Гейерстам Густав
Маргит
Lib.ru/Классика:
[
Регистрация
] [
Найти
] [
Рейтинги
] [
Обсуждения
] [
Новинки
] [
Обзоры
] [
Помощь
]
Оставить комментарий
Гейерстам Густав
(перевод: Вера Спасская) (
yes@lib.ru
)
Год: 1914
Обновлено: 23/04/2020. 62k.
Статистика.
Глава
:
Проза
,
Переводы
Короткая проза
Скачать
FB2
Ваша оценка:
шедевр
замечательно
очень хорошо
хорошо
нормально
Не читал
терпимо
посредственно
плохо
очень плохо
не читать
Аннотация:
Перевод
Веры Спасской
.
Текст издания: журнал "Современникъ", книга IV, 1914.
Маргитъ.
Повѣсть
Густава афъ Гейерстама.
Существуетъ таинственное чувство, навѣрно вложенное въ большинство людей,-- чувство внутренней связи между всѣмъ зломъ и всѣмъ добромъ, образующимъ въ совокупности итогъ ихъ жизни. Помню, какъ мнѣ говорили люди сильные и гармоническіе, что еслибъ было въ ихъ власти вернуть какой-нибудь нехорошій поступокъ, изгладить не только изъ своей памяти, но -- сверхъестественнымъ актомъ воли -- даже въ дѣйствительности самое глубокое горе, наложившее свой отпечатокъ на ихъ жизнь, они не захотѣли бы этого сдѣлать. Они не захотѣли бы потерять ни одного воспоминанія, ни одного дня, даже изъ такихъ воспоминаній и дней, которые впослѣдствіи заставили ихъ стыдиться, ибо вмѣстѣ съ ними они уничтожили бы частицу того, что содѣйствовало созданію ихъ "я" такимъ, каково оно въ настоящее время. Это поразительное чувство жизни составляетъ контрастъ трусливому раскаянію, старающемуся ускользнуть отъ самого себя. Въ немъ есть нѣкоторая доля свойственнаго великой природѣ ощущенія здоровья, заставляющаго гнилые стволы медленно разрушаться, между тѣмъ, какъ живой лѣсъ, не заботясь о почвѣ для своей силы, пускаетъ побѣгъ за побѣгомъ и извлекаетъ себѣ пищу изъ самаго гніенія.
Я вамъ всегда думалъ, что принадлежу къ этимъ несокрушимымъ людямъ, имѣющимъ власть принимать жизнь на радость и на горе, Я думалъ такъ даже лишь нѣсколько дней тому назадъ. Но эти нѣсколько дней какъ будто измѣнили всю жизнь, не только мою собственную жизнь, но все, что движется, живетъ и дышитъ въ предѣлахъ моего кругозора. Мое бытіе и бытіе другихъ точно окуталось пеленой, и сквозь эту пелену я стараюсь открыть образъ, въ которомъ раньше представлялись мнѣ вещи, услышать звукъ потока, уносившаго меня когда-то впередъ, дававшаго содержаніе моимъ мыслямъ, гибкость моимъ мускуламъ, и вызывавшаго румянецъ на моихъ щекахъ. Я ничего не вижу, ничего не слышу, ничего не могу различить. Все сдѣлалось во мнѣ хаосомъ, но я не чувствую ничего, кромѣ невозможнаго, безумнаго, въ одно и то же время дикаго и неукротимаго желанія передѣлать всю свою жизнь, измѣнить не подробность какую-нибудь или мелочь, а всю ее измѣнить, съ самаго перваго дня, который я прожилъ, и до послѣдняго.
Жизнь вѣдь начинается безумнымъ, полнымъ тоски крикомъ страданія и кончается вздохомъ облегченія. Мнѣ кажется, будто моей жизни было съ самаго начала суждено кончиться воплемъ, болѣе пронзительнымъ и отчаяннымъ, чѣмъ мучительный крикъ боли, испускаемой женщиной, когда она рождаетъ.
-----
Первое, что мнѣ слышится среди этого жуткаго хаоса это звукъ великаго безмолвія лѣса, окружавшаго своимъ шелестомъ домъ, гдѣ я провелъ свое дѣтство. Я слышу этотъ тихій, удивительный звукъ, очищающій мысли и заставляющій сердце биться спокойнѣй и ровнѣй, слышу его такимъ, какимъ его часто слышалъ: какъ тихую, торжественную музыку, наполнявшую мою душу въ немногія великія мгновенья жизни и заставлявшую меня забывать о постыдности того, что въ остальныя мгновенія казалось мнѣ не нужнымъ и незначительнымъ.
Странная вещь бываетъ, впрочемъ, съ нами, съ людьми, выросшими среди лѣса. Я не думаю, чтобъ я одинъ питалъ это чувство. Лѣсъ за нами слѣдуетъ въ нашемъ жизненномъ странствованіи, создаетъ себѣ, такъ сказать, безмолвное пространство внутри насъ, гдѣ онъ говоритъ, недоступный житейской суетѣ. Многое, чего не слышатъ другія уши, слышимъ мы, привыкшіе прислушиваться къ лѣсу. Многое мы видимъ, такъ какъ глаза наши привыкли открывать все то странное, что наполняетъ сумракъ большихъ лѣсовъ. Многое мы предугадываемъ, потому что чувства у насъ обостренныя, глаза открытые и сердца вѣрующія. Куда бы жизнь ни вела насъ, мы всегда сохраняемъ частицу того, чему мы научились у лѣса, и, когда все смолкаетъ вокругъ насъ, лѣсъ снова начинаетъ говоритъ своимъ баюкающимъ и вмѣстѣ съ тѣмъ пробуждающимъ голосомъ.
Этими глубокими воспоминаніями о лѣсѣ объясняю я своеобразную черту, которую часто замѣчалъ въ себѣ: что я, всю жизнь свою проведшій въ полномъ сутолоки большомъ городѣ, постоянно имѣлъ склонность къ одиночеству, вслѣдствіе чего лишь въ весьма немолодые годы мнѣ пришлось серьезно привязаться къ женщинѣ. Этимъ-же я объясняю и нѣчто другое, не менѣе замѣчательное. Дѣло въ томъ, что мнѣ всегда, даже въ одиночествѣ, казалось, что я живу съ кѣмъ-то вдвоемъ. У меня не было вообще привычки къ тому, что называютъ думать, или къ тому, что, какъ мнѣ, по крайней мѣрѣ, представлялось, люди понимаютъ подъ этимъ словомъ. Моя мыслительная дѣятельность совершалась, такъ сказать, въ формѣ діалога, ибо во всѣхъ важныхъ для моей жизни случаяхъ, я обыкновенно бесѣдовалъ съ кѣмъ-то, кого, навѣрно, никогда не видѣлъ въ лицо, да и не думалъ никогда увидѣть, но чьи слова я слышалъ при всѣхъ обстоятельствахъ, какъ еслибъ этотъ нѣкто говорилъ со мной, будилъ мои мысли и даже прямо отвѣчалъ на нихъ.
Я часто думалъ, что это шестое чувство, эта вторая личность,-- очевидно, болѣе сознательная у меня, чѣмъ у другихъ людей,-- въ сущности ведетъ свое происхожденіе отъ той поры, когда я былъ еще ребенкомъ, и величайшей моей радостью было наугадъ углубляться въ лѣсъ, пока вокругъ себя я ничего не видѣлъ, кромѣ высокоствольныхъ деревьевъ, верхушки которыхъ какъ-будто сливались съ горизонтомъ; кромѣ мягкаго, влажнаго моха, камней, листьевъ брусники, кромѣ птицъ и бѣлокъ. Тогда я ходилъ и все говорилъ съ самимъ собой, говорилъ обо всемъ, что пробуждало мою дѣтскую фантазію. Я говорилъ съ деревьями, птицами, камнями, цвѣтами и травой и пытался заставить ихъ отвѣчать мнѣ словами, которыя я жаждалъ услышать. Такимъ путемъ, должно быть, пробудилъ я внутри себя дремлющій голосъ. Ибо то, что я началъ ребенкомъ, продолжалось, когда я сдѣлался мужчиной, и въ глубинѣ своего существа я слышалъ этотъ голосъ, не нуждавшійся болѣе въ помощи моихъ устъ, чтобы имѣть общеніе со мной, а звучавшій тихо и спокойно, точно чужая мысль, шопотомъ говорившая съ моей собственной и неслышная для моихъ внѣшнихъ чувствъ. При этомъ, эта чужая мысль во всѣхъ тѣхъ случаяхъ, когда я колебался въ какомъ-нибудь рѣшеніи или сомнѣвался относительно какого-нибудь стремленія, торжествовала надъ моей собственной, и постепенно я привыкъ совершенно слѣпо повиноваться ей, какъ бы увѣренный, что никогда не сдѣлаю благодаря ему промаха и не ошибусь въ томъ, что справедливо или полезно.
Я происхожу отъ древняго рода, членамъ котораго всегда была, подобно мнѣ, свойственна извѣстная странность, дѣлавшая ихъ въ большей или меньшей степени отшельниками въ жизни.
Не знаю, съ такимъ ли же философскимъ спокойствіемъ относились они къ своему положенію, съ какимъ я долгое время -- даже до самаго послѣдняго дня -- относился и имѣлъ поводъ относиться къ своему. Знаю только, что самъ я жилъ совершенно спокойной, гармонической и беззаботной жизнью и, когда обстоятельства приводили меня порой въ соприкосновеніе съ кѣмъ-нибудь изъ моихъ родственниковъ, то какъ это ни странно -- мнѣ всегда казалось, что между мной и ими существуетъ нѣчто, что я готовъ былъ бы назвать невысказаннымъ франмасонствомъ. Точно кровь говорила и въ нихъ, и во мнѣ, и часто являлось у меня поползновеніе разсказать имъ о моей душевной жизни. Я чувствовалъ при этомъ, что тотъ, другой -- голосъ внутри меня -- не имѣетъ ничего противъ этого. Онъ всегда молчалъ, не говорилъ ни
да
, ни
н
ѣ
тъ
. Но потому именно, что ни когда онъ не говорилъ слышнаго
да
, я и оставался при одномъ своемъ желаніи. Говорить съ другими, не съ тѣми, которыхъ я считалъ одного со мною склада, никогда не приходило мнѣ въ голову, и такимъ образомъ и случилось, что я никогда не повѣрялъ этого никому, но, гдѣ бы я ни находился, въ горячкѣ ли работы или среди шумныхъ удовольствій, постоянно я жилъ своей собственной, настоящей жизнью, вдали отъ всѣхъ людей,-- такъ сказать, въ чащѣ лѣса.
Это было тѣмъ болѣе удивительно, что жизнь поставила меня на такое мѣсто, которое у большинства людей обыкновенно сушитъ и уничтожаетъ всѣ задатки къ безмолвному и уединенному существованію отшельника. Я родился третьимъ изъ многихъ братьевъ и сестеръ, и маленькаго желѣзодѣлательнаго завода, принадлежавшаго моему отцу, не хватило на то, чтобъ дать намъ всѣмъ тщательное университетское образованіе. Мы рано разбрелись; я получилъ мѣсто въ оптовой торговой конторѣ, во второмъ по значенію городѣ страны, и, оставаясь тамъ все время, сдѣлался, почти не замѣчая этого, состоятельнымъ человѣкомъ.
Все это произошло, однако, какъ мнѣ всегда казалось, въ сторонѣ, такъ сказать, отъ меня самого и не произвело на меня особаго впечатлѣнія; я находилъ все это совершенно натуральнымъ и съ полнымъ душевнымъ равновѣсіемъ принималъ то, что мнѣ посылала судьба; подобное же равновѣсіе, думается мнѣ, буду я въ состояніи выказать даже и среди самыхъ неожиданныхъ невзгодъ. Все это время я жилъ той двойной жизнью, которая для меня была естественна, но другимъ должна была бы показаться ненормальной или совсѣмъ невѣроятной, и ни разу не случилось мнѣ противостать внутреннему голосу, постоянно говорившему со мной, когда я былъ одинъ, и порой раздававшемуся даже тогда, когда я бывалъ окруженъ людьми. Въ теченіе моей жизни я имѣлъ множество доказательствъ того, что въ общемъ меня считали большимъ чудакомъ. Хотя всему свѣту было извѣстно, что мнѣ нѣтъ надобности въ чемъ-либо себѣ отказывать, я въ позднѣйшіе годы мало думалъ объ удовольствіяхъ и, вообще говоря, не имѣлъ друзей, въ томъ смыслѣ, по крайней мѣрѣ, въ какомъ принято, насколько я понимаю, употреблять это слово. Я видался съ нѣкоторыми изъ своихъ знакомыхъ и радовался, когда имѣлъ возможность оказывать имъ услуги. Но я не помню, чтобъ когда-либо я испыталъ потребность повѣдать имъ что-нибудь о своей собственной особѣ; да, впрочемъ, какъ-будто замѣчалъ, что когда кому-нибудь изъ нихъ хотѣлось поговорить о самомъ себѣ, то болѣе всего онъ бывалъ доволенъ тѣмъ, что я занимался его дѣлами, не мѣшая ему и не вставляя въ разговоръ ничего о своихъ собственныхъ. Такимъ путемъ мнѣ было сдѣлано столько интимныхъ сообщеній, что подъ конецъ у меня образовалась привычка выслушивать ихъ, и много діалоговъ велъ я въ своемъ одиночествѣ о судьбѣ людей, открывшихъ мнѣ свои тайны, которыя я хранилъ, какъ свои собственныя.
Если исключить представленіе, бывшее у меня въ дѣтствѣ, что у женщинъ нѣтъ ногъ, какъ у другихъ людей, а что онѣ ходятъ на чемъ-то, соотвѣтствующемъ подолу платья -- заблужденіе, разсѣявшееся на основаніи опыта въ надлежащее время -- то не могу вспомнить, чтобъ въ юношескіе годы моя фантазія была какъ-нибудь особенно занята мыслью о женщинахъ. Отъ матери у меня осталось свѣтлое, спокойное воспоминаніе беззаботнаго житья и заботливаго ухода, и, когда она умерла, я долго испытывалъ такое чувство, будто вокругъ меня образовалась пустота. Ея портретъ -- единственный женскій портретъ, стоявшій на моемъ столѣ, пока мнѣ не исполнилось сорокъ лѣтъ слишкомъ, и отъ другихъ женщинъ я никогда не получалъ иныхъ впечатлѣній, кромѣ минутнаго опьяненія.
Я проходилъ черезъ міръ, какъ будто онъ меня не касался, и моей единственной великой радостью было устроить себѣ, когда это оказывалось возможно, мѣсячныя каникулы и уѣхать совсѣмъ одному, чтобъ удовлетворить въ чужихъ странахъ ту потребность полной жизни, богатой причудливыми мыслями и сильными впечатлѣніями, которая никогда не покидала меня съ той отдаленной поры, когда я одиноко бродилъ подъ соснами своей родины и жалѣлъ, что у меня нѣтъ крыльевъ, на которыхъ я могъ-бы долетѣть до открытаго пространства, гдѣ кончался лѣсъ. И когда во время этихъ поѣздокъ я съ прогулки по набережной Сены или въ горахъ Тироля возвращался въ свою комнату и случайно встрѣчался съ отраженіемъ своимъ въ зеркалѣ, я не могъ удержаться отъ улыбки. Это спокойное лицо съ холеными узкими бакенбардами, оставлявшими обнаженнымъ подбородокъ, эти холодные, быть можетъ, немного грустные, сѣрые глаза и серьезный ротъ -- все это представляло, какъ мнѣ казалось, самый удивительный контрастъ съ человѣкомъ, счастливо и свободно странствовавшимъ по свѣту, забывшимъ о конторѣ и о фактурахъ и среди человѣческой сутолоки искавшимъ только тишины, своеобразный шелестъ которой неизмѣнно вносилъ гармонію въ его душу. Тогда я мысленно смѣялся надъ самимъ собой, и мнѣ приходило въ голову, что, какъ я ни старъ, а все еще жду, что жизнь разрѣшитъ предъ моими очами свою загадку. Я былъ не зрителемъ чужихъ судебъ, не былъ пришельцемъ въ земномъ бытіи, а совершалъ длинное, длинное путешествіе, и мой единственный спутникъ, невидимый и глубоко скрытый въ моей груди, нашептывалъ моей мысли недоступные для слуха звуки, воспринимая мои тайны и сохраняя ихъ, какъ никто другой. Я раздѣвался въ своемъ уединеніи и ложился въ постель, а въ ушахъ моихъ точно раздавался голосъ, откликавшійся на мое пожеланіе доброй ночи.
Если я ожидалъ, что жизнь когда-нибудь разрѣшитъ предъ моими очами свою загадку, то это находилось въ связи съ какимъ-то страннымъ религіознымъ чувствомъ, наполнявшимъ меня всегда при мысли о смерти. Ужаса мысль о смерти никогда не вселяла въ меня, а только сопровождалась серьезнымъ настроеніемъ, близкимъ къ тому, что обычно называютъ холодной любознательностью. Смерть въ сущности все объяснитъ или все отрѣжетъ. И если я не жаждалъ этого мгновенія, то потому навѣрно, что не зналъ никакихъ горестей.
Что жизнь еще при жизни разрѣшитъ свою загадку передъ моими очами, это не приходило мнѣ въ голову просто потому, что я никогда не думалъ, что во мнѣ самомъ могутъ произойти какія-либо перемѣны, кромѣ такихъ, которыя должны быть естественнымъ слѣдствіемъ возраста и обстоятельствъ. У меня были уже сѣдые волосы на вискахъ и въ бородѣ, а между тѣмъ, я ничего еще не испыталъ такого, что потрясаетъ человѣческія души. Я содрагаюсь, записывая эти слова, и мнѣ чудится, что былъ извѣстный смыслъ въ сказаніи о человѣкѣ, самое драгоцѣнное свое украшеніе бросившемъ въ море отъ ужаса предъ умысломъ рока, ни разу не давшаго ему почувствовать горя.
Рокъ хранилъ про себя свой умыселъ и не принялъ жертвы. Перстень вернулся къ его обладателю, и тогда человѣкъ, пригибавшійся къ землѣ подъ тяжестью своего счастья, понялъ, что судьба его рѣшена. Съ трепетомъ сталъ онъ ждать своего приговора, который, быть можетъ, всего вѣрнѣе былъ скрытъ въ его собственномъ страхѣ.
Теперь, когда все начинаетъ во мнѣ проясняться при мучительно яркомъ свѣтѣ, встрѣчающемъ по утру неосвѣженные сномъ глаза тяжкодума, я вижу все, какъ оно было, и прежде всего предо мной открывается улица, залитая блескомъ майскаго солнца, гдѣ я хожу взадъ и впередъ съ молодой дѣвушкой, поворачиваю на углу, гдѣ поетъ птичка -- ея трели еще звучатъ въ моихъ ушахъ -- поворачиваю рядомъ съ дѣвушкой и снова иду впередъ по солнечной улицѣ, сіяющей свѣтлыми весенними костюмами подъ свѣжими, только что распустившимися листьями.
Она юная, эта дѣвушка; она случайно оказалась на моемъ пути. Все произошло вслѣдствіе того, что однажды утромъ, по дорогѣ въ контору, я встрѣтился съ ней, на ея утренней прогулкѣ. Она вдругъ упала и при паденіи вывихнула себѣ ногу. Я кликнулъ извозчика и проводилъ ее домой. Вотъ и все.
Мнѣ пришлось послѣ того бывать у нея въ домѣ: привѣтливая семья учителя, въ которую я ее привезъ, не хотѣла отпускать меня. И, разъ попавъ въ эту семью, я естественно долженъ былъ повторить свой визитъ.
Никогда не видалъ я ничего, до такой степени отличавшагося отъ видѣннаго мной раньше, какъ жилище этихъ стариковъ, гдѣ съ самой первой минуты, какъ я вошелъ въ дверь, я положительно почувствовалъ себя, какъ дома.
Даже своимъ наружнымъ видомъ, старомоднымъ, просторнымъ дворомъ, старыми, истертыми каменными лѣстницами, поднимавшимися спирально, тяжелымъ двернымъ молоткомъ кованнаго желѣза всѣмъ рѣшительно этотъ домъ показывалъ, что здѣсь обитаютъ люди, какъ будто принадлежащіе не нашему, а другому вѣку. Съ самаго начала хотѣлось думать, что, можетъ быть, и они живутъ также вдали отъ сутолоки удовольствій, отъ погони за деньгами, за счастьемъ или властью. На дворѣ росъ старый вязъ; зеленая скамья окружала его стволъ, а дальше, въ углу, который образовалъ самый домъ и высокая каменная стѣна, находилась маленькая открытая бесѣдка, и вокругъ нея цвѣтникъ, разведенный на земляной террасѣ. Видно было, что онъ хорошо поддерживается, и на маленькомъ мѣстечкѣ, гдѣ былъ использованъ каждый дюймъ земли, произрастали всѣ тѣ старомодные цвѣты, что начинаютъ исчезать изъ современныхъ садовъ. Резеда благоухала у ногъ свѣтлой розы, душистый горошекъ вился по зеленымъ шпалерамъ бесѣдки, темные лепестки георгинъ замѣняли астры, которыя должны были цвѣсти осенью, и подсолнечники высились на грядкѣ, гдѣ отцвѣли уже нарциссы и жемчужные гіацинты, и гдѣ голубые колокольчики барвинка выглядывали изъ-за густой зелени, покрывавшей края грядки. Возлѣ стояла большая зеленая лейка, какъ будто только что изъ нея поливали цвѣты.
Квартира, въ которой жило это маленькое семейство, походила на этотъ дворъ или, по крайней мѣрѣ, производила такое же впечатлѣніе. Большая зала съ простой мебелью и полотняными дорожками, маленькая гостиная съ бѣлыми чехлами на рѣзныхъ креслахъ и длинномъ, прямомъ диванѣ, со столомъ изъ краснаго дерева и такими же консолями и гравюрами на стѣнахъ, высокимъ золоченымъ зеркаломъ въ стилѣ рококо, окруженнымъ розовымъ газомъ, большой люстрой съ хрустальными подвѣсками, сверкавшими на солнцѣ, которое падало на полъ и на старый, потертый коверъ, прикрытый бѣлыми дорожками. Всѣми цвѣтами радуги блисталъ солнечный свѣтъ въ граненыхъ стеклахъ, падалъ дождемъ на стѣны, трепеталъ на висѣвшей надъ диваномъ большой картинѣ, изображавшей Наполеона съ солдатами, генералами, бѣлыми конями и облаками порохового дыма, и бросалъ самые причудливые переливы красокъ на толстенькихъ ангелочковъ, выглядывавшихъ съ нижняго края литографированной Сикстинской Мадонны.
Таково было первое впечатлѣніе, произведенное на меня жилищемъ стараго учителя гимназіи, и, стоя одинъ въ комнатѣ, я углублялся въ своеобразное настроеніе, которое пробуждала эта обстановка раньше даже появленія хозяевъ. Помню, что въ первую минуту мнѣ показалось, что они какъ будто измѣнились съ того дня, когда я впервые переступилъ ихъ порогъ вмѣстѣ съ молодой дѣвушкой, вывихнувшей себѣ ногу. Они были тогда испуганы, встревожены, жесты были у нихъ порывистые, рѣчь торопливая. Теперь впечатлѣніе, производимое ими обоими, какъ то странно слилось съ настроеніемъ, которое во мнѣ вызывала ихъ маленькая квартирка, освѣщепная глядѣвшимъ въ окна іюльскимъ солнцемъ, и это впечатлѣніе еще усилилось, когда мы сѣли, и когда первоначальное молчаніе, прерываемое обычными учтивыми фразами, уступило мѣсто настоящему разговору.
Я былъ первое время совершенно смущенъ благодарностью стариковъ за столь незначительную въ сущности услугу: что, встрѣтивъ молодую дѣвушку, повредившую себѣ ногу, я отвезъ ее на извозчикѣ домой. Учитель безпрестанно возвращался къ этому происшествію. Онъ говорилъ коротко, отрывистыми предложеніями, какъ бы боясь выдать свое волненіе, и то и дѣло поглаживалъ свою сѣдую, густую бороду, а глаза надъ горбатымъ носомъ свѣтились влажнымъ блескомъ. Старая дама владѣла собой лучше, говорила спокойнѣе, имѣла такой видъ, точно съ своего низкаго кресла она видитъ въ ничѣмъ ненарушаемой перспективѣ все, что случается и что происходитъ на свѣтѣ. Но голосъ ея былъ такъ же привѣтливъ, какъ у мужа, и, хотя она оглядывала меня испытующимъ какъ будто взоромъ, все же глаза ея выражали то доброжелательство, которое дѣйствуетъ всегда такъ благотворно, когда исходитъ отъ человѣка, прожившаго долгую и хорошую жизнь.
Удивительное впечатлѣніе и удивительное притяженіе оказалъ на меня уже съ самаго начала этотъ домашній очагъ. Помню, что первое время не столько молодая дѣвушка привлекала мое вниманіе, сколько именно старики. Сами они, повидимому, не могли этого понять, и я легко могу представить себѣ, что мой интересъ къ нимъ долженъ былъ казаться имъ страннымъ. Они не могли вѣдь знать, какъ непохожъ я былъ въ сущности на своего внѣшняго человѣка, не могли знать, что я долженъ былъ гармонировать съ этой обстановкой, до такой степени отличной отъ моего остального міра. Поэтому они съ нѣкоторымъ недовѣріемъ относились къ моимъ словамъ, когда я говорилъ, что мнѣ пріятно бывать у нихъ. Старикъ сидѣлъ въ уголкѣ дивана, потиралъ руки и возражалъ: "У насъ ничего вѣдь нѣтъ интереснаго. У насъ все такъ старомодно". Старая дама поднимала глаза отъ вязанья и отвѣчала: "Можетъ быть, это маленькое разнообразіе для тѣхъ, кто привыкъ къ другому". Я улыбался и думалъ о томъ, какъ мало я стремлюсь къ чему-либо другому.
Я погрузился въ тишину и покой, нахлынувшіе на меня въ этихъ молчаливыхъ комнатахъ, и вначалѣ -- пока я не сдѣлался своимъ человѣкомъ у стариковъ -- мнѣ прямо трудно было воздерживаться отъ слишкомъ частыхъ визитовъ. Мнѣ сразу понравилось, что никогда я тамъ не встрѣчалъ постороннихъ. Этотъ домъ сдѣлался для меня замкнутымъ міромъ, ежедневныя радости и мелкія заботы котораго настолько интересовали меня, что никогда я раньше не могъ бы себѣ и представить, что можно такъ интересоваться чѣмъ-либо на свѣтѣ. Такъ было хорошо сидѣть въ какомъ-нибудь уголкѣ у этихъ стариковъ и разговаривать обо всемъ, что происходитъ и совершается въ мірѣ, какъ будто все это не могло имѣть значенія для насъ, чувствовать эту тишину, тишину, ничѣмъ ненарушимую, но тѣмъ не менѣе, до такой степени полную мыслей, интереса и отрады! Здѣсь какъ будто обрѣталась цѣль для всей жизни, здѣсь имѣлся смыслъ въ каждомъ проходившемъ безъ событій днѣ. Здѣсь самое однообразіе не угнетало, а казалось совершенно естественнымъ, такъ какъ было какъ будто связано съ уединенной жизнью и отъ него получало свое объясненіе. Въ каждой комнатѣ висѣли портреты, блѣдные дагерротипы и современныя кабинетныя карточки. "Удивительно бываетъ иногда подумать", говорилъ старикъ, "что столько друзей у меня умерло". И онъ прибавлялъ: "Въ мои годы рѣдко можно встрѣтить новыхъ".
Меня такъ поразили эти слова, они мнѣ точно открывали тайну, остававшуюся скрытой для меня всю мою жизнь, и я помню, что за это время я впервые сталъ испытывать гнетъ, безпокойство и тоску, когда мнѣ случалось просидѣть вечеръ дома въ одиночествѣ. Но по мѣрѣ того, какъ шли дни, я привыкъ считать вполнѣ естественными свои посѣщенія семьи учителя, замѣтилъ, что мнѣ тамъ рады, и вскорѣ сталъ бывать тамъ каждый день.
Въ теченіе всего этого лѣта я и не подумалъ воспользоваться своимъ правомъ на отпускъ и уѣхать за границу и могу сказать, что проводилъ почти все время въ маленькой бесѣдкѣ разведеннаго на земляной террасѣ сада. Я видѣлъ, какъ падали, блекли и умирали лепестки розъ; видѣлъ, какъ анютины глазки и резеду смѣняли душистый горошекъ и левкои, видѣлъ, какъ эти послѣдніе уступали мѣсто великолѣпному цвѣтенію подсолнечниковъ, за которыми слѣдовали астры и георгины,-- видѣлъ, какъ исчезли и они, когда наступила первая морозная ночь, и нечему было больше радоваться, кромѣ яркаго солнечнаго свѣта, игравшаго среди опадавшихъ листьевъ стараго вяза. Да, я помню даже тотъ день, когда вязъ стоялъ обезлиственный, голый, и холодъ заставилъ насъ покинуть любимый лѣтній пріютъ и засѣсть въ комнатахъ, въ старомъ домѣ.
Но для меня почти не было лишеніемъ, когда настали холодныя осеннія бури, и вѣтеръ съ моря свистѣлъ вокругъ города, загоняя насъ всѣхъ подъ крышу. Это не было больше лишеніемъ. Это было только чередованіемъ временъ года, такимъ незамѣтнымъ и молчаливымъ, что я почти не ощущалъ никакой перемѣны въ нашей жизни. Что лѣто наступило послѣ весны, а за лѣтомъ слѣдовала осень, и что воспоминанія осени о лѣтѣ застелятся зимою снѣжнымъ покровомъ -- что было въ этомъ удивительнаго, когда каждый день имѣлъ свое значеніе, каждый часъ былъ полонъ содержанія, мысли, часто даже радости?
Я зналъ теперь жизнь стариковъ во всѣхъ подробностяхъ. Я зналъ, что она не вмѣщаетъ въ себѣ ничего, кромѣ множества мелкихъ занятій, что послѣ обѣда наступали предвечерніе часы съ чашкой кофе и трубкой, а когда подходилъ самый вечеръ, то разставались съ мыслью встрѣтиться въ радости на слѣдующее утро. Вотъ и все. А затѣмъ,-- маленькій палисадникъ, множество цвѣтовъ въ домѣ, большая клѣтка съ птицами, наполнявшими переднюю ликующими пѣснями. Вотъ вамъ и все. По крайней мѣрѣ такъ думалъ я вначалѣ.
Но скоро я замѣтилъ, что было нѣчто другое, значившее въ этомъ домѣ больше, чѣмъ старыя привычки, ежедневныя заботы, тишина и даже память объ умершихъ друзьяхъ. Я не могъ потомъ понять, какъ я раньше этого не замѣтилъ. Я прожилъ цѣлое лѣто среди этихъ людей, не понимая, что придаетъ спокойное сіяніе ихъ жизни и накладываетъ свой отпечатокъ на нихъ. Но я не видѣлъ этого. Не видѣлъ ея. Мнѣ такъ хорошо жилось среди этихъ тихихъ людей, я я не зналъ, что солнце ихъ старости -- это была Маргитъ, молодая дѣвушка, которая впервые ввела меня въ этомъ домъ, не зналъ этого, пока не наступила осень, пока я не привыкъ уже чувствовать себя среди нихъ своимъ и сознавать, что мое отсутствіе будетъ теперь ощутимо, если даже я самъ попытаюсь отъ нихъ уйти.
Быть можетъ, я и тогда бы этого не замѣтилъ, еслибъ Маргитъ не получила приглашеніе погостить у родныхъ, и еслибъ мнѣ въ одинъ прекрасный день не сообщили, что она дѣйствительно поѣдетъ въ Стокгольмъ на цѣлый мѣсяцъ. Помню, что меня точно въ сердце кольнуло при этомъ извѣстіи, и въ первый разъ посмотрѣлъ я тутъ на дѣвушку и увидѣлъ, что она красива. Высокая, стройная, съ нѣжнымъ, бѣлымъ цвѣтомъ лица и выраженіемъ радости во всемъ своемъ, полномъ ожиданія и любопытства, личикѣ, стояла она передо мной. Я видѣлъ ея тонкую, узкую руку, державшую графинчикъ, въ то время, какъ она меня спрашивала, можно ли налить мнѣ маленькую рюмочку къ кофе. Глаза ея блестѣли, и бѣлые зубы сверкали изъ-за улыбающихся губъ. Точно солнечное сіяніе обливало весь ея обликъ. Она кивнула мнѣ и сказала: "Да, я уѣзжаю. Можете вы представить себѣ это?" Я дѣйствительно не могъ себѣ этого представить, и, когда я шелъ домой, эта новость занимала меня такъ, какъ еслибъ это было необычайной важности дѣло.
Маргитъ уѣхала, и я остался одинъ съ стариками. Они просили меня навѣщать ихъ почаще, и я почувствовалъ, что краснѣю, какъ школьникъ, когда старая дама сказала: "Можетъ быть, господину Герману скучно будетъ теперь съ нами",-- "Нѣтъ, нѣтъ", возразила Маргитъ. "Я увѣрена, что онъ будетъ приходить гораздо чаще, чѣмъ прежде". Маргитъ оказалась, конечно, права. Я сталъ приходить еще чаще, приходилъ каждый день, а иногда и по два раза въ день.
Наша совмѣстная жизнь сдѣлалась за это время, пожалуй, еще задушевнѣе. Ибо, не отдавая себѣ въ этомъ отчета, мы пріобрѣли въ отсутствующей дѣвушкѣ общій интересъ, какъ то совершенно особенно образовавшій точку соединенія нашего кружка. Наши разговоры вращались вокругъ писемъ Маргитъ, а такъ какъ они приходили чуть ли не черезъ день, то въ нихъ мы имѣли болѣе, чѣмъ достаточно матеріала, пока не успѣвало получиться новое и не давало намъ новыхъ темъ для разсужденій и бесѣдъ. Эти письма были, впрочемъ, настоящіе дневники въ миніатюрѣ, и Маргитъ просила родителей сберечь ихъ, для того, чтобъ по возвращеніи своемъ домой она могла вновь пережить по нимъ всѣ чудеса, которыя видѣла въ Стокгольмѣ. Да ей и незачѣмъ было просить объ этомъ. Никто не вздумалъ бы уничтожать эти письма, заключавшія въ себѣ всю свѣжесть воспріятія у молодой дѣвушки, впервые выглянувшей на Божій свѣтъ и счастливой всѣмъ тѣмъ, что она видитъ. Они повѣствовали о прогулкахъ и экскурсіяхъ, о театрахъ и концертахъ. Они передавали впечатл