Гофман Эрнст Теодор Амадей
Дон Жуан

Lib.ru/Классика: [Регистрация] [Найти] [Рейтинги] [Обсуждения] [Новинки] [Обзоры] [Помощь]
Скачать FB2

 Ваша оценка:
  • Аннотация:
    Сказочное приключение одного путешествующего любителя искусства.
    (Don Juan)
    Перевод с английского Зин. Венгеровой (1923).

Эрнст Теодор Амадей Гофман.

Дон Жуан

(Сказочное приключение одного путешествующего любителя искусства).

Перевод З. Венгеровой

   Пронзительный звонок, оглушительный крик: "Представление начинается!" пробудил меня от тихого сна, в который я погрузился. Гудение басов -- удар в барабан -- трубы -- отчетливое "А" выдержанное гобоем -- вступают скрипки: я протираю глаза. Неужели недремлющий дьявол, воспользовавшись моим опьянением...? Нет. Я в комнате отеля, где остановился вчера вечером, приехав совершенно разбитый. Прямо над моей головой украшенный большой кистью шнурок от звонка. Я резко дергаю за шнурок. Является лакей.
   "Ради Бога, что означает эта странная музыка рядом со мной? Что у вас тут сегодня концерт?"
   "Ваше сиятельство (я пил шампанское за табльдотом), ваше сиятельство, быть может, не изволите еще знать, что наш отель примыкает к театру. Эта потайная дверь ведет в маленький коридор, а оттуда вы входите прямо в ложу No 23. Это ложа для приезжих".
   "Что такое? Театр? -- Ложа для приезжих?"
   "Да. Это маленькая ложа для двоих, самое большое для троих -- только для знатных господ, обитая зеленым, с решетчатыми окошками и у самой сцены. Если вашему сиятельству будет угодно -- у нас идет сегодня "Дон Жуан" знаменитого господина Моцарта из Вены. Плату за ложу один талер восемь зильбергрошей, мы припишем к счету".
   Последние слова он произнес, уже открывая дверь в ложу: так быстро я при слове "Дон Жуан" прошел через потайную дверь в коридор. Театр был довольно поместительный для такого небольшого города, со вкусом убранный и ярко освещенный. Ложи и партер были переполнены. Первые аккорды увертюры убедили меня, что оркестр превосходный, и если певцы будут хоть сколько-нибудь сносные, я смогу глубоко насладиться великим творением мастера. -- Во время анданте меня охватили ужасы страшного подземного rеgnо аll рiаntо [Царство плача -- обозначение ада в "Божественной Комедии" Данте]: Страшные предчувствия ужасов овладели моей душой. Торжествующим кощунством прозвучали в моих ушах победные трубы в седьмом такте аллегро. Я видел, как огненные демоны тянутся, выпуская из мрака свои раскаленные когти, за жизнью веселых людей, пляшущих на тонкой покрышке над бездонной пропастью. Борьба человека с неведомыми страшными силами, которые окружают его, подстерегая его гибель, ясно предстала перед моим духовным взором. Наконец буря стихает: занавес взвивается. Продрогший и недовольный, закутанный в плащ, шагает Леопорелло в ночной темноте перед павильоном: Nоttе е giоrnо fаtiсаr [Трудиться днем и ночью]. А, значит, поют по-итальянски? Тут, в этом немецком городе по-итальянски? Ah, сhе рiасеrе! [Как приятно!] Я услышу речитативы, услышу все так, как великий мастер сам воспринимал и созидал! Вот выбегает дон Жуан. За ним донна Анна: она удерживает нечестивца за край плаща. Какое изумительное явление! Ей следовало быть выше ростом, стройнее, иметь более величественную поступь. Но какое лицо! Из глаз ее любовь, гнев, ненависть, отчаяние бросают точно из единого фокуса лучистую пирамиду сверкающих искр, и они, точно греческий огонь, сжигают неугасимым пламенем самую глубь души. Распущенные темные волосы спускаются на плечи волнистыми кольцами. Белое ночное платье предательски разоблачает опасные для взоров чары. Сердце, раздираемое ужасом страшного деяния, вздрагивает и учащенно бьется. -- И вот -- какой голос! Nоn sреrаr sе nоu m'uссidi [Не надейся -- если ты меня не убьешь]. Сквозь бурю инструментов сверкают молниями вылитые из эфирного металла звуки. Дон Жуан тщетно старается вырваться. -- Но разве он действительно этого хочет? Почему он не оттолкнет донну Анну твердой рукой и не убежит? Что он, обеcсилел после свершенного им злодеяния, или же утратил мужество и силу в душевной борьбе между ненавистью и любовью? Старый папаша поплатился жизнью за то, что имел глупость напасть в темноте на более сильного противника; дон Жуан и Лепорелло выступают на авансцену, разговаривая речитативом. Дон Жуан откидывает плащ и стоит перед публикой в великолепном костюме из красного плюша с серебряным шитьем. Сильная, чудесная фигура: мужественное красивое лицо; крупный нос, пронизывающие глаза, мягко очерченные губы, странная игра мускула над бровями придает ему мгновениями что-то мефистофелевское, вызывающее, не умаляя его красоты, невольный страх. Он точно обладает волшебной притягательной силой очковой змеи: кажется, что стоит ему взглянуть на женщину, чтобы она уже не могла уйти от него. Покоренная какой-то дьявольской силой, она должна сама завершить свою гибель. Длинный и сухой, в красном с белым полосатом жилете, в маленьком красном плаще, в белой шляпе с красным пером, семенит вокруг него Лепорелло. Черты его лица представляют странную смесь добродушия, плутовства, похотливости и насмешливой дерзости; резко выделяются черные брови при седине в бороде и волосах. Чувствуется, что старик достоин быть слугой и помощником Дон Жуана. Вот они благополучно спаслись, перелезли через стену. Факелы. Являются донна Анна и дон Оттавио: изящный, принаряженный, прилизанный юнец, лет двадцати одного, никак не больше. В качестве жениха Анны он живет, вероятно, тут же в доме -- поэтому его легко было сейчас же призвать. Он мог бы даже прибежать и на первый шум -- он наверно его слышал -- и спасти отца. Но ему нужно было сначала приодеться, и он вообще неохотно решается выходить из дому ночью. "Ма quаl mаi s'оffrе, о dеi, sреttасоlо funеstо аgli оссhi miеi!" [Но какое страшное зрелище, о боги, предстало перед моими глазами]. Более чем отчаяние, вызванное жестоким злодейством, слышится в страшных, разрывающих душу звуках этого речитатива и дуэта. Не одно лишь дерзостное нападение дон Жуана -- ему самому оно только грозило гибелью, отцу же принесло смерть -- не одно оно исторгло эти звуки тревоги у отчаяния: это голос смертельной борьбы, охватившей душу.
   Только что длинная сухая донна Эльвира -- лицо ее носит следы большой, но увядшей красоты -- набросилась с руганью на предателя дона Жуана: "Tu nidо d'ingаnni" [Ты гнездо обманов] и сострадательный Лепорелло умно заметил: "раrlа соmе un librо stаmраtо" [Говорит как печатная книга], как я почувствовал чье-то присутствие рядом или позади меня. Очень легко было, конечно, открыть дверь и войти в ложу. Меня точно кольнуло в сердце. Я был так счастлив, что сижу один в ложе и ничто не мешает мне охватить всеми нитями чувств, точно щупальцами полипа, так совершенно исполненное великое произведение и втянуть его в глубину моего существа. Одно какое-нибудь слово, в особенности если оно окажется глупым -- болезненно нарушило бы чары поэтически музыкального восторга. Я решил не обращать никакого внимания на соседа и всецело углубиться в музыку, ни разу не оглядываясь, не произнося ни слова. Опершись головой на руку, сидя спиной к соседу, я глядел на сцену. Дальнейший ход представления вполне соответствовал превосходному началу. Маленькая, похотливая, влюбленная Церлина утешала милыми звуками и мелодиями добродушного простака Мазетто. Дон Жуан неприкрыто излил всю свою внутреннюю разорванность, свое презрение к жалким людишкам вокруг него, существующим лишь ему на потеху лишь для того, чтобы он губительно вторгался в их бесцветную жизнь, в дикой арии "Finсh' hаn dаl vînо" [До тех пор, пока у них довольно вина]. Еще сильнее дрогнул мускул у него на лбу. Входят маски. Их трио -- молитва, которая возносится к небу чисто сияющими лучами. Тут взвивается средняя занавесь. Веселье: звенят бокалы, весело топчутся крестьяне, пляшут маски, привлеченные пиром дон Жуана. -- И вот являются три заговорщика, замыслившие дело мести. Все становится более торжественным, пока не начинается танец. Церлину спасают, и в гремящем финале дон Жуан, обнажив меч, отважно выступает против своих врагов. Он выбивает из рук у жениха стальную парадную шпагу и пробивает себе путь через толпу черни, которую разбрасывает во все стороны как храбрый Роланд армию тирана Киморка.

0x01 graphic

   Я уже несколько раз чувствовал за собой нежное теплое дыхание и слышал шуршание шелкового платья. Это ясно указывало на присутствие женщины; но я был так погружен в поэтический мир, раскрывшийся мне в опере, что не обращал на это внимание. Только когда опустилась занавесь, я оглянулся на мою соседку. Нет -- нельзя выразить словами мое изумление: позади меня стояла донна Анна, в том же костюме, в каком я ее только что видел на сцене. Она глядела на меня пронизывающим взором глубоких глаз. Я глядел на нее, онемев: рот ее (так мне казалось) сложился в тихую ироническую улыбку, в которой я увидел себя, свой глупый вид. Я чувствовал, что необходимо заговорить с нею, но не мог повернуть язык, точно парализованный изумлением, даже вернее испугом. Наконец, наконец, у меня бессознательно вырвались слова: "Как это могло случиться, что вы здесь?" На это она ответила на чистейшем тосканском языке, что если бы я не понимал и не говорил по-итальянски, ей бы пришлось отказаться от удовольствия разговаривать со мною, так как она не говорит ни на каком другом языке, кроме своего. Точно пение, звучали эти сладостные слова. В то время, как она говорила, выражение ее темно синих глаз углублялось; блеск, вспыхивавший в ее глазах, разливался потоком пламени у меня в груди; кровь все сильнее стучала у меня в жилах, и я весь дрожал. Это была несомненно донна Анна. Я не задумывался о том, возможно ли, чтобы она находилась одновременно на сцене и у меня в ложе. Подобно тому, как светлый сон соединяет самое невозможное, как набожная вера понимает сверхчувственное и простодушно приобщает его к так называемым естественным явлениям жизни, так и я впал, благодаря близости этой изумительной женщины, в какое-то состояние сомнамбулизма. В этом состоянии мне раскрылись тайные узы, соединяющие нас так тесно, что она, даже появляясь на сцене, не могла удалиться от меня. Как бы я хотел, милый Теодор, передать тебе каждое слово удивительного разговора, который начался тогда между синьорой и мною. Но как только я хочу написать по-немецки то, что она говорила, каждое слово начинает мне казаться сухим и бледным, каждая фраза становится неуклюжей, совершенно не передающей то, что она так легко и грациозно высказывала по-тоскански.
   Она говорила о дон Жуане, о своей роли. У меня было чувство, точно мне впервые открываются глубины великого произведения, точно я могу проникнуть в них ясным взором и отчетливо разглядеть фантастические явления чуждого мира. Она говорила, что вся ее жизнь в музыке: ей часто кажется, что многое таинственно сокрытое, то, что нельзя выразить словами, она понимает, когда поет. "Да, в пении я это понимаю", продолжала она, возвысив голос, и глаза ее горели, "но во мне все по-прежнему мертво и холодно. И в то время, как публика аплодирует какому-нибудь удачному трудному пассажу, ледяные руки сжимают мое пылающее сердце. Но ты -- ты понимаешь меня. Я знаю, что и тебе раскрылось волшебное романтическое царство, где живут небесные чары звуков!"
   "Как, дивная женщина -- ты -- ты знаешь меня?"
   "Да разве не из глубины твоего существа вышло волшебное безумие вечно тоскующей души в роли в твоей последней опере? Я поняла тебя; твоя душа открылась мне в пении. Да (тут она назвала меня по имени) я пела тебя -- и твои мелодии -- это я".
   Раздался звонок, и щеки донны Анны -- она была без грима -- внезапно покрылись бледностью. Она схватилась за сердце, точно почувствовала внезапную боль, и тихо произнесла: "Несчастная Анна, теперь наступают для тебя самые страшные минуты". С этими словами она исчезла из ложи.
   Первое действие меня восхитило, но после чудесного происшествия в антракте музыка стала действовать на меня совершенно иным, очень странным образом. Казалось, точно давно обещанное осуществление прекраснейших мечтаний перенеслось из иного мира в действительную жизнь, точно самые затаенные предчувствия восхищенной души заключены в звуки и претворяются странным образом в чудесные откровения. В сцене донны Анны я трепетал в сладострастном упоении, чувствуя проносящееся через меня нежное теплое дыхание. У меня невольно закрылись глаза, и мне казалось, что пламенный поцелуй обжигает мне губы. Но поцелуй этот был как бы долго звучащей нотой, продленной вечно жаждущим влечением.
   Финал начался кощунственным весельем: "Ciа lа mеnsа è рrераrаtа!" [Уже приготовлен пир] Дон Жуан сидел между двумя девушками, ласкал их и открывал бутылку за бутылкой, чтобы предоставить свободную власть над собой герметически запертым бурливым духам. Сцена представляла узкую комнату с большим готическим окном в глубине, через которое виднелась ночь. Уже в то время, как Эльвира напоминала вероломному любовнику о всех его клятвах, в окне засверкали молнии и слышался глухой рокот надвигающейся грозы. Наконец раздается грозный стук. Эльвира и четыре девушки убегают, и под звуки страшных аккордов подземного мира духов входит мощный мраморный колосс. Дон Жуан кажется перед ним пигмеем. Пол дрожит под громовыми шагами великана, дон Жуан кричит сквозь бурю и гром, сквозь вой демонов свое страшное "Nо!" [Нет!]. Наступил час гибели. Статуя исчезает, густой дым наполняет комнату, из него выступают страшные маски. В муках ада извивается дон Жуан, появляясь взорам то тут, то там в толпе окружающих его демонов. Раздается взрыв, точно от удара тысячи молний. Дон Жуан и все демоны исчезли неизвестно каким образом. Лепорелло лежит без чувств в углу комнаты. Как благодетельно действует после того появление остальных лиц. Они тщетно ищут дон Жуана. Силы преисподней отняли его у земной мести. Только теперь я чувствую, что вырвался наконец из страшных кругов ада. Донна Анна появилась совершенно изменившаяся. Мертвенная бледность покрыла ее лицо, глаза потухли, голос дрожал, и потому так раздирал душу ее короткий дуэт с милым женихом, который теперь, благополучно избавленный небом от опасной роли мстителя, торопится со свадьбой.
   Фугообразный хор дивно округлил оперу в единое целое, и я поспешно вернулся к себе в комнату в самом восторженном настроении, в каком когда-либо бывал в жизни. Лакей позвал меня к табльдоту, и я машинально пошел за ним. Общество за столом было очень блестящее ввиду ярмарки, и предметом общего разговора было сегодняшнее представление "Дон Жуана". Все в общем хвалили итальянцев и их захватывающую игру; но по мелким замечаниям, которые шутливо вставлялись в разговор, видно было, что никто не имел представления о более глубоком значении этой оперы из опер. Дон Оттавио очень понравился. Донна Анна, по мнению одного из сидевших за столом, играла слишком страстно. На сцене, сказал он, нужно сдерживаться и не слишком волновать зрителей. Рассказ о нападении его страшно расстроил. Он взял при этом щепотку табаку и посмотрел неописуемо глупо глубокомысленным взглядом на своего соседа, который утверждал, что итальянка довольно красивая женщина, только недостаточно заботится о своей внешности. Как раз в той сцене у нее развился локон и закрыл половину ее профиля. Другой в это время стал напевать "Finсh' hаn dаl vînо", а одна дама заявила, что она менее всего довольна дон Жуаном. Итальянский певец слишком мрачен, слишком серьезно играл свою роль и с недостаточной легкостью передавал легкомысленный, воздушный характер дон Жуана. Заключительный взрыв очень хвалили. Вся эта болтовня мне надоела, и я поспешил уйти к себе в комнату.

В ложе для приезжающих No 23.

   Мне стало тесно, тяжело в душной комнате. В полночь мне показалось, что я услышал твой голос, милый Теодор. Ты явственно назвал мое имя, и за потайной дверью послышался шорох. Что мне мешает пойти еще раз туда, где я пережил такое странное приключение? Может быть я увижу там и тебя и ту, которая преисполняет собою все мое существо. Как легко перенести туда маленький столик -- две свечи -- принадлежности для писания. Лакей принес заказанный пунш. Он видит, что комната пуста, что внутренняя дверь открыта. Он следует за мною в ложу и смотрит на меня с недоумением. По моему знаку он ставит пунш на стол и удаляется, еще раз удивленно взглянув на меня. Я облокачиваюсь, повернувшись к нему спиной, на край ложи и гляжу в опустевшую залу; в магическом освещении моих двух свечей архитектурные линии залы выступают в странных рефлексах и кажутся волшебно преображенными.
   Резкий сквозной ветер прорезывает залу и шевелит занавес. Что, если бы взвился занавес? Если бы появилась донна Анна, устрашенная страшными масками. "Донна Анна!" -- невольно восклицаю я. Крик мой замирает в пустом зале, но пробуждаются духи инструментов в оркестре. Из глубины поднимается дрожание дивного звука -- в нем точно продолжает тихо звенеть любимое имя. Я не могу отделаться от тайного ужаса, но он сотрясает мои нервы благотворным трепетом.
   Я овладеваю собой и мне хочется по крайней мере намекнуть тебе, милый Теодор, что я теперь впервые начинаю верно понимать дивное творение божественного мастера в его глубоких основных чертах. Только художник может понять художника; только романтическая душа может вникнуть в романтичное, только поэтически возбужденный дух, который получил посвящение в глубине храма, может понять то, что высказывает посвященный, когда он охвачен вдохновением. Если рассматривать поэму "Дон Жуан", не придавая ей более глубокого значения, имея в виду только историческую ее сторону, то не понятно, почему Моцарт задумал и написал к ней такую музыку. Кутила, который безмерно любит вино и женщин, из озорства приглашает к себе на веселый пир каменную статую, как представителя старого отца, заколотого им при защите собственной жизни -- право, в этом мало поэзии. В сущности, такой человек едва ли стоит того, чтобы силы преисподней считали его какой-то особенной диковинкой, чтобы каменный исполин, следуя внушению своего преображенного духа, дал себе труд сойти с лошади и призвать грешника в последний час к раскаянию -- и того, наконец, чтобы дьявол отрядил лучших своих молодцов для переправы грешника в преисподнюю таким ужасным образом. Но поверь мне, Теодор, природа одарила дон Жуана, как избраннейшего из своих любимцев, всем, что, благодаря родственной близости к божественному, возвышает человека над толпой, над людьми фабричного производства, которых выбрасывают из мастерской нулями: нужно, чтобы перед ними стояло число, тогда только они приобретают какое либо значение. Исключительность дон Жуана предназначила его для власти. Сильное, прекрасное тело. В облике его светится искра, запавшая в душу, зажигая в ней предчувствия высочайшего. Глубокая душа, быстро схватывающий ум. Но таково ужасное последствие грехопадения, что враг по-прежнему силен; он подстерегает человека и ловит его в западни даже в его стремлении к высшему, отражающем его божественную природу. Это столкновение божественных и демонических сил составляет понятие земной жизни, так же как завоеванная свобода дает представление о небесной. Дон Жуана воодушевляли его огромные требования от жизни, на которые ему давали право его физические и духовные качества. Вечная пламенная жажда, кипевшая в его жилах, так владела им, что он жадно и неустанно хватался за все дары жизни; тщетно ища в них удовлетворения. На земле нет ничего, что так возвышало бы человека в глубине его существа, как любовь. Это она своей мощной и таинственной властью разрушает все глубины жизни и тем самым преображает их. Что удивительного поэтому, что дон Жуан надеялся утолить в любви жажду, разрывавшую ему грудь, и что тут-то дьявол и накинул ему петлю на шею? В душе дон Жуана, благодаря хитрым искательствам врага человеческого, возникла мысль, что в любви, в обладании женщиной может исполниться уже на земле то, что живет у нас в груди лишь как небесная надежда и беспредельным томлением приводит нас к непосредственному общению с небесным. Неустанно убегая от одной красавицы к другой, еще более красивой, пламенно упиваясь их чарами до пресыщения, до разрушительной опьяненности; вечно мня себя обманутым в своем выборе, вечно надеясь обрести наконец идеал окончательного удовлетворения, дон Жуан неминуемо должен был наконец прийти к тому, что все на земле стало казаться ему бледным и плоским. Проникнутый презрением ко всем людям вообще, он восстал также и против того, что ему казалось высшим в жизни и что его так горько разочаровало. Обладание женщиной перестало быть для него удовлетворением чувственности, а превратилось в кощунственный вызов природе и творцу. Он чувствовал глубокое презрение к общепризнанным жизненным понятиям и мнил себя выше их. Он горько насмехался над людьми, которые хоть малейшим образом ждут от счастливой любви, от мещанского союза удовлетворения высших желаний, вложенных в наши сердца враждебной природой. Он поэтому больше всего восстал именно против любви и творя зло, отважно выступал против неведомого, вершающего судьбы существа. Оно представлялось ему злорадным чудовищем, ведущим жестокую игру с жалкими созданиями своего насмешливого каприза. Соблазнить любимую женихом невесту, разбить счастье любящих страшным, никогда не забываемым ударом -- это было для него желанной победой над вражеской силой, поднимало его над ограниченностью жизни, над природой -- над творцом. И он действительно все выше поднимается над жизнью -- но только для того, чтобы низринуться с высоты в преисподнюю. Совращение Анны со всеми последствиями этого было высшей точкой, на которую он поднимается.
   Донна Анна противопоставлена дон Жуану высшими качествами своей натуры.. Подобно тому, как Дон Жуан был по натуре изумительно сильным, прекрасным мужчиной, и донна Анна -- божественная женщина: дьявол не имеет власти над ее чистой душой. Все ухищрения ада могли погубить ее только на земле. Как только Сатана завершил ее земную гибель, ад должен был и по воле неба свершить немедленно дело мести. Дон Жуан насмешливо приглашает заколотого им старика на веселый пир, и преображенный дух, теперь только поняв павшего дон Жуана и печалясь о нем, решается предстать перед ним в страшном виде, чтобы призвать его к покаянию. Но так порочна, так разорвана душа дон Жуана, что и блаженство небесное не проливает ни одного луча надежды в его душу и не воспламеняет ее к лучшей жизни.
   Ты, наверно, заметил, Теодор, что я упомянул о совращении Анны. Насколько я в состоянии сделать это теперь, когда поднимающиеся глубоко из души мысли обгоняют слова, я хочу сказать тебе в нескольких словах, каковым мне представляется в музыке, независимо от текста, соотношение двух борющихся натур, дон Жуана и донны Анны. Я уже выше упомянул, что Анна полная противоположность дон Жуана. Что, если она предназначена небом для того, чтобы раскрыть дон Жуану в любви, которая его погубила благодаря козням Сатаны, вложенную в него божественную природу и вырвать его из ужаса его низменных стремлений? Слишком поздно, уже дойдя до вершины кощунства, увидел он Анну, и его могло обуять только дьявольское желание погубить ее. Она не спаслась. Когда он выбежал от нее, злодейство уже свершилось. Огонь сверхчеловеческой чувственности, пламя ада разлилось по ее жилам и сделало тщетным всякое сопротивление. Только он, только дон Жуан мог зажечь сладострастное безумие, с которым она обнимала того, кто свершил злодейство, являя разрушительную ярость адских сил. Когда он хотел бежать после свершенного злодеяния, ее охватило и мучительно терзало, как чудовище, изрыгающее смертельную отраву, сознание, что она погибла. Смерть ее отца от руки дон Жуана, предстоящий союз с холодным, обыденным, лишенным мужества доном Оттавио, -- ей прежде казалось, что она его любила -- даже неистовая любовь, сжигающая ее душу разрушительным пламенем, любовь, вспыхнувшая в миг высшего наслаждения и которая горит теперь как пламя сокрушительной ненависти -- все это разрывает ее грудь. Она чувствует, что только гибель дон Жуана может вернуть покой душе, истерзанной смертельными муками; но этот покой -- ее собственная смерть. Она поэтому неустанно возбуждает к мести своего холодного как лед жениха. Она сама преследует предателя, и только когда силы преисподней завладели им, она становится спокойнее. Но не в силах уступить жениху, который торопит свадьбой. "Lаsсiá, о саrо, un аnnо аnсоrа аllо sfоgо dеl miо соr!" [Предоставь мне, милый, еще год, чтобы успокоилось мое сердце] Она не переживет этот год. Дон Оттавио никогда не обнимет ту, которая не осталась невестой, отданной Сатане, лишь благодаря своему благочестию. Как живо я все это чувствовал в раздирающих душу аккордах первого речитатива и в рассказе о ночном нападении. Даже сцена донны Анны во втором действии, "crudеlе" [Жестокий], которая, казалось бы, относится только к дону Оттавио, выражает в таинственных отзвуках, в удивительнейших соотношениях внутреннее переживание души, съедающее земное счастье. К чему бы иначе было странное, быть может бессознательно брошенное поэтом добавление "Fоrsе un giоrnо il сiеlо аnсоrа sеntirа рiеtа di me" [Может быть когда-нибудь небо сжалится надо мною?]. Бьет два часа. Теплое наэлектризованное дуновение проносится надо мною -- я слышу легкий запах тонких итальянских духов, тех самых, по запаху которых я вчера впервые почувствовал присутствие соседки. Меня охватывает блаженное чувство; я мог бы выразить его только в звуках музыки. По театру проносится резкая струя воздуха -- струны рояля в оркестре громко звенят. Боже! Из далекого далека, носясь на крыльях нарастающих звуков воздушного оркестра, раздается точно голос Анны: "Nоn mi dir bеll' idоl miо". Откройся далекое, неведомое царство духов, раскройся дивный Чини-стан, где невыразимая, небесная скорбь, как самая несказанная радость, выполняет выше меры для восхищенной души все обетованное на земле! Дай мне вступить в круг твоих блаженных явлений. Пусть сон, который ты избрал то устрашающим, то приносящим радость вестником -- пусть он ведет мой дух, когда дремота держит тело в свинцовых узах, в небесные селения.

Разговор за обедом за табльдотом, как добавление.

   Умный человек с табакеркой, сильно хлопнув по крышке: какое несчастье, что мы теперь не скоро услышим опять порядочную оперу! Все это происходит от лишнего усердия.
   Человек с лицом мулата. Да, я достаточно ей об этом говорил. Роль Анны всегда ее очень утомляла. Вчера же она была точно одержимая. Говорят, она пролежала в обмороке весь антракт, а в сцене второго акта у нее был даже нервный припадок.
   Незначительный человек. Ах, скажите --
   Человек с лицом мулата: Ну да, нервный припадок, и все-таки она не хотела уйти из театра.
   Я: Ради Бога -- ведь эти припадки не опасны, не правда ли? Мы услышим опять синьору?
   Умный человек с табакеркой, нюхая табак: Едва ли. Синьора умерла сегодня ночью, ровно в два часа.

------------------------------------------------------------------------------

   Источник текста: Гофман Э.Т.А. Мадемуазель де Скюдери; Кавалер Глюк; Дон Жуан. Рассказы. С портр. Гофмана и 3 рис. / Э.Т.А.Гофман; Перевод, послесл. и вступ. ст. Зин. Венгеровой. -- Берлин: Аргонавты, 1923. -- 191 с., 4 л. ил.; 18 см.
   
   
   
   
 Ваша оценка:
Связаться с программистом сайта.

Рейтинг@Mail.ru