Гофман Эрнст Теодор Амадей
Кот Мурр. Часть IV

Lib.ru/Классика: [Регистрация] [Найти] [Рейтинги] [Обсуждения] [Новинки] [Обзоры] [Помощь]
Скачать FB2

 Ваша оценка:

   

КОТЪ МУРРЪ.

ПОВѢСТЬ ВЪ ЧЕТЫРЕХЪ ЧАСТЯХЪ.

СОЧИНЕНІЕ
Э. Т. А. Гофмана.

Переводъ съ нѣмецкаго Н. Кетчера.

Изд. И. Песоцкій.

ЧАСТЬ IV.

САНКТПЕТЕРБУРГЪ.
Въ типографіи Конрада Вингебера.
1840.

   

ПЕЧАТАТЬ ПОЗВОЛЯЕТСЯ

   съ тѣмъ, чтобы по отпечатаны представлено было въ Ценсурный Комитетъ узаконенное число экземпляровъ.
   С. Петербургъ, 18 апрѣля 1839 года.

Ценсоръ В. Лангеръ.

   

ПОЛЬЗА ВЫСШАГО ОБРАЗОВАНІЯ МѢСЯЦЫ ВОЗМУЖАЛОСТИ.

   Трогательная рѣчь Гинцмана, похоронный обѣдъ, прелестная Мина, отыскавшаяся Мисмисъ, танцы -- все это сильно взволновало грудь мою самыми противоположными чувствами. Я не зналъ, куда дѣваться, упалъ духомъ, дошелъ даже до того, что желалъ лежатъ, подобно Муцію, въ погребу, въ могилѣ. Не знаю, чѣмъ бы это кончилось, если бы во мнѣ не было истинно-высокаго духа поэзіи, снабжавшаго меня стихами, которые я записывалъ въ ту же минуту. Превосходство поэзіи доказывается преимущественно тѣмъ, что стиходѣйство, не смотря на встрѣчающіяся иногда затрудненія въ пріисканіи риѳмъ, возбуждаетъ всегда какое-то внутреннее довольство, превозмогающее всякое земное страданіе и, какъ увѣряютъ, нерѣдко самый голодъ и даже зубную боль.
   Вотъ стихи, въ которыхъ выразилось мое тогдашнее состояніе и самый переходъ отъ страданія къ радости, съ необыкновенной поэтической силой и вѣрностью.
   
   Кто бродитъ, чу! въ пространствахъ темныхъ,
   Въ пространствахъ погреба пустыхъ?
   Чей голосъ слышу въ звукахъ томныхъ:
   "Tie трать мгновеній золотыхъ!"
   Не другъ ли мой здѣсь погребенный,
   Ужъ не его ли скорбный духъ,
   Могилою неизцѣленный,
   Зоветъ, да изцѣлю недугъ?
   
   Но нѣтъ, не духъ летучій друга
   Такіе звуки издаетъ!
   О, звуки тѣ зовутъ супруга,
   Супруга то меня зоветь!
   О Боже, Боже! все предвижу:
   Ужъ слышу страшный я укоръ,
   Ужъ когти острые я вижу,
   Ревнивымъ гнѣвомъ полный взоръ!
   
   Какое чувство грудь стѣсняетъ!
   Куда отъ ней я убѣгу?
   Любовь былая разцвѣтаетъ
   На чистомъ юности снѣгу.
   Она идетъ -- вокругъ летаютъ
   Благоуханій облака,
   Лучи по погребу сверкаютъ,
   На сердцѣ тяжко, грудь легка.
   
   Мой умеръ другъ -- она открыта!
   О радость! мука! счастье! грусть!
   Супруга! дочь!.. душа убита --
   Го! разорваться хочетъ грудь!
   Неужли пляска, пированье
   Такъ могутъ разумъ омрачать?
   Нѣтъ, не поддамся обоянью,
   Обманъ я буду отражать!
   
   Прочь, прочь мечты! свободно дайте
   Стремленью высшему просторъ,
   Прощайте кошечки, прощайте!
   Стыдитесь, опустите взоръ...
   Вы, Мина, Мисмисъ -- полъ зловредный!
   Прочь отъ меня ужасный ядъ!...
   Я за тебя отмщу, мои бѣдный,
   Мой благородный другъ, мой братъ!
   
   Я о тебѣ всегда мечтаю,
   Чтобъ я ни ѣлъ, мой милый другъ!
   Твой умъ, дѣла припоминаю
   И сознаетъ себя мой духъ.
   Коварной жадности собаки
   Ты благородной жертвой палъ...
   Я отомщу, я слово далъ ...
   
   Скорбей мучительная лава
   Въ груди кипѣла у меня;
   Но честь вамъ, музы! честь и слава
   Тебѣ, фантазія моя!
   Мое здоровье лучше стало,
   Возобновился аппетитъ!
   Какъ Муцій, я ѣдокъ удалый
   И геніальнѣйшій піитъ.
   
   Искусство, даръ боговъ небесный,
   Отрада въ горести земной,
   Дай мнѣ рождать стихи съ чудесной
   И съ геніальной быстротой.
   Воскликнутъ всѣ: "Твое мурчанье,
   О Мурръ! о сладостный пѣвецъ!
   Въ душѣ рождаетъ упованье,
   Вливаетъ нѣгу въ глубь сердецъ!"....
   
   Благотворное вліяніе стиходѣйства было такъ-велико, что я не ограничился этой піеской, а написалъ еще нѣсколько съ равною легкостью. Я сообщилъ бы сейчасъ лучшія благосклоннымъ читателямъ, еслибъ мнѣ не пришло въ голову издать ихъ вмѣстѣ съ другими, пресмѣшными эпиграмами, приготовленными въ часы досуга, особою книжкой, подъ заглавіемъ: "Что я родилъ въ минуты вдохновенія." Къ чести моей, я долженъ замѣтить, что даже и въ юности, кипящей страстями, мой свѣтлый разсудокъ, тонкое чувство приличій, превозмогали всегда великое чувственное увлеченіе. Такъ и теперь, я тотчасъ подавилъ внезапно-вспыхнувшую любовь къ прекрасной Минѣ. Обсудивъ спокойно, я долженъ же былъ наконецъ увидѣть, какъ смѣшна эта страсть въ моемъ положеніи, и особенно когда узналъ, что Мина, не смотря на кажущуюся младенческую кротость, царапала глаза самымъ смиреннымъ юношамъ. Чтобы предохранить себя отъ новой вспышки, я избѣгалъ всякой встрѣчи съ нею, а равно и съ Мисмисъ, которая, по своимъ претензіямъ, была для меня еще страшнѣе. Я не ходилъ уже ни на погребъ, ни на чердакъ, ни на крышу, а сидѣлъ дома безвыходно. Кажется, это нравилось Мейстеру; онъ позволялъ мнѣ садиться въ кресла, позади его, просовывать голову подъ его руку и заглядывать въ развернутую передъ нимъ книгу. Такимъ образомъ мы, то есть я и Мейстеръ, прочитали много прекраснѣйшихъ книгъ, какъ напримѣръ: Arpe, de prodigiosis naturae et artis operibus, Talismanes et Amuleta diclis, Очарованный міръ Беккера, Памятную книжку Франциска Петрарки, и т. п. Это чтеніе развлекло меня и дало моему духу новое направленіе.
   Однажды Мейстеръ вышелъ куда-то со двора. Солнце свѣтило такъ-весело, весенній вѣтерокъ дышалъ въ растворенное окно такой пріятной прохладой... я забылъ зарокъ и отправился на крышу.
   Но только-что я ступилъ на нее, вдова Муція вышла изъ-за трубы. Я присѣлъ отъ испуга, какъ пригвожденный, и ожидалъ безконечныхъ упрековъ. Напрасный страхъ! Вслѣдъ за нею показался молодой Гинцманъ, назвалъ ее возлюбленной, и она остановилась. Пошептавшись немного, съ несомнѣнными знаками взаимной любви, они прошли мимо меня довольно-быстро, не удостоивъ даже поклономъ. Впрочемъ, кажется, молодой Гинцманъ совѣстился, потому-что, проходя, склонилъ голову внизъ и потупилъ глаза) вѣтреная же вдова, какъ рѣшительная кокетка, взглянула на меня насмѣшливо.
   Что ни говори, а въ психическомъ отношеніи котъ престранное созданіе!-- Не долженъ ли я былъ радоваться, что вдова Муція нашла себѣ другаго возлюбленнаго -- не тутъ-то было! Я никакъ не могъ воздержаться отъ какой-то внутренней досады, почти похожей на ревность. Я поклялся никогда не ходить на крышу, на которой претерпѣлъ столько непріятностей. Въ замѣну этихъ прогулокъ, я началъ гораздо чаще прыгать на окно, гдѣ, потягиваясь на солнышкѣ, посматривалъ, для разсѣянія, на улицу, дѣлалъ притомъ разныя преглубокомысленныя замѣчанія, и такимъ образомъ соединилъ полезное съ пріятнымъ.
   Но вотъ однажды, мнѣ пришло въ голову, почему до сихъ поръ мнѣ ни разу не вздумалось посидѣть на крыльцѣ или погулять по улицѣ, какъ многіе изъ моей породы. А это должно быть очень пріятно; къ тому же я ужъ, возмужалъ, запасся опытомъ, -- стало нечего бояться несчастій, которымъ подвергался, когда судьба выбросила меня въ свѣтъ еще неопытнымъ юношей. Смѣло спустился я съ лѣстницы и сѣлъ на порогѣ, на солнышкѣ. Само-собой разумѣется, что я принялъ позу, по которой тотчасъ можно было узнать благовоспитаннаго кота. Солнышко грѣло такъ пріятно; согнувъ лапку, я обмывалъ бородку и шейку такъ граціозно, что двѣ дѣвушки, проходившія мимо, судя по портфелямъ съ замками, изъ школы, остановились, и полюбовавшись мною, бросили мнѣ кусочекъ бѣлаго хлѣба, который я принялъ съ обычною любезностью.
   Не чувствуя голода, я игралъ имъ, совсѣмъ не думая ѣсть. Но вообразите мой ужасъ, когда я вдругъ услышалъ подлѣ себя громкое ворчанье. Передо мной стоялъ страшный дядя Понто, пудель Скарамушъ. Я уже присѣлъ, чтобъ однимъ скачкомъ спастись за дверь, какъ Скарамушъ воскликнулъ:
   -- Не трусь, сиди спокойно! Что я, съѣмъ что-ли тебя?
   Я спросилъ съ подобострастною вѣжливостью, чѣмъ могу служить почтеннѣйшему г. Скарамушу?
   -- Служить? заревѣлъ Скарамушъ. Гдѣ тебѣ служить, мосье Мурръ! я хочу только спросить тебя, гдѣ мой негодяй племянникъ? Вы вѣдь съ нимъ какъ-то таскались вмѣстѣ и, къ крайней досадѣ моей, жили душа въ душу. Ну говори же, гдѣ онъ повѣсничаетъ? Вотъ уже нѣсколько дней, какъ я его не могу встрѣтить.
   Смущенный надутою грубостью ворчливаго старичишки, я сказалъ ему довольно-холодно, что большой дружбы между мною и молодымъ Понто никогда не бывало, что въ послѣднее время онъ отсталъ отъ меня совершенно и что я совсѣмъ не хлопоталъ о новомъ сближеніи.
   -- Ну, я очень радъ, проворчалъ старикъ: это показываетъ, что въ повѣсѣ есть еще понятіе о чести, и онъ не слишкомъ вяжется со всякой сволочью.
   Этого я ужъ никакъ не могъ вынести: гнѣвъ превозмогъ, буршество пробудилось, я забылъ страхъ, сказалъ ему прямо въ лицо, что онъ грубіянъ, и въ то же время протянулъ именно къ его лѣвому глазу правую лапу съ выпущенными когтями.
   -- Ну, ну, воскликнулъ старикъ, отскочивъ шага на два назадъ: не сердись же, Мурръ! ты добрый котъ и потому я совѣтую тебѣ остерегаться шалуна Понто. Онъ, конечно, малой добрый, но ужасный вѣтрогонъ, безъ характера, безъ поведенія, готовъ на самыя отчаянныя продѣлки; онъ какъ разъ затащитъ тебя въ общества, совершенно-чуждыя, враждебныя твоей внутренней природѣ; тебѣ надобно будетъ поддѣлываться подъ тонъ, въ нихъ господствующій, отказаться отъ своей индивидуальности, отъ твоего простаго, открытаго характера, который сію минуту ты обнаружилъ такъ прекрасно. Видишь ли, добрый Мурръ: какъ котъ, ты достоинъ великаго уваженія, ты готовъ выслушать всякій добрый совѣтъ -- послушай же, что я скажу тебѣ. Moлодой человѣкъ дѣлаетъ шалости за шалостями, проказитъ даже не путемъ; но если подъ-часъ обнаруживаетъ безтолковое, часто тгатогное добродушіе, свойственное всѣмъ людямъ сангвиническаго темперамента, свѣтъ извиняетъ его тотчасъ, говоря: au fond, онъ добрый малый. Но этотъ fond, въ которомъ скрывается зародышъ добраго, лежитъ такъ-глубоко, безпутная жизнь наваливаетъ на него такъ-много грязи, что доброе должно задохнуться еще въ зародышѣ. За истинное же чувство добра принимаютъ обыкновенно глупое добродушіе, въ которомъ нѣтъ никакого толку, потому-что оно не можетъ распознать духа зла подъ блестящею маской. Повѣрь, любезный котъ, опытности стараго пуделя: добрые малые не годятся ни къ чорту. Если увидишь моего безпутнаго племянника, перескажи ему все, что я говорилъ тебѣ и пожалуй-ста прекрати съ нимъ всѣ дружескія сношенія, начисто.... Прощай!.... Вы, кажется, не намѣрены кушать этого?
   Тутъ пудель Скарамушъ схватилъ лежавшій передо мной кусокъ бѣлаго хлѣба и пошелъ своей дорогой, помахивая хвостомъ и склонивъ голова такъ, что длинныя, мохнатыя уши его тащились по землѣ.
   Безмолвно смотрѣлъ я въ слѣдъ за удаляющимся старикомъ, въ сужденіяхъ котораго находилъ много справедливаго.
   -- Что, ушелъ онъ? прошепталъ кто-то позади меня.
   Вообразите мое удивленіе! Это былъ Понто, поджидавшій ухода дяди за угломъ.
   Внезапное его появленіе смутило меня. Препорученіе старика, которое тотчасъ же слѣдовало бы выполнить, показалось мнѣ какъ-то неловкимъ и даже сомнительнымъ. Я вспомнилъ ужасныя слова Понто: "если тебѣ когда нибудь вздумается замыслить противъ меня злое, то я и ловче и сильнѣе тебя; одинъ прыжокъ, порядочный щипокъ зубами -- и тебя не стало." Я почелъ за лучшее молчать.
   Вѣроятно это разсужденіе придало моему обращенію съ нимъ нѣкоторую холодность и принужденность, потому-что онъ поглядѣлъ на меня пристально и потомъ, захохотавъ громко, воскликнулъ:
   -- Вижу, другъ Мурръ, старикъ напѣлъ тебѣ про меня всякаго вздора, представилъ вѣтренникомъ, негодяемъ. Не вѣрь ему.-- Во-первыхъ, посмотри на меня хорошенько и скажи, что ты думаешь о моей наружности?
   Наружность Понто была прелестна; шерсть лоснилась; я никогда не замѣчалъ такой чистоты, такой полноты, такой гармоніи во всемъ существѣ его. Я высказалъ ему все это безъ утайки.
   -- Ну, такъ видишь ли, добрый Мурръ, сказалъ Понто: возможно ли, чтобы котъ, живущій въ дурномъ обществѣ, преданный грязному, систематическому разврату, не по особенному расположенію, а такъ, просто, отъ скуки, имѣетъ такую наружность? Ты нашелъ необыкновенное согласіе во всемъ существѣ моемъ: -- ужъ это самое должно доказать тебѣ, какъ несправедливъ мой брюзгливый дядя. Какъ котъ ученый, ты долженъ помнить изреченіе одного изъ мудрецовъ, что дисгармонія во всемъ существѣ" -- отличительный признакъ порочнаго, что порокъ не терпитъ созвучія. Но не дивись, любезный Мурръ, черной клеветѣ старика. Брюзга и скряга, какъ вообще всѣ дяди, онъ взбѣсился на меня за то, что долженъ былъ par honneur заплатить должишки, надѣланные мной у колбасника, который велъ у себя запрещенную игру и снабжалъ часто игроковъ легкими и печенками, приведенными, разумѣется, въ форму колбасъ, зильцевъ и тому подобнаго. Къ этому присоединилось еще воспоминаніе о моемъ прежнемъ дурномъ образѣ жизни, давно уже заглаженномъ примѣрнымъ благочиніемъ.
   Въ это самое время шелъ мимо какой-то наглый щенокъ. Поровнявшись со мною, онъ остановился, выпялилъ на меня глаза, какъ на какое чудо, проревѣлъ нѣсколько невыносимыхъ грубостей, и вдругъ -- хвать за хвостъ, который я преспокойно вытянулъ во всю длину. Я не успѣлъ еще присѣсть въ оборонительное положеніе, какъ Понто налетѣлъ уже на невѣжу, перекувырнулъ его раза два или три, и онъ, поджавъ хвостъ, съ болѣзненнымъ визгомъ, давай Богъ ноги.
   Это новое доказательство добраго расположенія и дружбы Понто тронуло меня сильно. Мнѣ показалось, что au fond онъ въ самомъ дѣлѣ добрый малый, что дядя смотрѣлъ на все въ увеличительныя стекла, что Понто, можетъ быть, и вѣтренъ, но никакъ неспособенъ на дурное. Я высказалъ все это моему другу, поблагодаривъ его за защиту, въ самыхъ лестныхъ выраженіяхъ.
   -- Мнѣ чрезвычайно пріятно, сказалъ Понто, весело поглядывая, по своему обыкновенію, по сторонамъ, что ты не повѣрилъ клеветамъ стараго педанта. Однакожъ не правда ли, Мурръ, вѣдь я славно отпотчивалъ этого болвана! Онъ не скоро забудетъ? Признаться, я подстерегалъ его ныньче цѣлый день. Вообрази, вчера онъ укралъ у меня колбасу изъ-подъ сама то носа. Надобно же было его проучить. Тѣмъ пріятнѣе, что при этомъ я могъ отмстить ему и за тебя, и доказать тѣмъ мою дружбу. Я убилъ, какъ говорится одной хлопушкой двухъ мухъ. Но обратимся къ нашему прежнему разговору.-- Посмотри на меня хорошенько; неужели ты не замѣчаешь ни какой особенной перемѣны въ моей наружности?
   Я взглянулъ на моего юнаго друга попристальнѣе, и только теперь замѣтилъ на немъ прекрасный серебряный ошейникъ съ словами: "Баронъ Альцибіадъ Фонъ Виппъ. Улица Маршаловъ, No 46.
   -- Какъ, Понто? воскликнулъ я: ты оставилъ профессора Эстетики для барона?
   -- Ну нельзя сказать, чтобъ я оставилъ его. Онъ прогналъ меня.
   -- Возможно ли? онъ тебя такъ любилъ!
   -- Это преглупая и предосадная исторія. Только прихотливой игрѣ случая обязанъ я счастливымъ окончаніемъ. А всему виною мое глупое добродушіе, конечно съ небольшей примѣсью тщеславной хвастливости. Стараясь ежеминутно показывать моему господину мое вниманіе, а вмѣстѣ съ тѣмъ и мое искусство и мою образованность, я привыкъ приносить къ нему все, что ни найду на полу, не дожидаясь приказаній. Кажется, ты знаешь, что у профессора жена премолоденькая и прехорошенькая. Она любитъ его страстно, въ чемъ онъ не смѣетъ и сомнѣваться, потому-что она увѣряетъ его въ этомъ ежеминутно и осыпаетъ ласками именно въ то время, когда онъ, углубившись въ книги, приготовляется къ слѣдующей лекціи. Она истинная домосѣдка, потому-что никогда не оставляетъ дома раньше двѣнадцати, хотя и встаетъ въ половину одиннадцатаго. По простотѣ своего характера, она не пренебрегаетъ ни горничной, ни кухарой, а напротивъ, совѣтуется съ ними во всѣхъ домашнихъ обстоятельствахъ, занимаетъ даже у нихъ, если недѣльныя деньги вышли ранѣе обыкновеннаго на нехозяйственныя потребности, о которыхъ нельзя сказать профессору. Проценты этихъ займовъ она выплачиваетъ платьями и шляпками, почти еще новыми, и горничная каждое воскресенье изумляетъ ими весь міръ служанокъ. При столькихъ совершенствахъ какъ не простить молодой, любезной женщинѣ глупость (если это только можно назвать глупостью), по которой всѣ ея мысли и желанія -- быть одѣтой по послѣдней модѣ, самое красивое, самое дорогое, кажется все еще Не довольно-красивымъ и дорогимъ; платье, надѣтое три раза, шляпка, бывшая на головѣ четыре раза, турецкая шаль, прикрывавшая ея плечи около мѣсяца, дѣлаются несносными, и она продаетъ ихъ за бездѣлицу или отдаетъ горничной. И удивительно ли, что жена профессора Эстетики пристрастна вообще ко всякой внѣшней изящности? Супругъ долженъ радоваться, что взоры ея останавливаются съ удовольствіемъ на всякомъ прекрасномъ мужчинѣ. Нерѣдко замѣчалъ я, что то тотъ, то другой ловкій юноша, слушавшій лекціи Эстетики въ разсѣянности, растворялъ тихохонько, вмѣсто двери въ аудиторію, дверь въ комнату профессорши и входилъ въ нее такъ же тихо. Иногда приходило мнѣ даже въ голову, что это не нечаянныя или покрайней мѣрѣ и не непріятныя ошибки, потому-что никто не спѣшилъ поправлять ихъ: оттуда выходили не скоро и всегда съ такимъ довольнымъ лицемъ, какъ будто бесѣда съ профессоршей была такъ же пріятна и полезна, какъ лекція профессора. Прекрасная Летиція не любила меня: она рѣшительно не терпѣла меня въ своей комнатѣ и, можетъ быть, очень справедливо, потому что самый образованный пудель не у мѣста тамъ, гдѣ на всякомъ шагу можно разорвать блонды, запачкать платья, разбросанныя по всѣмъ стульямъ. Однажды, выпивши въ гостяхъ болѣе чѣмъ слѣдовало, профессоръ пришелъ въ чрезвычайно-восторженное состояніе, и потому, возвратившись домой, отправился, противъ обыкновенія, прямо въ кабинетъ жены. Не знаю, какое-то особенное, непонятное желаніе заставило меня прокрасться туда же. Профессорша была въ дезабилье, бѣлизна котораго уподоблялась только-что напавшему снѣгу, но и въ самой простотѣ одежды таилось глубокое знаніе туалета. Она была прекрасна. Полуупоенный профессоръ, весь въ восторгѣ, осыпалъ ее нѣжнѣйшими именами, страстными поцалуями, со всѣмъ не замѣчая разсѣянія, даже какого-то безпокойнаго неудовольствія, которое выказывалось во всѣхъ ея движеніяхъ. Мнѣ не понравилась возрастающая нѣжность восторженнаго эстетика; я принялся за обыкновенную забаву -- искать на полу какихъ нибудь поносокъ, и въ то самое время, какъ онъ воскликнулъ въ высочайшемъ экстазѣ: "Дивная, плѣнительная женщина!" я подошелъ къ нему на заднихъ лапкахъ, и махая хвостикомъ, подалъ съ удивительной граціозностью желтую перчатку, которую нашелъ подъ софой.-- "Это что такое? воскликнулъ профессоръ въ ужасѣ. Чья это перчатка? какъ зашла она въ твою комнату?" -- Тутъ онъ взялъ у меня перчатку, осмотрѣлъ ее со всѣхъ сторонъ, поднялъ къ носу и потомъ воскликнулъ снова: "откуда эта перчатка? Летиція, кто у тебя былъ?" -- Какъ ты страненъ, любезный Лотаріо, сказала Летиція, напрасно стараясь скрыть свое смущеніе: у меня была маіорша; прощаясь, она хватилась своей перчатки, и ушла, думая, что обронила ее на лѣстницѣ.-- Маіорша! воскликнулъ профессоръ внѣ себя: эта крошка! Да вся рука ея войдетъ въ этотъ палецъ. Чортъ возьми! вѣрно какой нибудь франтъ -- она раздушена. Несчастная! говори, кто былъ у тебя, какой адъ разрушаетъ мое спокойствіе, мое счастіе? Вѣроломная, развратная женщина!" Профессорша приготовлялась уже упасть въ обморокъ, какъ вошла горничная, и я проворно выскочилъ вонъ, радуясь отъ души, что могъ избавиться отъ этой семейственной сцены. На другой день профессоръ былъ необыкновенно-молчаливъ и угрюмъ; казалось, его занимала только одна мысль. "Неужели онъ?" были единственныя слова, по временамъ какъ бы невольно срывавшіяся съ устъ его. Ввечеру онъ взялъ шляпу и палку; я запрыгалъ и залаялъ отъ радости. Онъ посмотрѣлъ на меня, слезы навернулись на глаза. "Добрый Понто, честная, вѣрная душа," сказалъ онъ съ глубокою грустью, и быстро пошелъ за городскія ворота. Я побѣжалъ за нимъ, рѣшившись, во чтобы ни стало, развеселить его. Возлѣ самыхъ городскихъ воротъ мы встрѣтили барона Альцибіада фонъ Виппъ, одного изъ первыхъ щеголей города, на прекрасной англизированной лошади. Увидѣвъ еще издали профессора, онъ подъѣхалъ къ нему и спросилъ о его здоровьи и тотчасъ вслѣдъ за тѣмъ о здоровьи его супруги. Профессоръ пробормоталъ въ смущеніи нѣсколько несвязныхъ словъ. "Въ самомъ дѣлѣ ныньче необыкновенно жарко", продолжалъ баронъ, и, вынимая шелковый платокъ, выронилъ изъ кармана перчатку, которую я, по своей привычкѣ, поднялъ и тотчасъ подалъ своему господину. Быстро схватилъ ее профессоръ.-- Это ваша перчатка, г. баронъ? воскликнулъ онъ дрожащимъ голосомъ.-- "Моя" отвѣчалъ баронъ, изумленный запальчивостью профессора: "кажется, я сію минуту выронилъ ее изъ кармана." -- Такъ я могу возвратить вамъ и другую, потеряную вами вчера, сказалъ профессоръ, подавая ему мою вчерашнюю находку и, не дожидаясь отвѣта смущеннаго барона, удалился быстро. Я уже не пошелъ за профессоромъ въ комнату его дражайшей половины, предчувствуя бурю, которая вскорѣ поднялась въ самомъ дѣлѣ, и черезъ нѣсколько минутъ перешла даже въ сѣни, гдѣ, прижавшись въ уголокъ, я ожидалъ, что будетъ. Съ лицомъ, пылающимъ отъ ярости, вытолкалъ профессоръ горничную за дверь, даже вонъ изъ дома, когда она осмѣлилась сказать еще какую-то дерзость. Поздно-ночью возвратился онъ въ свой кабинетъ, усталый, изнуренный. Я сейчасъ обнаружилъ свое участіе въ его горѣ тихимъ визжаніемъ. Онъ обнялъ меня, прижалъ къ груди своей, какъ самаго лучшаго друга. "Добрый, честный Понто!" воскликнулъ онъ съ глубокимъ чувствомъ: "ты пробудилъ меня отъ упоительнаго усыпленія, скрывавшаго позоръ мой; ты заставилъ меня сбросить иго коварной женщины, возвратилъ мнѣ свободу и самостоятельность. Никогда не забуду я этого: я буду ласкать, холить тебя, какъ лучшаго друга; ты будешь моимъ утѣшителемъ въ минуты грусти о потерянномъ счастіи!"
   Эти трогательныя выраженія благороднаго, признательнаго сердца, были прерваны кухаркой, которая, вбѣжавъ съ блѣднымъ, растроеннымъ лицемъ, возвѣстила профессору, что госпожа профессорша лежитъ въ ужаснѣйшихъ судорогахъ, при послѣднемъ издыханіи. Профессоръ бросился къ ней. Нѣсколько дней я почти совсѣмъ не видалъ профессора. Прежде онъ кормилъ меня самъ, теперь препоручилъ-было это кухаркѣ, гадкой, брюзгливой женщинѣ, которая оставляла мнѣ самое негодное, а иногда и совсѣмъ забывала. Голодъ заставилъ меня бѣгать по знакомымъ или выходить даже на добычу. Однажды, повѣсивъ уши, шатался я по комнатамъ, какъ вдругъ профессоръ совсѣмъ-неожиданно обратилъ на меня вниманіе. "Понто!" воскликнулъ онъ весело: "Понто, мой старый, вѣрный другъ, гдѣ это ты пропадалъ? я такъ давно не видалъ тебя. Кажется, тебя забыли, не кормили? Ну, пойдемъ, сегодня я самъ накормлю тебя!" Я пошелъ за нимъ въ столовую. Профессорша, разцвѣтшая какъ роза, встрѣтила его привѣтливо. Лица ихъ сіяли радостью; они были нѣжнѣе другъ къ другу, чѣмъ когда нибудь. Она называла его папенькой, ангелочкомъ, онъ ее крошкой; они ласкались, цаловались какъ горлицы. Сердце радовалось глядя на нихъ. И ко мнѣ профессорша была необыкновенно-ласкова; разумѣется, что и я, при врожденной любезности, велъ себя чрезвычайно вѣжливо и пристойно. Кто бы могъ подумать, что ужаснѣйшая гроза висѣла уже надъ головой моей! Подробный разсказъ о всѣхъ хитростяхъ, которыми коварные враги мои старались погубить меня, наскучилъ бы тебѣ; кромѣ того, онъ тягостенъ и для самого меня. Я сообщу тебѣ немногое, чтобъ ты могъ представить мое положеніе. За обѣдомъ профессоръ откладывалъ для меня по немногу отъ каждаго блюда на особую тарелку, которую обыкновенно ставили тутъ же въ уголъ. Я ѣлъ такъ опрятно, что никогда не оставлялъ ни пятнушка на чистомъ паркетѣ. Теперь, вообрази же себѣ мой ужасъ, когда однажды, только-что я подошелъ къ тарелкѣ, она развалилась на нѣсколько частей и жирный супъ полился по прекрасному полу. Съ сердцемъ вскочилъ профессоръ изъ-за стола и давай бранить меня. Профессорша, хотя и защищала меня, но блѣдная досада виднѣлась на лицѣ ея очень ясно. Она полагала, что если пятна и не смоются, такъ можно ихъ состругать или вставить новую паркетину. Профессоръ не терпѣлъ подобныхъ поправокъ; ему уже слышалось струганье и стукъ столяровъ, и потому оправданья профессорши къ оскорбительной брани прибавили еще пару порядочныхъ пощечинъ. При совершенномъ сознаніи своей невинности, я стоялъ рѣшительно отуманенный, не зналъ, что думать, что говорить.-- Но когда та же штука повторилась въ другой, въ третій разъ -- я догадался. Мнѣ ставили полуразбитыя тарелки, которыя, при малѣйшемъ прикосновеніи, должны были разваливаться на части. Наконецъ меня выгнали изъ столовой; меня кормила уже кухарка въ сѣняхъ, и такъ умѣренно, что голодъ поневолѣ заставилъ меня таскать все, что ни попадется подъ лапу. За крошечный кусочекъ хлѣбца, за обглоданную косточку поднимался ужаснѣйшій шумъ; меня обвиняли въ воровствѣ, тогда-какъ это было просто удовлетвореніе неизбѣжной природной потребности. Но меня ожидало еще худшее. Однажды кухарка объявила, что изъ кухни пропала прекраснѣйшая задняя часть баранины и что, вѣроятно, я, укралъ ее. Дѣло это, по его важности, доведено до свѣдѣнія профессора. Профессоръ объявилъ, что онъ во мнѣ никогда не замѣчалъ наклонности къ воровству, что органъ воровства у меня рѣшительно не развитъ, что мудрено, чтобы я одинъ съѣлъ цѣлую четверть безъ остатка. Бросились искать и -- нашли въ моей подстилкѣ остатки баранины.-- Мурръ! положивъ лапу ни сердце, клянусь, что я былъ совершенно-невиненъ, что мнѣ и въ голову не приходило красть баранину; но что дѣлать?-- всѣ доказательства были противъ меня.-- Профессоръ взбѣсился еще болѣе, потому что въ началѣ принялъ мою сторону.-- Новыя побои. Послѣ этого онъ при каждомъ случаѣ обнаруживалъ уже ко мнѣ свое нерасположеніе, но за то супруга его стала гораздо ласковѣе, гладила меня, чего прежде никогда не случалось, а иногда даже угощала лакомымъ кусочкомъ. Разъ какъ-то позабыли затворить дверь въ столовую. Съ пустымъ желудкомъ, смотрѣлъ я въ нее, вспоминая счастливыя времена, когда, возбужденный ароматомъ жаренаго, не тщетно устремлялъ я на профессора умоляющіе взоры.-- "Понто!" закричала вдругъ профессорша и протянула ко мнѣ свою прекрасную ручку съ еще-прекраснѣйшимъ кускомъ жаренаго. Можетъ быть, что въ восторгѣ я схватилъ предлагаемый кусокъ сильнѣе обыкновеннаго, но что не кусалъ руки ея, въ этомъ могу побожиться. Какъ бы то ни было, только профессорша вскрикнула громко и почти безъ памяти опрокинулась на спинку креселъ. Съ ужасомъ замѣтилъ я двѣ капли крови на большомъ пальцѣ. Профессоръ разсвирѣпѣлъ, билъ, топталъ меня ногами, и вѣрно не сидѣть бы мнѣ съ тобою здѣсь на солнышк&#