# Отец Памфил

Сергей Иванович Гусев-Оренбургский

## Сергей Гусев-Оренбургский. Отец Памфил


## I


Илья Конов, невысокого роста казак, молодой, но с лицом старообразным и истощенным, со впалой грудью и бессильно опустившимися плечами, стоял перед батюшкой, мял в руках истрепанную шапку и говорил:

-- Опять мертвенький родился... Когда, батюшка, отпевать прикажешь?

Высокого роста батюшка брал в кулак, разглаживая, длинную рыжую бороду и качал головой.

-- Истукан ты, Илья, посмотрю я! Который это у тебя?

-- Третий, батюшка...

-- Третий младенец, а до сих пор ты не знаешь, что мертвеньких отпевать нельзя!

-- Ведь как же, о. Памфил? Все-таки, думается, душа...

-- Что в ней, в душе-то мертворожденного? Зарой -- и все тут... А вот очистительную молитву роженице прочитать полагается. И всему дому ее...

Илья кланялся.

-- Уж ты, батюшка, пожалуйста! Не откажи!

-- Можно!.. Это я сейчас... Погоди, -- оденусь...

О. Памфил надел теплую рясу, шарф и высокую мохнатую шапку. Затем, захватив под мышку все необходимое для "молитвы", вышел с Ильей на улицу. Зимний вечер уже осел на землю морозною мглой. Мороз был так силен, что снег скрипел под ногами путников. О. Памфил шел впереди по узкому переулку, быстро шагая, а Илья как-то странно подпрыгивал около него, ежась и отдуваясь.

-- Холодно? -- спрашивал о. Памфил.

Илья хотел что-то ответить, но не выговорил. В конце переулка, над оврагом, показалась избушка в одно окно, наполовину ушедшее в землю. Избушка стояла одиноко, словно отбежав от своих соседок и окружившись снежными сугробами. Ни плетня, ни строений не виднелось вокруг нее, а вместо крыши возвышалась, как черный палец, указывающий в небо, высокая, закопченная и полуразвалившаяся труба.

-- А словно у тебя, Илья, крыша была, когда намеднись мертвенький родился? -- сказал о. Памфил.

-- Была... -- с трудом выговорил Илья, трясясь от мороза. -- Пожгли... То и се было... Плетни... Все пожгли... Ишь морозы-то!

Он распахнул дверь.

-- Проходи, батюшка!

О. Памфил вошел в темную пасть избы, где кто-то стонал и надрывающе кашлял. Затхлый холод, какой бывает только в нежилых строениях, охватил о. Памфила. Илья поспешил зажечь огарок свечи, и тот, разгоревшись, озарил неверным светом черные стены сруба, совершенно голые, с паклей, выползавшей из пазов и местами висевшей грязными клочьями, потом трепещущими тенями заиграл на потолке, вогнувшемся внутрь, как чье-то гигантское чрево. Оглядевшись, о. Памфил увидел лежащую на лавке женщину, худую, с лицом, потемневшим от страданий, с черными, грустными глазами. Прикрытая кучей тряпок и остатков одежды, женщина трепетала от мелкой дрожи и приступов кашля, потрясавших ее бессильное тело. Высвободив иссохшую руку, она широко стала креститься в то время, как батюшка, надев епитрахиль, начал громко и торопливо читать молитву.

-- "Прости рабе твоей сей, -- читал батюшка, -- сущей во гресех, убийству впадшей волею или неволею, и в ней зачатое извергшей, и всех обретающихся и прикоснувшихся ей..."

Кончив молитву, о. Памфил, покачивая головой, оглядел избу.

-- Однако, и погреб у вас! Как это вы живете в таком холоде? Что ж ты, Илья, печку-то не топишь? Заморозить бабу хочешь?

-- Истопил стружками, батюшка, да нешто ее прогреешь? Вишь она какая несуразная, -- указал Илья на печь, -- все жительство сожрала, и все ей мало!

-- Кто же стружками топит? Дровами надо.

Илья криво усмехнулся.

-- А где их взять? На мой пай по осени пришлось два воза тальнику. Надолго ли! А больше нечем... Плетни еще прошлый год пожог, а ноне крышу в печь пометал. Сегодня из последней скамейки гробик младенцу-то кой-как смастерил, а стружками истопил.

О. Памфил поискал глазами гробик и увидел его на окне, за неимением другого места пока читалась молитва перед столом.

-- Отчего это у тебя, Наталья, все мертвенькие? -- спросил о. Памфил, беря бороду в кулак.

-- Бог весть, батюшка! -- вяло сказала женщина.

-- Ведь это уж третий?

-- Третий, батюшка...

-- Грешники вы! -- строго решил о. Памфил. -- За грехи Бог наказует. Каяться надо!.. Молиться! Вот Елисавет тоже неплодною была...

-- Чья, батюшка, Лизавета?

-- Чья! Чья! Новозаветная Елисавет... Крестителя матерь. Молилась, плакала, ну и послал ей Бог...

-- Ох! -- вздохнула женщина горестно. -- Уж я ль не плакала! В Ерусалим обещала сходить пешком, лишь бы Бог живенького дал.

-- Ну, -- сказал о. Памфил, беря под мышку епитрахиль, -- пешком-то по морям не разгуляешься. И здесь церкви есть... Прощайте!

-- Прощайте, батюшка! Спаси вас Господи, что не побрезгали прийти!

О. Памфил вышел во двор и уже готов был направиться домой по темному и молчаливому переулку, но тут Илья вдруг повалился ему в ноги и заговорил с появившейся в его обычно робком голосе странностью:

-- Отец!..

-- Что это ты, истукан, делаешь? -- даже слегка испугался о. Памфил.

-- Выручи! -- молил Илья. -- Вовек не забуду! Помрет баба-то! Мороз! Кабы ходить могла, разогрелась бы... Застынет!.. Сам видел...

-- Да ведь я чего же...

-- Дай гнедого... в лес съездить.

-- Ты с ума сошел? В заповедный-то лес!

-- Все ведь ездят, у кого кони есть...

-- Разве я воровству потатчик?

-- Ведь и ты сам, батюшка, работника посылаешь...

-- Так ведь я -- священник! Мне разрешается... Да ты чего меня учить вздумал?

О. Памфил рассердился.

-- Я -- особая статья!

-- Знаю, отец! На твоей-то лошади меня и не остановят... Пропустят лесники... А ежели какая неприятность, все на себя возьму: скажу, что брал лошадь в город съездить, а в лес без твоего ведома поехал.

-- Не дам! -- решительно сказал батюшка. -- Не потатчик я таким делам, да и хлопот наживешь. Прощай!

Он пошел по переулку, сердито бормоча что-то.

Илья смотрел ему вслед.

-- Помрет ведь... -- с отчаянием произнес он.

Батюшка уходил.

-- Батюшка! -- крикнул еще раз Илья. -- Я тебе омет перевезу, который у тебя за речкой накошен.

Батюшка приостановился, подумал немного и тихо сказал:

-- Приходи.


## II


Батюшка стоял на крыльце и смотрел, как в темноте Илья возился с лошадью.

-- Я за тебя не ответчик, как поймают, -- говорил он, -- помни это! Ты знаешь, я со станичным атаманом во вражде... Откажусь!

-- Не бойсь, батюшка! Я и сам не выдам.

-- То-то... А омет-то после праздника... того...

Илья собирался выезжать со двора.

-- Илья!.. -- сказал батюшка неуверенно. -- А ты вот что... Замерзнет баба-то... Возьми-ка, пока что, у меня в сарае охапку, истопи... Ишь, мороз-то...

Илья не заставил себя упрашивать.

Батюшка все стоял на крыльце и наблюдал, как Илья, захватив охапку толстых прутьев из сарая, пронес их по двору и бросил в дровни.

-- Только ты, Илья, не забудь омет-то... -- говорил он.

Когда Илья уехал, о. Памфил вернулся в комнаты и долго ходил по жарко натопленной зальце, размышляя, не сделал ли он ошибки, давши лошадь. Еще хлопот наживешь. А если до станичного дойдет? Хлопот не оберешься... Положим, что же сделает священнику какой-то станичный?.. Обязаны отапливать! Священник мирской человек. Не покупать же дрова! Нынче доходы-то... А если на это не посмотрят? Ох, хлопоты бы не вышли... Он сел за самовар, который внесла чумазая, с подтыканным подолом работница и тяжело грохнула на стол.

-- Посуды не перебей! -- крикнул о. Памфил. -- Нельзя тише-то?! Экая рассоха! Денег стоит посуда-то...

И, заваривая и наливая себе чай, он принялся размышлять о том, как худо живется вдовым священникам. "Присмотреть некому... Пока по требам ходишь, и бьют, и тащат... Вор-народ!"

Потом от нечего делать, он принес из кабинета большую книгу в сером холщовом переплете и счеты. Он долго перелистывал книгу и выщелкивал на счетах, кто из прихожан сколько ему должен за требы. Долги были копеечные: где за крестины двадцать копеек, где за молитву гривенник, где за похороны полтинник... А в итоге цифра получилась большая -- около двухсот рублей. И, о. Памфил опять обеспокоился.

-- Двести рублей... Шутка сказать! -- шептал он в тишине горницы. -- Ах, какой народ нынче... какой народ! А тут за сына платить в семинарию надо!.. Грехи!.. Слава Богу, что сын в этом году кончает и сам поступит на место...

Успокоив себя таким рассуждением, о. Памфил стал сладко и подолгу позевывать и решил, что пора спать. Едва разделся он и лег под теплое одеяло, как тотчас же уснул.

Ранним утром о. Памфила разбудили.

Кто-то заглядывал в дверь его спальни и усиленно звал:

-- Отец Памфил!.. Ах ты, Боже!.. Батюшка!

О. Памфил узнал сторожа.

-- Ты чего, Федорыч? -- сказал он. -- Аль к требе?

-- Какой там к требе, -- басил Федорыч, -- к ответу!.. Ты что ли, Илье-то лошадь давал?

-- Ну?..

Тебя станичный требует...

Батюшка вскочил и стал шарить подрясник.

-- Что такое? -- бормотал он испуганно

-- Налетел Илья-то... на самого станичного! Только к поселку стал подъезжать, а станичный-то -- вот он... В город спозаранку собрался -- и накрыл... За воротами в санках сидит. Тебя видеть желает, просит выйти.

-- Ах ты, дела, дела... -- протянул батюшка, не попадая в рукав. -- Говорил я, что неприятности... Чего ж он в горницу не идет?

-- Некогда, говорит, -- в город торопится.

-- А священник для его милости за ворота иди! Ох, люди, люди!.. Ни страха Божия, ни почтения...

Надевши мохнатую шапку и на шею теплый шарф, батюшка поспешил за ворота. Там звякал колокольчик, пара красивых гнедых лошадей топталась от нетерпения на месте, а в просторной ковровой кошеве сидел необыкновенно толстый станичный, казавшийся от своей теплой шубы еще необъятнее.

"Туша!.." -- подумал батюшка и мысленно сплюнул.

-- Здравствуйте, отец! -- хрипел станичный. -- Простите, что потревожил вас. Дело очень важное...

-- Я тут не причем!.. -- замотал головой о. Памфил.

-- Правда?.. Лесная порубка, -- сами знаете, -- по нашим правилам... Как атаман отдела взглянет! Конечно, если это для вас, -- священник другое дело... И по другим станицам рубят беспрепятственно. Такое уж ваше сословие...

Атаман хрипло смеялся.

-- Знать не знаю! Знать не знаю! -- махал даже руками о. Памфил. -- Я тут не причем!.. Я давал лошадь только в город съездить... И то каюсь. Не верьте ему, не верьте, -- это он на меня клевещет.

-- Да нет, он тоже говорит, что только в город брал.

-- Тоже?

О. Памфил слегка удивился.

-- Ну, ну, конечно! -- сказал он.

-- Прощайте, батюшка! -- прохрипел атаман. -- Простите за тревогу! Я только удостовериться...

-- А мне ничего не будет? -- спросил о. Памфил.

-- За что же? Ведь вы тут не причем.

Отец Памфил хотел идти, но приостановился.

-- А ему?..

Станичный уже отъезжая, крикнул:

-- Во второй отдел сошлют, наверное... У нас строго.


## III


Отец Памфил в волнении ходил по комнате, позабывши умыться и расчесать спутавшиеся за ночь волосы.

-- Экая неприятность!.. Экая неприятность!.. -- бормотал он. -- Вот связывайся с ними... Вот! Ведь думал я, что случится что-нибудь этакое! А если...

Он выглянул в кухню.

-- Федорыч!.. Ты здесь?

-- Здесь.

Бородатый и взлохмаченный Федорыч выступил на свет.

-- А как ты думаешь, Федорыч, не наживу я хлопот с этим делом?

Федорыч скосил голову в раздумье.

-- Да ведь за что же, батюшка? Вы тут не причем.

-- Так-то оно так...

-- Ведь вы в город давали лошадь?

-- Мм... да-а!

-- Да если бы и для вас Ильюшка рубил, вам бы ничего не было. Ни ему, ни вам... Потому, священники на особом положении...

Федорыч помолчал и вздохнул.

-- А Ильюшка пропал теперь!.. -- сказал он. -- Вот жизнь наша! Какой парень душевный...

-- Хороший?

-- Золотой!.. Из зажиточной семьи был. Наталья-то у него первеющая была красавица и работница на весь поселок. А вот ни к чему вышла жисть... Неурожаи... Кобылка эта анафемская! Подорвался! А тут в учебный сбор гоняли в самую рабочую пору на Черную речку. Дальше да больше... Нищий стал... А теперь пропал!

О. Памфил слушал, задумавшись и взял бороду в кулак.

-- И омет мой пропал... -- сказал он.

-- Какой, батюшка, омет? -- удивился Федорыч.

О. Памфил спохватился.

-- Нет, это я так...

Он опять стал ходить по комнате и уж думал про себя:

"Надо же было подвернуться этому станичному, истукану, прости меня, Господи! Не вовремя..."

Потом мысль его перескочила в правление, где теперь, наверное, составлялся акт о порубке.

-- А ведь проглотит его станичный... Сожрет!

И тотчас же ясно нарисовалась в его воображении робкая фигура Ильи. Стоит Илья, опустив плечи, тщедушный, убитый, мнет шапку и угрюмо отвечает на строгие допросы станичного и окрики поселкового. Ведь вот все возят, и сам поселковый возит... да и станичный не без греха... а ничего! Этот же... несчастный какой-то... Один раз поехал, и то влетел! А ведь чего ему и делать было? Заморозить бабу?..

О. Памфил подошел к окну и посмотрел через площадь к поселковому правлению. Сани станичного еще стояли у крыльца.

"Вот теперь там писарь старается, акт пишет... -- думал о. Памфил. -- Подпишут, ушлют в отдел -- и пропал человек!.."

Со дна души его поднялась какая-то томительная мысль, неясное чувство, беспокоившее его со времени свидания с станичным.

-- Каков!.. Не выдал! -- улыбнулся он, вспомнив слова станичного.

И смутная тревога еще сильнее овладела им.

-- А ведь я его мог одним словом оправдать!.. И чего мне бояться? Чего они мне сделают? Обязаны дрова давать... Для меня рубил... вот и все! Ведь и то сказать... ну как сошлют во второй отдел? На совести будет... Все-таки жаль... Да и баба-то больная...

Он вдруг решился, надел теплый подрясник, мохнатую шапку, окутался шарфом и пошел.

Станичный вихрем помчался по площади и уже заворачивал в переулок, когда увидел, что из ворот батюшкина дома поспешно вышла высокая батюшкина фигура и машет ему руками.

-- Стоп! -- крикнул станичный. -- Что такое?

О. Памфил подходил запыхавшись и еще издали кричал:

-- Ведь это я его посылал!

-- Кого? -- не понял станичный.

-- Ильюшку-то!.. И чего это встрелило отказываться? Так, со сна нашло... Работник-то у меня занят, я его и послал. Съезди, говорю, Илья! Он и поехал... Ведь нельзя нам без дров-то, Аристарх Степанович... И по другим станицам священники рубят беспрепятственно...

Станичный принялся хрипло смеяться.

-- Что за путаница! -- сказал он. -- Я признаться, батюшка, не понимаю... Что-нибудь не так... Чего же вы давеча-то?

-- Да видите, Аристарх Степанович... сказать по совести... с вами мы как будто немножко того... в ссоре...

-- Ну!.. -- сказал неуверенно станичный и почему-то скосил глаза в сторону.

-- Из-за подводы-то благочинного... Признаться, погорячился я тогда... Искренно извиняюсь!

-- Пустяки! -- сказал станичный.

И засмеялся. Ему это понравилось...

-- Значит мир? -- закричал батюшка. -- Айда, заворачивай ко мне!.. Старину вспомним!

Станичный уж хохотал.

-- Дела у меня...

-- Заворачивай! Каки там дела!.. Чего, в самом деле?.. Друзья -- друзья, а вдруг губы надули... Айда!..

Он воткнулся в сани рядом с хохочущей тушей станичного и крикнул кучеру:

-- Заворачивай к воротам!

-- Ты мне, батя, вот только что скажи, в толк не возьму я, -- смеялся станичный, -- ты-то меня забоялся... а почему Илья тоже отрекся?

-- Я -- тебя, а Илья -- меня, вот и все!.. Плюнь!.. Прекрати дело! Тут, брат, путаница!

Станичный только щурил глаза и качал головой.

Впрочем, к вечеру он уже и весь качался, когда при помощи батюшки и поселкового садился в сани, чтобы ехать в город.

Едва станичный уехал, к батюшке пришел Илья и грохнулся ему в ноги.

-- Встань! Встань, истукан! -- говорил батюшка. -- Зачем ты кланяешься?

Илья с трудом поднялся.

-- Да ты, брат пьян! -- вскричал о. Памфил, глядя в лицо его.

У Ильи текли по лицу обильные слезы.

Он принялся бить себя во впалую грудь и бормотать прерывисто и страстно:

-- Батюшка!.. Отец! Разве я не по-нимаю?.. Разве я тоже не человек? Не душа у меня?.. А?.. Не понимаю я, отчего... мертвенькие? Труд ведь она поднимает... Наташка-то! Гнется она м-ми-лая!..

Он рыдал пьяным рыданием, трепетал весь...

-- Пони-ма-ю я... ба-тюшка! Отец!! Ты на себя принял... Разве я бесчувственный!..

Илья хотел поцеловать у батюшки руку и едва не уронил его.

-- Ты, брат, Илья, ступай... -- с трудом проговорил батюшка. -- Я спать хочу... Иди спать! Ты пьян, брат... а это... это не хорошо-о!..

И батюшка покачал головой неодобрительно.

Когда Илья вышел и слышно было, как он спускался со ступенек крыльца, задерживаясь на каждой больше, чем следовало, о. Памфил вспомнил что-то и, выйдя в сенцы, выставил голову в дверь и сказал:

-- Иль-я!.. Не забудь завтра... Омет-то!..


-------------------------------------------------------------------------------------------------


Впервые: "Журнал для всех", 1902, No 11 (под названием "Омет").