Гонкур Жюль, Эдмон
Жертва филантропии

Lib.ru/Классика: [Регистрация] [Найти] [Рейтинги] [Обсуждения] [Новинки] [Обзоры] [Помощь]
Скачать FB2

 Ваша оценка:
  • Аннотация:
    La fille Elisa.
    Перевод Алексея Плещеева.
    Текст издания: журнал Отечественныя Записки", NoNo 4-5, 1877.

   

ЖЕРТВА ФИЛАНТРОПІИ.

(La fille Elisa).

РОМАНЪ

Эдмона Гонкура.

ОТЪ ПЕРЕВОДЧИКА.

   Мы уже имѣли случай говорить съ нашими читателями о талантѣ братьевъ Жюля и Эдмона Гонкуръ, представляя извлеченіе изъ романа "Молодая Буржуазія". Предлагаемый романъ, вышедшій на дняхъ въ свѣтъ, подъ названіемъ "La fille Elisa", есть первый, написанный Эдмономъ Гонкуромъ по смерти своего брата. Мы находимъ въ немъ тѣ же свойства, какими отличаются произведенія, принадлежащія обоимъ братьямъ: ту же реальность въ изображеніи характеровъ (или, правильнѣе сказать, характера, потому что въ этомъ оригинальномъ романѣ только одно лицо), ту же точность и обстоятельность въ описаніи среды и обстановки, гдѣ вращается дѣйствіе, тоже вторженіе физіологіи и медицины въ область беллетристики. Но, кромѣ того, романъ имѣетъ еще соціальную задачу. Онъ направленъ противъ системы одиночнаго заключенія, обрекающей узника, въ видахъ нравственнаго исправленія, на непрерывное молчаніе и доводящей его до безумія; противъ этого лицемѣрнаго изобрѣтенія филантропіи, этого мнимаго пенитенціарнаго усовершенствованія, занесеннаго изъ Америки и у котораго, однакожъ, какъ выражается Гонкуръ, Европа не посмѣла заимствовать удары бича по нагой спинѣ женщины. Въ первой части своего романа авторъ рисуетъ намъ нравы проституціи, и эта часть изобилуетъ характеристическими подробностями, обличающими въ немъ не одну внѣшнюю наблюдательность, но и большую способность вникать въ психическую сторону явленія. "Но проституція и проститутка -- только эпизодъ, говоритъ авторъ:-- тюрьма и заключенная -- вотъ главный интересъ моей книги". Онъ желаетъ преимущественно обратить вниманіе законодательства на цифру идіотовъ, находящихся въ настоящее время во французскихъ тюрьмахъ, на труды психіатровъ о "тюремномъ сумасшествіи" и съ этой цѣлью изображаетъ во-второй части своей книги постепенное разрушеніе человѣческаго организма, ослабленіе умственныхъ способностей подъ гибельнымъ вліяніемъ одиночнаго заключенія. Эти мастерскія страницы приводятъ въ невольное содроганіе. Но такъ какъ новый романъ Эдмона Гонкура -- какъ и романы, написанные имъ въ сотрудничествѣ съ братомъ -- несмотря на свое достоинство, содержитъ въ себѣ, однакожъ, много лишняго, вводнаго, прямо не относящагося къ дѣйствію, то мы представляемъ читателямъ первую его часть въ значительномъ сокращеніи, вторую же передадимъ почти цѣликомъ. Въ заключеніе скажемъ, что, несмотря на "щекотливость" избраннаго сюжета (мы разумѣемъ первую часть романа), который менѣе цѣломудренному писателю могъ бы дать поводъ къ весьма пикантнымъ деталямъ и сценамъ, Эдмонъ Гонкуръ -- надо отдать ему полную справедливость -- обнаруживаетъ замѣчательную сдержанность; тонъ его -- серьёзный тонъ изслѣдователя, физіолога, психіатра, что, въ соединеніи съ глубоко-гуманнымъ отношеніемъ къ своему предмету, составляетъ огромное достоинство. "Неужели, говоритъ онъ въ своемъ предисловіи:-- въ наше время, когда почти во всѣхъ романахъ, выставленныхъ на прилавкахъ книжныхъ магазиновъ, игривымъ слогомъ повѣствуется о тайномъ развратѣ, о продажной любви разныхъ камелій и лоретокъ, строгая монографія проститутки открытой можетъ представлять какую-нибудь опасность, и безнравственность автора увеличивается пропорціонально понижающемуся тарифу порока? Я не хочу этому вѣрить".

-----

   Приговорятъ ли они ее къ смерти?
   Въ сумерки желтоватаго декабрьскаго дня, между тѣмъ какъ на залу суда надвигался мракъ, какъ стѣнные часы, которыхъ уже не было видно, били какой-то забытый часъ и лица судей стушевывались, сливаясь съ ихъ красной одеждой -- изъ беззубаго рта президента, какъ изъ черной ямы -- только-что прозвучало "безпристрастное резюме".
   Когда судъ удалился и присяжные отправились въ свою комнату совѣщаться, -- публика ворвалась въ средину залы. Она тѣснилась около стола, гдѣ лежали вещественныя доказательства, охраняемыя двумя сторожами въ кожанной амуниціи, встряхивала штаны кирпичнаго цвѣта, развязывала окровавленную жосткую рубашку, пробовала входитъ ли ножъ въ отверстіе, сдѣланное на ней.
   Всѣ присутствовавшіе на засѣданіи перемѣшались. Свѣтлыя платья дамъ выдѣлялись изъ черной группы новопринятыхъ адвокатовъ (stagiaires). Въ глубинѣ, красный силуэтъ прокурора прохаживался подъ руку съ чернымъ силуэтомъ защитника подсудимой. Городской сержантъ сидѣлъ на стулѣ секретаря. Но посреди всего этого смѣшенія, этого безпорядка, не слышно было, однакожъ, никакого шума... У всей этой толпы, казалось, не было словъ; и странное молчаніе, наводившее нѣкоторый страхъ, царило надъ всѣмъ этимъ движеніемъ антракта.
   Всѣ углубились въ самихъ себя: женщины съ опущенными рѣсницами и задумчивымъ взглядомъ; мужчины, наполнявшіе галлерею, съ парализованными жестами рукъ, неподвижно лежавшихъ на деревянныхъ перилахъ. Въ одномъ углу, муниципальный стражъ, поставивъ передъ собой на загородку свой киверъ, сидѣлъ, потирая о жосткій козырекъ его свой угреватый и задумчивый лобъ. Лица, разговаривавшія между собою вполголоса, вдругъ останавливались на полу-фразѣ. Мысль каждаго была занята мрачной драмой этого линейнаго солдата, зарѣзаннаго этой женщиной; и каждый повторялъ про себя: приговорятъ ли ее къ смерти?..
   Посреди увеличившагося мрака молчаніе становилось все глубже. Въ груди присутствующихъ скоплялась, вмѣстѣ съ жестокимъ любопытствомъ, та электрическая возбужденность, которую всегда вноситъ въ собраніе живыхъ смертная казнь, висящая надъ головой ближняго. Часы тянулись, и ожиданіе становилось все тягостнѣй.
   Отъ времени до времени, какой-нибудь стукъ, какая-нибудь, задвижка, щелкнувшая внутри судебнаго зданія, выводила присутствующихъ изъ неподвижности, и глаза всѣхъ обращались къ маленькой двери, откуда должна была войти подсудимая; останавливались съ минуту на ея шлянѣ, висѣвшей на своихъ смятыхъ, полинялыхъ лентахъ, приколотыхъ къ стѣнѣ булавкой. Потомъ всѣ эти мужчины и женщины снова дѣлались неподвижны... Мало по малу, воображенію публики, вслѣдствіе долгихъ разговоровъ и зловѣщей медленности присяжныхъ, стала представляться вся ужасающая обстановка смертной казни -- красное дерево гильйотины, палачъ, и въ корзинѣ съ отрубями окровавленная голова, голова живой, которая была здѣсь, за перегородкой...
   Совѣщаніе присяжныхъ тянулось долго, очень долго...
   Залу суда освѣщала теперь только блѣдная синева холодной ночи, глядѣвшей въ окна, и при этомъ скудномъ освѣщеніи, старый, хромой служитель собиралъ покрытое темными пятнами бѣлье въ узелъ, за ярлыкомъ суда. Отъ всѣхъ предметовъ вѣяло тайной. Зала, трибуны, деревянныя украшенія -- все это было новое. Они еще не слыхали смертнаго приговора и казалось ожидали съ безпокойствомъ, не подарятъ ли имъ на новоселье голову.
   Вдругъ зазвонилъ колокольчикъ; и тотчасъ же у маленькой двери, держа ее позади себя затворенной, сталъ жандармскій офицеръ; судьи заняли свои кресла, и на лѣсенкѣ, ведущей изъ залы въ совѣщательную комнату, показались присяжные. Внесены были лампы съ абажурами, бросавшія красноватый свѣтъ на судейскій столъ, на бумаги, на кодексъ... Толпа притаила дыханіе.
   Присяжные на своихъ мѣстахъ. Они серьёзны, задумчивы, строги... Старшина ихъ, старикъ съ сѣдою бородой, первый встаетъ со скамейки, развертываетъ бумагу и голосомъ, внезапно охрипшимъ отъ того, что ему предстоитъ сказать, произноситъ вердиктъ.
   Присяжные на всѣ предложенные имъ вопросы отвѣчали: "да".
   Смерть! смерть! смерть! шепчутъ всѣ уста; и, подобно безконечно продолжающемуся эхо, этотъ ужасный шопотъ долго еще повторяется во всѣхъ концахъ залы... Смерть! смерть! смерть! При этомъ роковомъ: да, безъ смягчающихъ обстоятельствъ, котораго боялись, но не ожидали, дрожь пробѣгаетъ по жиламъ зрителей и сообщается самымъ безстрастнымъ исполнителямъ закона.
   Возбужденное состояніе толпы требуетъ короткаго перерыва, во время котораго, при свѣтѣ зажигающихся люстръ, можно замѣтить безсознательные жесты, безцѣльныя движенія, руки, неизвѣстно зачѣмъ застегивающія сюртуки, подъ которыми усиленно бьются сердца...
   Наконецъ, дано приказаніе ввести подсудимую. Люди, чтобъ лучше разглядѣть страданія на лицѣ ея, при чтеніи приговора, влѣзаютъ на скамейки.
   Элиза показывается на порогѣ маленькой двери -- съ вопрошающимъ взглядомъ, стараясь прочесть въ глазахъ публики свою участь. Всѣ опускаютъ глаза, отворачиваются, отказываются сказать что либо. Подсудимая садится на большую скамью, безпрерывно покачиваясь въ волненіи, избѣгая взглядовъ и держа руки назади, какъ будто онѣ уже были связаны. Ей читаютъ вердиктъ присяжныхъ. Президентъ предоставляетъ слово прокурору, который подъискиваетъ статью закона. Тогда президентъ спрашиваетъ подсудимую, тономъ, въ которомъ уже не слышно язвительности и ироніи стараго судьи: -- не имѣетъ ли она сказать что-нибудь относительно кары?.. Подсудимая снова садится. Въ пересохшемъ ртѣ языкъ ея напрасно ищетъ слюны, которой тамъ уже нѣтъ, между тѣмъ какъ ноздри отъ внутренней слезы становятся влажны. Она все также подвижна, все также держитъ за спиной руки и, повидимому, не понимаетъ хорошенько, въ чемъ дѣло.
   Судъ встаетъ; судьи, блѣдные, въ продолженіи нѣсколькихъ секундъ, о чемъ-то шепчутся между собою. Потомъ президентъ открываетъ лежащій передъ нимъ кодексъ и глухимъ голосомъ читаетъ: "Каждому приговоренному къ смертной казни будетъ отрублена голова".
   При словахъ: "отрублена голова", осужденная сдѣлала порывистое движеніе впередъ, громко бормоча и глотая какія-то слова, и принялась судорожно комкать между сильными пальцами свою шляпу, скоро превратившуюся въ отрепья, потомъ вдругъ поднесла ее къ лицу... высморкалась въ эту безформенную вещь и, безъ словъ, опустилась на скамью, обѣими руками охвативъ свою шею, которую онѣ механически сжимали, словно удерживая на плечахъ ея колеблющуюся голову.
   

КНИГА ПЕРВАЯ.

I.

   Женщина, приговоренная къ смерти, была дочь повивальной бабки. Она взросла посреди интимной обстановки и всѣхъ тайнъ этого ремесла. Во время долгихъ болѣзней, лежа въ темной комнатѣ, рядомъ съ "пріемной" матери, гдѣ находился speculum, она слышала исповѣдь посѣтительницъ. До ушей дѣвочки долетали и прерываемый рыданіемъ шопотъ, и громкое циническое признаніе. Тайны позорныхъ связей стали разоблачаться передъ ней, когда она еще была чуть не въ пелёнкахъ. Наивное вѣрованіе ребенка, что новорожденныхъ находятъ подъ розовымъ кустикомъ, прогнали грязныя рѣчи, исполненныя эротическихъ подробностей и просвѣтившія ея невѣдѣніе. Изъ своего темнаго чулана ребенокъ, лежавшій въ постели, присутствовалъ при похожденіяхъ разврата, при всѣхъ отвратительныхъ тайнахъ проституціи...
   Некрасна была жизнь маленькой Элизы у ея матери. Безпрерывныя экскурсіи днемъ и ночью и во всякую погоду, лазанье по высокимъ лѣстницамъ, уходъ за роженицами въ нетопленныхъ квартирахъ, ночи безъ сна -- все это поддерживало въ повивальной бабкѣ раздражительное, ворчливое настроеніе, а благодаря изобильной пищѣ и вину, посредствомъ которыхъ она старалась возстановить свои силы для предстоящаго исполненія своей обязанности, раздражительность эта часто разрѣшалась пощечиной. Иногда, впрочемъ, шлепки ея имѣли источникомъ чувство гнѣвнаго состраданія. Эта женщина возвращалась домой до глубины души возмущенная и огорченная однимъ изъ тѣхъ зрѣлищъ нищеты, какія таятся только въ большихъ столицахъ.
   -- Да! восклицала повивальная бабка, врываясь какъ ураганъ:-- да, дѣтки! Вмѣсто стѣнъ -- дрань, вмѣсто пола -- утоптанная земля; на ней, для жены и мужа груда опилокъ и вокругъ четыре доски,-- это изъ стыдливости, чтобъ дѣти, значитъ, не видѣли... Семеро дѣтей -- не угодно ли? на двухъ тоненькихъ тюфячкахъ... трое въ изголовьи, трое въ ногахъ... послѣднимъ и протянуть ножёнокъ-то некуда -- бѣдненькимъ, потому что тутъ же стоитъ корзинка съ новорожденнымъ. И хоть бы что-нибудь было въ ней постлано! Гребень, бутылка, ломоть хлѣба на колченогомъ столѣ, на который каждую минуту -- меня еще до сихъ поръ страхъ разбираетъ -- карабкалась крысища, величиной съ кошку, и все таскала хлѣбъ по кусочкамъ. Вѣдь это въ баракахъ, въ Сенъ-Лазарскомъ Полѣ -- знаете, гдѣ еще столько старыхъ домовъ сломали... И потомъ, вообразите себѣ, еще какая штука: вдругъ обезьяна... тутъ рядомъ въ сосѣдней комнатѣ маленькій савояръ живетъ; онъ хлѣбъ себѣ добываетъ тѣмъ, что ее показываетъ; такъ вотъ эта самая обезьяна проклятая принялась вдругъ стонать, визжать и всячески передразнивать мою роженицу, какъ она мучится. А какъ вы думаете, какія пелёнки у новорожденнаго? Я изъ своего носоваго платка пелёнку сдѣлала... да! И когда надо было вымыть младенца, такъ я два пучка соломы изъ тюфячка вытащила; на этомъ и воду-то согрѣла!
   Но чаще причины раздражительности элизиной матери были другіе. Восемь франковъ, получаемые за принятіе ребенка въ домѣ общественнаго призрѣнія, и пятьдесятъ въ частныхъ домахъ, включая сюда девятидневный уходъ за новорожденнымъ, -- не всегда покрывали издержки по предпріятію. Почти каждый мѣсяцъ выдавались недѣли, когда кредитъ у мясника, зеленщицы, угольщика прекращался и векселя, нѣсколько разъ отсроченные, находились, наконецъ, въ рукахъ судебнаго пристава. Въ эти недѣли, дворникъ не разъ имѣлъ случай видѣть, какъ по лѣстницѣ спускалась, держась за перила, блѣдная молодая дѣвушка, за нѣсколько часовъ передъ тѣмъ вошедшая къ повивальной бабкѣ. И съ этого числа начинались для несчастной женщины дни тревогъ и боязни, когда въ каждомъ взглядѣ, обращенномъ на нее, она видѣла подозрѣніе и въ каждомъ разговорѣ, гдѣ упоминалось имя ея, мерещился ей доносъ; когда руки ея дрожали, принимая поданное письмо, То были, наконецъ, дни, когда каждый звонокъ казался ей звонкомъ, "подлеца-комиссара". Чтобъ отдѣлаться отъ этихъ гнетущихъ призраковъ, чтобъ забыться хотя на нѣсколько часовъ, она пила и, напившись, всегда дралась; но даже и эти побои Элиза предпочитала ночамъ, проведеннымъ съ матерью. Когда всѣ комнаты были заняты, повивальная бабка, вытѣсненная изъ своей постели, ложилась на постель къ дочери. Кошмаръ, крики ужаса, драматическій, задыхающійся сомнамбулизмъ угрызеній совѣсти въ апоплексической натурѣ вплоть до разсвѣта заставляли дѣвочку бодрствовать, и она слышала изъ этихъ спящихъ устъ страшныя подробности какой-нибудь неизгладимой агоніи, послѣднія слова умирающихъ молодыхъ женщинъ. Полузадушенная этимъ толстымъ тѣломъ, сжимавшимъ ее въ своихъ объятіяхъ, цѣплявшимся за ея маленькое тѣльце -- словно невѣдомая рука правосудія тащила повивальную бабку съ постели -- Элиза вставала, сохраняя въ душѣ чувство тайнаго ужаса къ своей матери.
   Въ менѣе, чѣмъ десятилѣтній промежутокъ времени -- отъ семи до шестнадцати лѣтъ, Элиза два раза вынесла тифозную горячку. Чудо еще, что она осталась жива. Долго ея опущенная головка была предметомъ соболѣзнованій всего околодка, видѣвшаго въ дѣвочкѣ существо, которому не суждено дожить до старости. Однакожъ, она совсѣмъ оправилась. Но отъ этой предательской болѣзни, которую врачи какъ будто не могутъ выгнать всю изъ изцѣленнаго тѣла и которая уноситъ у одного зубы, у другого волосы, у третьяго разсудокъ, осталось что-то въ Элизѣ. Ея умственныя способности не ослабѣли, но всѣ страстныя, душевныя движенія ея приняли теперь характеръ какого-то страшнаго упрямства, бѣшенаго одуренія. Еще ребенкомъ она кусала хлеставшія ее руки, и зубы ея такъ же трудно было разжать, какъ зубы бульдога, когда онъ вцѣпится ими въ чье-нибудь мясо. Впослѣдствіи, усиліе, которое она дѣлала надъ собой, уже будучи взрослой, чтобы не отвѣчать на побои матери -- побоями же, приводили ее въ такое состояніе внутренней ярости, что она билась объ стѣну, какъ бы желая раздробить себѣ черепъ. Но всѣ эти порывы были ничто въ сравненіи съ ея упорствомъ, съ молчаливой, иронической сосредоточенностью, которыми она выводила изъ терпѣнія мать свою, никогда не могшую выжать изъ нея ни единаго слова, хоть сколько-нибудь намекавшаго на покорность. Повивальная бабка, видѣвшая въ дочери своей неистовую плясунью, безпрерывно шляющуюся по публичнымъ баламъ и назначающую свиданія всѣмъ уличнымъ молодымъ парнямъ, которые, по очереди, одинъ за другимъ, слыли за ея любовниковъ -- повторяла ей часто: смотри у меня, не вздумай родить!-- "Какъ знать!" отвѣчала та съ такимъ вызывающимъ видомъ, что у матери являлось желаніе убить ее.
   Это былъ характеръ, недоступный никакому вліянію, отъ котораго нельзя было ничего добиться. Вмѣстѣ съ тѣмъ, это была прихотливая, перемѣнчивая натура, въ которой, днями, отвращеніе къ матери смѣнялось любовью, дочерней нѣжностью, обожаніемъ еще далеко не поблёкшей красоты этой матери, проявлявшимся въ чисто-ребяческихъ ласкахъ. Такъ иногда маленькія дѣвочки ласкаютъ обнаженную шею матери, одѣвшейся на балъ. Съ такой же внезапностью превращались въ антипатію и предпочтенія этого сердца, какъ свидѣтельствовали о томъ слова, порой вырывавшіяся у обычной посѣтительницы публичныхъ баловъ. Изъ этихъ словъ можно было заключить, что свиданія ея съ своими обожателями, по большей части, оканчивались ссорами, бранью, потасовской. И въ дѣятельности ея физическихъ силъ замѣчались та же неровность, тѣ же внезапные переходы отъ одной крайности къ другой. Сегодня у ней являлось какое-то необузданное рвеніе къ работѣ; она стирала бѣлье, убирала комнаты, чистила, мела, скребла; завтра и въ слѣдующіе дни и недѣли погружалась въ полнѣйшее бездѣйствіе и апатію. У ней словно отнимались и руки, и ноги, и никакая человѣческая сила не въ состояніи была стряхнуть съ нея эту лѣнь.
   Между безчисленными предметами разговора, доводившими мать и дочь чуть не до рукопашной схватки, одинъ въ особенности порождалъ почти ежедневныя сцены, въ которыхъ молчаливо-насмѣшливое сопротивленіе Элизы, по словамъ повивальной бабки, способно было взорвать даже ангела. Но, несмотря на всю тягость своего безпокойнаго ремесла, она имъ гордилась. Она гордилась той ролью, которую играла въ мэріи, при объявленіи о рожденіи; гордилась почетнымъ мѣстомъ, которое отводятъ простолюдины повивальной бабкѣ на крестинахъ. Ей льстила уличная популярность; ей было пріятно, когда торговки, у которыхъ она принимала, ихъ дочери, которымъ она помогла родиться на свѣтъ, дѣти, матери, бабушки, три поколѣнія, стоя въ дверяхъ, съ фамильярной почтительностью кричали ей: "bonjour, maman Alexandre!" Любимой мечтой ея было, что когда-нибудь дочь замѣнитъ ее, унаслѣдуетъ ея профессію. Но дочь -- когда она брала на себя трудъ отвѣчать -- говорила, что "башка" ея не такъ устроена, чтобы понимать мудреныя книги. Она находила также, что нѣтъ ничего веселаго каждую минуту смотрѣть, какъ скрюченныя муками пальцы хватаются за подушку. Словомъ, Элиза выказывала твердую рѣшимость -- дать себя лучше убить, нежели взяться за ремесло своей матери.
   

II.

   Такимъ образомъ, Элиза чуть не съ колыбели была посвящена во всѣ тайны любви. Позднѣе, когда дѣвочку отдали въ пансіонъ, она, отправляясь туда раннимъ утромъ и отыскивая свой маленькій салопчикъ, находила его часто висящимъ на материнской кровати вмѣстѣ съ платьемъ пѣвчаго изъ церкви акушерской школы. Это была старая связь, которой бывшая ученица школы оставалась до сихъ поръ вѣрна. Наконецъ, еще позднѣе, ухаживая днемъ и ночью за больными, взрослая уже дочь повивальной бабки имѣла безпрестанно передъ глазами дѣвушекъ-роженицъ. Все это привело къ слѣдующему. Каждую весну, 14-го февраля, въ день св. Валентина, къ г-жѣ Александръ являлась женщина пускать себѣ кровь, "для того, чтобы весь годъ быть здоровой и красивой". Вѣроятно, это дѣлалось вслѣдствіе старой медицинской традиціи, сохраняемой деревенскими кумушками, съ примѣсью какого-нибудь религіознаго суевѣрія. Женщина эта принадлежала къ числу погибшихъ и жила въ провинціи. Пріѣзжая въ Парижъ, она каждый разъ оставалась тамъ на недѣлю, исполняя разныя комиссіи своего ремесла, и жила у г-жи Александръ, какъ въ гостинницѣ. Здоровая провинціалка, на другой день послѣ кровопусканія, была уже на ногахъ и, скучая бездѣйствіемъ въ тѣ дни, когда не уходила со двора, дѣлалась помощницей Элизы. Она брала на себя добрую половину ея работы, ничѣмъ не брезгуя, а иногда, по вечерамъ, уводила ее съ собой въ театръ. Она всегда смѣялась, и нѣсколько протяжная рѣчь ея съ лотарингскимъ акцентомъ умѣла внушать людямъ довѣріе. Она никогда не уѣзжала безъ того, чтобъ не сдѣлать какого-нибудь подарка Элизѣ, которая съ ней сдружилась, и каждый годъ радовалась пріѣзду ея въ день св. Валентина.
   Однажды, вечеромъ, Элиза, послѣ ужасной сцены съ матерью, сидя у постели гостьи, которой въ то утро пустили кровь, высказывала, въ короткихъ отрывистыхъ фразахъ, тайное и непреложное рѣшеніе, принятое ея мыслью уже полгода тому назадъ. "Она по горло была сыта этой жизнью. Ей становилось не въ моготу. Ремесло повивальной бабки претило ей... Она рѣшилась уѣхать съ гостьей; а если та не возьметъ ея, то все равно, есть убѣжища и въ Парижѣ... Толковать съ матерью она не хочетъ. Это все равно, что стѣнѣ горохъ... Правда, есть одинъ человѣчекъ, который неравнодушенъ къ ней... но она видѣла, какъ подруги ея живутъ съ любезными, и находитъ, что они попали въ неволю... Ей нравится лучше жизнь, которую ведетъ гостья... Она будетъ такъ рада очутиться въ деревнѣ... и, по крайней мѣрѣ, всегда можно выспаться..."
   -- Э? воскликнула гостья, нѣсколько удивленная, но въ сущности очень довольная этимъ предложеніемъ. Увѣрившись, что Элизѣ шестнадцать лѣтъ, она призналась, что не желала бы ничего лучшаго, но только боится, какъ бы повивальная бабка не надѣлала ей хлопотъ съ полиціей.
   -- Не безпокойтесь. Она никогда не вмѣшиваетъ въ свои дѣла полицію. У ней есть на это причины. Она подумаетъ, что я у кого-нибудь изъ своихъ бальныхъ кавалеровъ -- вотъ и все.
   Потомъ Элиза стала увѣрять гостью, что можно уладить все дѣло такъ, что мать не будетъ имѣть ни малѣйшаго подозрѣнія на ея счетъ. Элиза уйдетъ изъ дому за нѣсколько дней до отъѣзда гостьи; та попроситъ повивальную бабку проводить ее на дебаркадеръ, а на первой станціи путницы встрѣтятся. Онѣ условились въ днѣ своего отъѣзда, и на другое же утро послѣ этого разговора дочь исчезла изъ материнскаго дома.
   

III.

   Выйдя изъ вагона, Элиза сѣла съ своей спутницей въ омнибусъ, который повезъ ихъ по безконечнымъ улицамъ, вдоль черныхъ домовъ. Наконецъ, высадивъ пассажировъ, онъ повернулъ въ извилистый переулокъ, огибавшій покрытыя снѣгомъ перила маленькаго замерзшаго канала. Омнибусъ подвигался медленно, посреди зимней вьюги, сквозь которую на секунду мелькнуло передъ Элизой большое деревянное распятіе. Кровь струилась изъ ранъ Спасителя, Который, казалось, стоналъ бичуемый вѣтромъ...
   Нѣсколько минутъ спустя, вдалекѣ, Элиза замѣтила красноватый свѣтъ надъ единственнымъ домомъ, стоявшимъ посреди пустыря. Приближаясь, она разсмотрѣла, что это былъ фонарь; но когда она очутилась въ нѣсколькихъ шагахъ отъ него, ее удивило, что онъ защищенъ, какъ бы отъ каменьевъ прохожихъ, желѣзной рѣшоткой и былъ точно запертъ въ клѣткѣ. Осѣвшій, покривившійся домъ походилъ на развалины стараго бастіона, и сквозь маленькое окошечко, пробитое въ запертой на задвижку двери, падала на бѣлѣвшуюся отъ мороза дорогу блѣдная полоса свѣта. Кондукторъ остановился и, не слѣзая, подалъ обѣимъ женщинамъ чемоданы. Потомъ, посмѣиваясь и подмигивая, рослый Лоло, прозванный "сердцеѣдомъ", дружески, легонько, съ высоты своихъ козелъ, стегнулъ бичемъ путешественницъ.
   Элизу, на другой день послѣ ея пріѣзда, разбудилъ рано утромъ лошадиный топотъ подъ окнами. Она вскочила въ рубашкѣ и, нѣсколько боязливо, приподнявъ занавѣску, взглянула, что дѣлалось на дворѣ. Въ утреннемъ бѣлесоватомъ туманѣ, толстый молодой человѣкъ, въ синей блузѣ, надѣтой сверхъ гражданскаго платья, отпрягалъ лошадь, заложенную въ деревенскую таратайку, разговаривая съ хозяйкой дома, какъ съ старой знакомой. "Лихо везъ меня, разбойникъ! говорилъ онъ, похлопывая по спинѣ животное:-- посмотрите, какой отъ него паръ валитъ, точно отъ котла въ вашей прачешной". И когда хозяйка хотѣла взять лошадь подъ уздцы, прибавилъ: "благодарю васъ, не надо; дорогу въ конюшню мы знаемъ. Ну что, нѣтъ ли какой новинки въ домѣ, хозяюшка -- а?"
   Элиза отдалась первому встрѣчному, и совѣсть ея даже нисколько не возстала противъ этого. Она съ дѣтства привыкла, что ея мать не дѣлала никакого различія между женщинами "съ билетомъ" и другими... честными. Втеченіи долгихъ лѣтъ ухаживая, въ качествѣ сидѣлки, за падшими, она постоянно слышала, что онѣ съ такимъ глубокимъ индифферентизмомъ говорили о своемъ ремеслѣ, и потому стала, наконецъ, смотрѣть на продажу любви, какъ на профессію, нѣсколько менѣе тягостную, чѣмъ другія.
   Побои матери, страшныя ночи, проведенныя съ ней на одной постели, конечно, нужно было счесть во что-нибудь въ бѣгствѣ Элизы, но, въ сущности, настоящей причиной его была лѣнь, одна лѣнь. Элизу тяготила эта домашняя работа, эта уборка четырехъ комнатъ, всегда наполненныхъ жилицами; всѣ эти постели, камины, бульйоны, катаплазмы; и въ тотъ день, когда она изнемогла подъ тяжестью своего труда, оглянувшись вокругъ себя, то почувствовала, что неспособна также и къ усидчивому прилежанію, котораго требуетъ швейная работа или вышиванье. Можетъ быть, впрочемъ, въ эту лѣнь входила отчасти и та физическая вялость, которая долго остается у иныхъ дѣвушекъ, послѣ того какъ онѣ сформируются; и горе имъ, если онѣ бѣдны, потому-что это лишаетъ ихъ тѣлесныя силы жизненности -- ихъ пальцы дѣятельности! Лѣность и чувство, которое довольно трудно охарактеризовать, но вполнѣ свойственное этой порывистой натурѣ, чувство удовольствія при мысли, что она совершила нѣчто, имѣющее характеръ вызова, пренебреженія къ тому, "что скажутъ",-- вотъ двѣ причины, такъ внезапно толкнувшія Элизу. И дѣйствительно, сладострастія, чувственнаго пыла,-- ничего этого не было въ ней.
   Повивальная бабка, въ сущности, совершенно напрасно опасалась за послѣдствія отношеній Элизы съ ея кавалерами на публичныхъ балахъ, хотя та, изъ желанія досадить матери, постоянно старалась держать ее въ страхѣ, внутренно потѣшаясь надъ ней. Конечно, развращающее зрѣлище домашняго быта ея матери и частыя посѣщенія публичныхъ баловъ не могли не повліять на ея нравственную чистоту, но, по крайней мѣрѣ, случай пасть не представился, Элиза не предупредила его сама.
   Но эта дѣвственность сдѣлалась для нея въ томъ домѣ, куда она поступила, источникомъ страшныхъ тревогъ. Она, въ теченіи полутора сутокъ, скрывала ее, какъ какой-нибудь тайный порокъ, ежеминутно дрожа, чтобы разоблаченіе чистоты ея не послужило помѣхой ея "припискѣ".
   Элиза избавилась отъ матери; жизнь ея была обезпечена, заботиться о завтрашнемъ днѣ -- этомъ вѣчномъ пугалѣ работницъ -- было не нужно. Хозяинъ и хозяйка были, кажется, люди добрые. Кормили ее хорошо. За днями, проведенными въ праздности, слѣдовали спокойные вечера, въ родѣ слѣдующаго:
   Извнѣ никакого шума. Тишина мертваго квартала; молчаніе улицы, по которой, съ наступленіемъ ночи, никто не ѣздитъ. Внутри теплая атмосфера печи, натопленной до бѣла, гдѣ запахъ сыраго бѣлья, сохнувшаго на мебели, смѣшивается съ запахомъ каштановъ, варящихся въ горячемъ винѣ съ сахаромъ. На обоихъ диванахъ полуспящія женщины, въ оцѣпенѣвшихъ позахъ. Хозяинъ съ своей густой бородкой, посѣдѣвшей и вьющейся, въ одномъ жилетѣ, съ бумазейными рукавами рубашки; въ маленькой фуражкѣ съ едва замѣтнымъ козырькомъ, совсѣмъ надвинутой на уши; съ руками, засунутыми въ панталоны и торчащими наружу большими пальцами, добродушно разсматриваетъ своими большими глазами, усѣянными красными жилками, томъ иллюстрированныхъ Crimes célèbres, которыя читаетъ хозяйск