Голсуорси Джон
Остров фарисеев

Lib.ru/Классика: [Регистрация] [Найти] [Рейтинги] [Обсуждения] [Новинки] [Обзоры] [Помощь]
Скачать FB2

 Ваша оценка:
  • Аннотация:
    The Island pharisees.
    Перевод М. М. Айзенштат, 1926.
    (ПОЛНЫЙ ТЕКСТ!)
    Часть первая. В городе.
    Часть вторая. В деревне.


 []

 []

 []

Джон Голсуорси.
Остров фарисеев

Роман

Перевод с английского М. М. Айзенштат

Часть первая.
В городе

I. Общество

   Прилично одетый молодой человек с загоревшим лицом и белокурой бородкой, по имени Шельтон, стоял перед книжным киоском на вокзале в Дувре. Он собирался ехать в Лондон и положил свой чемодан в углу вагона третьего класса.
   После долгого путешествия в его ушах приятно прозвучал голос приказчика, предлагавшего последний роман, приятными казались независимо звучавшие ответы бородатого сторожа и прощальные слова расстававшихся супругов.
   Сноровка носильщиков, катящих свои тележки, серый вид вокзала и туман -- все это вызывало в нем ощущение родины. Он колебался, купить ли ему книгу под заглавием "Рынок в Харборо", которую он уже читал и с удовольствием прочел бы вновь, или "Французскую революцию" Карлейля, которой он не читал, но от которой он не думал получить удовольствия: он чувствовал, что надо бы купить вторую, но ему не хотелось отказаться и от первой. Пока он стоял в нерешительности, его вагон начал наполняться; тогда, быстро купив обе, он занял оборонительную позицию.
   "Нигде так не выявляют себя люди, как в путешествии", подумал он.
   Вагон был почти полон, и положив свой чемодан в сетку, он занял свое место. В тот момент как поезд уже тронулся, новый пассажир -- молодая девушка с бледным лицом протиснулась в вагон.
   "Глупо было ехать в третьем", -- подумал Шельтон, рассматривая своих соседей поверх газеты.
   Их было семеро. Седой крестьянин сидел в дальнем углу. Его пустая трубка была повернута отверстием книзу, лицо его было покрыто тем тусклым налетом приниженности, который свойствен людям, прожившим трудную жизнь. Рядом с ним румяный широкоплечий мужчина беседовал о садоводстве с седым человеком с продолговатым лицом, и Шельтон заметил в их глазах -- и это удивило его -- взаимное недоверие; в голосах их -- оживленных, Даже веселых -- звучала постоянная настороженность. Он отвел взгляд и, подняв глаза, остановил их на самодовольном лице полной дамы с римским профилем, в белом с черным костюме, которая читала "Strand Magazine", ее пухлая выхоленная рука, украшенная толстым браслетом с часами, покоилась на коленях, освобожденная от черной перчатки. Рядом с ней сидела краснощекая и самодовольная женщина помоложе, которая осматривала только что вошедшую бледную девушку.
   "Что-то есть в этой девушке", подумал Шельтон, -- "они ее не одобряют".
   Ее карие глаза смотрели испуганно, платье было иностранного покроя. Вдруг он уловил взгляд живых синих глаз, пристально смотревших вокруг с шутливым лукавством. Шельтон почувствовал, что эти глаза как бы смерили его; в них светилась насмешка, но они притягивали его. Сам он не опустил глаз. Эти оживленные глаза принадлежали молодому человеку с двухдневной порослью рыжеватых волос на лице, с длинным носом и ироническими полными губами. "Какое чувственное, циничное лицо", подумал он, "слишком циничное".
   Молодой человек сидел, согнувши, ноги, при чем обтрепанные концы брюк и сапоги выглядывали из-под сидения, а желтые кончики пальцев сжимались, как бы закручивая папироску. Вся его молодая помятая фигура являла вид какой-то независимости, и никакого багажа не было в сетке над его головой.
   Испуганная девушка села рядом с этой странной личностью; может быть, отсутствие в нем светского лоска побудило ее избрать его своим поверенным.
   -- Мосье, -- спросила она, -- вы говорите по-французски?
   -- Прекрасно.
   -- Можете вы сказать мне, где берут билеты?
   Молодой человек покачал головой.
   -- Нет, -- сказал он, -- я иностранец.
   Девушка вздохнула.
   -- Но в чем дело, мадемуазель?
   Девушка не ответила, скрестив руки на старом чемодане, лежавшем на коленях. В вагоне установилась полная тишина, как в лесу, когда звери чуют приближение опасности: все глаза были обращены на иностранцев.
   -- Да, -- прервал молчание краснощекий мужчина. -- Старый Том был немножко пьян в тот вечер.
   -- Да, еще бы -- ответил сосед.
   Что-то, казалось, рассеяло их взаимное недоверие. Неуклюжая пухлая рука дамы с римским носом конвульсивно сжалась, и это движение соответствовало волнению, которое ощутил в своем сердце Шельтон. Как будто бы рука и сердце боялись, что их о чем-то попросят.
   -- Мосье, -- сказала девушка с дрожью в голосе, -- я очень несчастна. Скажите, что мне делать, у меня нет денег на билет.
   По лицу молодого иностранца пробежала дрожь. I
   -- Да, -- сказал он, -- это, конечно, может случиться с каждым.
   -- Что же со мной будет? -- вздохнула девушка.
   -- Не теряйте мужества, мадемуазель.
   Молодой человек повел глазами вправо и влево и остановил их на Шельтоне.
   -- Пока что я не вижу выхода.
   -- О, мосье, -- вздохнула девушка, и хотя было ясно, что кроме Шельтона никто не понял того, что они сказали, ощущение холода проникло в вагон.
   -- Я бы хотел помочь вам, -- сказал молодой иностранец, -- к несчастию... -- он пожал плечами, и глаза его опять остановились на Шельтоне.
   Последний сунул руку в карман.
   -- Могу я чем-нибудь быть полезен? -- спросил он по-английски.
   -- Конечно, сэр, вы оказали бы величайшую услугу этой молодой леди, одолжив ей деньги на билет.
   Шельтон достал золотой, который молодой человек взял. Передавая его девушке, он сказал:
   -- Тысячу раз спасибо. Вот хороший поступок!
   Все возражения против единичных случаев благотворительности пришли Шельтону на ум: ему стыдно было как иметь, так и не иметь их, и он бросал украдкой взгляды на молодого иностранца, который беседовал с девушкой на непонятном для него языке. Лицо юноши, несомненно бродяги, выражало лукавый ум, благородство и иронию, которые обычно не встречаются на лицах средних людей; посмотрев на других пассажиров, Шельтон прочел на их лицах возмущение, презрение и недоумение. Откинувшись, с полузакрытыми глазами, он попробовал проанализировать это впечатление. Его смущало, что в лицах и поведении своих соседей он не мог обнаружить ничего, что могло бы его реально оскорбить или возмутить. Они продолжали беседовать с пренебрежительным и нарочитым равнодушием, в то время как он прекрасно знал, что все они были задеты этим необычайным происшествием. Произошло что-то, несоответствующее их понятиям о собственности, что-то опасное и разрушительное, и это было непростительно. Каждый проявлял это недовольство по-своему: юмористически, философски, презрительно, явно или скрыто. Шельтон понял, что в глубине души сам он чувствовал то же самое. Когда он уяснил себе это, он почувствовал себя взбешенным и на них, и на самого себя. Он посмотрел на неуклюжую пухлую руку дамы с римским носом. Дряблость бледной кожи, жеманно оттопыренный жирный мизинец, -- все приобрело в его глазах совершенно несоответственный интерес. Она воплощала в себе приговор его спутников, приговор общества, ибо он твердо знал, как бы это ни казалось невероятным, что всякое сборище из восьми человек, даже в вагоне третьего класса, представляет собой ядро общества.
   Но будучи влюблен и недавно помолвлен, Шельтон легко забывал неприятности; он вызвал перед своим умственным взором образ холодного красивого лица, быстрых движений и сияющей улыбки, которые радовали его воображение в изгнании, предписанном ему. Он достал последнее письмо своей невесты, но обращенная к нему быстрая французская речь молодого человека заставила его немедленно же сунуть его обратно.
   -- Как она рассказала мне, сэр, -- сказал он, наклоняясь вперед, чтобы не быть услышанным публикой, -- здесь несчастное стечение обстоятельств. Я был бы очень рад помочь ей, но как вы видите, -- тут он сделал движение, которое показало Шельтону отсутствие у него жилета, -- я не Ротшильд. Человек, который завез ее в Дувр, обещав жениться на ней, бросил. ее. Посмотрите-ка, -- и лукавым взглядом он указал Шельтону, как две дамы отодвинулись от французской девушки, -- они прилагают все старания, чтобы их одежда не коснулась ее. Они добродетельные женщины. Какая прекрасная вещь добродетель, сударь, а еще лучше -- сознание, что обладаешь ею, особенно когда мало вероятия потерять ее.
   Шельтон не мог удержать улыбки, а когда он улыбался, его лицо смягчалось.
   -- Не замечали ли вы, -- продолжал молодой иностранец, -- что обычно те, кто как раз наименее способен произносить приговоры, являются первыми судьями. Общество всегда судит по-детски, потому что оно в большей своей части состоит из людей, которые никогда не нюхали пороха. Обратите внимание: те, у которых есть деньги, подвергаются слишком большому риску расстаться с ними, если они не объявят всех тех, у кого нет ни гроша, болванами и мошенниками.
   Шельтон вздрогнул, и не столько от философского красноречия бедно одетого иностранца, сколько оттого, что он изложил его собственные тайные мысли.
   Стараясь объяснить себе причину необычной, странной симпатии, внушенной ему молодым человеком, он сказал:
   -- Мне кажется, вы иностранец.
   -- Я был в Англии семь месяцев, но только не в Лондоне, -- ответил тот. -- Я рассчитываю сделать что-нибудь путное здесь -- уже пора.
   Горькая и трогательная усмешка промелькнула на его губах.
   -- Не моя будет вина, если мне это не удастся. Вы англичанин, сэр?
   Шельтон кивнул утвердительно.
   -- Простите мне: вашему голосу недостает чего-то, что я всегда замечал у англичан -- нечто вроде -- как это называется -- самоуверенности, проистекающей из главного качества вашей нации.
   -- А именно?--спросил улыбаясь Шельтон.
   -- Самодовольства.
   -- Самодовольства? -- повторил Шельтон. -- Вы это называете великим качеством.
   -- Я бы скорее сказал, мосье, что это большой недостаток для великого народа. Вы, конечно, самый цивилизованный народ на земле: вы немного страдаете от этого факта. Если бы я был английским проповедником, мое самое большое желание было бы поразить ваше самодовольство в самое сердце.
   Шельтон, откинувшись, размышлял об этом дерзком утверждении.
   -- Гм, -- сказал он, наконец, -- вы были бы непопулярны; я бы не сказал, чтобы мы были более чванны, чем другие нации.
   Молодой иностранец сделал движение, которым он как будто подтвердил это мнение.
   -- Действительно, -- сказал он, -- это широко распространенное зло. Посмотрите на этих людей, -- быстрым взглядом он указал на сидящих в вагоне. -- Что сделали они, чтобы иметь право добродетельно задирать нос перед теми, кто не идет по их дорожке? Этот старый крестьянин стоит особняком -- он вообще никогда не думает, но посмотрите на этих двух, толкующих о хмеле и картошке. Я сам буржуазного происхождения, но скажите, обнаружили ли они когда-нибудь что-нибудь такое, что давало бы им право задирать нос. Ничего подобного. Они знают толк в картошке и больше ни в чем, и боятся и презирают то, чего не понимают -- и таких миллионы. Вот общество! Единственное свойство, обнаруживаемое этого сорта людьми, это -- трусость. Я получил воспитание у иезуитов, -- закончил он, -- они научили меня рассуждать.
   При обыкновенных обстоятельствах Шельтон пробормотал бы благонамереннейшим голосом: "Совершенно верно" и нашел бы себе убежище за столбцами "Дейли Телеграф". Вместо этого, по какой-то ему самому непонятной причине, он посмотрел на молодого иностранца и спросил:
   -- Почему вы все это говорите мне?
   Бродяга, -- судя по его обуви он вряд ли мог быть чем-нибудь иным, -- остановился.
   -- Если бы вы путешествовали столько, сколько я, -- сказал он, как будто бы он решится быть откровенным, -- вы выработали бы в себе чутье в выборе того, с кем и как разговаривать. Нужда имеет свои законы. Если вы хотите жить, вы должны постигнуть целый ряд вещей.
   Шельтон, который сам обладал некоторой долей хитрости, не мог не заметить лестного характера последних слов. Они, казалось, говорили: "Я не боюсь быть неверно понятым вами: я ведь изучаю человеческую природу, и вы не сочтете меня за мошенника".
   -- Но разве нельзя ничего сделать для бедной девушки?
   Его новый знакомый пожал плечами.
   -- Вряд ли. Она едет в Лондон к двоюродному брату за помощью. Вы дали ей средства доехать. Это все, что вы можете сделать. Слишком хорошо известно, что с ней будет.
   Шельтон сказал солидно:
   -- О, это ужасно! Нельзя ли отправить ее домой? Я был бы рад.
   Бродяга покачал головой.
   -- Дорогой мосье, -- сказал он, -- вы, очевидно, не имели случая убедиться в том, что представляет из себя семья. "Семья" не любит попорченных благ: им нечего сказать сыновьям, которые запустили руку в денежный ящик, или дочерям, на которых отказываются жениться. Что, черт возьми, станут они с ней делать? Лучше камень на шею, и пускай идет ко дну сразу.
   Шельтон посмотрел на девушку, которая сидела неподвижно, скрестив руки на чемодане, и возмущение несправедливостью жизни поднялось в нем.
   -- Да, -- сказал молодой иностранец, как бы читая его мысли, -- то, что называют добродетелью, почти всегда -- не более как удача.
   Он закатил глаза, как бы говоря: "Ага, приличия! Следуйте им во всех случаях, но не корчите из себя павлинов, потому что вы их охраняете: трусость и удачу -- друзья, ничего больше".
   -- Послушайте, -- сказал Шельтон, -- я дам ей свой адрес, и когда она захочет вернуться в свою семью, она мне напишет.
   -- Она никогда не вернется, у нее не хватит мужества.
   Шельтон уловил искательный взгляд молодой девушки, в опущенных углах ее рта было что-то чувственное, и слова молодого человека показались ему убедительными.
   "Лучше бы не давать им моего домашнего адреса", подумал он, глядя на сидящих напротив, и он написал следующее: "Ричард Парамор Шельтон, Парамор и Херринг, компаньоны, Линкольн Инн-Фильд".
   -- Вы очень добры., сэр. Мое имя -- Луи Ферран, без адреса в настоящее время. Я ей объясню. Она сейчас так расстроена, что плохо соображает.
   Шельтон вернулся к чтению газеты, но он был слишком рассеян, чтобы читать; речи молодого бродяги звучали в его ушах. Он поднял глаза. Неуклюжая рука дамы с римским носом все лежала на коленях: она была в черной перчатке с широкими белыми нашивками. Нахмурившись, дама подозрительно смотрела на него, как будто бы он оскорбил ее чувство приличия.
   -- Он ничего не получил от меня, -- произнес голос краснощекого мужчины, рассказывавшего о сборщике налогов.
   Поезд громко засвистел, и Шельтон вернулся к своей газете, но поймал себя на том, что вновь разглядывал длинноносое насмешливое лицо бродяги.
   "Этот молодец в десять раз больше перевидал и пережил, чем я, хотя он на десять лет меня моложе", -- подумал он.
   Он стал смотреть на родной ландшафт с апрельскими тучами, красивыми живыми изгородями, уютными жилищами. Но странные мысли возвращались, и он находился в разладе с самим собой. Недавний разговор, личность молодого иностранца отвлекали его внимание. Ему казалось, будто он начал освежающее путешествие в страны неизведанных мыслей.

II. Антония

   За пять лет до описанного путешествия Шельтон в послеобеденные часы стоял на бар-касе своего старого колледжа к концу летних гонок. Он уже несколько лет как окончил Оксфорд, но гребные гонки всегда привлекали его.
   Лодки проходили мимо, и в толкотне его рука коснулась мягкого молодого плеча. Он увидал рядом с собой молодую девушку, светлые волосы которой были схвачены бантом и лицо которой пылало от возбуждения. Слегка заостренный подбородок, длинная шея, пышные волосы, быстрые движения и спокойная энергия ее серо-голубых глаз живо запечатлелись в нем.
   -- О, мы должны побить их! -- услышал он ее возглас.
   -- Знаете вы моих, Шельтон? -- спросил голос сзади него; и он был награжден быстрым, нетерпеливым прикосновением руки девушки, пожатием кончиков пальцев дамы с ласковыми заячьими- глазами и сухим пожатием джентльмена с тонким горбатым носом и насмешливым смуглым лицом.
   -- Вы ведь мистер Шельтон, товарищ Бер-нарда по Итону, не правда ли? О, мы часто слышали о вас от него. Как жалко этих бедных юношей в лодках!
   -- Мама, им это нравится! -- воскликнула девушка.
   -- Антонии хотелось бы грести самой, -- сказал ее отец, которого звали: Деннант.
   Шельтон проводил их до их гостиницы и, гуляя с Антонией по церковному лугу, рассказывал ей о своей жизни в колледже. Он обедал с ними в тот вечер, и когда он с ними расстался, у него было ощущение, как если бы он выпил первый бокал шампанского.
   Деннанты жили в "Хом-Оокс", в шести милях от Оксфорда, и два дня спустя ин был у них, следуя их приглашению. Среди всех развлечений, состоявших из крикета, стрельбы и других видов спорта, он чувствовал каждый раз как бы свежий запах сена, жимолости, клевера, когда лицо Антонии с ясными глазами и неопределенным румянцем появлялось перед ним.
   Два года прошло с их первой встречи. По приглашению Бернарда он принял участие в крикетном состязании в Хом-Оокс; вечером он танцевал с ней на лужайке. Ее светлые волосы были собраны в прическу, но глаза не изменились; они дольше других танцевали на мягкой траве. Тогда, вероятно, зародилось ее уважение к нему; он был сухощавый молодой человек, немного выше нее ростом, и говорил о вещах, которые, казалось, ее интересовали. Он обнаружил, что ей семнадцать, а она -- что ему двадцать девять. Следующие два года Шельтон ездил в Хом-Оокс, когда его туда звали. Для него это было время увлечения спортом, охотой, театром, музыкой, и в эти годы серые глаза Антонии смотрели на него все дружелюбнее, а его взгляды становились более пламенными, беглыми и осторожными. Затем последовала смерть его отца, кругосветное путешествие и, наконец, в одно мартовское утро со смущенной душой он оставил в Марселе корабль и сел в поезд, идущий в Гиэр.
   Он встретил ее в одном из тех первоклассных отелей, которые посещаются англичанами высших классов, американцами, евреями и русскими княгинями; найдя ее в другом месте, он не был бы шокирован, но был бы удивлен. Его загорелое лицо и бородка, которой он так гордился, подверглись тщательному осмотру; ее голубые глаза, казалось, говорили: "А, вы здесь, как я рада! Но что же дальше?"
   Он был допущен к их священному табльдоту -- белоснежному продолговатому столу в нише, где уважаемые миссис Деннант, мисс Деннант и уважаемая Шарлотта Пенгвин, незамужняя тетка со слабыми легкими, дважды в день принимали пищу, отделенные от всего остального мира. Мгновенная слабость напала на Шельтона, когда он впервые увидел их за завтраком. Что придавало им вид такой странной обособленности? Миссис Деннант наклонялась над фотографическим аппаратом.
   -- Я боюсь, они недодержаны, -- сказала она.
   -- Как жалко! Котенок был так мил!
   Незамужняя тетушка, положив рядом со своим прибором вязанье из красного шелка, устремила вопрошающий благовоспитанный взгляд на Шельтона.
   -- Смотрите, тетя, -- сказала Антония своим ясным, чистым голосом, -- вот опять этот маленький смешной человечек!
   -- О, -- сказала незамужняя тетушка, улыбка обнажила ее верхние зубы, она посмотрела на смешного маленького человечка (он не был англичанином).
   -- Он очень мил.
   Шельтон не смотрел на маленького смешного человечка, он украдкой бросил взгляд на Антонию, заметил тонкий изгиб ее бровей и волосы, растрепавшиеся во время прогулки С этой минуты он стал ее рабом.
   -- Мистер Шельтон, знаете ли вы эти новые фотографические аппараты? -- сказала миссис Деннант.
   -- Вы, мама, забыли записать, что вы сняли.
   Из маленькой кожаной сумочки миссис Деннант достала маленькую кожаную книжечку.
   -- Так легко забыть, что на них снято, -- сказала она, -- это так скучно.
   Шельтон скоро перестал поражаться их обособленности, он принимал ее как должное и готов был следовать за ними на край света, высоко подняв голову и чувствуя себя в то же время дураком.
   В последовавшие затем две недели они катались в сопровождении незамужней тетушки, потому что миссис Деннант не любила поездок за город, при чем он всегда сидел на лавочке против Антонии; затем он играл с ней положенные партии в теннис, проводил с ней длинные вечера. Он чувствовал себя особенно близким ей. Благодаря тому, что они были обособлены от окружающих, они сходились тесней. Из товарища он стал ее другом, с которым она могла делиться тоской по родине. Даже когда она сидела молча, выставив тонкую гибкую ногу, наклонившись над рисунком, которым она была всецело поглощена и который она не хотела ему показывать, даже тогда в самой ее позе, в приятной свежести, которую она приносила с собой, в ее быстрых неодобрительных взглядах, которые она бросала на окружающих, она какими-то тайными путями давала ему понять, что он ей необходим. Он не сознавал этого: его способность рассуждать и критиковать была парализована, и он был очарован даже ее ошибками. Нос, покрытый бледными веснушками, гибкая девическая строгость ее стана с тонкими руками и узкими бедрами, изгиб ее длинной шеи -- все было полно очарования. И среди интересных прогулок под черными тенями пальм она олицетворяла для него его родину.
   Однажды после обеда они играли в теннис с несколькими приятелями, а затем отправились по ее излюбленной дороге любоваться хорошим видом. Внизу, по дороге в Тулон, сады и холмы были залиты солнечным светом цвета спелого абрикоса; вечерняя мягкость наполняла воздух, кровь, отдыхающая от зноя, радостно текла по жилам. Направо от дороги какой-то француз играл шарами. Громадный, поглощенный игрой, вытянутый в струнку по-солдатски, он трогательно перебрасывал свое большое тело из конца в конец, чем привел в восторг Шельтона. Но Антония бросила только беглый взгляд на огромную тушу, и лицо ее выразило отвращение. Она побежала вверх по камням к разрушенной башне.
   Шельтон пропустил ее вперед; на вершине она остановилась, она казалась ему статуей, возвышающейся над миром, лежащим у ее ног. Румянец горел на ее щеках, ее молодая грудь поднималась, глаза сияли, а ниспадающие складки ее длинных широких рукавов придавали ей вид птицы, готовой к полету. Он поднялся и стал рядом с ней: сердце в нем остановилось, кровь отлила от головы.
   -- Антония, -- сказал он, -- я люблю вас.
   Сна вздрогнула, как будто его шепот нарушил ее мысли; его лицо, должно быть, выражало его томление, потому что неудовольствие в глазах ее исчезло.
   Они постояли несколько минут молча, а затем пошли домой. Шельтон испытующе смо- трел на нее. Имел ли он шансы? Было ли это возможно?
   В тот же вечер чутье, которое подчас осеняет влюбленных и заменяет им разум, заставило его сложить вещи и уехать в Канны. По его возвращении, два дня спустя, приближаясь к группе в центре зимнего сада, он через всю комнату различил голос незамужней тетушки, читавшей вслух отрывок из "Морнинг Пост".
   -- Не думаете ли вы, что это очень мило? -- услыхал он ее вопрос, и затем: -- Ах, вы здесь, очень приятно видеть вас вновь!
   Шельтон опустился в соломенное кресло. Антония окинула его быстрым взглядом из-за книги с рисунками, протянула руку, но ничего не сказала. Он посмотрел на ее опущенную голову, и страсть сменилась печалью. С отчаянною живостью он выдержал пятиминутный допрос тетушки: где он был и что делал, а затем она вновь принялась за отрывки из "Морнинг Пост". Прикосновение Антонии заставило его вздрогнуть. Она откинулась назад, и щеки ее были малиновыми.
   -- Хотите посмотреть мои рисунки?
   Шельтону, склонившемуся над рисунками, протяжный голос благонамеренной тетушки, читающей отрывки из благонамеренной газеты, показался лучшей музыкой в мире.

* * *

   -- Мой дорогой Дик, -- говорила ему миссис Деннант спустя две недели, -- нам бы хотелось, чтобы после вашего отъезда отсюда вы бы друг с другом не виделись до июля. Я знаю, вы считаете себя связанным и все прочее, и все вам уже написали поздравительные письма. Но Эльджи думает, что вы должны сохранить свою свободу. Молодые люди не всегда знают, что им нужно -- ждать ведь придется недолго.
   -- Три месяца, -- вздохнул Шельтон.
   Он должен был проглотить пилюлю и сделать возможно более приятное лицо. Выхода не было. Антония согласилась на это условие с своеобразным удовольствием, как будто бы ждала от него добра.
   -- Будет к чему стремиться, Дик, -- сказала она.
   Он отодвигал свой отъезд возможно дальше и только в конце апреля отбыл в Англию. Она одна пришла его проводить. Моросил дождик, и среди дрожащих туземцев ее высокая легкая фигура в плаще с капюшоном казалась непроницаемой для дождя и холода. Он отчаянно сжимал ее руку, чувствуя ее тепло сквозь мокрую перчатку; ее сияющая улыбка казалась бессердечной. Он прошептал:
   -- Вы будете писать?
   -- Конечно, не будьте глупым, старый Дик.
   Она побежала вперед, когда поезд тронулся; ее звонкое "прощай" прозвучало резко и жестко среди шума колес. Он видел, как она подняла руку, потрясая зонтиком, и последнее, что он увидел, это -- яркое неподвижное пятно ее красного берета среди удаляющихся фигур.

III. Зоологический сад

   Приехав в Лондон, Шельтон получал свой багаж на вокзале Чаринг-Кросс; в это время иностранная девушка прошла мимо, но при всем желании сказать ей что-нибудь ласковое он ничего, кроме стыдливой улыбки, не смог из себя выдавить. Она пропала в толпе, унесенная потоком; один из его сундуков пропал в пути, и все мысли о ней быстро улетучились из его головы. Его кэб перегнал бродячего иностранца, который большими шагами шел по улице как наблюдатель, лишенный иллюзий.
   Когда первая суета водворения прошла, время потянулось медленно. Июль сиял как бы в грядущих веках. Глаза Антонии мерцали в отдалении -- смутно, безнадежно. Она должна была вернуться в Англию не раньше, чем через месяц.
   "Я встретил молодого иностранца в поезде из Дувра", -- писал он ей, -- "в общем любопытная личность, который как будто влил в меня какую-то отраву. Все с тех пор кажется мне плоским и бесполезным; единственная хорошая вещь в жизни -- ваши письма. Третьего дня я обедал с Джоном Нобль; чудак пытался убедить меня в преимуществах парламентской карьеры. Почему я должен считать себя призванным издавать законы для тех несчастных, которых встречаешь на улицах? Если лица людей свидетельствуют о степени их счастья, то я бы не хотел считать себя чем-либо ответственным..."
   После его долгого пребывания на Востоке улицы действительно давали ему много пищи для размышления. Своеобразная нарядность прохожих, непрерывное движение толпы, кипучий водоворот загнанных женщин и упитанных мужчин с пристальными бычачьими глазами --он их видел за срочными делами повсюду: в окнах клубов, в театральных ложах, в дверях отелей; ужасающий хаос знающих свое ремесло женщин с наглым взглядом, в подозрительных одеждах, и бледных мужчин с видом загнанной дичи; блестящие существа в собственных экипажах и попрошайки в продавленных шляпах -- бесчувственность и однообразие!
   В один из майских дней он получил следующее письмо:
   
   3, Блэнк Роу, Вестминстер.

Дорогой сэр!

   Простите, что я напоминаю вам о сделанном вами предложении помочь мне -- во время переезда из Дувра в Лондон, когда я имел счастье путешествовать с таким человеком, как вы. Обегав весь город, не зная, с чего начать, истощив все свои средства, глубоко обескураженный, я решил воспользоваться вашим позволением, зная ваше доброе сердце. С тех пор, как я видел вас, я прошел через все неудачи, и нет двери, в которую бы я ни постучался. Я являлся в контору, адрес который вы мне дали, но, так как я, к несчастью, был в лохмотьях, они отказались дать мне ваш адрес. Не проявился ли в этом английский дух? Они посоветовали мне написать и взялись передать письмо. Я возлагаю все свои надежды на вас.
   Поверьте моей преданности, дорогой сэр (что бы вы ни решили).

Луи Ферран.

   Шельтон посмотрел на конверт и увидал, что письмо отправлено неделю назад. Лицо молодого бродяги -- живое, насмешливое, чувственное -- встало перед ним; звук быстрой французской речи раздался в его ушах, и, удивительно, этот образ обладал способностью вызывать в его воображении образ Антони