Гофмансталь Гуго
Приключения маршала фон Базомпьера

Lib.ru/Классика: [Регистрация] [Найти] [Рейтинги] [Обсуждения] [Новинки] [Обзоры] [Помощь]
Скачать FB2

 Ваша оценка:

[]
[]

Гуго фон Гофмансталь.
Приключения маршала фон Базомпьера

   В известный период моей жизни мне приходилось по делам службы несколько раз в неделю проходить по небольшому мосту (нового моста тогда еще не было). Прохожие, встречавшие меня здесь регулярно в определенные дни, узнавали меня, и кланялись. Чаще всех я встречал здесь красивую лавочницу. Она стояла у лавки, на дверях которой красовалась вывеска с размалеванными на ней двумя ангелами.
   Когда бы я не проходил в течение этих пяти-шести месяцев, она почтительно кланялась мне и долго смотрела мне в след. Я заметил ее поведение и с своей стороны посылал ей благодарственные взгляды. Однажды, когда я, направляясь из Фонтенебло в Париж, въехал верхом на лошади на мост, она приблизилась ко мне и произнесла: "Мой господин, я ваша рабыня!" Я ответил ей на поклон и, оглядываясь временами назад, видел ее, наклонившуюся вперед. Она следила за мной, пока я окончательно не скрылся из виду. При мне были слуга и курьер, которого я в этот еще вечер намеревался послать с письмами к некоторым дамам в Фонтенебло.
   По моему приказу, лакей сошел с лошади и отправился передать молодой женщине, что мною замечено ее стремленье видеть и приветствовать меня и, что, если она хочет узнать меня поближе, я не прочь встретиться с ней, где она только пожелает. Она ответила слуге, что он не мог принести ей более желанной вести и, что она согласна прийти во всякое место, какое я только изберу. Продолжая свою дорогу, я спросил своего лакея, не знает ли он такого места, где бы я мог встретиться с этой женщиной? Он ответил, что ее можно привести в дом к одной своднице. Этот лакей был очень благородным и преданным человеком. Поэтому он тут же добавил, что, так как чума стала появляться то тут, то сям и, так как от нее умерли не только простые рабочие, но и доктор, да еще какой то князь, то он советует мне приказать принести из моего дома туда свои матрацы, тюфяки и простыни. Я согласился с ним, и он обещал мне приготовить хорошую постель. Отпуская его, я сказал еще, что нужно доставить туда приличный умывальник, небольшой флакон пахучего одеколона и немного фруктов и печений. Вечером я отправился туда и застал там удивительно красивую женщину лет двадцати и старую сводницу. Когда я зашел, молодая женщина сидела на кровати, а сводница, сгорбленная, за- закутанная в шаль сидела перед ней и в чем-то горячо убеждала ее. Дверь была приоткрыта. В комнате потрескивали сухие дрова. Никто не слышал, как я вошел, и я остановился минуту в дверях. Молодая женщина смотрела широко раскрытыми глазами на огонь. Поворотом головы своей, она, словно на тысячу верст отдалилась от безобразной старухи. Из под небольшого ночного чепца, который она носила на голове, выбивались пряди роскошных темных волос ее и падали локонами на ее плечи. На ней была коротенькая нижняя юбка зеленого шелка и туфли на ногах. В этот момент я, вероятно, выдал себя каким-нибудь неосторожным движением. Она обернула голову, и я увидел перед собой лицо, которому чрезмерное напряжение придавало бы почти дикий вид, если бы не безпредельная готовность отдаться, сквозившая в ее больших глазах. Эта готовность, казалось, пылала у сомкнутых губ ее. Я был поражен ее красотой. Старуха с быстротой молнии испарилась из комнаты, и я очутился в объятиях красавицы.
   Когда я захотел почувствовать некоторую свободу после неожиданного овладение ею, она выпустила меня из объятий с неописуемой трепетной болью во взгляде и при едва слышном шепоте ее голоса. Вскоре я почувствовал себя снова в ее горячих объятиях. Я чувствовал, как она впирается своими глазами в меня, чувствовал на себе ее губы, руки. Казалось, что она намерена сказать мне что то, но дрожащие от поцелуев уста ее не способны были произнести ни слова. Только затаенные вздохи срывались с них. Я провел большую часть этого дня верхом на лошади по широким шоссе на морозе, выдержал затем в приемной короля неприятное и серьезное наступление. Чтобы побороть свое дурное настроенье, я много пил и усердно фехтовал, и теперь при этом чудном таинственном приключении, чувствуя на плече своем горячее прикосновение мягких нежных рук, объятый пахучими волосами, я почувствовал себя вдруг настолько усталым, почти отупевшим, что я не мог дать себе ясного отчета, -- каким образом, я попал в эту комнату. Один момент я принял даже женщину, чье сердце билось так близко у моего сердца за совершенно другую и тут же впал в глубокий сон.
   Когда я проснулся, была еще темная ночь, но я тотчас же почувствовал, что моей подруги нет со мной. Я поднял голову и увидел ее при слабом свете тлеющего огня в камине, стоящей у окна. Она приоткрыла одну половину ставень и глядела сквозь щель. Она обернулась, заметила, что я проснулся и произнесла (я вижу ее перед собой, как она при этом вскидывает назад свесившиеся ей на лоб волосы и касается локтем левой руки ее своей щеки): "До рассвета еще далеко, очень далеко!". Теперь я только увидел, какая она стройная и красивая. Я нетерпеливо ждал, пока она медленно приближалась ко мне спокойными шагами ее красивых ног, на которых отражался красноватый отблеск огня в камине. Она остановилась у камина, наклонилась, подняла своими сверкавшими голыми руками последнее тяжелое полено, лежавшее там и быстро бросила его в огонь. Она отошла -- лицо ее покрылось пламенем и радостью -- по дороге взяла яблоко со стола и очутилась рядом со мной. Тело ее было объято свежим теплом. Она обняла меня правой рукой, и передала мне губами откушенное ею яблоко. Я целовал ее в щеки, губы, глаза. Последнее полено горело в камине сильнее всех прежних. Оно вспыхивало ярким пламенем и обдавало нас, словно волнами. А тени наших скрещенных тел то приподымались, то опускались. Снова и снова потрескивало полено в камине и выпускало все большее и большее пламя, которое вздрагивало и прорезывало густую тьму приливами и отливами красноватого отблеска. Пламя неожиданно погасло и струя холодного воздуха тихо, словно невидимая рука приоткрыла ставни и в комнате воцарился жалкий бледно-желтый рассвет. Мы сели и знали, что теперь наступает день. Но то, что было за окном не было днем. Это не было пробуждением мира. Все видневшееся из окна не было похожим на улицу. Никаких контуров нельзя было различить. Была бесцветная, бессмысленная муть, в которой -- казалось, двигаются вне времени нелепые призраки. Где-то далеко, словно в воспоминании, били башенные часы. Откуда-то врывался к нам отчаянный холод, и мы все сильнее и сильнее прижимались друг к другу. Она откинулась назад и вперилась глазами в лицо мое. Сердце ее усиленно билось, что то трепетало в ней до углов рта. Но ни слова, ни поцелуя не рождало оно, -- оно оставалось бесплодным. Постепенно становилось светлее и экспрессивное выражение конвульсивного лица ее становилось все более и более выразительным. Вдруг где-то очень близко гулко раздались шаги и человеческие голоса. Она встрепенулась и повернулась лицом к стене.
   По улице проходили двое мужчин.
   На одну секунду в комнату ворвался отблеск маленького фонаря, который один из них держал в руке. Другой подталкивал тачку, колесо которой дребезжало и скрипело. Когда они прошли, я встал, закрыл ставни и зажег свечу.
   Я спросил ее, -- когда я могу еще раз встретиться с ней, так как я уезжаю только в воскресенье. А это было в ночь с четверга на пятницу. Она ответила, что она хочет нашей встречи, вероятно, страстнее меня, -- но, что если я не останусь в воскресенье на целый день, то встреча наша будет невозможна. Мне пришли в голову различного рода препятствия, которые я и стал высказывать.
   Она не проронила ни единого слова в ответ на мои доводы, а молча выслушивала их. Лицо ее при этом приняло какое-то твердое, до жуткого, сумрачное выражение. Я тотчас же, конечно, обещал остаться воскресенье на целый день и прибавил, что в воскресенье ночью я здесь же буду ждать ее. Она посмотрела на меня долгим испытующим взором и произнесла жестким, надорванным голосом: "Я знаю, что ради тебя я попала в отвратительный дом. Но я сделала это добровольно, потому что хотела быть с тобой, потому что ради тебя я согласилась бы на что угодно. Но я сама считала бы себя низкой уличной проституткой, если бы я способна была вторично явиться сюда. Я сделала это только ради тебя, потому что ты для меня тот, кто ты есть, потому что ты Базомпьер, потому что ты для меня тот человек в мире, который превращает этот дом в почетный!" Она произнесла слово "дом" и одну секунду казалось, что с уст ее готово сорваться какое-нибудь презрительное слово. После того, как она произнесла слово "дом", она окинула взором четыре стены, кровать, одеяло, валявшееся сползшим краем на полу.
   В ее взоре сверкнула такая полоска света, что казалось, -- все эти ужасные вещи вздрогнули и жалкое помещение на миг, действительно, раздвинулось.
   Затем она прибавила удивительно нежным и торжественным тоном: "Пусть я погибну самой ужасной смертью, если я когда-либо принадлежала кому-нибудь, кроме тебя и мужа моего, -- если я когда-либо хотела кого-нибудь другого!" Губы ее оставались слегка раскрытыми, жажда жизни сквозила в них. Она наклонилась и, казалось, ждала моего ответа. Но, по-видимому, она не прочла на лице моем того, что ожидала. Напряженный, испытующий взор ее опечалился, брови ее сильно моргали.
   Она вдруг очутилась у окна, повернулась ко мне спиной и прислонилась лбом к стеклу. Тело ее так сильно вздрагивало от беззвучных рыданий, что у меня замерли слова на устах и я долго не решался прикоснуться к ней. Я взял ее, наконец за безжизненно опустившуюся руку ее и всеми убедительными словами, какие только пришли на ум мне в ту минуту, мне удалось через некоторое время заставить ее обернуться ко мне лицом, на котором дрожали крупные капли слез. Вскоре лицо ее внезапно озарилось светлой улыбкой, сквозившей одновременно в глазах ее и вокруг губ. И в ту же секунду с лица ее сбежали следы плача, и оно засверкало радостью. Затем произошла замечательная игра того, как она снова заговорила со мной.
   Свою фразу: "Я снова увижу тебя! -- я проведу тебя в дом моей тетки!" -- она буквально играла. Первую половину фразы она повторила раз десять, то с смеющейся уверенностью, то с детски-невинным недоверием. Вторую половину она сначала произнесла шепотом, как огромную тайну, на ухо. Затем она, сжав губы бросила ее через плечо мне, как давно решенный заговор. И, наконец она повторила ее, повиснув у меня на плече и, смеясь мне в лицо. Она описала мне дом тетки с мельчайшими подробностями, как описывают дорогу ребенку, которого в первый раз посылают через дорогу в булочную. Затем она вдруг стала серьезной. Ее сверкавшие глаза уставились при этом на меня с такой силой, что казалось, они способны приковать к себе даже мертвеца и она сказала: "Я буду ждать тебя с десяти часов вечера до полуночи и позже, все время, -- дверь внизу будет открыта.
   Ты увидишь раньше всего узкий ход. Не останавливайся там, -- туда выходит дверь комнаты тетки. Напротив, ты натолкнешься на лестницу. Она ведет во второй этаж, -- и там буду я!" При этом она закрыла глаза, словно все перед ней кружилось, откинула назад голову, распростерла руки и обняла меня. Тотчас же она выпустила меня, стала одеваться, -- -серьезная и чужая, и оставила комнату, так как на дворе уже был день.
   Я сделал некоторые распоряжение, отправил часть своих слуг вперед с моими вещами. Вечером следующего дня уже я почувствовал такое сильное нетерпение, что я тотчас же после зари отправился со своим слугой Вильгельмом, которому я, между прочим, приказал не брать с собой фонаря, к небольшому мосту. Мне хотелось, по крайней мере, мельком увидеть мою подругу у ее лавки или где-нибудь на прилегающих улицах, подать ей какой-нибудь знак о моем существовании, -- и если я ни в коем случае не мог надеяться на что-нибудь большее, то, хотя бы обменяться с ней несколькими словами.
   Чтобы не выдать себя как-нибудь, я остался стоять на мосту и послал своего слугу узнать о положении дела. Он долго отсутствовал и, когда он возвратился, я заметил на лице его подавленное, униженное выражение, которое я видел у этого благородного человека, всегда в те моменты, когда ему не удавалось успешно выполнить то или иное поручение мое.
   -- Лавка заперта, -- сказал он, -- и внутри, кажется, никого нет. В комнатах, всходящих окнами на улицу вообще никого не видно и не слышно. Во двор можно пробраться только через высокий забор, но там ворчит огромная собака. Из передних комнат освещена только одна и в нее можно заглянуть через скважину двери, но в ней также никого нет.
   Разочарованный, я намеревался уже повернуть обратно, но прошел, все-таки, еще раз мимо ее дома. Мой слуга, в своей преданности ко мне, снова заглянул в скважину двери и шепнул мне, что в комнате кто-то есть, -- вероятно, муж ее. Мне было любопытно взглянуть на лавочника, которого, как я вспоминал, я никогда не видел у лавки, и которого я представлял себе то бесформенным толстяком, то худым, изможденным стариком.
   Я подошел к двери и был поражен.
   В хорошо обставленной комнате с богато накрытым столом посредине ходил взад и вперед необыкновенно высокий, хорошо сложенный мужчина, который был выше меня, вероятно, на целую голову. Когда он повернулся, я увидел красивое, глубоко-сосредоточенное лицо, с черной бородой, в которой выделялось несколько серебряных нитей, со лбом редкого благородства, какого я не встречал ни у кого до этого. Несмотря на то, что он был один в комнате, взгляд его переходил с предмета на предмет, губы шевелились. Шагая взад и вперед по комнате, он временами останавливался и, казалось, мысленно беседовал с кем-то. Однажды он даже поднял руку, как бы готовясь спокойно и уверенно возразить на речь своего собеседника. Каждое его движение было проникнуто уверенностью и гордостью. Смотря на него, я почему-то вспомнил гордого пленника, которого мне приходилось видеть однажды на военной службе. Сходство показалось мне особенно сильным в тот момент, когда он поднял правую руку и стал всматриваться в свои изогнутые пальцы с особенным вниманием, чуть ли не с мрачной строгостью.
   Я вспомнил, что видел того благородного пленного, который с такими же движениями рассматривал часто кольцо на указательном пальце правой руки, с которым он никогда не расставался.
   В это время человек в комнате подошел к столу, отодвинул кувшин с водой от стеариновой свечи и поднял свои обе руки к свету, растопырив на них пальцы. Он, по-видимому, разглядывал свои ногти. Затем он погасил свечу и вышел из комнаты. Я ощутил к нему тупую, злобную ревность, так как желанье жены его во мне разрасталось все с большой силой.
   Следующий день я провел ужасно бессмысленно. Я ничего не мог делать, купил лошадь, которая мне, собственно не нравилась, был на обеде у герцога Немура, играл там, вел самые беспутные разговоры. Говорили исключительно о свирепствующей в городе чуме. Все собравшиеся там благородные господа только и говорили о том, что чума беспощадно косит свои жертвы, что в комнате мертвого необходимо сжечь все на костре и дальше в этом роде. Самым пошлым мне показался поп, который, хотя и был здоров и толст, как всегда, беспрерывно оглядывал, однако, свои ногти, не показалась ли на них подозрительная синева, что обыкновенно служит первым признаком чумы.
   Мне все это было противно. Я рано отправился домой, лег в постель, но не мог заснуть. Я оделся и решил- -- -чего бы это мне не стоило -- увидеть мою подругу, если бы мне пришлось даже бороться из-за этого со своими слугами. Я подошел к окну и хотел уже будить их. Но холодный воздух отрезвил меня, и я понял, что я бы только испортил все дело. Одетым я бросился на кровать и заснул, наконец.
   Точно также я провел воскресный день до вечера. Было еще рано, но я не мог сдержаться и отправился бродить по окольным улицам, пока не пробило десяти. Тогда я тотчас же отыскал нужный мне дом и дверь, и лестницу, которую она мне описывала, -- дверь была открыта. Наверху же вторая дверь, к которой вела лестница, была закрыта, но внизу сквозь нее прорезывалась узкая полоса света. Там стоит она и ждет, и прислушивается, наверное, также, как я здесь.
   Я царапнул ногтем дверь и услышал шаги за дверью. Мне показалось, что-то были неуверенные шаги босых ног. Некоторое время я стоял, как вкопанный. Потом я постучал и услышал мужской голос, спрашивавший меня:
   -- Кто там?
   Я отодвинулся в темный угол и не произнес ни единого звука. Дверь оставалась закрытой и я, крадучись, медленно спускался со ступени на ступени, вышел и с замирающим сердцем, стиснув крепко зубы, прошел по нескольким улицам взад и вперед.
   Наконец, меня снова потянуло к тому дому. Я не собирался еще зайти. Я знал, я чувствовал, она выпроводит мужа -- это непременно удастся -- и тогда я буду с ней.
   Улица была узкая; на противоположной стороне не было домов, а тянулась каменная ограда монастыря. Я взобрался на нее и пытался узнать оттуда ее окно. В одном из них, которое было открыто, на миг вспыхнуло пламя и тотчас же исчезло. И мне показалось, что я ясно вижу все перед собой. Она бросила полено дров в камин, как тогда; как тогда, она стояла теперь в ее комнате с телом, сверкающим от пламени, -- или она сидит на кровати и прислушивается. Я был уже на ходу, на лестнице, дверь не была уже закрыта. Я взялся было уж за ручку, как услышал шаги и голоса многих. Но я не хотел верить этому, -- это кровь во мне играет -- подумал я или спазмы в моем горле. Или пламя огня в камине, -- тогда точно также шумело. Я схватил ручку и тотчас же почувствовал, что в комнате находилось много людей. Но теперь мне было все равно. Я должен был видеть ее, -- она здесь. Я открою двери и увижу ее, почувствую ее и пусть даже из рук других, -- я вырву ее. Пусть я поплачусь за это жизнью. Я буду защищать себя и ее мечом, кинжалом. Единственно, что я был не в состоянии переносить дольше, -- было дальнейшее ожидание. Я распахнул двери и увидел:
   В средине комнаты несколько человек жгли тюфяки и подушки. Пламя осветило комнату, и я увидел изодранные стены, -- штукатурка валялась кучами на полу. У стены на столе лежали распростертыми два голых тела, одно большее с покрытой головой, -- другое поменьше у самой стены, около него темный силуэт его формы, который то отдалялся, то приближался.
   Я бросился вниз по лестнице, столкнулся у входа с двумя могильщиками. Один из них поднес к лицу моему фонарь и спросил меня: чего я ищу? Другой подкатил свою дребезжащую повозку к стене дома.
   Я вынул меч, чтобы отогнать их от себя и отправился домой. Я тотчас же выпил три или четыре стакана крепкого вина и на следующий день отправился в Лотарингию.
   Все, что я предпринимал по моем возвращении, чтобы узнать что-либо об этой женщине оставалось безрезультатным. Я отправился даже в лавку, над которой по-прежнему красовалась вывеска с двумя ангелами. Но люди, которых я застал там, ничего не знали о том, кто были прежние владельцы лавки.

-------------------------------------------------------------------------------

   Источник текста: Сказка 672 ночи. Сб. рассказов / Гуго фон-Гофмансталь; Пер. Оскара Норвежского. -- Санкт-Петербург: Современная литература, 1908. -- 111 с.; 19 см.
   
   
   
   
 Ваша оценка:
Связаться с программистом сайта.

Рейтинг@Mail.ru