Гор Кэтрин
Любовь повесы

Lib.ru/Классика: [Регистрация] [Найти] [Рейтинги] [Обсуждения] [Новинки] [Обзоры] [Помощь]
Скачать FB2

 Ваша оценка:

   

ЛЮБОВЬ ПОВѢСЫ.

РОМАНЪ БУЛЬВЕРА.

   Біографы ужасно любятъ придавать своимъ сюжетамъ героическое происхожденіе. Рокъ судилъ и мнѣ написать собственную свою исторію, но я не хочу подражать другимъ и напишу по-своему. Признаюсь, что отличительная черта моего характера образовалась въ то время, какъ я впервые взглянулъ на свою особу въ трюмо, въ будуаръ моей матери; мнѣ было тогда не больше года, и съ-тѣхъ-поръ на всю жизнь остался я повѣсой. Съ вашего позволенія, почтенные читатели, прибавлю, что я былъ прехорошенькій мальчикъ. Правда, водились за мною маленькіе капризы и прихоти; но къ счастію, скоро открыли средство утишать меня самимъ-собою; когда мой крикъ или слезы наскучатъ моей маменькѣ, то, чтобъ успокоить меня, она, бывало, скажетъ: "Кормилица, поставь ребенка передъ зеркаломъ."
   Рано допущенный въ святилище туалета, первыми своими игрушками я имѣлъ цвѣты и всѣ драгоцѣнныя бездѣлки такой модной леди, какъ, моя матушка, леди Ормингтонъ. Надо замѣтите, что я первый изъ ея дѣтей пользовался такой привиллегіею, которую впрочемъ раздѣлялъ съ нѣсколькими гвардейскими офицерами и молодыми членами парламента. У меня были братъ и сестра; братъ, какъ старшій, наслѣдовалъ всѣ титла фамиліи, но достопочтенный Джонъ Дэнби имѣлъ несчастіе родиться косымъ, а у достопочтенной Джуліи были рыжіе волосы, и леди Ормингтонъ до того не терпѣла этихъ двухъ своихъ дѣтей, что обращалась съ ними какъ съ подкидышами.
   Напротивъ, со дня моего рожденія, всѣ няньки, мамки и вся дворовая челядь, безпрестанно, въ одинъ голосъ толковали, что я былъ живымъ портретомъ моей прекрасной маменьки. Прекрасная моя маменька, дочь деревенскаго помѣщика, не имѣла за собой никакого приданаго, кромѣ красоты, по-этому очень простительно было ей выказывать материнское участіе къ своему миніатюрному портрету.
   Моя матушка только и знала, что занималась своимъ туалетомъ, и, кажется, думала, что мало еще заботится о тѣхъ прелестяхъ, которыя оцѣнены сердцемъ, или лучше, рукою лорда. Воображеніе ея не знало отдыха; она безпрестанно придумывала новыя украшенія для исключительнаго предмета своего обожанія, и многія ея изобрѣтенія имѣли честь быть образцомъ моды. Если бы выходили тогда кипсеки, портретъ леди Ормингтонъ послужилъ бы первымъ и лучшимъ ихъ украшеніемъ: написанный Косвеэмъ и выгравированный Бортолоцци, портретъ ея, выставленный въ окнахъ магазиновъ, возбуждалъ удивленіе всѣхъ.
   Грѣшно было бы умолчать и о моемъ знаменитомъ отцѣ, лордъ Ормингтонъ. Онъ имѣлъ сильный голосъ въ парламентѣ, но въ будуарѣ, гдѣ я проводилъ первые годы своего дѣтства, объ немъ едва было слышно. Черезъ нѣсколько времени, онъ сдѣлался единственною виною моего изгнанія; меня отправили въ чесвикскій пансіонъ, настоящее чистилище, гдѣ, какъ въ сумашсдшемъ домѣ, обрѣзали мои прелестные свѣтлорусые локоны и одѣли въ отвратительную униформу. Ненавистное воспоминаніе! Я бы, вѣрно, испугался, еслибъ удалось мнѣ взглянуть на себя, въ такомъ превращенномъ видѣ, въ трюмо моей доброй, милой матушки. Что за несчастная была моя жизнь до самаго перехода въ этонскую коллегію! Хотя противъ этого протестовала леди Ормингтонъ, но здѣсь стало мнѣ нѣсколько получше. Чрезвычайно также не хотѣлось моей матушкѣ, чтобы меня записали въ оксфордскій университетъ: университетское воспитаніе было очень полезно для моего старшаго брага, но какая мнѣ нужда знать по-гречески и по-латинѣ? Чтобъ носить эполеты, нѣтъ никакой необходимости набивать голову такими пустяками. Развѣ, не хотѣли ли сдѣлать изъ меня приходскаго священника? Но видѣть себя матерью проповѣдника, одѣтаго въ черное платье и толкующаго съ каѳедры о мірской суетѣ! Какой ужасъ для леди Ормингтонъ! Отъ одной мысли она падала въ обморокъ, и нужны были всѣ спирты и соли ея будуара, чтобы привесть ее въ чувство. Понятно, что она никогда не навѣщала въ Оксфордѣ своего несчастнаго сына Сесиля, чтобъ полюбоваться на него; правда, и во время четырехъ-лѣтняго здѣсь пребыванія Джона, старшаго моего брата, она также не думала никогда быть въ Оксфордѣ, и позволяла ему на свободѣ успѣвать въ наукахъ и мудрости. Равно и сестра моя Джулія оставалась забытою въ своемъ пансіонѣ, въ ожиданіи, пока красные волосы ея примутъ свѣтлорусый оттѣнокъ.
   Зная все нерасположеніе моей матери къ университетскому образованію, я умѣлъ сократить свое пребываніе на берегахъ Изиса, классической рѣки Оксфорда: въ началѣ втораго года меня выгнали изъ университета. Почти въ восторгѣ отъ такого отличія, я возвратился подъ отеческій кровъ. Матушка, въ самомъ дѣлѣ, приняла меня чудесно, замѣтивъ, что ея миніатюръ сдѣлался очаровательнымъ Адонисомъ, въ двадцать лѣтъ; но отецъ не хотѣлъ и взглянуть на негодяя, который въ одно время и лишился школьныхъ титуловъ и потерялъ церковное мѣсто, искони предоставленное младшему брату въ семействѣ, съ доходомъ, по-крайней-мѣрѣ, двухъ-тысячъ фунтовъ стерлинговъ въ годъ, кромѣ того, что могъ открыться счастливый случай засѣдать въ верхнемъ парламентѣ, на епископской скамьѣ. Онъ не хотѣлъ больше заботиться о моей участи, и отослалъ меня къ своимъ повѣреннымъ. господамъ Ганмеру и Сначу, которые жили въ неслишкомъ аристократическомъ кварталѣ, извѣстномъ подъ названіемъ Соутгамптонъ-Бильдингсъ. "Отъ нихъ узнаешь, сказалъ онъ, окончательное мое рѣшеніе." Я немного струхнулъ этой угрозы, и, не желая долго оставаться въ недоумѣніи, въ тотъ же день отправился узнать свой приговоръ отъ почтенныхъ повѣренныхъ.
   Писарь или лакей,-- въ подъяческихъ пещерахъ нельзя отличить этихъ чиновъ, -- вмѣсто того, чтобы ввесть въ контору, попросилъ меня войти въ залу перваго этажа. Зала!.... и эти люди смѣютъ называть залою огромный сарай. Я бросилъ кругомъ презрительный взглядъ; но вдругъ замѣтилъ, что у стола возлѣ камина,-- это было въ Апрѣлѣ,-- сидѣла за шитьемъ молодая дама. Принявъ ее за дражайшую половину одного изъ повѣренныхъ знаменитаго моего родителя, я хотѣлъ-было выразить свое презрѣніе самымъ наглымъ образомъ; но молодая дама повернула ко мнѣ свою головку, и я почувствовалъ, что надо быть поснисходительнѣе при видѣ самаго поэтическаго въ мірѣ личика. Какіе глаза! какіе волосы! какая кожа! сколько изящества въ простотѣ! сколько прелести въ движеніи и сколько достоинства! Не обращая вниманія на мою покровительственную снисходительность, на мой тонъ, съ какимъ я произнесъ: "Не безпокойтесь, сударыня", она уничтожила меня. "Садитесь, сударь", сказала она, какъ-будто леди Ормингтонъ своему аптекарю, и ушла.
   Лишь только она оставила комнату, первымъ моимъ движеніемъ было посмотрѣться въ зеркало, но не длятого, чтобы, по обыкновенію, любоваться собою, а чтобы спросить себя съ сомнѣніемъ, ужели какая-нибудь женщина можетъ устоять противъ убійственныхъ прелестей моей особы. Нѣтъ; узелъ моего галстуха высокъ, манжеты бѣлы какъ снѣгъ, все на своемъ мѣстѣ. Словомъ, ни одна женщина не могла не разчувствоваться, если только не хотѣла жестоко обидѣть меня.
   Мои размышленія прерваны были приходомъ старика Ганмера; онъ потиралъ руки и отдувался, какъ обыкновенно входятъ всѣ дантисты, адвокаты и другіе уборщики человѣческаго тѣла или мысли. Мой поклонъ долженъ былъ показать ему все мое презрѣніе онъ протянулъ ко мнѣ руку съ небрежностію человѣка, который чувствовалъ власть надо мною, но я не принялъ его наглаго привѣтствія. Ганмеръ не смутился. Удивительно, какъ эти люди умѣютъ переносить всѣ оскорбленія; онъ посмотрѣлъ на меня съ улыбкою сожалѣнія.
   -- Любезный молодой джентльменъ, сказалъ онъ: мнѣ непріятно, но долгъ велитъ высказать неудовольствіе знаменитаго моего кліента лорда Ормингтона.
   Я избавлю читателей отъ рѣчи, которую пришлось мнѣ выслушать, и передамъ ее въ немногихъ словахъ. "Духовнымъ лицомъ вы уже не можете быть, господинъ Сесиль Дэнби, продолжалъ Ганмеръ, а вашему батюшкѣ не угодно, чтобъ вы были военнымъ; но если хотите занять дипломатическій постъ, министръ, съ которымъ мы въ хорошихъ отношеніяхъ, соглашается принять васъ въ свою канцелярію, и если будете вести себя хорошо, мы похлопочемъ, чтобы вамъ шли тѣ же четыреста гиней, которыя вы получали до-сихъ-поръ, въ Оксфордѣ."
   Это пріятно изумило меня: я ожидалъ, что надо мною разразится вся строгость отцовскаго гнѣва; думалъ, что батюшка сошлетъ меня въ наши ирландскія помѣстья, тогда какъ передо мною только-что стали открываться салоны большаго свѣта. Впрочемъ, желая тотчасъ начать роль настоящаго дипломата, я не обнаружилъ чувствъ, и вмѣсто того, чтобы съ восторгомъ принять свой окончательный приговоръ, отвѣчалъ, что подумаю. "Черезъ нѣсколько дней я увѣдомлю васъ о своемъ рѣшеніи, сказалъ я. Жалѣю только, милостивый государь, что я обезпокоилъ сегодня мистрисъ Ганмеръ".
   Не найдете ни одного стараго хрыча, въ шестьдесятъ-пять лѣтъ, холостаго или женатаго все равно, котораго не задѣло бы за живую струну, когда надѣляете его хорошенькою женою, въ осьмнадцать лѣтъ.
   -- Мистрисъ Ганмеръ! вскричалъ старикъ съ восхищеніемъ. Миссъ Эмилія, хотите вы сказать. Эхъ, дурно же съ ея стороны, что нынѣшнимъ утромъ она была въ залѣ: вѣдь, знала, что я васъ ожидалъ здѣсь.
   Дурно! а на мои глаза это грѣхъ весьма позволительный. Миссъ Эмилія, -- другаго имени ей и не надо, -- безъ сомнѣнія, думала поговорить съ изящнымъ Сесилемъ Дэнби, и хотѣла узнать не слишкомъ ли льститъ ему молва. Но почему она была такъ холодна? Любопытство мучило меня. Впрочемъ, я притворился и выдержалъ тонъ! молча распростившись съ Ганмеромъ, вышелъ съ видомъ самаго аристократическаго равнодушія.
   Мой отецъ былъ такой человѣкъ, какихъ не много сыщешь внѣ Англіи: осторожный безъ дальновидности, въ хорошемъ обществѣ, но безъ друзей; неподозрительный, но и недовѣрчивый; холодный и слишкомъ не разговорчивый; самыя мелочныя житейскія обязанности выполнялъ онъ съ такою важностію, какъ-будто шло дѣло о цѣлой Англіи; этой-то важностію и скупостью на слова, онъ придавалъ своему ничтожеству видъ какой-то таинственности; казалось, боялся чтобы не угадали его плановъ, и между тѣмъ, чего ему было опасаться? Богъ знаетъ, сдѣлалъ ли онъ что-нибудь такое, о чемъ бы стоило труда говорить! Впрочемъ, онъ былъ человѣкъ нравственный Его отношенія къ Ганмеру, къ своему банкиру, или къ-министру могли бы трактоваться публично, на площади, безъ ущерба его репутаціи или политической добродѣтели; однако, онъ остерегался, чтобъ его камердинеръ не узналъ во вторникъ, что онъ имѣлъ намѣреніе въ среду увидѣться съ кѣмъ-нибудь изъ трехъ. Что касается до супруги, онъ имѣлъ достаточныя причины быть осторожнымъ при ней.
   Послѣ двухневнаго размышленія, я отправился къ батюшкѣ съ намѣреніемъ доложить, что принимаю его рѣшеніе, и не удивился, что онъ вторично послалъ меня къ своему повѣренному: "По всѣмъ дѣламъ, сказалъ онъ, я стану сноситься съ тобою черезъ посредника." Сказать правду, если бы я не предвидѣлъ такого отвѣта, едва ли бы сталъ и относиться къ лорду Ормингтону. Но теперь я смѣло отправился къ Ганмеру, чтобы еще разъ увидѣть миссъ Эмилію.
   Ганмера не было дома, его товарищъ также куда-то уѣхалъ.
   -- Доложите миссъ Эмиліи, сказалъ я писарю, что я отъ лорда Ормингтона, и мнѣ нужно поговорить съ ней.
   Это имя, имя знатнаго кліента ихъ конторы, произвело свой эффектъ, меня ввели въ залу. Миссъ Эмилія нисколько не растерялась отъ вторичнаго моего посѣщенія, не знаю, ожиданнаго или нѣтъ; съ гордостію привстала она и ждала моей рѣчи. Я, заикаясь, проговорилъ ей:
   -- Извините, миссъ, если я осмѣлюсь просить васъ передать нѣсколько словъ вашему батюшкѣ.
   Батюшкѣ! Да увѣренъ ли я, что она дочь старика Ганмера? По ея румянцу, смущенію взгляда, изумленію, даже по самому негодованію можетъ-быть, я видѣлъ, что попалъ въ просакъ. Она не отвѣчала, и я до того смѣшался, что не зналъ, нужно ли еще разъ повторить свою дерзкую просьбу. Мнѣ пришлось играть роль лисицы, попавшейся въ западню.
   -- Что хотите вы сообщить господину Ганмеру? наконецъ сказала она, послѣ минутнаго молчанія, и такимъ снисходительнымъ тономъ, что, казалось, забыла и обиду, если только была какая-нибудь обида съ моей стороны.
   -- Скажите, пожалуйста, просто, что я принимаю тѣ условія, какія предложены мнѣ, отвѣчалъ я, не смѣя распространяться болѣе, опасаясь открыть, что она и господинъ Ганмеръ, единственное средство сообщенія, какое существуетъ между перомъ королевства и его сыномъ, живущимъ подъ одною съ нимъ крышею.
   -- Я имѣю честь говорить съ господиномъ Дэнби? спросила она холодно.
   Я сдѣлалъ утвердительный знакъ.
   -- Непремѣнно исполню ваше порученіе, продолжала она, протягивая руку къ колокольчику, какъ-бы давая тѣмъ знать, что аудіенція кончилась. Мнѣ нечего было больше дѣлать, какъ ретироваться, чтобы не унизить себя въ глазахъ Эмиліи и въ своихъ собственныхъ, вынуждая ее продлить свиданіе.
   -- Дочь или племянница подъячаго! пробормоталъ я презрительнымъ тономъ, стараясь хоть этимъ отмстить за себя, и поспѣшилъ скрыться въ будуарѣ своей маменьки. Увы! пока я жилъ въ Этонѣ и Оксфордѣ, ея годы летѣли, блестящая леди Ормингтонъ стала отцвѣтшею кокеткою, и хоть принимала еще нѣкоторыхъ при своемъ туалетѣ; но часто одна моська оставалась ея наперсницей. Я объявилъ ей о намѣреніи отца и о своемъ согласіи.
   -- Ну, сказала она: со-временемъ, ты можешь быть посланникомъ. Между-тѣмъ, останешься въ городѣ, я дамъ тебѣ ложу въ оперѣ и представлю герцогинѣ Монеймескъ. Постарайся смести съ себя университетскую пыль; но избѣгай особенно двухъ вещей: игры и политики. Игра и политика достаются на долю старшихъ сыновей. Если бы Джонъ не былъ такъ глупъ, онъ могъ бы заставить говорить о себѣ въ Ньюмеркетѣ или въ парламентѣ; но Джонъ только и знаетъ, что читаетъ книги; ему не суждено играть роли джентльмена.
   -- А какъ вы посовѣтуете мнѣ проводить время? спросилъ я, принаровляясь къ ея легкомысленнымъ понятіямъ; но въ эту минуту кто-то вошелъ въ будуаръ.
   -- Ахъ, милая леди Генріетта! сказала моя мать; вы уже готовы ѣхать къ герцогинѣ, а я еще не одѣвалась.-- Такъ поспѣшите, отвѣчала молодая дама; взяла стулъ и сѣла возлѣ камина, какъ-будто дома. Вы забыли объ этомъ, разсуждая съ своимъ сыномъ; то и другое имѣетъ свою пріятность. Прошу васъ, сказала она мнѣ, сдѣлавъ знакъ, чтобъ я подалъ ей экранъ. Вѣдь, вы тотъ самый молодой джентльменъ, котораго выгнали изъ Оксфорда?
   Я узналъ тогда молодую леди, которая была моложе моей матери двѣнадцатью годами.
   -- Да, сударыня, вы угадали; но я не печалюсь о своемъ неожиданномъ увольненіи, которое доставило мнѣ честь представиться нынче леди Генріеттъ Банделеръ.
   Говоря это, я подалъ ей экранъ со всею вѣжливостью свѣтскаго человѣка, какъ казалось мнѣ. Она взяла экранъ съ громкимъ смѣхомъ и осмотрѣла меня съ ногъ до головы.
   -- Значитъ, въ нашихъ университетахъ еще въ модѣ пріемы a la Grandison? сказала она. Милая леди Ормингтонъ, поспѣшите надѣть другое платье, а между-тѣмъ, я займу ваше мѣсто возлѣ молодаго человѣка. Это не дурно для университетскаго медвѣженка. Повѣрьте, я увижу, что можно изъ него сдѣлать.
   Я хотѣлъ было еще отпустить академическій комплиментъ, чтобы выразить удовольствіе, что попалъ въ руки такой наставницы; но строгій взглядъ заставилъ меня остановиться. Леди Генріетта была Ирландка, женщина съ открытымъ, если не наглымъ характеромъ. Да! въ безобразной женщинѣ такой характеръ назвали бы наглостію, но прекрасной леди Генріеттѣ это придавало еще больше прелести.
   -- Медвѣженокъ долженъ стоять или сидѣть? или позволите ему стать на колѣни у вашихъ ногъ? спросилъ я, когда матушка вышла изъ будуара, и въ-самомъ-дѣлѣ, сталъ на колѣни.
   -- У моихъ ногъ! сказала она: положеніе не дурное, но это необдуманно. Вы, кажется, хотите сказать, что я никогда не могу быть серьёзною. Ну, встаньте же.... половчѣе, не показывайте, что вашъ галстухъ слишкомъ накрахмаленъ.
   Обдуманная или нѣтъ была эта выходка молодой вдовушки, но она заставила меня замолчать. Я присмирѣлъ. Такъ львы и тигры усмиряются хладнокровіемъ своихъ сторожей. Леди Генріетта дала мнѣ время поправиться, бросая замѣтки на меблировку будуара, которую находила слишкомъ отсталою отъ вѣка; потомъ, удостоила спросить меня, какую я избралъ дорогу въ жизни, и не дѣлала возраженій противъ дипломаціи.
   -- А вы поѣдете нынче съ нами къ герцогинѣ? спросила она.
   -- Въ этомъ случаѣ, вы можете дать мнѣ наставленіе, отвѣчалъ я: долженъ ли я имѣть эту честь? Ожидаю вашихъ приказаній, миледи.
   И я смотрѣлъ на нее какъ-то слишкомъ не ловко.
   -- Моихъ приказаній! Ну такъ я приказываю вамъ остаться: гораздо лучше вамъ оставаться дома, пока не будете въ состояніи выйдти въ общество. Васъ еще надо воспитать; вы въ тысячи лье отъ каждой вещи, самой незначительной, и между-тѣмъ самой необходимой, чтобъ быть терпимымъ въ нашемъ кругу. Можетъ-статься, вы возбудили бы сочувствіе къ себѣ; но надо еще поддержать его, и длятого вамъ надо будетъ ходить на головѣ, говоря нравственно; а такое положеніе, какъ и все принужденное, будетъ трудно для васъ и смѣшно для другихъ. Главное -- поддержать благосклонность къ себѣ, какъ прилично воспитанному человѣку, а для этого требуется небольшая частичка ума. Надо, молодой мой другъ, отбросить чванство и учиться, какъ держать себя въ обществѣ.
   -- Я готовъ изучать все, въ чемъ вы удостоите наставитъ меня, сказалъ я; но какъ подавить въ себѣ гордостъ, когда одно ваше вниманіе во сто разъ увеличило мое самолюбіе.
   -- А, это, кажется, изъ логики. Значитъ, вы не вовсе потеряли время въ университетѣ, молодой студентъ; а я думала, наша молодежь ѣздитъ въ Оксфордъ, чтобы забыть и то, что хоть немножко знала... Однако жъ не для васъ, а для себя, я хочу заняться вами; если уже мнѣ придется видѣть, и можетъ-быть не рѣдко, любимаго сына моей лучшей подруги, то для меня будетъ ужаснымъ наказаніемъ, когда каждый разъ я стану встрѣчать такаго чваннаго, необразованнаго повѣсу, какъ сегодня. Не храбритесь такъ, будто пѣтухъ передъ дракой. Этимъ ничего не выиграете, надъ вами же будутъ смѣяться. Повторяю вамъ, свобода въ обращеніи иногда немного и дерзкая, которая такъ идетъ ко мнѣ, молодой вдовѣ, то есть, къ моимъ прекраснымъ глазамъ и прекраснымъ глазамъ моего кошелька; эта свобода невыносима въ молодомъ человѣкѣ, у котораго глаза не лучше другихъ, а кошелекъ... кошелекъ младшаго члена фамиліи, очень незавидный. Чтобы имѣть успѣхъ въ нашемъ кругу, вамъ надо перемѣнить свой смѣхъ въ одну улыбку; вмѣсто того, чтобы покрывать всѣхъ своимъ голосомъ, надо пріучиться говорить въ полголоса, и ваши положительныя, диктаторскія мнѣнія замѣнить только предположеніями, намеками. Еще нѣсколько лѣтъ вы не должны имѣть своего мнѣнія; легкій кашель старшихъ остановитъ вашу рѣчь. Право судить принадлежитъ людямъ, которые старше васъ, по-крайней-мѣрѣ, девятью годами. Какъ скоро мы становимся поумнѣе, то дѣлаемся и болѣе снисходительными,-- свидѣтель я: мнѣ уже тридцать-три года А указывая въ васъ недостатки, я отъ души желаю вамъ исправиться; прощайте. Матушка ваша идетъ уже, я слышу шорохъ ея платья, и очень рада этому, потому-что вы, кажется, готовы разразиться возраженіями. Я не люблю шума.
   Въ-самомъ-дѣлѣ, сколько ни старался я перебить ее, но все напрасно. Не было средства остановить потокъ такой очаровательной дерзости.
   -- Добраго вечера, прибавила она, прикладывая, по-итальянски, руку къ губамъ; вы еще не заслужили такой милости, чтобъ я позволила вамъ проводить меня до коляски. Докажите ваше послушаніе, останьтесь здѣсь, пока мы будемъ у герцогини терять свое время и деньги. Читайте какую-нибудь полезную книгу, напримѣръ, Записки Граммона, или романъ госпожи Сузы; вы можете встрѣтить въ нихъ полезныя наставленія.
   Съ досады, я нарочно проводилъ ее до воротъ дома, и пожалъ ей руку, когда она, садясь въ коляску, оперлась на мою.
   -- Какъ такъ! думалъ я послѣ всего этого, мнѣ, одному изъ самыхъ модныхъ университантовъ столько нагрубила молодая женщина! И за всѣмъ тѣмъ, она подала мнѣ нѣкоторую надежду, занималась мною, она не влюбилась еще въ меня, но вѣдь и не сказала, что никогда не полюбитъ. И это, быть-можетъ, служило вызовомъ! О, я непремѣнно заставлю полюбить себя, клянусь, она влюбится въ меня, будетъ обожать и даже выйдетъ за меня за-мужъ. Незнаю навѣрное, употребилъ ли я въ тотъ вечеръ именно глаголъ выйти за-мужъ; по-крайней-мѣрѣ было что-то подобное. Дѣло въ томъ, что младшій братъ, двадцати съ половиною лѣтъ, не смѣлъ надѣяться на такую богатую партію.
   На другой день, я былъ еще въ счастливомъ расположеніи духа; вдругъ подали мнѣ письмо, которое возбудило во мнѣ совсѣмъ другое чувство: письмо было отъ старика Ганмера. Я не могъ и думать, чтобы почтенный Ганмеръ упомянулъ тутъ имя Эмиліи, а впрочемъ, какъ-будто надѣялся, и обманулся въ надеждѣ. Наконецъ, я сказалъ съ Гэфисомъ: Я не роза, но жилъ съ нею. Письмо отъ дѣловаго человѣка! Есть ли что въ мірѣ менѣе поэтическаго, болѣе сухаго и скучнаго? Пусть такъ! а это письмо, прежде чѣмъ я развернулъ его, благоухало для меня всею роскошью цвѣтовъ, казалось небесною вѣстью. Но когда я пробѣжалъ его, нашелъ въ немъ ни больше ни меньше, какъ объявленіе, что предоставляется въ полное мое распоряженіе, у банкира моего отца, одна часть моего пансіона, и что министръ иностранныхъ дѣлъ, лордъ Вотфильчъ, въ слѣдующій понедѣльникъ ожидаетъ меня въ свою канцелярію. Сто гиней почти въ рукахъ, и дверь почестей отворяется передо мною! Будучи школьникомъ въ двадцать лѣтъ, я видѣлъ въ этомъ поэзіи больше, чѣмъ во всѣхъ сочиненіяхъ Крабба, Скотта, Бэйрона, Водсворта, Мура и прочихъ.
   Въ слѣдующій понедѣльникъ я поступилъ въ число невольниковъ, которые каждый день по пяти часовъ сидятъ на одномъ мѣстѣ, рѣжутъ перья, да рисуютъ лошадокъ, собачекъ, карикатуры и прочее, и прочее, на казенной бумагѣ, въ Доунниской Улицѣ. Я былъ молодъ, здоровъ и полонъ надеждами на будущее; казалось, я самъ себѣ господинъ. Скоро протекли пять часовъ. Послѣ должностной неволи я отправлялся въ любовное рабство; потому-что, по крайней-мѣрѣ, три раза въ недѣлю, изъ канцеляріи его высокопревосходительства, я заходилъ въ очаровательные салоны Гросвеноръ-Пласа, гдѣ предсѣдательствовала леди Генріетта Банделеръ. Эту милую тиранку нельзя было видѣть раньше четырехъ часовъ. Она вставала въ полдень: тогда занимается заря прекрасныхъ женщинъ. Я спрашивалъ иногда самъ себя, что она дѣлаетъ до того времени, пока не открываются двери ея залы. Видалъ я въ дѣтствѣ, что леди Ормингтонъ шесть часовъ сряду посвящала туалету; но то было другое время, тогда нарядъ въ женщинѣ считался важнымъ дѣломъ; на одно шнурованье шло не меньше часа; между-тѣмъ леди Генріетта была въ головѣ школы Déshabillé, которая на всѣ наряды требовала времени не больше тридцати минутъ. Леди Генріетта постоянно носила бѣлое кисейное платье, волосы всегда были причесаны чрезвычайно просто, безъ лентъ и другихъ мелочей. Въ счастливую минуту, когда я наслаждался ея присутствіемъ, она имѣла веселый видъ, который выражалъ сердечное удовольствіе; глаза свѣтились умомъ, и во всемъ лицѣ выказывалось сознаніе своей красоты. Нѣтъ, съ такимъ выразительнымъ лицомъ, женщинѣ нельзя укрыться отъ ревнивыхъ глазъ, если въ ваше отсутствіе она занята была какими-нибудь нѣжностями.
   Я не находилъ случая разрѣшить свои сомнѣнія. Въ первое наше свиданіе случай благопріятствовалъ мнѣ быть съ нею наединѣ; но съ-тѣхъ-поръ я не видалъ ее больше ни разу одну. Мы встрѣчались съ нею у другихъ, а если и у ней, то не иначе, какъ между четырьмя и пятью часами, когда собиралось уже общество. Однажды, я четвертью часа пораньше убрался изъ канцеляріи, за пять минутъ до четырехъ часовъ былъ въ Гросвеноръ-Пласѣ, и нашелъ уже тамъ полковника Морлея, самаго безобразнаго, по и самаго любезнаго и очаровательнаго изъ всѣхъ гвардейскихъ офицеровъ. Не скажу, что онъ очаровалъ и меня; напротивъ его пронзительный благородно-насмѣшливый взглядъ леденилъ меня; тогда я чувствовалъ, что умъ мой испаряется, и всѣ острые анекдоты вылетаютъ изъ памяти. Могъ ли я не возненавидѣть такого человѣка? Онъ былъ моимъ злымъ геніемъ.
   Мнѣ никакъ не удавалось пріѣхать прежде всѣхъ въ Гросвеноръ-Пласъ; разъ, я рѣшился пробыть дольше всѣхъ; мой маневръ удержать эту землю за собою былъ такъ тихъ и остороженъ, что леди Генріетта, разставляя вазы съ цвѣтами, отломила мнѣ въ подарокъ вѣтку геліотропа.
   -- Вы таки успѣваете, господинъ Сесиль Дэнби; примите это въ знакъ одобренія и поощренія, сказала она: я вижу, вы затвердили почти наизусть самый трудный урокъ, который даетъ вамъ право быть частью великаго цѣлаго, однимъ изъ тысячи колецъ общественной цѣпи. Съ-этихъ-поръ, вы не должны отдѣляться отъ другихъ, вамъ нужно жить, дѣйствовать и чувствовать согласно съ обществомъ.
   -- Въ нѣкоторомъ отношеніи, дѣйствительно, я чувствую то же что чувствуетъ общество, отвѣчалъ я: именно, я обожаю васъ...
   -- Моя коляска подана уже, перебила леди Генріетта; а если вы будете благодарить меня за мою снисходительность подобными плоскостями...
   -- Вашу снисходительность! вскричалъ я съ нѣжнымъ упрекомъ.
   -- Не будьте такъ легкомысленны, возразила она: не думайте, что я хвалю васъ, въ самомъ дѣлѣ, за ваши какія-нибудь заслуги, нѣтъ, это просто, по своей снисходительности. Вы попали на хорошую дорогу: умѣете прилично одѣться и держаться на второмъ планѣ картины; но еще много надо учиться вамъ, надо пріобрѣсть свѣтскую опытность. Вы слишкомъ много говорите, и смѣетесь безъ мѣры. Правда, у васъ прекрасныя зубы, нѣтъ недостатка и въ умѣ; но всё-таки это не извиняетъ вашего желанія господствовать своимъ голосомъ въ салонѣ, гдѣ ваша болтливость заставляетъ молчать людей, которые гораздо умнѣе васъ, но, къ несчастію, не имѣютъ такого сильнаго голоса, чтобы заглушить вашъ крикъ. Посмотрите на полковника Морлея.
   -- Покорно васъ благодарю, леди; я люблю лучше его слушать, чѣмъ смотрѣть на него.
   -- Онъ рѣшительно не похожъ на васъ, продолжала леди Генріетта, думая наказать меня за грубость: вамъ бы очень не мѣшало поучиться у него, взять себѣ за образецъ беззаботность воспитаннаго человѣка; онъ не выставляетъ себя, и уступаетъ поле повѣсѣ, только-что вступающему въ свѣтъ.
   Я едва могъ снесть такую обиду, но при всей желчности сарказма, на устахъ прелестной молодой вдовы скользила такая очаровательная улыбка, и для усиленія словъ, она такъ мило разводила своею миніатюрною, бѣленькою ручкою, что я не-хотя далъ ей волю продолжать.
   -- А гдѣ цвѣтокъ, который я вамъ дала? спросила она.
   Я отвѣчалъ, положивъ руку на сердце.
   -- Вдѣньте его, пожалуйста, въ петличку, продолжала леди Генріетта, холодно. Я дала вамъ цвѣтокъ, какъ Наполеонъ жалуетъ орденъ. Если бы крестъ почетнаго-легіона стали носить въ карманѣ, онъ не произвелъ бы ни одного героя.
   Вскорѣ по возвращеніи изъ Оксфорда, желаніе выставить полученный изъ ея руки цвѣтокъ на-показъ, польстило бы моему самолюбію, но теперь я былъ уже не новичекъ. Я раскланялся, и только вышелъ на улицу, бросилъ вѣтку геліотропа на мостовую, въ надеждѣ, что леди Генріетта, садясь въ коляску, увидитъ ее.
   Молодые люди, которые любятъ впервые, почти такъ же подозрительны, столько же боятся насмѣшекъ, какъ и старики, влюбившіеся въ послѣдній разъ. Я былъ взбѣшонъ. Быть игрушкою кокетки и предметомъ насмѣшекъ полков