# Матрена

Сергей Иванович Гусев-Оренбургский

Журнал "Огонек" No 5, 1916 г.

## Сергей Гусев-Оренбургский. Матрена


Вместе с вечерним сумраком влились в окна и тяжелые мысли, давно одолевавшие о. Андрея. Он сидел одиноко в пустынной зале, не зажигая лампы, мысленно следил за серыми дорогами, по которым уехал его сын санитаром на войну, думал о постигшем страну жестоким испытаниям...

Стук в окно прервал его мысли.

Он распахнул раму и тихо спросил:

-- Кто?

-- Здравствуйте, батюшка! -- проговорил звонкий ребячий голосок!..

-- Здравствуй, коль не шутишь, -- улыбнулся батюшка, стараясь рассмотреть в темноте крошечную фигурку, -- чей такой?

-- Васюков.

-- Матренин Петя... Да откуда ты взялся? Разве кончились экзамены?

-- Уж неделю.

-- Перешел?

-- В третий класс, батюшка. А вы поторопитесь: мамке что-то занедужилось, напутствоваться хочет.

-- Сейчас, дружок, сейчас,

Батюшка рад был отвлечься от своих тяжелых мыслей. Он поспешно собрался и, выйдя за ворота, тяжелой и сутулой тенью направился вслед за мальчуганом по темной улице села.

-- Молодец, что успеваешь, хвалю, -- говорил он дорогой с добродушной наставительностью, -- учись, учись... Видишь, как мать-то старается о тебе: на последнее учит. Гимназия, брат, не шутка. Не всякому дано.

Он, улыбаясь, смотрел на шагавшую впереди фигурку.

-- А почему же ты не в форме?

-- Да я уж третий день, батюшка, в поле бороню, у нас рабочих-то рук немного: только я с работником!..

-- А отец?

-- Какой он работник...

Они потихоньку шли вдоль плетней и кривобоких избушек, уже темных и сонных. У избушки об одном окне остановились. Избушка очень напоминала столетнюю старуху, сгорбившуюся, кривую и лохматую: гнилую солому на крыше её взворошил ветер, плетни возле неё покривились и местами устало легли на землю.

-- Вот, ещё и по дому сколько работы, -- деловым тоном сказал, мальчуган, -- крышу бы надо перестлать, плетни поднять, то да се... Очень каникулы маленькие -- со всем делом и не справиться!

Он отпахнул, калитку и сказал тоном хозяина:

-- Пожалуйте, батюшка!

В избе было душно, с отпотевших стен текло, пахло соломой из-под теленка и парным молоком, которым его только что кормили. Теленок стоял растопырившись на слабых ножках и мычал, глядя на вошедших. Стены были темны, темная печка занимала половину горницы, доски пола скрипели и гнулись, -- все говорило о крайней нужде. Уютно было только у стола под образами: стол накрыт был синею холстинкой, на нем горела новенькая лампа, у фольговых икон пылала свеча, а возле икон, на полочках аккуратным рядком, стояли книги. За столом сидел средних лет крестьянин, лохматый, с лицом болезненно-истощенным, со взглядом как бы бессмысленным и немного диким, голова его, не переставая, тряслась. При виде батюшки он встал на свои нетвердые ноги и жалко усмехнулся.

-- Вот и батюшка.

-- Степан, -- раздался из угла грудной, сильный и повелительный голос, -- выдь из горницы, мне надо с батюшкой говорить.

И из угла, с кровати, из под овчинного тулупа глянуло, красивое когда-то, строгое лицо женщины, худое, с темными, немного мрачными глазами. Мужик увел голову в плечи и с видом побитой собаки покорно направился к двери.

-- Что, Степан, -- спросил, улыбнувшись, батюшка, -- все еще не оправился?

Мужик, глядя в землю, ответил:

-- Нет.

-- Сосет?

-- Сосет...

И он как-то отчаянно мотнул головой.

-- Сдохнуть бы уж лучше!

-- Ну, ну, ну... так, говорить нельзя. Ты бы должен радоваться, что волею Господнею прикрылись источники зла и людской погибели. Вот, Бог даст, оправишься и снова работником станешь, по хорошему жить начнешь.

Батюшка и дальше бы еще ораторствовал, но с кровати снова раздался строгий голос:

-- Не тратьте на него, батюшка, слов попусту. Был пьяницей и сдохнет пьяницей! Вон у Корчагиных, слышь, пиво варят, так, только и норовит туда.

Голос принял жестокий оттенок...

-- Глаза бы на него не смотрели, ненавистного!

-- Уж больно ты строга, Матрена! -- сказал батюшка.

Она крикнула:

-- Уходи, Степан!

Мужик стоял, опустив лохматую голову, глядя в землю. При окрике он испуганно вздрогнул и поспешно направился к двери. Мальчуган потихоньку взял его под локоть и заговорил ласково и шутливо:

-- Ну пойдем, тятька, во двор, я те под навесом место укажу, уж больно хорошо сидеть там, ветерком обдувает.

Он, улыбаясь, посмотрел на батюшку своими тёмными, как у матери, глазами.

-- Не знаю, который сын-то: я... аль он?

И потихоньку вывел отца.

Женщина приподнялась на постели.

И видно было, что она худая, как одер, но страшно жилистая, -- настоящая вековечная работница. Большими темными руками она оправляла на себе кофту, а глаза её, большие, лихорадочные, мрачно-озабоченные, как бы никогда не улыбавшиеся, строго смотрели в лицо батюшки, смущая его горевшим в них огнем внутренней, суровой, ни чем неистребимой жизни. Её грудной, повелительный голос всегда вызывал в батюшке желание поскорее что-нибудь для неё сделать.

-- Напутствуй меня, отец, -- сказала она.

-- Сейчас, Матренушка, сейчас. Он расстилал по столу плат с дароносицей, надевал епитрахиль и сам спрашивал:

-- Да что же с тобой такое?

-- Устала я, отец. Измоталась я! Никогда вот так-то не ложусь, а как лягу: помирать собираюсь.

-- Полно-ка, Матренушка...

-- Што полно-то?

-- Рано помирать собралась.

-- Уж как бы не рано-то... да ведь Богу не укажешь. Паренька, Петьку-то, жалко, не доведу до настоящего. Да и мужика... свиная кровь в ем, а все же жалко: под забором сдохнет без меня. Послал мне Господь такого на муку вечную, уж не знаю за что: за грехи родительские? Работником такого я бы за версту ко двору не пустила, а тут на-ко... Она горько и зло рассмеялась:

-- Му-у-ж!

-- Не ропщи, Матренушка!

-- А разве мне спасибо Богу сказать... за такого-то? Я права, я свое делала: крест свой несла... а уж душу дай отвести! Ка-а-ка де-евка была! Перва по селу! Насильно отдали. За чужой грех терплю. Ведь он с первого дня пьян, не видала трезвого, пока вот лавки не прикрыли... А что он теперь? Моль! Плюнуть на него... плевка жалко!

-- Ну, ну...

-- Верно! А ведь он бил меня, пьяница несчастная!

-- Тебя-то? -- обернулся батюшка.

И смотрел удивленно.

Злая усмешка еще не сошла с её лица.

-- То-то вот... не знал? И никому не говорила... да, знать, уж время пришло! Чему дивишься? Как сила его брала?

-- Признаться...

-- Заповедь помнила, что жена мужу покоряться должна. Могла бы я его..., одной рукой взять да повернуть... мокро бы стало. Не хотела. Злобы своей боялась: не быть бы живу ему. И пальцем его бывало не трону, сижу, слезы глотаю. "Терпи, -- думаю, -- Матрена, такой закон, другого мужа все равно не дадут". Да уж надоест больно-то, -- свяжу да в клеть брошу. А спросят соседки: откуда синяки? Говорю: с лестницы упала. Конечно -- што... мне его удары -- што птица крылом задеват... да ведь у меня...

Она положила обе руки на грудь.

-- Душа! -- крикнула она.

Продолжала, тяжело, в волнении:

-- Семнадцать лет! Пятеро ребят было... каки от пьяницы дети? Чахленьки... умирали! Вот один только остался... один...

Внезапно слезы хлынули у нее из глаз.

-- Один мои сердешный...

Раскачивалась на постели.

-- Один, болезный мой... как оставлю?

Священник подошел в ней и заговорил потихоньку.

-- Вот, Матренушка, и не надо роптать-то: какое тебе Господь утешение послал! Паренек -- от какой... милый да способный, он старость твою украсит и утешит.

Женщина тряхнула головой и вытерла слезы.

-- Знаю! -- сказала она.

Но голос её совсем изменился, стал нежным и душевным.

-- Но как дети-то мои чахли, -- заговорила она, -- все я с ими в больницу ходила, в земскую, за шостнадцать верст, пешечком... насмотрелась я как доктора те работают. Иван Павлыч в те поры старшим был, уж такой душевный человек, людей таких я больше не видала. И жена его, докторица... тоже. Подумала я тогда: вот что наука-то из людей делает. Не то, что мы... зверье-зверьем. И думаю: ну, Матрена... оставит Господь хоть одно дите, отдам его в науку, как Богу в дар! Не дам ему погибать в темноте нашей анафемской. А как стал Петя-то подрастать, тут я и решила: ну, Матрена, держись! И принялась работать за семерых, как скотина двух-жильная!

-- Знаю! -- задумчиво сказал батюшка.

-- Нет, не все знаешь. Для того и говорю, чтобы все знал, что одна-то я сделала. Разве знаешь, какой труд поднимала? В те поры и лошади не было, на себе пахала. Днем соху тяну, а ночью за сыночком хожу... чахлый он был, все прихварывал... отхаживала! До утра не посплю, а зорька займется -- на работу иду. Тяну соху, думы думаю. О сыночке все думаю: как в люди его буду выводить. Жгет меня солнышко, мочит дождичек, а мне и устали нет. Завела и лошаденку. На работу сама, на мельницу сама, в извоз сама. Уж и за избой не смотрю: пускай все валится, только бы сыну на ученье денежек скопить. Одна и думушка: скоро солнышко заходит, скоро ноченька проходит, мало времени силушке моей! В те поры уж я и мужу своему отворот дала: для сына живу, не смей меня трогать! Каюсь: поучила его раза два, бояться стал. Не помню, как те годы прошли: сон не сон. Спала ли когда? Только кажную жилку в себе чувствовала, которая как натянута: держись мол, держись! Вся сила, вся жизнь моя в них... четыре-то сотни! А как стал мой парнишка в школу ходить, да успехи оказывать... облака ли те белые по душе прошли... и как небо синее, в душе-то! Вот, в те поры я и пришла к тебе...

-- Помню, -- тихо сказал батюшка.

-- Спасибо тебе, родной, -- горячо и душевно сказала женщина, -- что устроил ты тогда, на счет имназии-то. Ведь и до тебя я ходила сколько раз, к самому дилехтору, в ноги кланялась. А он: мужик должен землю пахать. Сказа-а-л! Може он и будет, землю пахать, да пусть науку пройдет! И сколько я людей обходила, кланяючись. Один скажет: дело не мое; другой посмеется: ученых-то и так, как собак нерезаных, -- да и убеждать станет: брось, мол, затею свою. Слушаю я да думаю: хоть и крестьянка я, да лучше вашего, должно, дело понимаю. А уж как... Петенька-то... после хлопот твоих... поступил в имназию...

Все лицо её преобразилось от счастливой улыбки.

-- Ангелы пели в душе-то. Уж порастрясла я свои сотенки. Как в счастливом сне ходила. Мундирчик-то покупала... пуговки-то светленьки! Сама и подтяжечки выбирала, даром что от роду и не видала их. Фуражечку. Смотрю да дивлюсь: милый ты мой... мой ли ты? Ангелочек мой небесный...

Она задумалась, улыбаясь.

Помолчала.

-- Бывало... пойду его проведать, под праздничек. Тридцать верст до городу-то всю ноченьку иду и ног под собою не слышу, как на крыльях. Мороз ли не мороз... вьюга ли снежная. И гостинчиков в узелочке несу. Только бывало и тороплюсь: все дела управить, да в город пойти. Даже и к мужу в те поры... ласковее стала...

Упомянув о муже, она вновь нахмурилась.

И в голосе её зазвучала тоска.

-- Батюшка! -- вскричала она с суровой страстностью, -- ушла сила моя, умру скоро... как их вдвоем оставлю? Неужто пропадёт все старанье мое? Батюшка!

Она схватила руку его своими большими руками.

-- Много ты сделал, сделай еще!

-- Я рад, Матренушка.

-- И ежели есть у тебя грехи, я на себя их принимаю!

-- Ну, что ты говоришь...

-- Принимаю! Вот!

Она подняла руку.

-- За тебя... и за мужа... принимаю! Пусть я мучаюсь в пламени адском... на углях горячих вечно... только сыну, Петеньке... помоги... помоги дойти! Говорят, которые ученики способные... а ведь он у меня первым идет... тех, дескать, на казенное принимают. Кабы приняли... кабы приняли!

Она с страстным ожиданием смотрела в глаза священнику.

...Когда кончилось и напутствие, батюшка взглянул на дверь, чтобы позвать к больной отца с сыном. Мальчуган стоял за дверью и тотчас вошел, посмеиваясь.

-- Долго вы тут, а мне надо теленка попоить... ишь мычит, соскучился.

-- A где отец? -- спросила женщина.

Мальчуган нагнулся над теленком.

-- На ветерке сидит, -- ответил он.

-- Позови его.

-- Пускай проветрится, это ему полезно.

Но, выйдя проводить батюшку, он сказал, отворяя калитку:

-- Сбежал тятька-то.

-- Куда?

-- У Корчагиных пиво варят... Куда больше-то. Одна дорожка. И как это я недосмотрел? Всегда из-под носу удерет.

И он хмуро добавил тоном взрослого человека:

-- Горбатого одна могила исправит!

Батюшка нашел в темноте его голову и погладил.

-- Хвалю тебя, Петя, за успехи. Учись, учись. Наука, брат, важное дело. Не всякому дано. А ныне сие дело особенно важное. Скоро нужны будут родине люди образованные. Знаешь ведь в какую беду Россия попала?

-- Это с немцами-то что ли?

-- Да. Долго ей не оправиться. И вот вам, таким-то, молодым-то, поколению-то подрастающему придется ее на себе вытягивать! Ну, да подрастешь, лучше это поймешь.

Мальчуган промолчал.

И неизвестно было, что он думал.

Но, когда батюшка скрылся в темноте улицы и уже изрядно отошел, звонкий ребячий голосок, смеясь, прокричал ему вслед:

Вы-ы-тянем!..


--------------------------------------------------------------------------------------------


Журнал "Огонек" No 5, 1916 г.