... да, знать, уж время пришло! Чему дивишься? Как сила его брала?
   -- Признаться...
   -- Заповедь помнила, что жена мужу покоряться должна. Могла бы я его..., одной рукой взять да повернуть... мокро бы стало. Не хотела. Злобы своей боялась: не быть бы живу ему. И пальцем его бывало не трону, сижу, слезы глотаю. "Терпи, -- думаю, -- Матрена, такой закон, другого мужа все равно не дадут". Да уж надоест больно-то, -- свяжу да в клеть брошу. А спросят соседки: откуда синяки? Говорю: с лестницы упала. Конечно -- што... мне его удары -- што птица крылом задеват... да ведь у меня...
   Она положила обе руки на грудь.
   -- Душа! -- крикнула она.
   Продолжала, тяжело, в волнении:
   -- Семнадцать лет! Пятеро ребят было... каки от пьяницы дети? Чахленьки... умирали! Вот один только остался... один...
   Внезапно слезы хлынули у нее из глаз.
   -- Один мои сердешный...
   Раскачивалась на постели.
   -- Один, болезный мой... как оставлю?
   Священник подошел в ней и заговорил потихоньку.
   -- Вот, Матренушка, и не надо роптать-то: какое тебе Господь утешение послал! Паренек -- от какой... милый да способный, он старость твою украсит и утешит.
   Женщина тряхнула головой и вытерла слезы.
   -- Знаю! -- сказала она.
   Но голос её совсем изменился, стал нежным и душевным.
   -- Но как дети-то мои чахли, -- заговорила она, -- все я с ими в больницу ходила, в земскую, за шостнадцать верст, пешечком... насмотрелась я как доктора те работают. Иван Павлыч в те поры старшим был, уж такой душевный человек, людей таких я больше не видала. И жена его, докторица... тоже. Подумала я тогда: вот что наука-то из людей делает. Не то, что мы... зверье-зверьем. И думаю: ну, Матрена... оставит Господь хоть одно дите, отдам его в науку, как Богу в дар! Не дам ему погибать в темноте нашей анафемской. А как стал Петя-то подрастать, тут я и решила: ну, Матрена, держись! И принялась работать за семерых, как скотина двух-жильная!
   -- Знаю! -- задумчиво сказал батюшка.
   -- Нет, не все знаешь. Для того и говорю, чтобы все знал, что одна-то я сделала. Разве знаешь, какой труд поднимала? В те поры и лошади не было, на себе пахала. Днем соху тяну, а ночью за сыночком хожу... чахлый он был, все прихварывал... отхаживала! До утра не посплю, а зорька займется -- на работу иду. Тяну соху, думы думаю. О сыночке все думаю: как в люди его буду выводить. Жгет меня солнышко, мочит дождичек, а мне и устали нет. Завела и лошаденку. На работу сама, на мельницу сама, в извоз сама. Уж и за избой не смотрю: пускай все валится, только бы сыну на ученье денежек скопить. Одна и думушка: скоро солнышко заходит, скоро ноченька проходит, мало времени силушке моей! В те поры уж я и мужу своему отворот дала: для сына живу, не смей меня трогать! Каюсь: поучила его раза два, бояться стал. Не помню, как те годы прошли: сон не сон. Спала ли когда? Только кажную жилку в себе чувствовала, которая как натянута: держись мол, держись! Вся сила, вся жизнь моя в них... четыре-то сотни! А как стал мой парнишка в школу ходить, да успехи оказывать... облака ли те белые по душе прошли... и как небо синее, в душе-то! Вот, в те поры я и пришла к тебе...
   -- Помню, -- тихо сказал батюшка.
   -- Спасибо тебе, родной, -- горячо и душевно сказала женщина, -- что устроил ты тогда, на счет имназии-то. Ведь и до тебя я ходила сколько раз, к самому дилехтору, в ноги кланялась. А он: мужик должен землю пахать. Сказа-а-л! Може он и будет, землю пахать, да пусть науку пройдет! И сколько я людей обходила, кланяючись. Один скажет: дело не мое; другой посмеется: ученых-то и так, как собак нерезаных, -- да и убеждать станет: брось, мол, затею свою. Слушаю я да думаю: хоть и крестьянка я, да лучше вашего, должно, дело понимаю. А уж как... Петенька-то... после хлопот твоих... поступил в имназию...
   Все лицо её преобразилось от счастливой улыбки.
   -- Ангелы пели в душе-то. Уж порастрясла я свои сотенки. Как в счастливом сне ходила. Мундирчик-то покупала... пуговки-то светленьки! Сама и подтяжечки выбирала, даром что от роду и не видала их. Фуражечку. Смотрю да дивлюсь: милый ты мой... мой ли ты? Ангелочек мой небесный...
   Она задумалась, улыбаясь.
   Помолчала.
   -- Бывало... пойду его проведать, под праздничек. Тридцать верст до городу-то всю ноченьку иду и ног под собою не слышу, как на крыльях. Мороз ли не мороз... вьюга ли снежная. И гостинчиков в узелочке несу. Только бывало и тороплюсь: все дела управить, да в город пойти. Даже и к мужу в те поры... ласковее стала...
   Упомянув о муже, она вновь нахмурилась.
   И в голосе её зазвучала тоска.
   -- Батюшка! -- вскричала она с суровой страстностью, -- ушла сила моя, умру скоро... как их вдвоем оставлю? Неужто пропадёт все старанье мое? Батюшка!
   Она схватила руку его своими большими руками.
   -- Много ты сделал, сделай еще!
   -- Я рад, Матренушка.
   -- И ежели есть у тебя грехи, я на себя их принимаю!
   -- Ну, что ты говоришь...
   -- Принимаю! Вот!
   Она подняла руку.
   -- За тебя... и за мужа... принимаю! Пусть я мучаюсь в пламени адском... на углях горячих вечно... только сыну, Петеньке... помоги... помоги дойти! Говорят, которые ученики способные... а ведь он у меня первым идет... тех, дескать, на казенное принимают. Кабы приняли... кабы приняли!
   Она с страстным ожиданием смотрела в глаза священнику.
   ...Когда кончилось и напутствие, батюшка взглянул на дверь, чтобы позвать к больной отца с сыном. Мальчуган стоял за дверью и тотчас вошел, посмеиваясь.
   -- Долго вы тут, а мне надо теленка попоить... ишь мычит, соскучился.
   -- A где отец? -- спросила женщина.
   Мальчуган нагнулся над теленком.
   -- На ветерке сидит, -- ответил он.
   -- Позови его.
   -- Пускай проветрится, это ему полезно.
   Но, выйдя проводить батюшку, он сказал, отворяя калитку:
   -- Сбежал тятька-то.
   -- Куда?
   -- У Корчагиных пиво варят... Куда больше-то. Одна дорожка. И как это я недосмотрел? Всегда из-под носу удерет.
   И он хмуро добавил тоном взрослого человека:
   -- Горбатого одна могила исправит!
   Батюшка нашел в темноте его голову и погладил.
   -- Хвалю тебя, Петя, за успехи. Учись, учись. Наука, брат, важное дело. Не всякому дано. А ныне сие дело особенно важное. Скоро нужны будут родине люди образованные. Знаешь ведь в какую беду Россия попала?
   -- Это с немцами-то что ли?
   -- Да. Долго ей не оправиться. И вот вам, таким-то, молодым-то, поколению-то подрастающему придется ее на себе вытягивать! Ну, да подрастешь, лучше это поймешь.
   Мальчуган промолчал.
   И неизвестно было, что он думал.
   Но, когда батюшка скрылся в темноте улицы и уже изрядно отошел, звонкий ребячий голосок, смеясь, прокричал ему вслед:
   Вы-ы-тянем!..

--------------------------------------------------------------------------------------------

   Журнал "Огонек" No 5, 1916 г.
   
   
   
   
 Ваша оценка:
Связаться с программистом сайта.

Рейтинг@Mail.ru