Грант Чарльз
Дон Антонио

Lib.ru/Классика: [Регистрация] [Найти] [Рейтинги] [Обсуждения] [Новинки] [Обзоры] [Помощь]
Скачать FB2

 Ваша оценка:
  • Аннотация:
    Don Antonio.
    Перевод Д. Муратова.
    Текст издания: журнал "Міръ Божій", No 11, 1898

   

ДОНЪ АНТОНІО.

Разсказъ Чарльза Гранта.

(Переводъ съ англійскаго).

I.

   Въ одномъ изъ маленькихъ скверовъ Неаполя, названіе котораго я забылъ, стояло два ларя; здѣсь добрые граждане утоляли жажду невинными напитками, стаканомъ холодной воды изъ фонтана льва или изъ минеральнаго источника Саита-Лучія, съ прибавкой болѣе избалованными нѣсколькихъ капель не особенно приглядной горькой настойки или небольшого количества лимоннаго сока. Это мѣсто очень удобно для наблюденія нравовъ и костюмовъ. Настоящій неаполитанецъ, которому приходится выходить во время лѣтней жары, охотно сдѣлаетъ крюкъ въ четверть мили, лишь бы идти тѣнистою улицею, не подвергаясь яркому свѣту и жарѣ открытыхъ мѣстъ; въ этихъ случаяхъ онъ выбираетъ путь, избѣгая солнечныхъ мѣстъ почти съ такимъ же стараніемъ, какъ кошка обходитъ лужи, отправляясь по неотложному дѣлу послѣ дождя.
   Іюнь во второй половинѣ; около десяти часовъ утра толпа не такъ велика и не такъ разнообразна, какъ была бы въ болѣе ранній часъ или около заката солнца, но тутъ найдется много такого, что можетъ поразить новизною и странностью любого иностранца. Вы видите, напр., маленькаго ребенка, идущаго нетвердою поступью и крѣпко держась за руку матери. Почему на немъ надѣтъ костюмъ, представляющій точную копію одѣянія францисканскаго монаха? Неужели неаполитанскія дѣти такъ быстро развиваются и уже въ пятилѣтнемъ возрастѣ готовы отречься отъ міра? Или, можетъ быть, эта женщина, съ преждевременно состарившимся лицомъ, ярая патріотка и вырядила своего сына такимъ образомъ въ насмѣшку надъ духовенствомъ? Ни то, ни другое. Бѣдный маленькій Чичилло всегда былъ болѣзненнымъ ребенкомъ, а докторскія снадобья, какъ мы знаемъ, стоятъ дорого и помогаютъ мало. Святые могли бы помочь, захоти только они. Св. Францискъ, напримѣръ, всегда сострадателенъ и добръ къ дѣтямъ и, конечно, исцѣлилъ бы маленькаго Чичилло, обрати онъ только на него вниманіе. Но въ Неаполѣ такъ много дѣтей, такъ много больныхъ дѣтей! и если бы даже святой взглянулъ въ эту сторону, онъ едва-ли замѣтилъ бы Чичилло. И вотъ мать, подобно другимъ матерямъ ея класса, сдѣлала ребенку это странное платье, чтобы привлечь вниманіе святого и въ то же время помнить самой о данномъ ею обѣтѣ. Ребенку, несомнѣнно, стало лучше съ тѣхъ поръ, какъ онъ началъ носить рясу, а мать перестала давать ему шарлатанскія лѣкарства и наняла другое помѣщеніе съ окномъ, выходящимъ на югъ. Если Чичилло совершенно выздоровѣетъ, монашескій балахонъ и капюшонъ будутъ отложены въ сторону, и мать будетъ увѣрена, что ея сынъ навсегда сохранитъ особое отношеніе къ св. Франциску.
   Сама она, какъ вы видите, носитъ платье цвѣта бордо, съ отдѣлкой изъ бѣлой тесьмы, что, несомнѣнно, болѣе пестро, чѣмъ красиво. Она выбрала себѣ такой нарядъ не изъ тщеславія, дурного вкуса или по бѣдности! нѣтъ. Годъ съ небольшимъ тому назадъ ее мучила лихорадка, и она дала обѣтъ Санъ-Чиро, что если онъ ее исцѣлитъ, она сдѣлаетъ себѣ это платье въ его честь. Эти цвѣта и этотъ фасонъ -- именно тѣ самые, которые, какъ полагаютъ, нравятся ему больше всего.
   Захворавъ, неаполитанки очень любятъ давать обѣты, что сдѣлаютъ себѣ новое платье, какъ только выздоровѣютъ; а если случай бываетъ очень бѣдственный, иногда къ обѣту присоединяется съ полдюжины сосѣдокъ. Въ такихъ случаяхъ мужья обыкновенно бываютъ вынуждены давать согласіе, хотя временами они и намекаютъ, что набожность, подсказывающая такія дѣла милосердія, не совсѣмъ-таки свободна отъ женскаго пристрастія къ нарядамъ.
   Санъ-Чиро при жизни былъ докторомъ и покровителемъ Портичи, и вполнѣ естественно, жители этого города должны во время болѣзни прибѣгать къ нему; но онъ отнюдь не единственный святой, помогающій въ случаѣ нужды. Если вы предпочитаете платье изъ травянисто-зеленаго штофа съ отдѣлкой изъ желтыхъ лентъ, можете обратиться съ вашимъ обѣтомъ къ св. Аннѣ, великой соперницѣ Санъ-Чиро въ мнѣніи низшихъ классовъ. Мадонна del barmine носитъ бѣлое платье съ черными обшлагами и налагаетъ тѣ же цвѣта на своихъ почитателей и мадонна Addolorata одѣвается въ совершенно черное. Къ одной изъ нихъ обыкновенно прибѣгаютъ занимающіе нѣсколько болѣе высокое положеніе въ обществѣ. Какъ видите, для выбора больныхъ имѣется значительное разнообразіе святыхъ и цвѣтовъ; но въ общемъ Санъ-Чиро, пожалуй, не хуже всякаго другого святого.
   Но кого это два носильщика несутъ въ большомъ золоченомъ портшезѣ? Надъ портшезомъ, замѣтьте, имѣется куполъ, поддерживаемый четырьмя колонками и увѣнчанный ангеломъ. Особа, которую несутъ, очевидно, направляется куда-нибудь съ параднымъ визитомъ, она расфранчена, а верхъ ея великолѣпнаго экипажа украшенъ четырьмя громадными букетами. Это -- повивальная бабка, направляющаяся крестить ребенка, которому она недавно помогла появиться на свѣтъ. Вы сразу можете сказать, что это -- дѣвушка, такъ какъ она держитъ ребенка на лѣвой рукѣ. Такія женщины играютъ значительную роль въ семейной жизни Неаполя и имѣютъ голосъ, хотя бы и номинальный, въ семейныхъ дѣлахъ, не имѣющихъ никакого отношенія къ ихъ профессіи. Каждый ребенокъ смотритъ на особу, помогавшую при его рожденіи, какъ на родственницу, и въ общественномъ мнѣніи она стоитъ лишь немного ниже крестной матери.
   Но тише! снимите шляпу: идетъ похоронная процессія. Впереди движется крестъ, несомый на длинной палкѣ человѣкомъ, одѣтымъ въ весьма странный костюмъ. Нижняя часть его платья похожа покроемъ на одежду монаха и лишь сдѣлана изъ бѣлаго полотна, а вся голова совершенно закрыта капюшономъ изъ того же матеріала, свободно свѣшивающимся почти до пояса. Благодаря отверстіямъ для глазъ, продѣланнымъ въ капюшонѣ, голова на нѣкоторомъ разстояніи напоминаетъ черепъ. По бокамъ человѣка, несущаго крестъ, шествуютъ двое людей съ обнаженными головами и въ ярко красной одеждѣ, за ними слѣдуетъ длинная процессія мужчинъ, одѣтыхъ, какъ первый, и несущихъ въ рукахъ большія восковыя свѣчи, затѣмъ появляется катафалкъ; тяжелыя складки бархатнаго покрова совершенно скрываютъ носильщиковъ и позволяютъ видѣть лишь ихъ ноги. Катафалкъ и стоящій на немъ гробъ пышно вызолочены и украшены. За катафалкомъ слѣдуетъ много стариковъ, каждый одѣтъ въ голубое платье и сѣрый плащъ, и несетъ въ рукахъ маленькій черный флагъ съ золоченымъ изображеніемъ креста или черепа на скрещенныхъ костяхъ. Это -- бѣдные изъ госпиталя Санъ-Дженнаро, призрѣваемые съ условіемъ участвовать въ погребальныхъ процессіяхъ. Всѣ эти похороны устроены братствомъ. Почти каждый неаполитанецъ принадлежитъ къ какому-нибудь обществу, куда онъ ежемѣсячно взноситъ небольшую сумму, чтобы, когда настанетъ его часъ, быть похороненнымъ съ пышностью, и какъ только онъ умираетъ, братство принимается за его тѣло, украшаетъ надлежащимъ образомъ комнату, въ которой оно лежитъ, и беретъ на себя всѣ издержки и хлопоты, связанныя съ погребеніемъ.
   Процессія прошла, потокъ жизни опять покатился шумно и оживленно, какъ прежде. Время отъ времени прохожіе выходятъ изъ этого потока освѣжиться стаканомъ лимонной или минеральной воды. Одинъ изъ ларей такъ и блеститъ отъ новой окраски и полированной мѣди, другой -- настолько же грязноватъ и непригляденъ, насколько наряденъ его сосѣдъ. Однако, хотя они предлагаютъ совершенно одинаковые напитки и по одной и той же цѣнѣ, второй ларь торгуетъ вдесятеро больше.
   Видите ли вы того человѣка, который подходитъ утолить свою жажду? Если вы не помните дона-Антоніо, который такъ удачно вступился, чтобы предотвратить внезапную месть Пеппиньелло {См. разсказъ "Пеппиньелло", сентябрь 1896 г.} годъ тому назадъ, вы едва ли замѣтили бы его. При первомъ взглядѣ онъ кажется почти наименѣе замѣтнымъ изъ всѣхъ прохожихъ. Онъ очевидно, принадлежитъ къ достаточному классу. Его платье отмѣнно опрятно, хотя нѣсколько старомодно и немного потерто по швамъ. Онъ худощавъ и мускулистъ, и скорѣе ниже, чѣмъ выше средняго роста. У него темные, быстрые глаза и густые, грубые черные волосы, которые склонны виться, но коротко острижены, согласно господствующей модѣ. Борода, покрывающая нижнюю часть лица, подстрижена тоже и не закрываетъ безукоризненно чистаго воротника рубашки. Темныя лайковыя перчатки нѣсколько пострадали отъ носки и сидятъ на рукѣ довольно свободно. Донъ Антоніо, очевидно, знаетъ дѣловое значеніе приличной внѣшности; но его умъ слишкомъ занятъ другими дѣлами, и онъ предоставляетъ заботиться о костюмѣ портному, парикмахеру и прачкѣ, и потому безсознательно слѣдуетъ модѣ, хотя обыкновенно нѣсколько отставая отъ нея. Въ заключеніе вы догадываетесь, что ему около сорока лѣтъ, и видите, что онъ не даетъ себѣ труда выдергивать сѣдые волоски; кое-гдѣ появляющіеся на его головѣ и подбородкѣ.
   Что васъ поражаетъ въ немъ болѣе всего -- это его медленная, какъ на прогулкѣ, походка и тотъ интересъ, съ которымъ онъ, повидимому, наблюдаетъ все происходящее вокругъ. Но Неаполь не Лондонъ, и всякій, кому приходится ходить по его улицамъ въ срединѣ лѣта, скоро выучивается дѣлать это медленно. Природа подъ угрозой самыхъ жестокихъ каръ воспрещаетъ здѣсь быструю ходьбу, которая наблюдается въ дѣловой части Лондона въ ранніе часы дня. Можетъ быть, это обстоятельство является причиной, почему каждый неаполитанецъ такъ внимательно приглядывается къ поступкамъ своихъ сосѣдей и, повидимому, извлекаетъ такъ иного развлеченій изъ тысячи уличныхъ случаевъ, которые англичанинъ не имѣетъ времени замѣтить.
   Еще болѣе поразило бы человѣка, болѣе знакомаго съ жизнью Неаполя, что на особѣ дона Антоніо не видно ни одной ювелирной вещицы. Взглянувъ пристальнѣе на его лицо, вы замѣтите, что, хотя по своему костюму и манерамъ онъ, очевидно, принадлежитъ къ среднему кругу общества, формы его лба и носа сразу напоминаютъ простонародный типъ. Его ноги также необычайно широки, если только его сапожникъ не совсѣмъ лишенъ чести и совѣсти, и дѣлаетъ сапоги хоть сколько-нибудь по мѣркѣ. Губъ дона Антоніо вы не можете видѣть,-- онъ позволяетъ своимъ усамъ расти во всю ихъ длину и закручиваетъ книзу, такъ что они совершенно скрываютъ его ротъ,-- манера, весьма необычайная среди неаполитанцевъ, за исключеніемъ тѣхъ, у кого плохи зубы; зубы же дона Антоніо, какъ вы замѣчаете съ одного взгляда, когда онъ говоритъ или улыбается, совершенно здоровы и бѣлы.
   Словомъ, это -- самый обыкновенный, незамѣтный человѣкъ. Наблюдайте за нимъ попристальнѣе, и вы откроете, что онъ дѣлаетъ вещи, достойныя вниманія. Онъ только что окончилъ стаканъ лимонной воды, который спросилъ себѣ у грязноватаго ларя, какъ и всякій другой, и отдалъ въ уплату бумажную лиру. Подойдя достаточно близко, вы увидите, что, вмѣсто девятнадцати сольдо, онъ получилъ сдачи двадцать одинъ сольдо, т. е. вмѣсто того, чтобы взять одинъ сольдо за напитокъ, торговецъ самъ далъ ему одинъ сольдо за честь, оказанную его прилавку. Если этотъ продавецъ ведетъ свое дѣло на такихъ принципахъ, то легче понять, почему онъ привлекаетъ такое большое количество покупателей, чѣмъ то, какимъ образомъ онъ ухитряется сводить концы съ концами къ концу недѣли. Если, однако, вы взглянете на это бдительное, хитрое и алчное лицо, то этотъ человѣкъ отнюдь не покажется вамъ такимъ, котораго было бы легко провести.
   Послѣдуемъ немного за дономъ Антонію; мы можемъ сдѣлать это, такъ какъ мы невидимы; если же его ясные глаза мелькомъ замѣтили бы насъ, оказалось бы не особенно легкимъ слѣдить за нимъ. Онъ заходитъ въ первую табачную лавочку, выбираетъ кавуровскую сигару, которую, однако, не закуриваетъ, снова отдаетъ въ уплату лиру и снова получаетъ, а не тратитъ, одинъ сольдо. Этимъ путемъ онъ дѣлаетъ рядъ мелкихъ покупокъ, и всякій разъ та сумма, которую онъ получаетъ сверхъ того, что даетъ въ уплату, составляетъ точную цѣну покупаемаго имъ предмета.
   Къ тому времени, когда донъ Антоніо достигаетъ Толедо, его карманы наполнены мѣдяками. Тутъ множество мѣнялъ, и мужчинъ, и женщинъ, постоянно сидитъ на углахъ боковыхъ улицъ, имѣя передъ собою столики съ небольшими кучками монетъ. Мѣнялы эти заработываюгь свое пропитаніе, размѣнивая бумажныя деньги на мѣдь и взимая за это два процента съ каждой сдѣлки. Донъ Антоніо подходитъ къ первому изъ столовъ, кладетъ девятнадцать сольдо и тотчасъ же получаетъ бумажную лиру. Онъ повторяетъ эту выгодную для него финансовую операцію каждый разъ, когда проходитъ мимо столика мѣнялы, и къ тому времени, когда онъ подходитъ къ Санъ-Карло, онъ освобождается отъ половины своихъ мѣдяковъ.
   Все это дѣло было выполнено совершенно спокойно, безъ задержки и безъ всякаго торга, который неаполитанцы, кажется, такъ любятъ, и который иностранцы, не имѣющіе счастья быть милліонерами, находятъ и досадныхъ, и въ то же время неизбѣжнымъ.
   

II.

   Достигнувъ конца Толедо, донъ Антоніо останавливается. Человѣкъ, ждавшій около лодокъ внизу, всходитъ по ступенькамъ вверхъ и обращается къ нему. Пришедшій -- высокій, хорошо сложенный мужчина; на немъ надѣть костюмъ безъ прорѣхъ и безъ заплатъ, представляющій нѣчто среднее между одѣяніемъ рыбака и прибрежнаго матроса. Это, вѣроятно, рыбакъ или матросъ, или же то и другое вмѣстѣ. Хотя его голосъ тихъ и его манеры почтительны, изъ его жестовъ, которые онъ тщетно старается сдержать, ясно, что онъ и возбужденъ, и раздраженъ. Полицейскій, шатавшійся между рыбаками, не спѣша и съ самымъ невиннымъ видомъ сталъ всходить по лѣстницѣ. Донъ Антоніо тотчасъ же замѣчаетъ его однако, и при помощи взгляда предупреждаетъ своего собесѣдника, и представитель закона, проходя мимо нихъ, слышитъ лишь слѣдующій незначительный разговоръ:
   -- Если ты думаешь, что плата слишкомъ мала, то тутъ внизу найдется много лодочниковъ и безъ тебя.
   -- Но, вѣдь, какая жара-то, сударь.
   -- Ну, хорошо, пусть будетъ двѣнадцать сольдо.
   -- Я буду готовъ черезъ пять минутъ, если вы можете подождать.
   Еще до истеченія этого времени оба сидятъ уже въ лодкѣ и лодочникъ усиленно гребетъ по направленію къ гавани. Какъ только они отъѣхали на такое разстояніе, что ихъ нельзя было слышать съ берега, лодочникъ заговорилъ снова тономъ человѣка, негодующаго на несправедливость, причиненную ему лицомъ, которое онъ признаетъ выше себя.
   -- Мы всегда платили аккуратно. Даже въ самыя плохія времена мы никогда не запаздывали ни на одинъ день.
   -- Я знаю это.
   -- И это была лучшая корзина рыбы за весь мѣсяцъ.
   -- Гдѣ она была оставлена?
   -- На обычномъ мѣстѣ.
   -- А гдѣ вы были?
   -- Мы были въ кафе, разумѣется. Мы отсутствовали едва ли двадцать минутъ, а когда вернулись -- рыбы уже не оказалось.
   -- Теперь почти одиннадцать; къ часу рыба снова будетъ тамъ.
   -- Наполовину испорченная и послѣ прекращенія торга.
   -- Я ужъ позабочусь объ этомъ. Греби къ порту.
   Въ теченіе нѣкотораго времени не было произнесено больше ни одного слова. Гребецъ заработалъ еще усиленнѣе, а донъ Антоніо вынулъ записную книжку, написалъ на разныхъ страницахъ ея по нѣскольку словъ, вырвалъ листки, скаталъ ихъ въ шарики, которые сталъ затѣмъ беззаботно пересыпать изъ одной руки въ другую. Когда лодка миновала маякъ, донъ Антоніо спросилъ:
   -- Въ которомъ часу ты отправишься сегодня?
   -- Мы думали уѣхать въ семь, но теперь -- кто знаетъ?
   -- Кто съ тобой въ лодкѣ?
   -- Мой братъ и племянникъ.
   -- Ты завезешь меня сегодня къ доннѣ Джіованнѣ, но только пусть твой племянникъ ѣдетъ въ другой лодкѣ. Будь же аккуратенъ: ровно въ семь.
   -- Слушаю, сударь.
   Донъ Антоніо прыгаетъ на берегъ, все еще продолжая безпечно держать въ своей полусжатой рукѣ маленькіе бумажные шарики, и направляясь вверхъ, въ сторону города. Привезшій его лодочникъ немедленно обступается группой рыбаковъ, которые, судя по ихъ говору, очевидно, жители одной изъ деревушекъ, лежащихъ на берегу между Гаэтой и Неаполемъ. Но оставимъ ихъ обсуждать свои дѣла и послѣдуемъ за нашимъ таинственнымъ путеводителемъ.
   Теперь одинъ изъ самыхъ жаркихъ и самыхъ глухихъ часовъ дня. Даже mozzonari покинули свои посты, за исключеніемъ одного лишь Пеппиньелло, который въ полуснѣ лежитъ около своихъ товаровъ.
   Донъ Антоніо останавливается передъ нимъ, нагибается, какъ бы желая разсмотрѣть старые сигарные окурки и, переворачивая пальцемъ кучку за кучкой, незамѣтно высыпаетъ бумажные шарики, которыми онъ до этого игралъ, какъ разъ около лѣвой руки мальчика. Дѣлая это, онъ тихо произносить нѣсколько именъ такимъ тономъ, который заставилъ бы прохожаго предположить, что донъ Антоніо проклинаетъ про себя ограниченность своихъ средствъ или качество табака. Хотя мальчикъ, повидимому, продолжаетъ спать, однако по незамѣтному почти движенію, къ какимъ онъ прикрываетъ шарики рукою, донъ Антоніо понимаетъ, что тотъ совершенно проснулся. Соустя минуту, донъ Антоніо поднимаетъ голову, смотритъ кругомъ, какъ бы желая найти другого mozzonaro, проходитъ нѣсколько шаговъ впередъ, затѣмъ возвращается, кладетъ полную рыночную цѣну всего запаса сигарныхъ окурковъ, находящихся у продавца, завертываетъ ихъ въ газетную бумагу, засовываетъ свертокъ въ карманъ и бредетъ въ одинъ изъ самыхъ узкихъ переулковъ ведущихъ къ рыбному рынку.
   Тѣмъ временемъ Пеппиньелло вытягивается во всю длину, какъ бы желая закончить прерванный сонъ. Затѣмъ онъ безпокойно переворачивается на спину, переворачивается на другой бокъ, но, повидимому, ни одно положеніе не удовлетворяетъ его, и онъ лѣниво встаетъ и тащится въ одну изъ сосѣднихъ улицъ. Однако, какъ только онъ завернулъ за полдюжины угловъ, его шаги ускоряются, и онъ быстро идетъ къ мѣсту своего назначенія. Онъ пустился бы бѣгомъ, но это могло бы привлечь вниманіе, а это неудобно, такъ какъ онъ несетъ въ рукѣ драгоцѣнные бумажные шарики.
   Донъ Антоніо, повидимому, намѣревается позавтракать сегодня рыбой, онъ останавливается передъ рядомъ рыночныхъ ларей и внимательно разсматриваетъ болѣе скромныя партіи товара. Мало того, отъ вступаетъ даже въ разговоръ съ нѣкоторыми изъ многихъ торговцевъ, которые остаются еще около своихъ ларей, и хотя тонъ его голоса необычайно тихъ для Неаполя, каждый прохожій заключилъ бы изъ его жестовъ, что онъ или критикуетъ рыбу, или торгуется. Въ дѣйствительности же онъ производитъ судебное слѣдствіе, результатъ котораго мы скоро увидимъ. Тѣмъ не менѣе, у послѣдняго ларя, у котораго донъ Антоніо останавливается, онъ покупаетъ десять свѣжихъ сардинъ, за которыя платитъ полную рыночную цѣну. Тщательно завернувъ ихъ въ морскія водоросли, данныя торговцемъ, затѣмъ въ газетную бумагу, вынутую изъ собственнаго кармана, донъ Антоніо уноситъ ихъ, держа въ рукѣ.
   Ему не далеко идти. Послѣ одного или двухъ поворотовъ онъ подходитъ къ маленькой тратторіи, видъ и запахъ которой отбилъ бы аппетитъ у большинства англичанъ. Онъ входитъ въ низкое, тѣсное помѣщеніе, гдѣ группы подозрительныхъ людей сидятъ за виномъ и играютъ въ карты. Дальше помѣщается кухня, отдѣленная отъ перваго помѣщенія лишь небольшимъ выступомъ стѣны. Здѣсь хозяйка сидитъ передъ особымъ прилавкомъ, на которомъ разставлены порціи сырой пищи.
   И хозяйка, и поваръ привѣтствуютъ дона Антоніо съ глубочайшимъ почтеніемъ; онъ говоритъ обоимъ нѣсколько словъ тономъ дружеской снисходительности, отдаетъ повару свою рыбу съ указаніемъ способа, какимъ она должна быть приготовлена, и проходитъ черезъ пустую комнату, находящуюся за кухней, въ темный корридоръ, который ведетъ къ узкой лѣстницѣ. По ней донъ Антоніо поднимается въ большую, прохладную комнату, защищенную отъ солнечныхъ лучей травяными циновками снаружи, надъ верхними краями оконъ и надъ балконами. Одна сторона комнаты занята двумя желѣзными кроватями, каждая достаточно велика, чтобы служить для маленькаго семейства, но онѣ стоятъ здѣсь, кажется, болѣе для виду, и остальная мебель здѣсь такая, какая бываетъ въ тавернахъ, а не въ спальнѣ. Въ дѣйствительности кровати служатъ лишь для полуденнаго отдыха наиболѣе почетныхъ гостей. По опрятности и обстановкѣ это помѣщеніе представляетъ рѣзкій контрастъ въ сравненіи съ нижними комнатами; кромѣ того, въ немъ совершенно нѣтъ мухъ, цѣлые рои которыхъ дѣлаютъ нижнія комнаты невыносимыми для каждаго непривычнаго человѣка.
   Пятеро мужчинъ, сидящихъ здѣсь за столомъ, на которомъ передъ ними стоятъ фрукты и вино, встаютъ, когда входитъ донъ Антоніо; каждый наполняетъ стаканъ и протягиваетъ вновь пришедшему. Четыре изъ этихъ стакановъ донъ Антоніо съ кивкомъ головы подноситъ къ губамъ, но пятый вѣжливо отклоняетъ легкимъ движеніемъ руки, говоря: "Благодарю, я уже достаточно выпилъ", и садится на свое мѣсто у бокового стола. Послѣ этого присутствующіе передвигаютъ свои кресла такъ, чтобы ни одинъ изъ нихъ не сидѣлъ къ нему спиною, и, занявъ снова мѣста, возобновляютъ прерванную бесѣду. Тотъ, стаканъ котораго былъ отвергнутъ, молчитъ и безпокойно двигается на креслѣ. Сейчасъ, однако, не время для объясненій, -- пришелъ мальчикъ накрывать на столъ. Донъ Антоніо такой человѣкъ, который одновременно и завтракаетъ, и обѣдаетъ, но сегодня онъ, можетъ быть, имѣетъ другую причину ѣсть такъ неторопливо. Однако, онъ кончаетъ, наконецъ; тарелки перемѣнены, фрукты принесены, и мальчикъ исчезаетъ. Человѣкъ, стаканъ котораго донъ Антоніо отвергнулъ, тотчасъ же приближается къ его столу и останавливается передъ нимъ въ позѣ самой униженной покорности. Возникаетъ длинный разговоръ на чистѣйшемъ неаполитанскомъ діалектѣ, но бесѣда ведется такъ тихо, что ни одного слова не слышно никому, кромѣ говорящихъ. Въ заключеніе нашъ герой наполняетъ свой стаканъ и протягиваетъ его своему собесѣднику, который поднимаетъ стаканъ къ губамъ и немедленно оставляетъ комнату. Онъ призналъ свое участіе въ утренней кражѣ и взялся возвратить корзину, наполненную свѣжей рыбой даже нѣсколько большей цѣнности, чѣмъ та, которая была украдена. Все его оправданіе состояло въ томъ, что сами лодочники ни въ чемъ не были виноваты, но нѣкоторая часть привезеннаго ими на рынокъ товара принадлежала не имъ, а другому рыбаку, не платившему сборовъ въ пользу Каморры. Эту часть рыбы онъ не желалъ уступать; но всѣ его возраженія были разбиты не доводами, а простымъ приказаніемъ, и, какъ онъ зналъ, для него лучше было подчиниться.
   Послѣ его ухода донъ Антоніо не долго оставался: его положеніе вынуждало его по временамъ вступать въ сношеніе съ людьми, явно принадлежащими къ преступному классу, но ему не особенно нравилось ихъ общество; кромѣ того, ему предстояла еще работа. Онъ отправился въ путь, уплативъ предварительно хозяйкѣ полную плату за свой обѣдъ, несмотря на всѣ ея протесты. Она была вполнѣ искренна, говоря, что считала бы для себя за честь и удовольствіе угощать его въ любое время безъ всякаго вознагражденія. Хотя донъ Антоніо такъ же, какъ и большинство другихъ людей, любитъ дѣлать маленькія сбереженія, однако власть для него въ концѣ-концовъ дороже, чѣмъ деньги; онъ, поэтому, старательно воздерживается извлекать изъ своего положенія какую-нибудь личную выгоду, сверхъ идущей непосредственно отъ тѣхъ, кому онъ служитъ. Онъ не остается при этомъ безъ награды, и половина его громаднаго вліянія зависитъ отъ того, что среди населенія, понятія котораго о честности отнюдь нельзя назвать очень строгими, онъ извѣстенъ за совершенно неподкупнаго человѣка.
   До сихъ поръ его шаги были медленны, и онъ все время шагалъ въ одномъ направленіи. Теперь, продолжая сохранять тотъ же видъ и ту же поступь, онъ начинаетъ дѣлать повороты и крюки съ явнымъ намѣреніемъ ускользнуть отъ какого-то секретнаго преслѣдованія.
   Слѣдовать за нимъ было бы, разумѣется, довольно легко при его медленной походкѣ, но сдѣлать это незамѣтно вы были бы не въ состояніи. Наконецъ, онъ отпираетъ дверь какого-то дома и, пройдя черезъ залу, выходитъ на сосѣднюю улицу. Его видъ и манеры совершенно измѣнились. Въ выраженіи его глазъ проглядываетъ нетерпѣніе, медленность походки кажется скорѣе слѣдствіемъ усталости, чѣмъ лѣни. Вы приняли бы его за человѣка, изнуреннаго зноемъ, ходьбой и голодомъ, и почувствовали бы облегченіе, увидѣвъ, что онъ входитъ въ первую маленькую тратторію, лежащую на его пути. Здѣсь онъ вяло опускается на лавку въ самомъ темномъ углу и велитъ подать себѣ супу съ мясомъ и зеленью, кусокъ хлѣба и полъ-литра вина. Хотя комната совершенно пуста, хозяинъ тратторіи, достаточно хорошо его знающій, относится къ нему, какъ къ совершенно незнакомому человѣку. Когда пища принесена, донъ Антоніо платать за нее, наливаетъ немного вина въ стаканъ и отодвигаетъ все остальное съ жестомъ человѣка, который такъ усталъ, что не можетъ ѣсть. Затѣмъ онъ вынимаетъ изъ кармана бумажный пакетъ съ сигарными окурками, открываетъ и кладетъ его на столъ передъ собой, вынимаетъ изъ кармана цѣльную сигару, закуриваетъ ее, подпираетъ голову рукой и, повидимому, впадаетъ въ глубокую задумчивость. Черезъ нѣсколько минутъ онъ встаетъ и покидаетъ этотъ домъ съ тѣмъ же соннымъ, разсѣяннымъ взглядомъ. Какъ только онъ уходитъ, трактирщикъ снова завертываетъ сигарные окурки въ бумагу, помѣщаетъ ихъ вмѣстѣ съ хлѣбомъ и виномъ на полку, а супъ сливаетъ въ маленькій глиняный горшокъ, стоящій на очагѣ.
   

III.

   Черезъ полчаса послѣ ухода дона Антоніо изъ тратторіи, туда входитъ Пеппиньелло.
   -- Ну, что тебѣ нужно?-- спрашиваетъ хозяинъ довольно дружелюбнымъ тономъ.
   -- Что мнѣ всегда нужно: сигарные окурки.
   -- Ну, тебѣ сегодня удача, посмотри-ка сюда, -- и онъ достаетъ пакетъ съ полки.
   -- Благодарю васъ, -- произноситъ мальчикъ и поворачивается къ выходу.
   -- А ты не голоденъ?
   -- Немножко.
   -- Тогда садись.
   Пеппиньелло не нужно второго приглашенія, и передъ нимъ скоро появляется завтракъ, оставленный нетронутымъ дономъ Антоніо. Хозяинъ съ добродушнымъ удовольствіемъ наблюдаетъ, какъ Пеппиньелло ѣстъ.
   -- Не каждый можетъ получать такой супъ безплатно.
   -- Только тѣ, кто имѣетъ такихъ великодушныхъ друзей, какъ донъ Дженнаро.
   -- О, не я плачу за это.
   -- Такъ развѣ вы воруете хлѣбъ и мясо?
   Въ тонѣ мальчика нѣтъ ничего оскорбительнаго; онъ нисколько не хуже думалъ бы о своемъ гостепріимномъ хозяинѣ, если бы и въ самомъ дѣлѣ подозрѣвалъ его въ такихъ проступкахъ.
   -- Нѣтъ, нѣтъ; но нѣкоторые люди имѣютъ важныхъ друзей.
   -- Тѣмъ лучше для нихъ. Однажды ночью, я видѣлъ во снѣ, что у меня есть дядя, кардиналъ. Ужъ не онъ ли заплатилъ за меня?
   -- Пошелъ, пошелъ! ты достаточно хорошо знаешь, кто заплатилъ; но скажи мнѣ, какъ тебѣ удалось познакомиться съ нимъ?
   Тонъ говорящаго изъ шутливаго становился явно заинтересованнымъ.
   -- Удалось познакомиться съ нимъ? Ну, я знаю всякаго и всякій знаетъ меня,-- произнося эти слова, Пеппиньелло, обѣдъ котораго поконченъ, съ полупоклономъ соскальзываетъ съ мѣста и изчезаетъ въ дверь быстро и безшумно, какъ ящерица, кидающаяся въ нору, когда замѣчаетъ, что ваши глаза остановились на ней.
   -- А онъ остороженъ-таки для своихъ лѣтъ, да,-- говоритъ со смѣхомъ донъ Дженнаро и послѣ небольшой паузы добавляетъ: -- и онъ совершенно правъ, совершенно правъ.
   Заданный имъ вопросъ коснулся самаго сокровеннаго секрета Пеппиньелло. Съ тѣхъ поръ, какъ Пеппиньелло пришлось вести самостоятельную жизнь и придти въ непосредственное соприкосновеніе съ жизнью своего класса, онъ проникся страннымъ уваженіемъ къ дону Антоніо. Всѣ мальчики, которые чего-нибудь стоятъ, обыкновенно имѣютъ героевъ, и страстное поклоненіе, которое нѣмецкій мальчикъ чувствуетъ къ Вильгельму I и кронъ-принцу, къ Мольтке и Бисмарку, а итальянскій болѣе высшихъ классовъ -- къ Виктору-Эммануилу и Гарибальди,-