Гусев-Оренбургский Сергей Иванович
Отец Памфил

Lib.ru/Классика: [Регистрация] [Найти] [Рейтинги] [Обсуждения] [Новинки] [Обзоры] [Помощь]
Скачать FB2

 Ваша оценка:

Сергей Гусев-Оренбургский.
Отец Памфил

I

   Илья Конов, невысокого роста казак, молодой, но с лицом старообразным и истощенным, со впалой грудью и бессильно опустившимися плечами, стоял перед батюшкой, мял в руках истрепанную шапку и говорил:
   -- Опять мертвенький родился... Когда, батюшка, отпевать прикажешь?
   Высокого роста батюшка брал в кулак, разглаживая, длинную рыжую бороду и качал головой.
   -- Истукан ты, Илья, посмотрю я! Который это у тебя?
   -- Третий, батюшка...
   -- Третий младенец, а до сих пор ты не знаешь, что мертвеньких отпевать нельзя!
   -- Ведь как же, о. Памфил? Все-таки, думается, душа...
   -- Что в ней, в душе-то мертворожденного? Зарой -- и все тут... А вот очистительную молитву роженице прочитать полагается. И всему дому ее...
   Илья кланялся.
   -- Уж ты, батюшка, пожалуйста! Не откажи!
   -- Можно!.. Это я сейчас... Погоди, -- оденусь...
   О. Памфил надел теплую рясу, шарф и высокую мохнатую шапку. Затем, захватив под мышку все необходимое для "молитвы", вышел с Ильей на улицу. Зимний вечер уже осел на землю морозною мглой. Мороз был так силен, что снег скрипел под ногами путников. О. Памфил шел впереди по узкому переулку, быстро шагая, а Илья как-то странно подпрыгивал около него, ежась и отдуваясь.
   -- Холодно? -- спрашивал о. Памфил.
   Илья хотел что-то ответить, но не выговорил. В конце переулка, над оврагом, показалась избушка в одно окно, наполовину ушедшее в землю. Избушка стояла одиноко, словно отбежав от своих соседок и окружившись снежными сугробами. Ни плетня, ни строений не виднелось вокруг нее, а вместо крыши возвышалась, как черный палец, указывающий в небо, высокая, закопченная и полуразвалившаяся труба.
   -- А словно у тебя, Илья, крыша была, когда намеднись мертвенький родился? -- сказал о. Памфил.
   -- Была... -- с трудом выговорил Илья, трясясь от мороза. -- Пожгли... То и се было... Плетни... Все пожгли... Ишь морозы-то!
   Он распахнул дверь.
   -- Проходи, батюшка!
   О. Памфил вошел в темную пасть избы, где кто-то стонал и надрывающе кашлял. Затхлый холод, какой бывает только в нежилых строениях, охватил о. Памфила. Илья поспешил зажечь огарок свечи, и тот, разгоревшись, озарил неверным светом черные стены сруба, совершенно голые, с паклей, выползавшей из пазов и местами висевшей грязными клочьями, потом трепещущими тенями заиграл на потолке, вогнувшемся внутрь, как чье-то гигантское чрево. Оглядевшись, о. Памфил увидел лежащую на лавке женщину, худую, с лицом, потемневшим от страданий, с черными, грустными глазами. Прикрытая кучей тряпок и остатков одежды, женщина трепетала от мелкой дрожи и приступов кашля, потрясавших ее бессильное тело. Высвободив иссохшую руку, она широко стала креститься в то время, как батюшка, надев епитрахиль, начал громко и торопливо читать молитву.
   -- "Прости рабе твоей сей, -- читал батюшка, -- сущей во гресех, убийству впадшей волею или неволею, и в ней зачатое извергшей, и всех обретающихся и прикоснувшихся ей..."
   Кончив молитву, о. Памфил, покачивая головой, оглядел избу.
   -- Однако, и погреб у вас! Как это вы живете в таком холоде? Что ж ты, Илья, печку-то не топишь? Заморозить бабу хочешь?
   -- Истопил стружками, батюшка, да нешто ее прогреешь? Вишь она какая несуразная, -- указал Илья на печь, -- все жительство сожрала, и все ей мало!
   -- Кто же стружками топит? Дровами надо.
   Илья криво усмехнулся.
   -- А где их взять? На мой пай по осени пришлось два воза тальнику. Надолго ли! А больше нечем... Плетни еще прошлый год пожог, а ноне крышу в печь пометал. Сегодня из последней скамейки гробик младенцу-то кой-как смастерил, а стружками истопил.
   О. Памфил поискал глазами гробик и увидел его на окне, за неимением другого места пока читалась молитва перед столом.
   -- Отчего это у тебя, Наталья, все мертвенькие? -- спросил о. Памфил, беря бороду в кулак.
   -- Бог весть, батюшка! -- вяло сказала женщина.
   -- Ведь это уж третий?
   -- Третий, батюшка...
   -- Грешники вы! -- строго решил о. Памфил. -- За грехи Бог наказует. Каяться надо!.. Молиться! Вот Елисавет тоже неплодною была...
   -- Чья, батюшка, Лизавета?
   -- Чья! Чья! Новозаветная Елисавет... Крестителя матерь. Молилась, плакала, ну и послал ей Бог...
   -- Ох! -- вздохнула женщина горестно. -- Уж я ль не плакала! В Ерусалим обещала сходить пешком, лишь бы Бог живенького дал.
   -- Ну, -- сказал о. Памфил, беря под мышку епитрахиль, -- пешком-то по морям не разгуляешься. И здесь церкви есть... Прощайте!
   -- Прощайте, батюшка! Спаси вас Господи, что не побрезгали прийти!
   О. Памфил вышел во двор и уже готов был направиться домой по темному и молчаливому переулку, но тут Илья вдруг повалился ему в ноги и заговорил с появившейся в его обычно робком голосе странностью:
   -- Отец!..
   -- Что это ты, истукан, делаешь? -- даже слегка испугался о. Памфил.
   -- Выручи! -- молил Илья. -- Вовек не забуду! Помрет баба-то! Мороз! Кабы ходить могла, разогрелась бы... Застынет!.. Сам видел...
   -- Да ведь я чего же...
   -- Дай гнедого... в лес съездить.
   -- Ты с ума сошел? В заповедный-то лес!
   -- Все ведь ездят, у кого кони есть...
   -- Разве я воровству потатчик?
   -- Ведь и ты сам, батюшка, работника посылаешь...
   -- Так ведь я -- священник! Мне разрешается... Да ты чего меня учить вздумал?
   О. Памфил рассердился.
   -- Я -- особая статья!
   -- Знаю, отец! На твоей-то лошади меня и не остановят... Пропустят лесники... А ежели какая неприятность, все на себя возьму: скажу, что брал лошадь в город съездить, а в лес без твоего ведома поехал.
   -- Не дам! -- решительно сказал батюшка. -- Не потатчик я таким делам, да и хлопот наживешь. Прощай!
   Он пошел по переулку, сердито бормоча что-то.
   Илья смотрел ему вслед.
   -- Помрет ведь... -- с отчаянием произнес он.
   Батюшка уходил.
   -- Батюшка! -- крикнул еще раз Илья. -- Я тебе омет перевезу, который у тебя за речкой накошен.
   Батюшка приостановился, подумал немного и тихо сказал:
   -- Приходи.

II

   Батюшка стоял на крыльце и смотрел, как в темноте Илья возился с лошадью.
   -- Я за тебя не ответчик, как поймают, -- говорил он, -- помни это! Ты знаешь, я со станичным атаманом во вражде... Откажусь!
   -- Не бойсь, батюшка! Я и сам не выдам.
   -- То-то... А омет-то после праздника... того...
   Илья собирался выезжать со двора.
   -- Илья!.. -- сказал батюшка неуверенно. -- А ты вот что... Замерзнет баба-то... Возьми-ка, пока что, у меня в сарае охапку, истопи... Ишь, мороз-то...
   Илья не заставил себя упрашивать.
   Батюшка все стоял на крыльце и наблюдал, как Илья, захватив охапку толстых прутьев из сарая, пронес их по двору и бросил в дровни.
   -- Только ты, Илья, не забудь омет-то... -- говорил он.
   Когда Илья уехал, о. Памфил вернулся в комнаты и долго ходил по жарко натопленной зальце, размышляя, не сделал ли он ошибки, давши лошадь. Еще хлопот наживешь. А если до станичного дойдет? Хлопот не оберешься... Положим, что же сделает священнику какой-то станичный?.. Обязаны отапливать! Священник мирской человек. Не покупать же дрова! Нынче доходы-то... А если на это не посмотрят? Ох, хлопоты бы не вышли... Он сел за самовар, который внесла чумазая, с подтыканным подолом работница и тяжело грохнула на стол.
   -- Посуды не перебей! -- крикнул о. Памфил. -- Нельзя тише-то?! Экая рассоха! Денег стоит посуда-то...
   И, заваривая и наливая себе чай, он принялся размышлять о том, как худо живется вдовым священникам. "Присмотреть некому... Пока по требам ходишь, и бьют, и тащат... Вор-народ!"
   Потом от нечего делать, он принес из кабинета большую книгу в сером холщовом переплете и счеты. Он долго перелистывал книгу и выщелкивал на счетах, кто из прихожан сколько ему должен за требы. Долги были копеечные: где за крестины двадцать копеек, где за молитву гривенник, где за похороны полтинник... А в итоге цифра получилась большая -- около двухсот рублей. И, о. Памфил опять обеспокоился.
   -- Двести рублей... Шутка сказать! -- шептал он в тишине горницы. -- Ах, какой народ нынче... какой народ! А тут за сына платить в семинарию надо!.. Грехи!.. Слава Богу, что сын в этом году кончает и сам поступит на место...
   Успокоив себя таким рассуждением, о. Памфил стал сладко и подолгу позевывать и решил, что пора спать. Едва разделся он и лег под теплое одеяло, как тотчас же уснул.
   Ранним утром о. Памфила разбудили.
   Кто-то заглядывал в дверь его спальни и усиленно звал:
   -- Отец Памфил!.. Ах ты, Боже!.. Батюшка!
   О. Памфил узнал сторожа.
   -- Ты чего, Федорыч? -- сказал он. -- Аль к требе?
   -- Какой там к требе, -- басил Федорыч, -- к ответу!.. Ты что ли, Илье-то лошадь давал?
   -- Ну?..
   Тебя станичный требует...
   Батюшка вскочил и стал шарить подрясник.
   -- Что такое? -- бормотал он испуганно
   -- Налетел Илья-то... на самого станичного! Только к поселку стал подъезжать, а станичный-то -- вот он... В город спозаранку собрался -- и накрыл... За воротами в санках сидит. Тебя видеть желает, просит выйти.
   -- Ах ты, дела, дела... -- протянул батюшка, не попадая в рукав. -- Говорил я, что неприятности... Чего ж он в горницу не идет?
   -- Некогда, говорит, -- в город торопится.
   -- А священник для его милости за ворота иди! Ох, люди, люди!.. Ни страха Божия, ни почтения...
   Надевши мохнатую шапку и на шею теплый шарф, батюшка поспешил за ворота. Там звякал колокольчик, пара красивых гнедых лошадей топталась от нетерпения на месте, а в просторной ковровой кошеве сидел необыкновенно толстый станичный, казавшийся от своей теплой шубы еще необъятнее.
   "Туша!.." -- подумал батюшка и мысленно сплюнул.
   -- Здравствуйте, отец! -- хрипел станичный. -- Простите, что потревожил вас. Дело очень важное...
   -- Я тут не причем!.. -- замотал головой о. Памфил.
   -- Правда?.. Лесная порубка, -- сами знаете, -- по нашим правилам... Как атаман отдела взглянет! Конечно, если это для вас, -- священник другое дело... И по другим станицам рубят беспрепятственно. Такое уж ваше сословие...
   Атаман хрипло смеялся.
   -- Знать не знаю! Знать не знаю! -- махал даже руками о. Памфил. -- Я тут не причем!.. Я давал лошадь только в город съездить... И то каюсь. Не верьте ему, не верьте, -- это он на меня клевещет.
   -- Да нет, он тоже говорит, что только в город брал.
   -- Тоже?
   О. Памфил слегка удивился.
   -- Ну, ну, конечно! -- сказал он.
   -- Прощайте, батюшка! -- прохрипел атаман. -- Простите за тревогу! Я только удостовериться...
   -- А мне ничего не будет? -- спросил о. Памфил.
   -- За что же? Ведь вы тут не причем.
   Отец Памфил хотел идти, но приостановился.
   -- А ему?..
   Станичный уже отъезжая, крикнул:
   -- Во второй отдел сошлют, наверное... У нас строго.

III

   Отец Памфил в волнении ходил по комнате, позабывши умыться и расчесать спутавшиеся за ночь волосы.
   -- Экая неприятность!.. Экая неприятность!.. -- бормотал он. -- Вот связывайся с ними... Вот! Ведь думал я, что случится что-нибудь этакое! А если...
   Он выглянул в кухню.
   -- Федорыч!.. Ты здесь?
   -- Здесь.
   Бородатый и взлохмаченный Федорыч выступил на свет.
   -- А как ты думаешь, Федорыч, не наживу я хлопот с этим делом?
   Федорыч скосил голову в раздумье.
   -- Да ведь за что же, батюшка? Вы тут не причем.
   -- Так-то оно так...
   -- Ведь вы в город давали лошадь?
   -- Мм... да-а!
   -- Да если бы и для вас Ильюшка рубил, вам бы ничего не было. Ни ему, ни вам... Потому, священники на особом положении...
   Федорыч помолчал и вздохнул.
   -- А Ильюшка пропал теперь!.. -- сказал он. -- Вот жизнь наша! Какой парень душевный...
   -- Хороший?
   -- Золотой!.. Из зажиточной семьи был. Наталья-то у него первеющая была красавица и работница на весь поселок. А вот ни к чему вышла жисть... Неурожаи... Кобылка эта анафемская! Подорвался! А тут в учебный сбор гоняли в самую рабочую пору на Черную речку. Дальше да больше... Нищий стал... А теперь пропал!
   О. Памфил слушал, задумавшись и взял бороду в кулак.
   -- И омет мой пропал... -- сказал он.
   -- Какой, батюшка, омет? -- удивился Федорыч.
   О. Памфил спохватился.
   -- Нет, это я так...
   Он опять стал ходить по комнате и уж думал про себя:
   "Надо же было подвернуться этому станичному, истукану, прости меня, Господи! Не вовремя..."
   Потом мысль его перескочила в правление, где теперь, наверное, составлялся акт о порубке.
   -- А ведь проглотит его станичный... Сожрет!
   И тотчас же ясно нарисовалась в его воображении робкая фигура Ильи. Стоит Илья, опустив плечи, тщедушный, убитый, мнет шапку и угрюмо отвечает на строгие допросы станичного и окрики поселкового. Ведь вот все возят, и сам поселковый возит... да и станичный не без греха... а ничего! Этот же... несчастный какой-то... Один раз поехал, и то влетел! А ведь чего ему и делать было? Заморозить бабу?..
   О. Памфил подошел к окну и посмотрел через площадь к поселковому правлению. Сани станичного еще стояли у крыльца.
   "Вот теперь там писарь старается, акт пишет... -- думал о. Памфил. -- Подпишут, ушлют в отдел -- и пропал человек!.."
   Со дна души его поднялась какая-то томительная мысль, неясное чувство, беспокоившее его со времени свидания с станичным.
   -- Каков!.. Не выдал! -- улыбнулся он, вспомнив слова станичного.
   И смутная тревога еще сильнее овладела им.
   -- А ведь я его мог одним словом оправдать!.. И чего мне бояться? Чего они мне сделают? Обязаны дрова давать... Для меня рубил... вот и все! Ведь и то сказать... ну как сошлют во второй отдел? На совести будет... Все-таки жаль... Да и баба-то больная...
   Он вдруг решился, надел теплый подрясник, мохнатую шапку, окутался шарфом и пошел.
   Станичный вихрем помчался по площади и уже заворачивал в переулок, когда увидел, что из ворот батюшкина дома поспешно вышла высокая батюшкина фигура и машет ему руками.
   -- Стоп! -- крикнул станичный. -- Что такое?
   О. Памфил подходил запыхавшись и еще издали кричал:
   -- Ведь это я его посылал!
   -- Кого? -- не понял станичный.
   -- Ильюшку-то!.. И чего это встрелило отказываться? Так, со сна нашло... Работник-то у меня занят, я его и послал. Съезди, говорю, Илья! Он и поехал... Ведь нельзя нам без дров-то, Аристарх Степанович... И по другим станицам священники рубят беспрепятственно...
   Станичный принялся хрипло смеяться.
   -- Что за путаница! -- сказал он. -- Я признаться, батюшка, не понимаю... Что-нибудь не так... Чего же вы давеча-то?
   -- Да видите, Аристарх Степанович... сказать по совести... с вами мы как будто немножко того... в ссоре...
   -- Ну!.. -- сказал неуверенно станичный и почему-то скосил глаза в сторону.
   -- Из-за подводы-то благочинного... Признаться, погорячился я тогда... Искренно извиняюсь!
   -- Пустяки! -- сказал станичный.
   И засмеялся. Ему это понравилось...
   -- Значит мир? -- закричал батюшка. -- Айда, заворачивай ко мне!.. Старину вспомним!
   Станичный уж хохотал.
   -- Дела у меня...
   -- Заворачивай! Каки там дела!.. Чего, в самом деле?.. Друзья -- друзья, а вдруг губы надули... Айда!..
   Он воткнулся в сани рядом с хохочущей тушей станичного и крикнул кучеру:
   -- Заворачивай к воротам!
   -- Ты мне, батя, вот только что скажи, в толк не возьму я, -- смеялся станичный, -- ты-то меня забоялся... а почему Илья тоже отрекся?
   -- Я -- тебя, а Илья -- меня, вот и все!.. Плюнь!.. Прекрати дело! Тут, брат, путаница!
   Станичный только щурил глаза и качал головой.
   Впрочем, к вечеру он уже и весь качался, когда при помощи батюшки и поселкового садился в сани, чтобы ехать в город.
   Едва станичный уехал, к батюшке пришел Илья и грохнулся ему в ноги.
   -- Встань! Встань, истукан! -- говорил батюшка. -- Зачем ты кланяешься?
   Илья с трудом поднялся.
   -- Да ты, брат пьян! -- вскричал о. Памфил, глядя в лицо его.
   У Ильи текли по лицу обильные слезы.
   Он принялся бить себя во впалую грудь и бормотать прерывисто и страстно:
   -- Батюшка!.. Отец! Разве я не по-нимаю?.. Разве я тоже не человек? Не душа у меня?.. А?.. Не понимаю я, отчего... мертвенькие? Труд ведь она поднимает... Наташка-то! Гнется она м-ми-лая!..
   Он рыдал пьяным рыданием, трепетал весь...
   -- Пони-ма-ю я... ба-тюшка! Отец!! Ты на себя принял... Разве я бесчувственный!..
   Илья хотел поцеловать у батюшки руку и едва не уронил его.
   -- Ты, брат, Илья, ступай... -- с трудом проговорил батюшка. -- Я спать хочу... Иди спать! Ты пьян, брат... а это... это не хорошо-о!..
   И батюшка покачал головой неодобрительно.
   Когда Илья вышел и слышно было, как он спускался со ступенек крыльца, задерживаясь на каждой больше, чем следовало, о. Памфил вспомнил что-то и, выйдя в сенцы, выставил голову в дверь и сказал:
   -- Иль-я!.. Не забудь завтра... Омет-то!..

-------------------------------------------------------------------------------------------------

   Впервые: "Журнал для всех", 1902, No 11 (под названием "Омет").
   
   
   
   
 Ваша оценка:
Связаться с программистом сайта.

Рейтинг@Mail.ru