Гофман Эрнст Теодор Амадей
Ботаник

Lib.ru/Классика: [Регистрация] [Найти] [Рейтинги] [Обсуждения] [Новинки] [Обзоры] [Помощь]
Скачать FB2

 Ваша оценка:

   

Э.Т.А. ГОФМАН.

БОТАНИК.

Повесть.

1.

   Евгений, молодой студент, стоял в теплице Профессора Игнатия Гельмса и смотрел на прекрасные цветы, которые только что распускались на зелёных ветках царского амарилла (Amaryllis reginae).
   Был ещё первый весенний день февраля. Лазурь безоблачного неба светлелась чисто и мирно; солнце ярко пробивало лучи сквозь высокие окна теплицы. Цветы, ещё не пробудившиеся, покоились в своей зелёной люльке, как в пророческом сне, распростирая сочные листья -- но жасмин, резеда, вечноцветущие розы, бульденейжи, фиалки, восстав в новой жизни, наполняли всю комнату приятным, сладостным благоуханием -- а птички, боязливо оставив свои тёплые гнёзда, порхали подле окон, долбили носиками своими окна теплицы и как бы вызывали оттуда прелестную весну.
   -- Бедный Гельмс, -- сказал Евгений с глубокою горестью, -- бедный, старый Гельмс! Всего этого великолепия, этого торжества природы ты не видишь! Глаза твои закрылись навеки: ты покоишься в хладной земле. Но, нет, нет! Я знаю, уверен, что ты между твоими милыми детьми, о которых столько заботился, столько старался, и ни один из тех, чью раннюю смерть ты оплакивал -- не умер: только теперь знаешь ты совершенно их жизнь, их любовь, о какой прежде ты мог предполагать.
   В эту минуту маленькая Гретхен (Маргерита) застучала лейкою и начала поливать все стоявшие вокруг цветы и растения.
   -- Гретхен! Гретхен! -- вскричал Евгений. -- Что ты делаешь? Я вижу, что ты опять не вовремя, без порядка поливаешь растения и губишь то, о чём я забочусь.
   У бедной Гретхен чуть не выпала из рук лейка с водою.
   -- Ах, Господин Евгений! -- сказала она, и крупные слёзы показались у неё на глазах. -- Сделайте милость, не браните меня! Вы знаете, что я несмышлёная, простая девочка: мне всегда кажется, что деревца и кустарники в теплице, где не падают на них ни роса, ни дождик, глядят на меня как голодные, которых надобно подкрепить пищею и питьём.
   -- А не заставлять объедаться и опиваться! -- перебил её речь Евгений. -- Для них вот что пагубно! Ты можешь утопить их и уморить. Вообще, я знаю, что ты любишь цветы, но у тебя нисколько нет ботанических сведений, и несмотря на то, что я всячески стараюсь научить тебя, ты не заботишься о Ботанике, о Науке, необходимой для всякой девушки. Да, необходимой, потому что иначе вы не знаете, к какому классу и порядку принадлежит прелестная пахучая роза, хоть и украшаетесь ею. А это очень худо. Скажи, например, Гретхен: какое растение вот в этих горшках -- вот, которое скоро расцветёт?
   -- Ах, -- вскричала радостно Гретхен, -- это мой милый подснежник.
   -- Ну, вот видишь ли, -- продолжал Евгений, -- видишь ли, Гретхен, что ты не умеешь правильно назвать даже любимых своих цветов! Ты должна была сказать: Galanthus nivalis.
   -- Galanthus nivalis! -- тихо и как бы с боязливым почтением повторила Гретхен. -- Ах, господин Евгений! -- вскричала она. -- Это очень хорошо и великолепно звенит в уши, но, право, как будто говорится не об моих милых подснежниках. Вы знаете, что прежде, когда я была ещё дитёю...
   -- Да разве теперь ты уж не дитя, Гретхен? -- перебил её Евгений.
   -- Да, конечно, -- продолжала она, покраснев до ушей, -- четырнадцати лет можно уже почитать себя не дитёю.
   -- Итак, -- прибавил Евгений, смеясь, -- итак, может быть, скоро -- у тебя будет другая, большая кукла?
   Гретхен быстро повернулась, отскочила к стороне и, наклонившись к горшкам, которые стояли на полу, как будто занималась ими.
   -- Пожалуйста, не сердись, Гретхен, -- продолжал Евгений очень спокойно. -- Будь всегда доброе, милое дитя, которое папа Гельмс вырвал из когтей злой родственницы и, разделяя заботы со своею почтенною супругою, лелеял как собственную, единственную дочь. Ну, ты мне хотела что-то рассказать?
   -- Ах, Господин Евгений, -- проговорила боязливо Гретхен, -- мне пришло на память неприятное происшествие -- но вы хотите знать его, и я вам всё расскажу. Когда вы так великолепно назвали мои подснежники, я вспомнила о моей подруге Розе. Я и она -- да вы уж это знаете, Господин Евгений -- мы были с ней одно сердце и одна душа и -- в детстве -- бывало, всегда весело игрывали друг с другом. Однажды -- я думаю этому с год назад -- Роза была удивительно важна, странна в обращении со мною и сказала, что я должна называть её уже не Розою, а девицею Розалиндой. Я сделала по её, но с тех пор она стала от меня дальше и дальше -- и наконец, я потеряла мою милую Розу. То же случится и с моими любимыми цветами, подумала я, когда вдруг стану называть их чужими, гордыми именами.
   -- Г-м! -- сказал Евгений. -- Да и в твоих словах, Гретхен, есть нечто такое, что отлично странно звенит в ушах. Очень ясно видят, что ты хочешь сказать, и собственно ничего не понимают, что ты говоришь. Но всё это не делает ни малейшего вреда важной Науке, Ботанике, и хоть твоя Роза и сделалась девицею Розалиндой, но неужели тебе неприятно называть любимые цветы тем именем, какое дают им в учёном свете славнейшие Терминологи? Пользуйся моими наставлениями. В этот раз, милая, добрая девушка, посмотри на гиацинты. Подвинь ближе, на солнце, Og Roi de Buzan и Gloria solis. Я думаю, из Perruque quarree ничего доброго не выйдет. Emilius Graf Buehren, который так гордо цвёл в декабре, теперь уже кончил существование; но зато посмотри, как прелестен Pastor fido. Смело можешь поливать Hugo Grotius: теперь он в самом росте.
   Между тем -- когда Гретхен ещё более покраснела при словах Евгения: "мuлая, добрая девушка", и с радостью начала поливать назначенные цветы -- вошла в теплицу Профессорша Гельмс. Евгений заметил ей, как торжественно начиналась весна, и особенно хвалил цветущую Amaryllis reginae, которую покойный Профессор Гельмс ценил почти дороже Amaryllis formosissima -- потому Евгений особенно смотрел за нею и старался, в память драгоценного учителя и друга.
   -- Вы, любезный Евгений, -- сказала растроганная Профессорша, -- истинно были привязаны к нему как дитя: ни один из учеников покойного, которые все по временам прихаживали сюда, не умел так ценить его, не умел так любить, как вы. И никто из них не понимал так моего Гельмса, никто не был с ним в такой тесной связи, никто не проник так верно и точно в его Науку, как вы. "Молодой Евгений, -- говаривал он, -- есть добрый, благочестивый юноша: потому любят его кустарники, растения, деревья и весело цветут под его надзором. Неприязненный, противный, злой дух сеет плевелы, которые дико возрастают, и ядовитого дыхания которых страшатся питомцы неба". Вы знаете, что так называл он цветы.
   Слёзы навернулись в глазах Евгения.
   -- Да, Милостивая Государыня! -- сказал он. -- Этой любви хочу я остаться верным, и прекрасный храм моего учителя, моего отца, должен процветать величественно до тех пор, пока во мне будет хоть одно дыхание жизни. Если вы позволите, Милостивая Государыня -- я хочу поселиться здесь, в боковой комнатке: так хотел устроить и покойный Г. Профессор. Тогда у меня всё будет на глазах -- а это гораздо лучше.
   -- И у меня лежит на сердце, -- возразила Профессорша, -- что скоро, может быть, кончится всё это царство цветущего величия. Конечно, я сама хорошо знаю, как обходиться с растениями и кустарниками, и вы, я думаю, помните, что я довольно упражнялась в Науке моего мужа. Но хотя бы я и любила это упражнение -- Бог видит, могу ли я, старая женщина, столько заботиться, иметь такой надзор за всеми этими растениями, как деятельный молодой человек? А с вами нам должно расстаться, любезный Евгений...
   -- Как! -- вскричал Евгений. -- Вы хотите изгнать меня, Госпожа Профессорша?
   -- Поди, -- сказала Профессорша молодой девушке, -- поди, милая Гретхен, принеси мне большой платок: теперь ещё так холодно.
   Когда ушла Гретхен, Профессорша начала говорить с важным видом:
   -- К счастью, любезный Евгений, вы совершенно беспристрастны, не испорчены светом, благородны и, может быть, поймёте то, что я теперь принуждена вам сказать. Мне скоро будет шестьдесят лет -- вам нет ещё и двадцати четырёх. Я очень могла б быть вашею бабушкою и думаю, что это обстоятельство должно б было оправдать нашу жизнь в одном доме, но ядовитые стрелы злословия не щадят и тех пожилых женщин, которых вся жизнь могла бы служить защитою от клевет. Всегда найдутся злобные люди, которые -- как ни смешно это кажется -- жизнь вашу у меня почтут предосудительною, осыплют клеветами, нелепыми выдумками, насмешками. Вам ещё более, нежели мне, повредит злословие, и потому, любезный Евгений, вы необходимо должны оставить мой дом. Впрочем, я буду вас поддерживать на вашем поприще как моего сына и делала бы это, если бы даже мой Гельмс не поставил мне этого непременною обязанностью. Вы и Гретхен были и будете всегда моими детьми.
   Евгений онемел от удивления. Он в самом деле не мог понять, каким образом его постоянное присутствие в доме Профессорши могло быть предосудительно, как могло дать оно повод к каким-нибудь злым клеветам? Но твёрдая воля Профессорши, чтобы он оставил дом, где заключался весь круг его жизни, где были все его радости -- мысль -- разлучиться со своими любимцами, за которыми он так смотрел, о которых так старался -- всё это было для него жестоким ударом.
   Евгений принадлежал к числу тех людей, которым совершенно хорошо в маленьком круге, где они действуют вольно и весело, которые, положив прекраснейшею, единственною целью своей жизни ту Науку или Искусство, которое становится собственностью их ума -- достигают его; которым небольшая область их родственного круга кажется плодоносною поляною среди большой, недружелюбной, негостеприимной степи, какою почитают они всякую другую жизнь, потому что не надеются вступить в неё без опасности. Известно, что подобные люди всегда остаются по чувствам своим детьми, или почти детьми: они неловки, странны и, облечённые в твёрдую броню маленького педантства, необходимого следствия их занятий, кажутся сухими и бездушными. Они часто подвергаются насмешкам, которые позволяет себе невежество, уверенное в лёгкой победе. Но в груди этих людей нередко горит голубое пламя высшего сознания. Хладнокровно смотря на смутные волнения пёстрой светской жизни -- они со всею любовью и верою отдаются одному труду, и он остаётся посредником между ними и вечным могуществом всякого бытия: их безмятежная, тихая жизнь есть беспрерывная служба Всевышнему, в вечном храме всемирного разума. Таков был Евгений.
   Опомнившись от удивления, пришедши в силу говорить, Евгений уверял с жаром, который был совсем не в его характере, что если он должен оставить дом Профессорши, он почитает своё поприще конченным, разрушенным потому, что один раз изгнанный из своей родины, он никогда не успокоится и не будет весел, доволен. Он заклинал Профессоршу, в самых трогательных выражениях, не изгонять того, которого взяли как сына, не гнать его в безутешную пустыню, которою будет для него всякое другое местопребывание.
   Профессорша, казалось, с трудом хотела сказать ему какое-то решение.
   -- Евгений! -- сказала она, наконец. -- Есть одно средство оставить вас в моём доме, в тех же самых отношениях, в каких вы были всегда: будьте моим мужем!
   -- Я знаю, -- продолжала она, между тем как изумлённый Евгений глядел на неё во все глаза, -- я знаю ваш рассудок, совершенно уверена, что между нами не может быть недоразумения -- и потому не буду уверять вас, что предложение, которое вам делаю, совсем не случайная решимость, но следствие зрелого размышления. Вы не знакомы с отношениями жизни, может быть, не скоро по-знакомитесь с ними, может быть, и никогда их не узнаете. В тесном круге жизни, в какой вы заключили себя, вам необходим такой человек, который принял бы на себя всю тяжесть дневных забот, который бы заботился за вас о самых мелочах, чтобы дать вам время совершенно свободно заниматься собою и Наукою. Но кто ж может лучше о вас заботиться, если не нежная, любящая мать -- ибо я хочу быть для вас ею в самом строгом смысле этого слова, хотя и буду перед светом называться вашею супругою. Я знаю, любезный Евгений, что вам никогда не приходила в голову мысль о женитьбе и брачном состоянии; да вы и должны опять забыть о них, потому что если благословение Священника и соединит нас, жизнь наша не переменится ни в каком отношении, а вместо того, это благословение посвятит меня в священную обязанность матери, так же как вас сделает моим сыном. Тем с большею уверенностью сделала я вам, любезный Евгений, моё предложение, которое слишком странно и необыкновенно показалось бы многим светским зефирам, чем более уверена я, что в случае согласия оно не повредит вам. Всё, что необходимо для счастья со светскою женою -- вам чуждо и должно быть чуждо. Стеснения жизни, принуждённость, неудобства многих требований, которыми бы вас мучили -- всё это тотчас уничтожало бы некоторые обольщения и тем живее заставляло бы вас чувствовать все неприятности, все печали неудобной действительности. Вот почему мать может заступить у вас место супруги.
   В это время возвратилась Гретхен и подала Профессорше платок.
   -- Более всего желаю я, любезный Евгений, -- сказала Профессорша, -- чтобы вы не торопились решением. Скажите мне свою последнюю волю по самом зрелом размышлении. Сегодня ни слова об этом. Старая пословица: утро вечера мудренее.
   Профессорша вышла и увела с собою Гретхен.
   Старушка была совершенно права. Евгению не приходила никогда в голову мысль о женитьбе и брачном состоянии. Именно от этого поразило его и предложение Профессорши, что перед ним вдруг открылся совершенно новый образ жизни. Когда он хорошенько размыслил об этой новости, ему казалось, что для него ничего не может быть лучше и благодетельнее, как благословение церкви на союз, после которого у него будет добрая мать и священное право сына.
   Тотчас сказал бы он Профессорше решение своё, но по просьбе её -- молчать до утра -- он молчал, хотя взор и всё существо Евгений было оживлено тихим, священным восторгом, который легко мог показать старушке, что происходило в груди его.
   Наконец, следуя совету Профессорши (утро вечера мудренее), он начинал забываться первым сном, и во время мечтаний первого усыпления -- в светлом сиянии явился перед ним почти забытый образ. Ещё в то время, когда он поселился у Профессора Гельмса в чине писца (Amanuensis), к старику часто прихаживала внучка -- хорошенькая, милая девушка -- но Евгений так мало обращал на неё внимания, что когда она уехала куда-то, и после начали говорить, что она возвратится и выйдет замуж за одного Доктора -- он никак не мог о ней вспомнить. Она в самом деле приехала, и должно было праздновать её свадьбу, но в это время старый Гельмс сделался нездоров и не мог выходить из комнаты. Добрая девушка сказала, что тотчас после венчания она придёт со своим женихом в дом к почтенным благодетелям своим и испросит от них святое, счастливое благословение. Случилось, что Евгений вошёл в комнату в то самое мгновение, когда новобрачные стояли на коленях перед старцем и его супругой.
   Совсем не прежнею девочкой, внучкой, которую он так часто видал, но совершенно другим существом явилась перед ним прекрасная невеста. Она была в белом атласном платье, которое, обхватив нежный стан, упадало большими складками книзу; драгоценные кружева покоились на её груди; миртовый венок, вплетённый в тёмно-каштановые волосы, был на ней привлекательным головным убором; сладостная, благоговейная радость блистала на лице прелестной -- она выражала всю красоту неба. Старый Гельмс заключил её в объятия; то же сделала Профессорша и подвела невесту к жениху, который со всею пылкостью восторга прижал ёе к груди своей.
   Евгений, которого никто не примечал, о котором никто не заботился, не знал, что ему делать. Холод и жар перебегали по всем его членам; неизъяснимая тоска раздирала его грудь, и ему казалось, что никогда не выйдет он из этого ужасного состояния. "Что, если невеста подойдёт к тебе, если ты прижмёшь её к груди своей?" Эта мысль, поразившая его как электрическим ударом, представилась ему неслыханною дерзостью; но скорбь неизъяснимая жала его душу, была огненным стремлением, желанием, которое могло умертвить силою горести.
   Только теперь заметил его Профессор:
   -- Ну, Господин Евгений, -- сказал он, -- вот наша счастливая пара молодых супругов -- надобно и вам пожелать госпоже Докторше всякого счастья.
   Евгений не мог выговорить ни слова, но милая невеста подошла к нему, с искреннею дружбою подала ему руку, которую -- сам не зная, что делает -- Евгений прижал к губам. Теперь он совсем был без чувств, едва держался на ногах и не слыхал, что говорила ему невеста. Он тогда только пришёл в себя, когда новобрачные давно вышли из комнаты, и Профессор Гельмс журил его за непостижимую робость, от которой он онемел, и, как бесчувственное существо, показал себя без всякого участия, без всякого ощущения. Довольно странно, что, побеспокоившись несколько дней, Евгений как будто забыл всё это происшествие: оно представлялось ему как во сне.
   Образ прелестной невесты, точно в таком виде, какою была она в комнате Профессора, теперь явился перед ним в живой, цветущей жизни -- и вся несказанная скорбь тогдашней минуты опять давила грудь его. Но теперь ему казалось, что он сам был женихом, что прекрасная простирала к нему руки, что он обнимал её, прижимал к груди своей. Он готов был улететь на третье небо -- но в эту самую минуту кто-то схватил его, и какой-то голос закричал громко: "Безумец! Чего хочешь ты? Ты более не принадлежишь самому себе: ты продал свою юность! Весна любви и радости не расцветёт для тебя -- в руках холодной зимы ты и сам оледенел как старец!" С криком отчаяния пробудился Евгений: ему казалось ещё, что он видит невесту, что позади его стоит Профессорша и ледяными пальцами зажимает ему глаза, желая скрыть от него прелестную, богато-убранную невесту. "Прочь! -- вскричал он. -- Прочь! Юность моя ещё не продана -- я ещё не оледенел в руках холодной зимы". С пламенным стремлением возгоралось в нём глубочайшее отвращение от союза с шестидесятилетнею вдовою Профессора.
   На другой день Евгений совсем переменился в лице. Профессорша тотчас стала спрашивать его о здоровье, сама приготовила ему лекарство от головной боли, на которую жаловался Евгений, и смотрела за ним, как за нежным, из-балованным дитятей.
   "И за всю эту материнскую любовь и нежность заплатить самою чёрною неблагодарностью? Упорствовать, в безумном желании вырваться от неё, от всех моих радостей, от моей жизни? Горячка сна, который никогда не может для меня осуществиться, который, может быть, есть наваждение злого духа, презренная чувственность -- должны ли совратить меня с правого пути? Здесь ли можно думать, соображать!.. Твёрдо, непоколебимо моё решение".
   В тот же вечер старая, почти шестидесятилетняя Профессорша сделалась невестою молодого Евгения, который в это время был ещё студентом.
   

2.

   Евгений занимался обрезыванием растений, когда вошёл к нему Север, единственный друг из числа его приятелей, с которым он иногда видался. Север остановился, несколько минут стоял в изумлении -- и потом вдруг начал хохотать как безумный.
   И не столь сметливый на всё странное и смешное едва ли не захохотал бы так же, как резвый, весёлый Север.
   Профессорша, со всем добродушием, отворила жениху своему гардероб покойного Профессора и сказала, что ей приятно было бы видеть Евгения -- разумеется, не в старомодных кафтанах, на улицах -- но дома, в прекрасном и удобном утреннем платье Профессора.
   И вот Евгений был уже в огромном шлафроке, сделанном из Индийской материи, с пёстрыми цветочками всех родов, и в таком же колпаке, напереди которого блистала яркая огненная лилия (Lilium bulbiferum). Со своим юношеским лицом Евгений точно представлял какого-нибудь очарованного Принца.
   -- Господи, сохрани и помилуй! -- вскричал наконец Север, опомнившись от смеха. -- Я думал, что здесь завелись нечистые духи, или покойный Профессор, встав из гроба, прогуливается посреди своих цветов -- сам будучи прелестное растение с такими удивительными цветами. Скажи, пожалуйста, Евгений, что у тебя за маскарад?
   Евгений уверял, что он не находит ничего странного в этом одеянии. Профессорша, при теперешних отношениях с ним, позволила ему носить шлафрок покойного своего мужа: шлафрок чрезвычайно удобен и сделан из такой драгоценной материи, какой теперь ни за что нельзя отыскать в целом свете. Все цветы и травы, на ней изображённые, списаны с натуры, а сверх того, в оставшемся наследстве Профессора есть ещё ночные колпаки, которые могут составишь полный Herbarium vivum (Травник). Но из особенного к ним почтения, он решился надевать их только в самые большие праздники. Надетое же теперь платье особенно отличается тем, что на нём покойный Профессор собственноручно подписал невыводимыми чернилами под каждым изображением цветов и трав настоящие их имена, в чём Север мог удостовериться сам при ближайшем рассмотрении шлафрока и колпака. Словом, один этот шлафрок всякому любопытствующему ученику мог служить прекрасным изучением.
   Север взял из рук Евгения колпак и в самом деле увидел на нём красивые подписи множества имён, например: Lilium bulbiferum, Pitcairnia angustifolia, Cynoglossum omphalodes, Daphne mezereum, Gloxinia maculata и проч. -- Север опять готов был захохотать, но вдруг принял важный вид, пристально посмотрел в глаза своему другу и сказал:
   -- Евгений! Возможно ли? Правда ли? Нет, не может и не должна быть правда! Это вздорный слух, который злая молва распространяет в насмешку тебе и Профессорше. Смейся, Евгений, смейся сильнее: говорят, ты женится на старухе?
   Сначала Евгений немного испугался, потом, опустив глаза книзу, уверял, что слух совершенно справедлив.
   -- Итак, судьба привела меня в самую лучшую минуту! -- вскричал с яростью Север. -- Я ещё могу отвлечь тебя от ужасной бездны, на краю которой ты стоишь! Скажи, какое безумие заставляет тебя продавать себя в цвете лет за ничтожную сумму денег?
   По обыкновению своему в подобных случаях, Север сердился, горячился более и более, наконец, стал бранить Профессоршу, Евгения; но Евгению удалось успокоить его несколько и заставить выслушать своё оправдание. Гнев и жар Севера возвратили Евгению весь его характер. С совершенным спокойствием и ясностью изложил он перед другом все обстоятельства, не скрыл, что дело началось от его местопребывания, и в заключение спросил: почему Север сомневается, чтобы союз с Профессоршей мог составить счастье Евгения?
   -- Бедный друг! -- сказал Север, который и сам сделался спокойнее. -- Бедный друг! В какие силки безрассудности попался ты! Но мне, может быть, удастся разорвать крепко связанные узлы, и ты, как скоро освободишься из этих путов, сам почувствуешь всю цену свободы. Теперь ты должен идти со мной!
   -- Никогда! -- вскричал Евгений. -- Решение моё слишком твёрдо. Ты без-душный светский ветренник, если сомневаешься в благочестивом чувстве, в верной материнской любви, с какою хочет меня вести по пути жизни до-стойнейшая из всех женщин -- меня, дитю перед нею!
   -- Послушай, Евгений -- сказал Север. -- Ты сам себя называешь дитёю, и в самом деле ты дитя во многом, а потому и должен отдать преимущество мне, испытанному светом, хотя годами почти равному тебе. Назовёшь ли неуместным гофмейстерством, если я скажу тебе, что в твоём положении ты ничего не можешь видеть ясно. Не думай, чтобы я хотя на минуту усомнился в добром намерении почтенной Профессорши, если бы не был уверен, что желая тебе счастья, она сама находится в величайшем заблуждении. Помнишь ли старинное правдивое замечание, что женщинам всё возможно -- только нельзя переселяться в душу другого и узнавать, что в ней происходит. Что сама она чувствует живо, то кажется ей общим чувством: собственный созданный ею призрак есть образец, по которому она судит и решит всё, что происходит в душе другого. Сколько я знаю Профессоршу по образу мыслей и по делам, я думаю, она никогда не была способна к пылкой страсти, и с юных лет принадлежит к тем флегматикам, у которых страсти милуют красоту: в самом деле, Профессорша по летам своим и теперь ещё довольно изрядна. Что старый Гельмс был оживлённая флегма -- это мы знаем оба, следовательно, потому были они пресчастливою четою: муж всегда был доволен супом, какой приготовит жена -- которая, со своей стороны, никогда не прихаживала в кабинет супруга не в определённое время. Это вечное анданте супружеского дуэта, думает Профессорша, можно продолжать и с тобою очень удобно, потому что и тебя почитает она изрядным флегматиком, который не вдруг пустится под аллегро большого света. Сиди спокойно и смирно в этом ботаническом шлафроке, и конечно, будет всё равно, Профессор ли Гельмс находится здесь, или молодой студент Евгений. О, без сомнения, старуха будет за тобою ухаживать, лелеять тебя, и я наперёд напрашиваюсь к тебе пить лучший Моккский кофе, который варит старая эта барыня: и ей, конечно, будет приятно, когда я приду выкурить с тобою трубку фейн-варинасу. Но если и среди этого покоя, который для меня кажется хуже всякого беспокойства, если и тут нагрянет к тебе буря жизни?
   -- Ты думаешь, -- прервал его Евгений, -- несчастные случаи? Болезнь?
   -- Я думаю, -- продолжал Север, -- если сквозь эти окна, когда-нибудь проглянет пара хорошеньких глаз: от их огненного луча растопится кора, защита твоей груди, где укрывается вулкан: он обнаружится губительным пламенем.
   -- Я не понимаю тебя, -- вскричал Евгений.
   -- От этого пламени, -- продолжал Север, не обращая внимания на слова Евгения, -- от этого пламени не спасёт никакой ботанический шлафрок -- он разлетится в клочки, хотя бы сделан был из асбеста. Но, положим, что судьба избавит тебя от всего подобного -- ты должен ещё страшиться при своём безумном супружестве страшнейшего наказания, наказания, за которым умирает всякий цвет жизни -- это насмешки!
   Евгений был так неопытен, что в самом деле совсем не понимал, чего хотел от него друг Север. Он желал познакомиться ближе с новою областью понятий, в которую столь усердно переселял его Север; но в это время вошла Профессорша.
   На лице Севера видна была тысяча насмешек, и острое словцо вертелось у него на языке. Но когда Профессорша, со всем откровенным дружеством, со всем привлекательным благородством уважаемой старости, подошла к нему, приветствовала его немногими искренними, сердечными словами, называла другом своего Евгения, тогда пропала вся насмешливость, вся колкая шутливость Севера, как будто в самом деле, в настоящих обстоятельствах, общее светское чувство его ничего не знало и не подозревало.
   Здесь можно сказать, что Профессорша при самом первом взгляде имела в лице что-то приятное, понятное для тех, у кого не совсем закрыто сердце к выражению истинного благочестия: таково выражение в картинах Алберта Дюрера, ибо Профессорша в самом деле походила на старух, изображённых сим славным живописцем.
   И так Север удержался со своими острыми словами. Дух насмешливости не пришёл к нему и тогда, как Профессорша, не шутя, приглашала его приходить всегда после обеда к Евгению пить с ним кофе и курить табак.
   Север благодарил Небо, освободившись от них, потому что приветливость старушки и непонятная власть женского достоинства так сильно овладели всеми его чувствами, что он уже колебался в своём твёрдом мнении. Почти против воли начинал он верить, что Евгений, в самом деле, может быть счастлив в странных отношениях своих с Профессоршею -- это было для него понятно и ужасно.

*

   Да! Это часто встречается в жизни: стоит подумать, сказать о чём-либо -- и тотчас сбудется: так случилось и здесь! На другой же день начала ходить молва о насмешках -- наказание, о котором, как будто злой предсказатель, упомянул Север.
   Странное положение Евгения в чине жениха стало известно, и не могло без того обойтиться, что когда на другой день пришёл он в свой Коллегиум, где продолжал слушать лекции, все смотрели на него насмешливо. Ещё более: по окончании лекции толпа студентов умножилась, и лишь только бедный Евгений показался на улице, со всех сторон послышался крик: "Господин жених! Кланяйся милой, прекрасной своей невесте -- о, какое ему веселье! Браво, браво!"
   Вся кровь у Евгения бросилась в голову. На улице ещё вскричал ему из толпы один грубиян: "Кланяйся невесте" -- и прибавил к этому площадную пословицу; но в эту минуту все фурии гнева взбунтовались в груди Евгения -- он так сильно ударил кулаком обидчика своего, что тот упал и перекувырнулся. Однако ж он тотчас вскочил, схватил палку -- за ним и другие тоже -- но в это время подскочил к ним старшина, стал между Евгением и его неприятелем и громко вскричал:
   -- Что это, Господа! Разве вы уличные бродяги? Что вам вздумалось драться на улице? Что вам за дело, на ком бы ни женился Евгений, и какова бы ни была его невеста? Марцель оскорбил невесту Евгения, здесь, в нашем присутствии, на большой улице, и оскорбил так неприлично, что должен быль за то вытерпеть на месте же и наказание. Марцель знает, что ему должно делать; но если теперь кто-нибудь из вас поднимет руку -- тот со мною будет иметь дело.
   Старшина взял Евгения под руку и проводил до дому.
   -- Ты прекрасный, храбрый молодой человек, -- сказал он ему, -- и поступил, как было должно. Но ты живёшь так тихо и смирно, что тебя почитают за безответного. Дуэли быть не должно: положим, что у тебя нет недостатка в мужестве, но ты не имел никакого упражнения в фехтовании, а заносчивый Марцель один из лучших и самых опытных фехтовальщиков: он заколет тебя с третьего штоса. Но я не допущу до этого: я буду за тебя драться, защищу тебя -- смело надейся.
   Старши