Гехштеттер София
Ребекка Элькан

Lib.ru/Классика: [Регистрация] [Найти] [Рейтинги] [Обсуждения] [Новинки] [Обзоры] [Помощь]
Скачать FB2

 Ваша оценка:

   

Ребекка Эльканъ.

Новелла Софіи Гехштеттеръ.

Пер. съ нѣм. З. Н. Журавской.

   Пегницъ -- рѣка некрасивая, хоть она и протекаетъ черезъ старинный городъ Нюрнбергъ и въ былыя времена по имени ея даже былъ названъ цѣлый орденъ поэтовъ. Пегницъ клубится подъ каменными мостами, а потомъ катитъ свои невеселыя воды по уклону дальше, къ еврейскому городу Фюрту, гдѣ рѣка точно крадется мимо сѣрыхъ улицъ, подмачивая трухлыя стѣны скучныхъ домовъ, въ которыхъ отъ этого заводится сырость, и избитыя ступени каменныхъ лѣстницъ.
   Что-то жуткое, недоброе есть въ этой рѣкѣ; за городомъ она сливается съ другой рѣкой и обѣ онѣ, словно опозоривъ прежнія свои имена, принимаютъ третье, совсѣмъ новое имя.
   Поднявшись отъ берега въ городъ, вы попадаете въ самую старинную часть его. Здѣсь стоятъ дома съ аристократическими фронтонами, видавшіе лучшіе дни. Красивая синагога высится, словно шотландскій замокъ Тюдоровъ, окруженная дворами, пристройками и обнесенная высокой стѣной -- твердыня вѣры, занесенная изъ далекой восточной страны. Ратуша, построенная въ стилѣ дворца Дожей, кажется такъ не у мѣста въ маленькомъ франконскомъ городкѣ. Одна изъ стѣнъ ея выходитъ на коротенькую, круто идущую въ гору улицу, которая зовется Бранденбургской, въ честь Гогенцоллерновъ, которые всего какихъ-нибудь сто нѣтъ тому назадъ владычествовали надъ этой страной.
   Но довольно воспоминаній! Въ этомъ старинномъ еврейскомъ городкѣ немало слѣдовъ, дающихъ почувствовать ходъ культуры, исторіи новыхъ временъ и, когда вы впервые попадаете въ эти узкія улицы, съ скученными домами, вамъ кажется, что здѣсь судьба научилась не просто идти, а красться вдоль стѣнъ и никогда уже больше не выйдетъ гордой красавицей къ людямъ.
   Желтый свѣтъ мартовскаго вечера уже погасъ на горизонтѣ и раннія сумерки окутали городъ.
   На одномъ изъ оконъ дома сестеръ Эльканъ на Бранденбургской улицѣ, откуда открывался дивный видъ на палаццо Дожей, перенесенный въ еврейскій городокъ, висѣлъ билетикъ съ надписью печатными буквами: "Отдаются въ наймы меблированныя комнаты". Внизу рукой было приписано: "Роскошная гостиная и спальня". Передъ билетикомъ стоялъ въ нерѣшимости молодой человѣкъ, высокій, худой, весьма арійскаго типа. Онъ бросилъ еще одинъ взглядъ на палаццо Дожей и вошелъ въ домъ сестеръ Эльканъ. Комната, въ которую онъ попалъ, представляла собою нѣчто вродѣ конторы, однако тамъ сидѣла женщина и шила.
   То была фрейлейнъ Сабина Эльканъ, одна изъ составныхъ, частей фирмы "Сестры Эльканъ". Ей было на видъ лѣтъ пятьдесятъ и на пришедшаго она произвела пріятное впечатлѣніе, такъ какъ у нея еще сохранились зубы и волосы.:
   Относительно комнатъ они скоро сговорились. Мебель въ нихъ была старинная, краснаго дерева сороковыхъ годовъ съ круглыми ножками, и диванъ въ видѣ раздвинутой въ ширину лиры, на которой вмѣсто струнъ натянута была зеленая репсовая обивка.
   Фрейлейнъ Сабина Эльканъ, худощавая, съ умными глазами и рѣзкими движеніями, освѣдомилась наконецъ у посѣтителя:
   -- А позвольте узнать, съ кѣмъ имѣю честь?..
   -- Фонъ-Розенкрейцъ,-- былъ отвѣтъ.
   Фрейлейнъ Сабина Эльканъ удивилась и обрадовалась этой частицѣ "фонъ", но скрыла и радость, и изумленіе.
   -- Вы, по всей вѣроятности, нигдѣ не служите?-- тонко спросила она.
   Потому-ли, что господинъ фонъ-Розенкрейцъ не понялъ значенія этихъ словъ, потому-ли, что онъ хотѣлъ разъ навсегда положить конецъ разспросамъ, онъ отвѣтилъ:-- Я ученый, изучаю исторію французскихъ эмигрантовъ въ Франконіи. Меня направили сюда изъ Эрлангена, такъ какъ отсюда всего удобнѣе посѣщать старинныя селенія. Я пребуду здѣсь нѣсколько недѣль и часто буду уѣзжать. Плату за мѣсяцъ впередъ я готовъ внести хоть сейчасъ же.
   Фрейлейнъ Сабина Эльканъ вначалѣ учтиво отнѣкивалась, но затѣмъ охотно взяла деньги. Они обмѣнялись еще нѣсколькими фразами, подсказанными положеніемъ, но она все не уходила. Ей хотѣлось сейчасъ же отплатить новому жильцу откровенностью на его откровенное заявленіе о времени и цѣли его пребыванія здѣсь.
   -- Извините, господинъ баронъ,-- какъ это все удачно вышло!-- къ намъ какъ разъ приходитъ обѣдать -- я это дѣлаю ради его покойной матери: ей бѣдняжкѣ-таки порядочно трудно было пробиваться на свѣтѣ одинокой -- одинъ молодой человѣкъ; онъ себѣ учится въ гимназіи; ну, тутъ нашлись добрые люди, которые платятъ за него. Его зовутъ Рензсъ; онъ изъ Вильгельмсдорфа...
   -- А, изъ Вильгельмсдорфа! Значитъ, потомокъ французскихъ поселенцевъ.
   -- Вотъ-вотъ. Я это и хотѣла сказать господину барону. У Конрада гордость въ крови. Хотя -- гордиться ему собственно нѣтъ причины. Отца у него не было вовсе, да и мать такая жалкая, Богъ съ ней! Ну, все-таки она кое-что скопила для Конрада. Онъ живетъ у г. учителя въ Бургфарнбахѣ -- тутъ нашлись люди, взяли мальчика на свое попеченіе. Мы тоже его жалѣемъ. Онъ способный, пробьетъ себѣ дорогу, если возьметъ себя въ руки. Я всегда говорю: отъ гордости пользы мало; нечего носъ драть передъ людьми. Но если г. баронъ приметъ его, онъ сумѣетъ оцѣнить эту честь.
   -- Я бы предпочелъ, чтобы это было попозже: денька черезъ два,-- ласково сказалъ Розенкрейцъ.-- Сейчасъ у меня много работы.
   -- У насъ домъ спокойный -- я всегда говорю, что нашъ домъ самый спокойный въ Фюртѣ -- у насъ тутъ тишина...
   За окномъ заливался звонокъ электрическаго трамвая, но фрейлейнъ Сабина Эльканъ не видѣла въ этомъ никакого противорѣчія со своимъ утвержденіемъ.

* * *

   Оставивъ новаго жильца, фрейлейнъ Сабина пошла въ одну изъ заднихъ комнатъ. Здѣсь сидѣли ея родственницы: тетка, фрау Сара Эльканъ, урожденная Шарлахъ, и племянница, семнадцатилѣтняя Ребекка Эльканъ.
   Тетка, которой было далеко за шестьдесятъ, выполняла, хоть и неофиціально, обязанности одной изъ плакальщицъ при мѣстной религіозной общинѣ. Ея почтенное призваніе состояло въ томъ, чтобы являться въ семьи, облачившіяся въ трауръ вслѣдствіе смерти кого-либо изъ ихъ членовъ, и помогать имъ читать молитвы надъ усопшимъ и изливать свою скорбь въ громкихъ жалобахъ и причитаніяхъ. У фрейлейнъ Сабины Эльканъ было свое занятіе: она мастерски шила "заргенесъ" -- смертные саваны на всѣхъ членовъ общины, изъ первосортнаго, чудеснѣйшаго, нерѣдко шелкомъ отливающаго полотна. Нельзя сказать, чтобъ это была печальная работа, потому что саваны ей очень рѣдко заказывали для покойника. Добрый еврей, какъ только онъ переходитъ въ положеніе полноправнаго члена общины заказываетъ себѣ саванъ и надѣваетъ его каждое десятое число мѣсяца тишри (октября) на праздникъ очищенія. Точно также и каждая порядочная еврейка. Такъ что значеніе савана очень почетное. Онъ по большей части знаменуетъ собою наступленіе возмужалости и вступленіе въ бракъ.
   А вотъ братъ ея, Гиршъ Эльканъ, тотъ занимался торговлей, скупалъ хлѣбъ и скотину, даже и на мѣстѣ, въ имѣніяхъ, если ему удавалось запопасть какого-нибудь мужика. Въ конторѣ всегда висѣла табличка съ расписаніемъ дней аукціоновъ и сроковъ платежей по заложеннымъ недвижимостямъ его окрута; и сама фрейлейнъ Сабина кое что смыслила въ этихъ дѣлахъ, такъ какъ ей приходилось помогать брату, который былъ все время въ разъѣздахъ по дѣламъ, то въ Гунценгауаенѣ, то въ Фейхтвангенѣ, Динкельсбюлѣ, Трейхтлингенѣ, Росшталлѣ, Лейтерсгаузенѣ, Цирндорфѣ и какъ тамъ они еще называются, всѣ эти маленькіе торговые городки.
   Итакъ, фрейлейнъ Сабина пошла къ своимъ родственницамъ и, такъ какъ она была женщина умная, то тетушкѣ разговоръ съ новымъ жильцомъ она для формы передала въ такомъ видѣ, какъ будто это дѣло было еще нерѣшенное. Ибо тетушка была обидчива и надо было, хотя для виду, обставлять все такъ, чтобъ окончательное рѣшеніе принадлежало ей.
   -- Ребеккочка,-- сказала она -- ты бы пошла себѣ немножко погулять. Можешь кстати захватить у Шиммеля пачку свѣчей за 75 пфенниговъ. Тебѣ надо побыть на воздухѣ, а у него свѣчи дешевле, чѣмъ у нашего сосѣда.
   Ребекка Эльканъ послушно встала и поспѣшно вышла изъ комнаты. Она надѣла свободную синюю суконную кофточку и маленькую шапочку на голову.
   Часы на башнѣ палаццо Дожей показывали уже больше шести.
   Ребекка Эльканъ торопилась.
   На окраинѣ стараго города, на улицѣ, которая ведетъ уже за городъ, въ Бургфарнбахъ, она остановилась. На мосту стоялъ, видимо дожидаясь ея, молодой человѣкъ съ велосипедомъ. Онъ все время вглядывался въ темноту и, какъ только показалась молодая дѣвушка, поспѣшилъ ей на встрѣчу. Они молча поздоровались и поцѣловались, какъ будто долго были въ разлукѣ, хотя разстались всего нѣсколько часовъ тому назадъ.
   -- Я зналъ, что ты придешь,-- не безъ пафоса объявилъ молодой человѣкъ.-- Видишь-ли, намъ никогда не удается поговорить; мы остаемся наединѣ только урывками. И потому я изложилъ тебѣ письменно всѣ мои планы. Возьми съ собою письмо, прочтешь его сегодня ночью. А на завтра ты отпросись у тетки. Я принесу тебѣ на завтра приглашеніе на кофе въ Бургфарнбахъ, отъ старушки Горндашъ. И я тоже буду. Мы уйдемъ пораньше, будто для того, чтобъ не опоздать на поѣздъ, и я провожу тебя пѣшкомъ домой. Тогда все и обсудимъ.
   Ребекка Эльканъ безъ малѣйшихъ признаковъ удивленія взяла отъ него толстое письмо. Они часто писали другъ другу.
   -- Конни, а мнѣ все-таки что-то страшно,-- выговорила она тихонько, глухимъ, какъ будто немного усталымъ, низкимъ голосомъ.
   Конни Ренэсъ предусмотрительно оглядѣлся вокругъ, -- нѣтъ ли людей. По близости никого не было. Онъ нагнулся и снова поцѣловалъ блѣдныя уста Ребекки Эльканъ.
   Это была славная парочка,-- оба молодые и красивые. Большіе голубые скорбные глаза Ребекки теперь свѣтились и сіяли. Она любила Конрада Ренэсъ. И юноша тянулся всей душой къ этой худенькой, замкнутой еврейской дѣвушкѣ. Но объ этомъ никому не надо было знать, потому что изъ христіанина и еврейки, по воззрѣніямъ той среды, гдѣ они жили, никогда не можетъ выйти пары. И вообще молодому человѣку, который еще не кончилъ гимназіи, не время думать о дѣвушкахъ.
   Конрадъ Ренэсъ нагнулся еще ниже къ Ребеккѣ. Сквозь его нѣжность теперь пробивалась страсть; поцѣлуи перемежались словами: "Потерпи немного... скоро, скоро... все будетъ иначе... совсѣмъ по другому"...

* * *

   Ребекка Эльканъ поспѣшила вернуться домой и, какъ всегда, сѣла ужинать вмѣстѣ съ теткой и бабушкой. И за ужиномъ было все, какъ всегда. Ей казалось, что у нихъ въ домѣ всегда говорятъ одно и то же, хотя бы рѣчь шла о самыхъ различныхъ событіяхъ.
   -- Что скажутъ Фарнтроги? что подумаетъ г. Апфельбаумъ?
   Ребекка сообразила наконецъ, что рѣчь идетъ о христіанинѣ-квартирантѣ, съ которымъ, противъ ожиданія, примирить тетю Сару оказалось не такъ то легко.
   -- Да вѣдь я же изъ-за Конрада. Вѣдь я же тебѣ говорила, что г. баронъ интересуется эмигрантами.
   Сабина и тетя Сара переглянулись. Тайна, окутывавшая происхожденіе Конрада, была извѣстна только имъ. Онѣ-то знали, кто его отецъ -- еврей, спутавшійся съ христіанкой, одинъ изъ Элькановъ, который потомъ уѣхалъ въ Америку и пропалъ тамъ безъ вѣсти -- потому-то въ домѣ Элькановъ и относились съ такимъ участіемъ къ судьбѣ Конрада.
   У Ребекки Эльканъ была своя собственная маленькая комнатка, обособленная отъ всѣхъ прочихъ и помѣщавшаяся въ мансардѣ лицевого фасада. Въ этой мансардѣ, кромѣ Ребекки, спала еще только служанка-христіанка...
   На башнѣ пробило уже полночь.
   Теперь только могла Ребекка прочесть письмо Конрада Ренэса. Оно занимало много страницъ, такъ какъ буквы у Конрада были такія же требовательныя, какъ и самъ онъ: онѣ не хотѣли умѣщаться въ отведенномъ имъ тѣсномъ пространствѣ, но господствовали надъ нимъ, какъ мысли Конрада стремились господствовать надъ всѣмъ окружающимъ.

* * *

   "Ребекка,-- такъ начиналось письмо -- моя любимая и мужественная Ребекка! Ты знаешь, что я не могу стерпѣть всего того, что со мною дѣлаютъ и намѣрены дѣлать. Ты сама презирала бы меня за безхарактерность и безволіе, еслибъ я покорился и позволилъ сдѣлать изъ себя мелкаго чиновника, который свою силу и молодость рабски отдаетъ на служеніе малымъ дѣламъ.
   "Мой планъ -- иной. Я хочу бѣжать во Францію, въ вольный край, который не только колыбель моихъ предковъ, но и мое духовное отечество. Тамъ, гдѣ могъ возникнуть Наполеонъ, гдѣ и сейчасъ еще человѣкъ изъ народа можетъ сдѣлаться министромъ, найдется мѣсто и для меня. Сынъ, не знающій отца, возвращается въ отеческій домъ. Франція въ наши дни -- страна духовной свободы, первая въ Европѣ, если не въ цѣломъ мірѣ. Я сдѣлаюсь журналистомъ и, если тамъ, откуда я ухожу, будутъ издѣваться надо мной, то вѣдь издѣвались и надъ Генрихомъ Гейне.
   "Обдумай все это, моя Ребекка, и пойми меня. Ты читала мою статью, которую я долженъ былъ отдать въ анархистскій журналъ, къ сожалѣнію, подъ всевдонимомъ. Ты знаешь, что свобода и самоопредѣленіе личности -- великое дѣло. Мое мѣсто во Франціи. Языкомъ я владѣю. У меня не можетъ быть ни въ чемъ недостатка.
   "А теперь слушай дальше: намъ придется разстаться. Но разлука не убиваетъ любви, наоборотъ, усиливаетъ ее. Мы будемъ тосковать, но такая тоска и создаетъ самое великое въ мірѣ, ибо всѣ великія дѣла на свѣтѣ творились во имя любви. Если я останусь здѣсь и не добуду славы, намъ придется ждать и ждать безъ конца. Будемъ храбры. Ребекка. Лучше перенести краткое, жгучее горе, чѣмъ долгую жизнь врозь, какъ чужіе. Потому что вѣдь наша разлука не затянется, и я добьюсь возможности взять тебя къ себѣ.
   "Ты знаешь, на Пасху -- въ этомъ году она ранняя и почти совпадаетъ съ вашей, еврейской, -- мой товарищъ по классу, Гюснеръ, пригласилъ меня погостить къ своимъ родителямъ, въ Вюрцбургъ. Здѣсь уже рѣшенный вопросъ, что я ѣду къ нему на всѣ двѣ недѣли. Но Гюснеру я обѣщалъ пробыть у него всего только одинъ день и, такъ какъ я не настолько друженъ съ нимъ, чтобы повѣрять ему мои тайны сказалъ ему, что хочу постранствовать немного. Такъ что до начала занятій въ школѣ меня не хватятся, а когда хватятся, я уже давно буду въ Парижѣ. Денегъ у меня собрано достаточно, чтобы прожить тамъ, пока я не пристроюсь гдѣ-нибудь въ редакціи -- что будетъ для меня первой ступенью. На счетъ того, куда я буду писать тебѣ до востребованія, мы еще условимся.
   "До моего совершеннолѣтія остается еще больше года. Такъ долго я не выдержу. Я не могу больше выносить этого убогаго существованія. И для нашего будущаго это совершеннолѣтіе не имѣетъ значенія -- оно ничего не принесетъ, кромѣ того же томительнаго ожиданія втеченіе нѣсколькихъ лѣтъ какого-то жалкаго мѣста канцелярскаго чиновника.
   "А мы не хотимъ ничего будничнаго и банальнаго. Я хочу необычайнаго, ибо только это можетъ быть великимъ; я хочу этого для насъ.
   "И электрическій токъ сужденной намъ рокомъ любви свяжетъ насъ неразрывнымъ союзомъ, которому не страшна будетъ и рана недолгой и необходимой разлуки. Я знаю, ты и вдали будешь чувствовать жаръ моей любви; будешь чувствовать меня, какъ и я буду чувствовать тебя, въ ожиданіи часа, который соединитъ насъ навсегда.

Конни.

   Не забудь завтра надѣть твой шейный платочекъ, совершенно такой же, какъ у меня -- мы помѣняемся ими".

* * *

   Ребекка Эльканъ сидѣла въ мансардѣ, выходившей окнами на палаццо Дожей. Было уже за полночь. Съ другого конца улицы, изъ пивныхъ "Бранденбургеръ-гофъ" и "Три волхва", еще доносился шумъ и пѣніе. Но. мысли молодой дѣвушки были далеки отъ окружающей ее дѣйствительности.
   Мысли ея были полны тѣмъ, у кого было такъ много мужества, не только мужества гордыхъ словъ, о которыхъ Ребекка знала, что они его собственныя, -- но и мужества смѣлыхъ поступковъ. Она была истой дочерью своего города, изъ котораго столько сыновъ его выселились въ Америку -- правда, идя по проторенной дорогѣ, къ опредѣленной цѣли, съ рекомендательными письмами, связями и знакомствами. Поэтому ей не казалось неслыханнымъ и страннымъ, что человѣкъ хочетъ искать счастья и строить свою жизнь въ чужой странѣ, а не въ той, гдѣ онъ родился.
   Самъ по себѣ, такой планъ былъ даже ближе ей, чѣмъ Конраду. Она даже не вполнѣ сознавала, какъ онъ самъ ошеломленъ смѣлостью своего рѣшенія.
   Семиты раньше созрѣваютъ, раньше становятся взрослыми и добытчиками. Ребеккѣ Эльканъ казалось вполнѣ понятнымъ и естественнымъ, что Конни не хочется остаться въ ихъ городкѣ, довольствоваться тѣсными рамками жизни, вѣчной зависимости мелкаго чиновника. Вѣдь у него не было даже семьи, которая бы заботилась о немъ, сглаживала ему путь и поддерживала его. Чужіе люди -- школьный учитель, доброжелательная старая дѣва -- хлопотали о будущемъ Конрада, хотѣли втиснуть его въ узкія рамки, въ которыхъ ему было бы мучительно жить. Быть можетъ, они надѣялись, что найдутся стипендіи, благотворители,-- и изъ него можетъ выйти пасторъ, проповѣдникъ слова Божія въ какой-нибудь старинной деревушкѣ, въ той странѣ, гдѣ нѣкогда нашли себѣ вторую родину выходцы изъ Франціи.
   Ребекка была еврейка, и ей такія перспективы сулили только отреченіе.
   Да, Конни надо ѣхать. Вѣдь онъ ѣдетъ въ Парижъ и, когда онъ называлъ Францію своимъ духовнымъ отечествомъ, слова эти находили какой-то откликъ въ ея душѣ.
   Въ чердачную комнатку Ребекки Эльканъ вошла Судьба и поцѣловала ее въ блѣдныя уста. У Судьбы было мрачное, замкнутое лицо юнаго Ренэса, душа котораго была открыта только для Ребекки Эльканъ. И Ребекка тосковала по горячимъ губамъ своей Судьбы, и въ тревожныхъ грезахъ одинокой ночи представляла себѣ, какъ это будетъ, когда она пріѣдетъ въ огромный чужой городъ нонъ, такъ долго ждавшій, приметъ ее въ свои жаркія объятія.
   Разбросанные по столу листки письма творили обѣты и смѣлые подвиги -- стѣны маленькой комнатки раздвигались -- и шумы стараго города вплетались въ сонныя грезы Ребекки шумомъ большой рѣки, которой мы ввѣряемъ себя, чтобы плыть въ страну чудесъ.,

* * *

   Желтый свѣтъ мартовскаго вечера еще горѣлъ на горизонтѣ, когда Ребекка Эльканъ и Конрадъ Ренэсъ оставили позади себя, селеніе Бургфарибахъ и направились къ Фюрту. Юный авантюристъ, которому не исполнилось еще и двадцати лѣтъ, самъ упиваясь чарами своего голоса и своей красоты, говорилъ о гордыхъ планахъ на будущее.
   Ребекка Эльканъ молча шла съ нимъ рядомъ. Она не владѣла, какъ онъ, даромъ слова.
   Пока онъ говорилъ, она уходила мыслью и чувствомъ въ прошлое, къ тѣмъ днямъ, когда оба они впервые сознали, что они любятъ другъ друга. Она долго сердилась на Конни, на его властный тонъ и неуважительное къ ней отношеніе -- пока случайно не убѣдилась, что онъ относится къ ней такъ только потому, что думаетъ, что она его не любитъ.
   -- Странно!-- думала Ребекка.-- Съ этого дня ни разу онъ не далъ ей почувствовать, что онъ -- христіанинъ, иной вѣры, сынъ иного народа.
   И всегда было въ ней такое чувство, какъ будто его и ея кровь давно уже пульсируютъ родственнымъ ритмомъ и оба они, чуждые всѣмъ другимъ людямъ, принадлежатъ одному и тому же міру.
   Пока Конрадъ говорилъ, она смотрѣла на него со стороны. Что-то темное и необъяснимое сквозило порой въ его красивомъ лицѣ, немного римскаго типа. И осанка у него была гордая и свободная -- казалось Ребеккѣ -- не смотря на то, что жилъ онъ бѣдно и выросъ въ зависимости отъ другихъ. Онъ могъ носить неуклюжее платье, плохо сшитое деревенскимъ портнымъ, и какую попало шапку -- это не вредило ему.
   Дорога была безлюдна. Конни и Ребекка шли подъ руку. Вѣтеръ слегка развѣвалъ волосы молодой дѣвушки.
   -- Это мартовскій вѣтеръ, -- говорилъ Конни -- весенній вѣтеръ, опрокидывающій все устарѣлое; и мартовскій вѣтеръ мысли, анархистскій вѣтеръ индивидуальной свободы опрокинетъ когда-нибудь всѣ старые законы и глупые предразсудки.
   Дѣвушка изъ старо-еврейской семьи, въ которой прочно укоренились всѣ эти предразсудки, немного испугалась такихъ словъ.
   Но любящая дѣвушка сказала съ улыбкой, немного сверху внизъ:
   -- Ну, Конни, нашихъ старыхъ устоевъ, я думаю, не сдуть и мартовскому вѣтру.
   Молодой человѣкъ схватилъ ее въ свои объятія и осыпалъ жаркими поцѣлуями.
   Съ трудомъ переводя духъ, пошли они дальше.
   Теперь вокругъ нихъ былъ мракъ узкихъ улицъ. Крутолобые ночные дома стараго города въ своей недвижности, казалось, таили угрозу. И на Ребекку Эльканъ напалъ какъ бы страхъ передъ жизнью, страхъ передъ будущимъ, которое должно сойти съ рельсовъ привычнаго, безопаснаго, налаженнаго заранѣе...
   Послѣдній кварталъ Ребекка прошла одна. Маленькой, едва замѣтной тѣнью скользила она по тротуару.
   Дома она ждала упрековъ за позднее возвращеніе, но застала въ цѣломъ домѣ одну только служанку-христіанку, сообщившую, что и тетка, и бабушка ушли и неизвѣстно, когда вернутся, такъ какъ у Грюнталей "бабенька помираетъ".
   Ребекка Эльканъ больше ни о чемъ не спрашивала. Только кивнула головой. Она хорошо знала бабушку Грюнталь. Старуха часто бывала добра къ ней и ласкова, и вотъ, она умираетъ.
   Мысль о смерти въ эту минуту не была чуждой для Ребекки Эльканъ. Вѣдь смерть и любовь -- сестры, и, такъ какъ она любила, вѣсть о смерти не испугала ея,-- скорѣе показалась ей необходимой.
   Сосредоточившись снова на себѣ, она даже обрадовалась, что передъ нею цѣлый вечеръ, который она проведетъ въ одиночествѣ, не слыша разговоровъ тетушекъ, и можетъ безъ помѣхи отдаться своимъ мыслямъ.
   Еще взволнованная послѣднимъ разговоромъ съ Конни, она прошла въ большую комнату, выходившую окнами на улицу -- въ "парадную комнату", какъ ее называли. Тамъ стояла мебель и вещи, которыя тетушки не ставили въ комнатахъ для жильцовъ, но которыми онѣ и сами пользовались очень рѣдко.
   Тамъ хранилась пасхальная посуда въ старомъ шкафу въ стилѣ барокко, который тетушки берегли, какъ драгоцѣнность. Политура его блестѣла чуть-ли не ярче мѣдныхъ украшеній на немъ; по стѣнамъ развѣшаны были старинныя гравюры въ гладкихъ коричневыхъ рамкахъ; тутъ же стоялъ длинный диванъ съ кучей подушекъ, говорятъ, привезенный изъ Деберндорфскаго замка. Въ шкатулкѣ съ письменнымъ приборомъ, выдвижная стѣнка которой открывалась только, когда нажимали потайную пружину, тетки хранили свой семейный архивъ. Дядюшка входилъ въ эту комнату почти исключительно только на Пасху, когда здѣсь подавали праздничный обѣдъ, послѣ котораго онъ читалъ изъ "Книги" объ исходѣ евреевъ изъ Египта.
   При видѣ шкафа съ пасхальной посудой Ребекка Эльканъ вдругъ сообразила, что еврейская Пасха, а вмѣстѣ съ тѣмъ и христіанская, совпадавшая съ ней въ этомъ году, уже недалеки.
   И испугалась. Вѣдь на Пасху Конни уѣдетъ.
   До сихъ поръ она думала объ этомъ только, какъ о планѣ, осуществленіе котораго -- дѣло будущаго, а это такъ близко...
   Въ дверь постучали. Машинально и равнодушно Ребекка сказала: "Войдите!"
   Передъ нею стоялъ высокій, незнакомый мужчина. Комната была до извѣстной степени освѣщена свѣтомъ газоваго фонаря на улицѣ.
   -- Фрейлейнъ Эльканъ?-- спросилъ незнакомецъ.
   -- Да, я -- Ребекка Эльканъ.
   -- А я -- вашъ новый жилецъ. Нельзя ли мнѣ побесѣдовать съ вашей тетушкой?
   Ребекка отвѣтила, что сегодня никакъ нельзя, но если г. Фонъ-Розенкрейцу что-нибудь нужно, можетъ быть, она можетъ служить ему?
   Г. Фонъ-Розенкрейцъ, вниманіе котораго привлекъ кроткій голосъ Ребекки, съ интересомъ взглянулъ на нее и нашелъ, что это узкое личико, обрамленное изсиня-черными, слегка растрепавшимися теперь волосами, странно напоминаетъ юношескіе портреты Людвига Второго баварскаго. И подумалъ: "какъ попала сюда эта дѣвушка?"
   Онъ сѣлъ на поданное ему кресло и началъ:-- Ваша тетушка,-- не правда-ли, вѣдь это ваша тетушка?-- разсказывала мнѣ, что у васъ въ домѣ часто бываетъ молодой человѣкъ, который хорошо знаетъ здѣшнія окрестности и происходитъ отъ французскихъ réfugiés.
   Ребекка въ первый моментъ испугалась.
   Но г. Фонъ-Розенкрейцъ продолжалъ: -- По словамъ вашей тетушки, это очень образованный молодой человѣкъ. Потому мнѣ и хотѣлось бы повидаться съ нимъ. Дѣло въ томъ, что я, по порученію французской Академіи, пишу исторію этихъ изгнанниковъ. Но въ сосѣднихъ деревняхъ я не нашелъ никого, кто могъ бы дать мнѣ какія-нибудь свѣдѣнія.
   -- Конрадъ Ренэсъ, конечно, можетъ дать ихъ,-- теперь уже безъ всякаго смущенія и даже съ нѣкоторой гордостью отвѣтила Ребекка Эльканъ.-- Случайно мнѣ извѣстно, что онъ очень интересуется старинными родами. Одинъ разъ -- давно уже -- въ Вильгельмсдорфѣ былъ страшный пожаръ. И всѣ церковныя книги съ именами и записями сгорѣли. Но Конрадъ Ренэсъ собралъ всѣ надписи на старыхъ могилахъ, разспрашивалъ старыхъ людей, и у матери его тоже было много записей...
   -- Это именно то, чего я ищу,-- сказалъ обрадованный Розенкрейцъ.-- И вы думаете, что г. Ренэсъ разрѣшитъ мнѣ заглянуть въ собранный имъ матеріалъ?
   Ребеккѣ Эльканъ пришла новая мысль.-- Что, еслибъ этотъ чужой господинъ, который говоритъ о французской Академіи и самъ, видимо, очень ученый и знатный, поговорилъ съ Конни о его планахъ? Можетъ быть, онъ могъ бы что-нибудь посовѣтовать?.. И она убѣжденно отвѣтила:
   -- Конрадъ Ренэсъ, разумѣется, будетъ очень счастливъ узнать, что и другіе интересуются вещами, которыя такъ близки его сердцу. Здѣсь никому уже нѣтъ дѣла до прошлаго. Изгнанники были бѣдны. Кормились тѣмъ, что вязали чулки и вышивали шелками. Можетъ быть, этому они научились уже на чужбинѣ. Но добиться чего-нибудь высшаго они не могли -- вѣдь они все оставили тамъ, на родинѣ. И языкъ свой ихъ потомки забыли. Сохранились только отдѣльныя слова, галлицизмы, вродѣ, какъ евреи вставляютъ въ свою рѣчь слова изъ Талмуда.
   Г. фонъ-Розенкрейцъ рѣшилъ, что она принимаетъ участіе въ юномъ Ренэсѣ и, быть можетъ, говоритъ немножко съ его словъ.
   -- Тогда, можетъ быть, вы разрѣшите Конраду Ренэсу придти къ вамъ завтра вечеромъ?-- спросила Ребекка.
   Фонъ-Розенкрейцъ съ благодарностью принялъ предложеніе.
   -- Г. Ренэсъ часто бываетъ у васъ?
   Улыбка скользнула по блѣдному лицу Ребекки.
   -- Уже много лѣтъ. У него здѣсь нѣтъ никого близкаго -- т. е. я хочу сказать: родныхъ. И онъ всегда былъ здѣсь не ко двору, хоть онъ и здѣшній уроженецъ.
   Г. фонъ-Розенкрейцъ сталъ восхищаться мебелью. Ему хотѣлось еще немного побыть съ этой дѣвушкой, которая казалась ему до странности неподходящей къ этой обстановкѣ.
   Онъ указалъ на готическій ларь и освѣдомился о его назначеніи.
   Ребекка Эльканъ слегка покраснѣла. Въ этомъ ларѣ хранились "саваны" тетки и бабушки. Въ "Судный день" онѣ надѣвали ихъ и шли въ нихъ по улицѣ въ "школу" -- въ синагогу, прикрывъ саваны длинными плащами, въ какихъ ходятъ въ театръ. Сосѣдскія ребятишки при этомъ хвостомъ бѣгали вслѣдъ за ними, такъ какъ въ ихъ городкѣ не часто можно было ув