Lib.ru/Классика: Ганди Махатма. Моя жизнь

Махандас Карамчанд Ганди
Моя жизнь

Перевод с английского с предисловием Р. Ульяновского
Под редакцией И. М. Рейснера

1934

ОГИЗ -- СОЦЭКГИЗ

М. К. Gandhi
My Experiments With Truth
U. U. 1-2

Предисловие

I

За последние 3 -- 4 года революционное рабочее и крестьянское движение в Индии сделало крупнейший шаг вперед. Индийский рабочий класс в результате мощных революционных выступлений в 1928, 1929 и 1930 гг. все более выступает как самостоятельная политическая сила, изо дня в день ведя борьбу против индийской буржуазии за свою гегемонию в национально-освободительном движении.

Огромные массы трудящихся, еще сравнительно недавно находившиеся под почти безраздельным политическим влиянием национального конгресса -- органа индийской буржуазии и либеральных помещиков, слепо верившие их вождю Ганди, бессознательно доверчиво следовавшие его предательской тактике, переживают глубочайшее разочарование в его политической линии и тактике, отходят от национального конгресса и переходят на путь открытой революционной борьбы.

Свирепствующий экономический кризис, особенно катастрофически сказавшийся на колониальной экономике Индии и в первую очередь на положении рабочего класса, трудящегося крестьянства и мелкой городской буржуазии, с неумолимой силой ведет к дальнейшему обострению и нарастанию классовых противоречий, к дальнейшему размежеванию и поляризации классовых сил как в городе, так и в деревне.

Революционный подъем в Индии, начавшийся в 1928 г. и продолжающийся по сей день, открыл собой новую эпоху в истории борьбы индийского народа за независимость, за хлеб, за землю, (за рабоче-крестьянскую власть. Тяжелым и трудным путем впервые за всю историю индийского рабочего движения создается коммунистическая партия, исторически призванная к подготовке и руководству революцией, к осуществлению в ней гегемонии пролетариата, к осуществлению последующего перерастания демократической революции в социалистическую. Но не только радость успехов, но и горечь временных поражений приходится переживать действительным борцам за свободу Индии.

"За каждым натиском революции, за каждым шагом вперед в деле организации боевой демократия следует прямо-таки бешеный натиск реакции, следует шаг вперед в деле организации черносотенных элементов народа, возрастает наглость контрреволюции, с отчаянием борющейся за существование. Но силы реакции, несмотря на все усилия, неуклонно падают. На сторону революции становится все большая часть рабочих, крестьян, солдат, вчера еще бывших равнодушными или черносотенными. Одна за другой разрушаются те иллюзии, один за другим падают те предрассудки, которые делали русский народ доверчивым, терпеливым, простодушным, покорным, всевыносящим и всепрощающим" (Ленин, т. X, стр. 20, изд. 3).

Так писал Ленин в своей статье "Перед бурей" накануне русской революции 1905 г. Индийская революция зреет и накопляет свои силы в совершенно иной по сравнению с революцией 1905 г. и гораздо более благоприятной международной обстановке. Громадное значение для развертывания революционной борьбы в Индии имеет рост и укрепление Советского союза. Потоки лжи и клеветы, на которые не скупится англо-индийская буржуазно-помещичья печать всех направлений, для того чтобы опорочить и подорвать доверие и любовь десятков миллионов индийских колониальных рабов к СССР, не могут достигнуть своей цели. Правда о Советском союзе, о победе социализма, о пятилетке, об уничтожении последнего класса эксплоататоров-кулаков, об уничтожении национального неравноправия и фактического неравенства, о расцвете национальных по форме, социалистических по содержанию культур, все более пробивает себе дорогу в массы индийского народа. Пример советского Китая вселяет силы и уверенность в индийский рабочий класс и трудящееся крестьянство и наглядно доказывает им, что индийская революция не одинока, что на северо-западе и на северо-востоке Индии созрели ее мощные союзники, неизменно ведущие свою борьбу за уничтожение колониального гнета.

Индийская революция ставит своей непосредственной задачей свержение власти империализма и "плебейскую чистку земли" от феодальных разгородок и помещичьего землевладения. Аграрная революция есть ось буржуазно-демократического переворота в Индии. Аграрная революция неразрывно связана с борьбой против империализма, ибо империализм есть та сила, которая поддерживает и консервирует феодальные пережитки.

Туземная буржуазия не только слабее английской империалистической буржуазии, которой принадлежит полнота политической власти и командные позиции в экономике, но туземная буржуазия слабее также собственного пролетариата. Эксплоататором наемного труда в Индии выступает рядом с туземной буржуазией английский империализм. Английскому капиталу принадлежат железные дороги, плантации, копи, значительная часть фабричных предприятий. Индийский рабочий эксплоатируется в одинаковой степени на предприятиях туземного и иностранного капитала. Между тем империалистическую и туземную буржуазию разделяют крупнейшие противоречия. Иностранный капитал в разных формах забирает себе изрядную долю прибавочного продукта и прибавочной стоимости; задерживает и направляет в нужном ему направлении промышленное развитие страны; не дает свободного хода туземной буржуазии; не. дает ей политической в пасти. В свою очередь туземная буржуазия стремится увеличить свою долю в эксплоатации трудящихся масс; стремится ускорить темпы капиталистического развития Индии; пытается ограничить империалистическую монополию, завоевать себе решающее место на внутреннем рынке. Однако индийская буржуазия никогда не осмеливалась искать разрешения этих задач на поприще революционных боев против империализма. Если у индийской буржуазии есть противоречия, то есть и тесная связь, единство интересов с империалистами. Она не только придавлена иностранным капиталом, но связана с ним по линии банков, кредитования, правительственных заказов. Она не только слабейшая, но и зависимая сторона. Она имеет перед собой империализм, но имеет в тылу аграрную революцию, рост пролетарского движения, борьбу пролетариата за руководство крестьянством, за гегемонию в колониальной революции. Наконец, борясь с пролетариатом за руководство крестьянством, туземная буржуазия выступает не только за расширение капиталистической эксплоатации в городе и деревне, но и за сохранение феодальной эксплоатации. Она выступает в защиту раджей, феодалов, ростовщиков, против интересов трудящегося крестьянства.

Союз туземной буржуазии с помещиком-феодалом и с английским империализмом против пролетариата и революционного крестьянства определяется прежде всего боязнью, что переворот не остановится на уничтожении феодальных методов эксплоатации, а пойдет по пути уничтожения эксплоатации вообще. Сама туземная буржуазия прямо и непосредственно заинтересована з сохранении феодальных докапиталистических способов ограбления крестьянства и упрочении помещичьего землевладения. Нельзя забывать, что туземная буржуазия развивалась прежде всего в качестве торгово-ростовщического придатка иностранного капитала. Английское господство задерживало рост промышленного развития Индии. Миллионы разоренных крестьян не могли найти выхода в городе, на фабрике, остались прикованными к помещичьей земле. Громадные капиталы, нажитые туземным купечеством, ростовщиками и т.. д. на экспроприации земли и средств производства миллионов разоренных крестьянских хозяйств, лишь в малой Степени шли в промышленность. Туземная буржуазия скупала земли. Она "территоризировалась" в качестве помещика, в качестве феодального грабителя крестьянства. Это и явилось прочнейшей основой буржуазно-помещичьего блока в Индии, основой антикрестьянской политики Ганди и национального конгресса. Интересы буржуазно-помещичьего блока непримиримо противоположны интересам пролетариата и трудящегося крестьянства.

Это противоречие раскрывается в самом ходе классовой борьбы. До тех пор пока революционные массы, подымаясь из вековой спячки и отсталости, еще не усвоили на собственном опыте классового характера развертывающихся боев, пока не был поставлен ребром вопрос о земле, пока пролетариат еще не выступил в качестве самостоятельной политической силы, -- руководство движением оставалось в руках национал-реформистов. Туземная буржуазия, занимая колеблющуюся, промежуточную позицию между лагерями революции и контрреволюции, выступает, пусть нерешительно и трусливо, против империализма. Дальнейшее развертывание борьбы неминуемо привело национал-реформистов с союзу с империализмом, что не снимает существующих между ними противоречий. Туземная буржуазия из колеблющегося противника стала союзником империалистов, стала контрреволюционной силой. В лагере контрреволюции национал-реформисты защищают прежде всего самих себя, свои собственные интересы. Но выступая как особая сила контрреволюции, пользуясь кое-какими уступками со стороны империализма, национал-реформизм может вести свою игру лишь до тех пор, пока он сохраняет влияние в широких кругах населения. Оппозиционность империализму даже тогда, когда национал-реформизм по сути дела выступает на стороне империализма, является для него приемом улавливания и удержания масс под влиянием туземной буржуазии, средством предать это движение, дезорганизовать его, взорвать его изнутри.

В процессе нарастания массовых боев туземная буржуазия не может не разоблачить своего истинного лица буржуазно-помещичьей контрреволюции, подрывая тем самым свое влияние в массах. Однако национал-реформизм не может быть изжит сам собой, сколько бы раз он ни разоблачал себя в качестве агентуры (Империализма и врага революции. Только создание массовой компартии, завоевание пролетариатом гегемонии в революции могут превратить отход и разочарование масс в национал-реформизме в организованное революционное движение. В свою очередь борьба пролетариата за гегемонию требует беспощадной борьбы с национал-реформизмом путем его разоблачения на повседневном опыте массового движения.

Эволюция индийского национал-реформизма и его крупнейшего послевоенного, представителя Ганди, разумеется, имеет свои особенности. Эти особенности определяются всем характером развития классовой и антиимпериалистической борьбы в такой колонии классического типа, какой является Индия. С одной стороны, мы имеем здесь относительно более высокий уровень капиталистического развития, многомиллионный пролетариат, величайшую остроту классовых противоречий в городе и в деревне, ненависть широчайших масс к империализму, накопленную за полтора столетия колониального гнета. С другой стороны, господство феодальных пережитков в деревне, национальную раздробленность Индии, ее отсталость, все прелести касты и поповщины, консервируемые иностранным капиталом! Именно потому, что классовые противоречия достигли величайшей остроты, именно потому, что на страже феодальных пережитков стоит здесь британский империализм, неизбежно возникает необходимость соединения аграрно-крестьянской и антиимпериалистической революции в единый мощный кулак. В Индии, где относительно более резко (по колониальному масштабу) обозначилось классовое расслоение в деревне, где около 80% пахотной посевной площади монополизированы империалистами, помещиками и кулаками, где крестьянство имеет большой опыт революционной борьбы, -- туземная буржуазия не в состоянии, хотя бы на короткий срок, возглавить борьбу, крестьянских масс против империализма, ибо борьба индийского крестьянства все более приобретает антипомещичье острие, чрезвычайно рано направляется не только против империализма, но и против туземных помещиков, ростовщиков, купцов. Поскольку в Индии туземная буржуазия тесно связана с ростовщической и феодальной эксплоатацией крестьянства, она выступает непримиримым противником аграрной революции. Это и налагает решающий отпечаток на эволюцию индийского буржуазного национализма, даже в свои ранние годы ограничившегося лишь ролью робкой либеральной оппозиции.

Таким образом без разоблачения и изоляции национал-реформизма невозможна победоносная борьба против господства империализма и помещика.

Гандизм выполняет в среде индийского крестьянства, мелкой буржуазии и рабочего класса роль приказчика буржуазии и помещиков, находящихся в союзе с империализмом. Он использует темноту, невежество, покорность, доверчивость, забитость широких масс, едва пробужденных к политической жизни, не прошедших еще подготовительной школы революции. Гандизм систематически предает в самые критические моменты борьбу и интересы трудящихся массу в угоду кучке национальной буржуазии и помещиков в целях сохранения власти империализма. Гандизм пытается своей демагогией, своей дезорганизаторской и раскольнической работой задержать нарастание революции, затормозить рост революционного самосознания масс. Он старается задержать сплочение большинства народа вокруг рабочего класса и его партии. Гандизм -- знамя буржуазии и помещиков. Он -- их последняя надежда. Окончательный разгром гандизма и высвобождение масс из-под его влияния -- решающая предпосылка для победы индийской революции.

В прошлых эпохах, в идеях и героях так называемого золотого индийского века индийская буржуазия ищет нужные ей образы, примеры и лозунги для своих современных героев. Ее современные вожди в целях одурачивания трудящихся масс прикрываются традициями старой Индии. Эта религиозно-мистическая оболочка покрывает вожделения первоначально-капиталистического и полуфеодального стяжательства и хищничества индийской буржуазии и помещиков.

Эта полуфеодальная мистифицирующая маскировка подлинных буржуазно-капиталистических целей и стремлений является результатом того, что индийская буржуазия на всем протяжении своего развития была и до сих пор остается органически связанной с феодальной и полуфеодальной собственностью, с феодальной и полуфеодальной эксплоатацией индийского крестьянства.

Именно на почве мистики и защиты старых богов, защиты гнилого средневековья Ганди пытается создать видимость единства крестьянства и помещиков, пытается удержать крестьянство от нападения на помещиков. Индийская буржуазия чувствует, что дни ее уже сочтены.

В стачечной и баррикадной борьбе пролетариата, в массовых восстаниях порабощенного крестьянства, в победе китайских советов, в строительстве социализма в СССР она слышит сигналы своей собственной гибели. В перспективе борьбы индийского рабочего класса и основных масс крестьянства она видит образ советского Китая, она видит образ индийских советов.

Попытки буржуазии воздействовать на массы особенно усилились в связи с самостоятельным политическим выступлением индийского пролетариата.

Еще. в 1908 г. в связи с демонстрациями и стачками бомбейских рабочих по поводу ареста Тиллака -- буржуазного демократа, вождя индийских "экстремистов" -- Ленин писал: "Пролетариат и в Индии дорос уже до сознательной политической массовой борьбы, -- а раз это стало так, песенка англо-русских порядков в Индии спета" (Соч., т. XII, стр. 306, изд. 3).

Именно в этот предвоенный и последующий за ним период индийская буржуазия лихорадочно стремится воздействовать на массы, пытаясь впрячь пробуждающееся рабочее и крестьянское движение в колесницу буржуазно-реформистского национализма.

Боязнь перед пробуждающимся рабочим классом и крестьянством толкает ее на сделку с империализмом.

Индийский пролетариат по сокращенной, т. с. революционной методе наверстывает свою исторически сложившуюся и феодально-империалистическим режимом обусловленную отсталость и в совершенно иных условиях осуществляет то, что согласно меньшевистским и оппортунистическим догмам II Интернационала он должен был делать лишь после победы отечественной буржуазии. Эта исторически обусловленная отсталость пролетариата и его авангарда в свою очередь обусловила и то, что в стране неописуемой нищеты трудящихся масс, в стране самой варварской экеплоатации буржуазии и помещикам до поры до времени удавалось задерживать революционный энтузиазм эксплоатируемых классов.

Неорганизованность и территориальная разобщенность крестьянского движения, бессознательная доверчивость рядового представителя многомиллионной крестьянской массы, мучительный и трудный путь организационно-политического оформления пролетарского партийного авангарда создавали сравнительно благоприятную обстановку для попыток буржуазии и помещиков дезорганизовать силы революции. Только благодаря этому буржуазии на протяжении длительного периода удавалось прикрывать глубочайшие взаимные противоречия и классовые антагонизмы пеленой общенационального единства. Это небезуспешно использовалось реформистскими шарлатанами "левой" фразы, которые не прочь были дурачить массы болтовней об "индийском социализме", начиненном ими "ненасилием", "самоочищением", "самопожертвованием" и пр.

В первый период подъема рабочего и крестьянского движения в колониальных и полуколониальных странах, развернувшегося непосредственно после войны и под прямым влиянием Октябрьской революции, пролетариат, находившийся в первых рядах бойцов за национальное освобождение, не выступал еще самостоятельно.

"Первый период подъема рабочего движения в колониальных и полуколониальных странах (примерно 1919 -- 1923 гг.) органически связан с общим подъемом национально-революционного движения, последовавшим за мировой войной, и характеризуется подчинением классовых интересов рабочего класса интересам антиимпериалистической борьбы, возглавлявшейся туземной буржуазией. Поскольку рабочие забастовки и другие выступления носят организованный характер, они обычно организуются мелкобуржуазной интеллигенцией, ограничивающей требования рабочих вопросами национальной борьбы" (из резолюции VI конгресса Коминтерна по национально-колониальному вопросу, No 21).

Из этого совершенно бесспорного положения кое-кто делает вывод о том, будто: 1) во время первого послевоенного революционного подъема в Индии "рабочий класс держался в стороне от великой массовой борьбы", 2) что во главе движения стояла мелкая буржуазия и 3) что гандизм в ту эпоху был идеологией и политикой мелкой буржуазии в Индии.

Политическая ошибочность и вредность подобной оценки первого послевоенного подъема революции в Индии -- очевидна. Абсолютно неверно, будто индийский рабочий класс в то время являлся лишь посторонним зрителем ожесточенной классовой борьбы в стране. Стоит только вспомнить пенджабское восстание 1919 г., во время которого в ряде городов широкие пролетарские и полупролетарские массы показали образцы самоотверженной, упорной массовой политической борьбы; стоит лишь указать на ахмедабадское восстание 1919 г., когда рабочие вместе с городской беднотой вели в ряде случаев баррикадные бои с полицией и войсками; стоит вспомнить массовые выступления бомбейских рабочих на всем протяжении 1919 -- 1923 гг., чтобы понять всю-фальшь и истинный классовый смысл подобной клеветнической оценки роли и участия индийского рабочего класса в массовой политической борьбе, начавшейся непосредственно после войны. Рабочий класс не имел еще самостоятельной политической партии, он тогда еще не противопоставил себя окончательно национальной буржуазии и ее блоку с помещиками, он еще не вел за собой широкие массы крестьянства и мелкой городской буржуазии.

Вместе с тем абсолютно неправильно также утверждение о политической гегемонии мелкой буржуазии в массовом движении того времени. Движение 1919 -- 1923 гг. идейно-политически и организационно возглавлялось национальной буржуазией, сумевшей использовать в своих целях антиимпериалистическое недовольство масс и особенно мелкой буржуазии и крестьянства. Индийской буржуазии удалось тогда установить свой контроль над движением широких масс антиимпериалистически настроенной мелкой городской буржуазии и интеллигенции, подобрать из этой среды энергичных и ревностных проводников гандистской тактики и политики, которые всячески старались сдерживать нарастание подлинно революционной борьбы среди рабочего класса и крестьянства и стремились ее возглавить, чтобы обезглавить. Приписывать мелкой буржуазии и буржуазной интеллигенции роль гегемона в движении 1919 -- 1923 гг. -- значит не понимать того решающего обстоятельства, что в обстановке слабой диференцированности классовых отношений и несамостоятельности пролетариата сама мелкая буржуазия и буржуазная интеллигенция стояли на платформе национальной буржуазии и осуществляли ее социальный заказ. И когда в отдельных районах страны, на отдельных участках массового движения революционные методы борьбы рабочего класса и крестьянства брали верх над предательской тактикой национального конгресса, когда они разрывали рамки гандизма, это сигнализировало начало краха и банкротства именно буржуазного, а не мелкобуржуазного руководства. Индийская мелкая буржуазия самостоятельной роли ни в первом революционном подъеме, ни ныне не играла и не играет. Если ее лучшая революционная часть ныне переходит на позиции активной борьбы под руководством пролетариата, то 10 -- 12 лет назад ее революционность в лучшем случае выражалась в одиночных выстрелах горсточки героических террористов, разочаровавшихся в гандизме.

В связи с мировой войной 1914 -- 1918 гг. индийская буржуазия лелеяла тщетную надежду: мирным путем добиться самоуправления или по крайней мере вплотную придвинуться к государственному пирогу, для того чтобы в меру своих силу используя всякую возможность, перекладывать народное добро в свой карман. В своих классовых стремлениях увеличить свою долю в ограблении народа, в попытках использовать ситуацию, созданную мировой войной, буржуазия выделила из своей среды целую плеяду политиков и экономистов, которые на словах с большой резкостью нападали на империалистический режим в Индии: высказываясь против возрастающего угнетения крестьянства со стороны империалистов и помещичьего класса, они разрабатывают планы и программы, которые оставляют этот гнет в полной силе, но одновременно дают заманчивую видимость ослабления этого гнета.

Своими криками они стараются парализовать самостоятельное политическое движение рабочего класса и крестьянства, выбивающихся из-под национал-реформистского руководства. Борьба с "левыми" со стороны коммунистического авангарда остается его главнейшей задачей, особенно в настоящее время, когда острейший кризис гандизма сопровождается систематическими попытками "левых" гандистов удержать массы под влиянием буржуазии и парализовать или по крайней мере ослабить темпы их перехода на позиции коммунизма.

Национал-реформистская буржуазия своей экономической политикой в период текущего кризиса пыталась обеспечить путем антианглийского, а затем и антияпонского бойкота промышленное оживление и процветание торговли. Это ей не удалось.

Своими многочисленными предательствами, совершенными ею за круглым столом конференции, вырабатывавшей так называемую новую "федеративную конституцию", своим сотрудничеством с империализмом, стыдливо провозглашенным ею в связи с предполагаемым введением новой "конституции", отменой кампании неплатежа налогов и гражданского неповиновения, своими собственными руками, шаг за шагом, рассеивала она ею же взращенные иллюзии о мирном завоевании "свараджа".

Война между рабочим классом и буржуазией за народ, за массы, война между обоими классами становится все более ожесточенной и открытой. Она глубоко пронизывает всю современную общественную жизнь страны. Она становится все более ясной даже для тех, кто еще несколько лет тому назад спал непробудным сном политической пассивности. В этом ее величайшая будирующая сила. Фактически принимая так называемую конституцию, индийская буржуазия тем самым еще раз доказывает, что ее собственное существование теснейшими узами связано с существованием империалистического режима в Индии, что ее собственное положение может обеспечиваться без помощи империалистического деспотизма и произвола. Она еще раз перед лицом массового возмущения снизу и давления империализма сверху отказалась от ею же широко распропагандированных "великих принципов ответственного правительства" и рекомендует теперь народу заняться крохоборческим "конструктивизмом малых дел". В этом отношении об индийской буржуазии можно сказать словами Маркса, что ей "скорее свойственна коммерческая привычка прикарманивать наличные выгоды, предоставляя принципам заботиться самим о себе".,

Очередное излияние верноподданнических чувств по адресу Британской империи, новый прилив лояльности, принятие гнуснейшей конституции, -- все это обеспечивает индийской буржуазии некоторые частичные уступки, экономическое и политическое значение которых отнюдь не может изменить ее подчиненного капитализму положения, и тем более ни на йоту не улучшает исключительно тяжелого экономического и правового положения трудящихся масс.

И когда сугубо деловые люди из лагеря индийской буржуазии, больше всего жаждущего мира и спокойствия, пишут -- "мы находимся в периоде дальнейшего раздробления нашей политической жизни", понимая под этим отход масс из под гандистского руководства; когда они пишут, что "фактическое умирание конгресса... отказ от. гражданского неповиновения и невозможность возобновить его, создали в нашей политической жизни серьезный тупик", что "силы национализма ослаблены и развалились", что "политический престиж Махатмы явно скатился вниз", что "развал движения гражданского неповиновения разрушил мораль нового класса политических работников, которых Ганди вывел на политическую арену" -- то и из этих панических заявлений индийских капиталистов для индийских революционеров вытекает необходимость дальнейшего еще более глубокого разоблачения гандизма и национал-реформизма, все еще стоящего преградой на пути революции.

Гандизм переживает острейший в своей истории кризис. Старые методы, пути, формы обмана масс в процессе борьбы разоблачаются. Лагерь буржуазии охвачен глубоким замешательством. Значительные массы мелкобуржуазных и интеллигентских "копьеносцев национального движения" разочаровываются. На очереди раскол национального конгресса. В различных провинциях, как грибы после дождя, появляются верхушечные "рабочие" партии, пытающиеся подчинить революционные массы псевдорадикальной фразеологии своих программ и тем самым сохранить буржуазный контроль над массовым движением. Буржуазный национал-реформизм делает отчаянные попытки гальванизировать свое былое почти безраздельное влияние, пользуясь тем, что новое пролетарское руководство движением организационно еще крайне слабо, новые формы организации и движения масс еще не отлились, новые методы и способы политического и организационного влияния пролетариата; находятся еще в стадии становления. Буржуазно-помещичий национал-реформизм пытается изжить свой острейший внутренний кризис на путях некоего обновления своей программы, некоей "смены вех".

С циничной откровенностью деловой орган индийской промышленной и банковской буржуазии "Indian Finance" повествует о путях, "подновления" буржуазного национализма.

Давая оценку современного положения конгресса, он пишет: "Конгресс, показавший... на какие великие дела он был способен в прошлом, ныне уже не в том положении, чтобы он мог, взять на себя такие задачи. Отмена гражданского неповиновения разрушила его престиж. Правительство разбило вдребезги его организацию. У него нет ни людей, ни денег. Его вожди впали в уныние. Его программа не может поддерживать то, что он проповедывал вначале. Ясно, что конгресс, как националистическая партия, должен будет реорганизоваться, прежде чем пытаться ставить перед собой какие-либо определенные задачи".

Весьма невысоко оценивая политические способности современного национального конгресса, этот же орган требует его "реконструкции".

"Что мы сейчас требуем -- это только реконструкции духа нашей общественной жизни. Мы боимся, что при отсутствии хорошей руководящей национальной партии страна будет брошена в руки групповых политиков и ищущих собственных выгод авантюристов, что политическая жизнь замкнется в узкий провинциальный круг и что условия будут идеальными для продвижения всякого рода частных интересов".

Признавая необходимость восстановления падающей роли; буржуазно-помещичьего руководства, "Indian Finance" прикидывается дурачком и требует, чтобы "реорганизация" конгресса была произведена без "воскрешения старых связей с хлопчатобумажными фабрикантами, заминдарами и прочими группами с узкими интересами", доказавшими "в конце концов свою враждебность общему делу".

"Что нам нужно -- так это партия, популярная среди нации, влиятельная, способная отразить всякое нападение на народное благо со стороны групп с особыми интересами как внутри Индии, так и вне ее".

Таковы настроения индийской буржуазии, отлично понимающей, что при определенных условиях молодая коммунистическая партия индийского пролетариата может оказаться способной превратить острейший внутренний кризис национал-реформизма и гандизма в полную ликвидацию его влияния в массах. И именно потому, что это есть вопрос борьбы, вопрос жизни или смерти буржуазного контроля над массовым движением, именно поэтому национальная буржуазия сейчас особенно усердно и настойчиво выдвигает и консолидирует "левый" заслон против возмущения снизу, против возможности гибельного для ее влияния массового прорыва фронта ее руководства.

II

В развитии гандизма можно наметить следующие основные этапы.

Возникновение и начальный период гандизма можно отнести к 1905 -- 1907 гг. Этот период характеризовался довольно широким подъемом революционного движения, охватившего по преимуществу Бенгал, и небывалым ранее развитием антиправительственного террора так называемых "экстремистов". Гандизм, находясь в органической связи и преемственности с политикой и тактикой индийских "модератов" -- партии торговой и по преимуществу промышленной буржуазии, сторонников мирной реформаторской деятельности и сотрудничества с империализмом, выступил в этот период активным противником антианглийского террора "экстремистов" (Тиллак и другие) и революционного движения масс.

Политическая задача гандизма состояла тогда в том, чтобы, не допуская революционного насилия по отношению к империализму и его реакционным феодально-помещичьим союзникам, использовать через посредство определенных организационных форм (мирный бойкот английских товаров и т. д.) антиимпериалистическое недовольство масс и завоевать мирным путем -- бойкотом английских товаров и пр. -- внутренний рынок Индии как базу для развития собственной индийской промышленности. Вторая задача гандизма в этот период состояла в том, чтобы защитить интересы бенгальских феодалов-помещиков, которые благодаря административному разделу провинции, проведенному лордом Керзоном, были несколько ущемлены английским империализмом, пытавшимся снизить долю бенгальских помещиков в ренте, взимаемой ими с бенгальских крестьян.

Классовая сущность гандизма уже в этот период выявилась совершенно отчетливо.

В период 1907 -- 1918 гг. Ганди пытается использовать в интересах индийской торговой буржуазии недовольство и борьбу индусов, эмигрировавших в Южную Африку и находившихся там в невыносимых правовых и экономических условиях существования. Когда бастующие горняки-европейцы предложили Ганди совместные действия с индийскими кули, он наотрез отказался, сорвав общий фронт пролетарской солидарности белых и цветных рабочих. Не менее характерно, что, организуя кампанию мирного сопротивления против ограничения прав индийских иммигрантов в Южной Африке (паспортизация, резерваты, подушная подать и т. д.), Ганди не только не пытался вовлечь в борьбу угнетенные негритянские массы, но прямо помогал империалистическому правительству потопить в крови восстание негров-зулусов. На африканской почве складываются основные программные и тактические установки гандизма: отрицание классовой борьбы, теория и тактика "ненасилия", "свадеши", бойкота, движения несотрудничества и гражданского неповиновения. На африканской почве гандизм на практике проводил отказ от революционного насилия масс при одновременном признании и поддержке контрреволюционного насилия господствующих классов против масс (англо-бурская война, восстание зулусов, предательство движения индийских контрактовых рабочих).

В этот период Ганди пишет свою знаменитую книгу "Хинд Сварадж". В своем учении он как бы обобщает опыт революционного подъема 1905 -- 1907 гг. с точки зрения буржуазно-помещичьего блока. Мелкобуржуазному демократу Тиллаку, проповеднику насильственного свержения власти империализма, Ганди противопоставляет учение о моральной недопустимости насилия угнетенных против угнетателей. Ганди проклинает на словах город, капитализм, железные дороги, "западную сатанинскую цивилизацию"; проповедует возврат к натуральному хозяйству и ручному труду. В то же самое время в своей практической деятельности Ганди отстаивает таможенный протекционизм против английского импорта, ограждение индийского рынка в интересах развития туземной фабричной промышленности.

Периоды войны, послевоенного и нынешнего революционного подъема являются периодами наиболее активной политической деятельности Ганди.

Во время империалистической войны Ганди проявил не только полную лойяльность к британскому империализму, но даже больше того, он выступил в роли его прямого агента. Ореол славы, который окружал его после возвращения на родину за те "деяния", которые им были совершены в Южной Африке в отношении защиты, угнетавшихся там эмигрантов-индусов, этот ореол славы был им самим использован на потребу британского империализма. Ганди открыто становится агентом британского империализма по рекрутированию солдат для британской армии. Особого размаха достигает его деятельность в 1918 г., когда державы Антанты собирали последние силы, чтобы раздавить Германию. Он принимает участие в специальной военной конференции 1918 г., созванной вице-королем для изыскания средств на продолжение войны. После конференции Ганди обращается к вице-королю с письмом, в котором пишет:

"Если бы я мог заставить своих соотечественников вернуться назад, я заставил бы их снять все резолюции конгресса и не шушукаться о самоуправлении или ответственном правительстве во время войны. Я заставил бы Индию отдать всех ее здоровых сынов в жертву империи в этот критический момент, и я знаю, что через этот свой поступок Индия стала бы наиболее любимым членом империи, и все расовые различия стали бы делом прошлого".

В этом направлении Ганди потрудился на славу. Немало "здоровых сынов родины" были использованы как пушечное мясо, немало их полегло в песках Месопотамии, Восточной Африки и на полях Европы. Эта "гуманитарная" деятельность Ганди была хорошо оценена британскими империалистами, неоднократно дававшими хвалебные отзывы о его патриотизме.

Таким образом во время войны Ганди выступил в качестве приказчика британского империализма и агента его милитаристической политики. Разумеется, все это делалось в расчете на то, что Англия будет платить соответственными политическими и экономическими уступками. Ганди выступал врагом индийских трудящихся масс. Всю эту предательскую политику, разумеется, он прикрывал болтовней о "любви к ближнему".

Что делали Ганди и гандисты во время первой сатьяграхи, начатой накануне пенджабского восстания?

Районами пенджабского восстания являлись: Амритсар, Лиальпур, Гуджранвала, Касур, Вазирабад, Лахор. Участниками его были городская беднота, ремесленники, рабочие, крестьянство, которое на первых порах выступает по преимуществу против правительственных чиновников. Восставшие разрушают железные дороги, станции, мосты, уничтожают телеграфную связь, сжигают налоговые списки, пускают под откосы воинские поезда, уничтожают полицейских. Попутно с этим восстанием усиливается революционный напор масс в Бомбее, Ахмедабаде, Калькутте -- в этих пролетарских центрах страны, -- доходящий кое-где до баррикадных боев. В Ахмедабаде рабочие завладели городом и держали его в своих руках в течение двух дней. Страна, была объята пламенем восстания, далеко превосходящим прежние отдельные вспышки и крестьянские выступления. Англичане, вооруженные бронепоездами, аэропланами, бронированными автомобилями, имеющие в своих руках отборные войска и все превосходство военной техники, всей мощью концентрированного насилия обрушиваются на восставших и в течение месяца подавляют их, уничтожая пленных, организуя карательные отряды, военно-полевые суды и массовые порки. Что в это время делают Ганди и гандисты?

Ганди пытается пробраться в Пенджаб. С какими целями? Предоставим слово самому Ганди. "Я совершенно убежден, что если правительство не помешало бы моему приезду в Пенджаб, я смог бы оказать там значительную помощь в деле поддержания мира и порядка" (см. текст настоящей книги, стр. 256). На пути туда его задерживают в Ахмедабаде, где он прямо предлагает местной полиции свои услуги по водворению порядка. Он обращается к рабочим с увещаниями отказаться от насилия, говорит им о смертном грехе, развертывает свою теорию любви к врагам, деморализуя восставших. В остальных городах гандисты удерживают массы от выступлений и сотрудничают с полицией.

Ганди и его конгрессисты открыто выступают в роли агентов британского империализма. Недаром поэтому в правительственном отчете, вышедшем в 1920 г., говорится о Ганди:

"В минуты беспорядка его влияние целиком было брошено на сторону поддержания права и порядка".

Той же предательской тактики держались гандисты и в последующих событиях.

Движение 1919 -- 1922 гг., в котором участвовали самые широкие массы, заинтересованные в свержении британского империализма, в разрешении аграрного и рабочего вопросов, прорывалось -- все чаще и чаще -- вооруженными восстаниями масс. Так было в Ауде, в Соединенных провинциях, на юге Индии, в Бомбее и Калькутте. Вот почему верный своей тактике Ганди в самый разгар движения заявлял:

"Мы должны считать арест и заключение в тюрьмы нормальным явлением в жизни всякого сторонника отказа от сотрудничества с правительством. К этому мы доля-сны стремиться, как солдат, идущий в бой, стремится к смерти. Наш успех будет обеспечен тогда, когда тысячи людей будут посажены за тюремную решетку без всякой вины со своей стороны, как овцы, которых гонят на бойню" [Р. Ролан, Ганди, стр. 62]. Может ли быть лучший приговор этой "горе-философии", чем слова самого Ганди. И как бы в ответ Ганди, тактика которого привела к гибели стольких жизней, лорд Сиденгем в английской палате лордов констатирует:

"По вине Ганди до сих пор уже погибло в Индии столько народу, сколько не погибло при подавлении самых серьезных восстаний, известных нам из истории Индии".

Картина для богов: английский лорд сокрушается о жертвах, а Ганди гонит их на убой, не давая им возможности хотя бы самозащиты!

1921 год, особенно конец его, являлся кульминационным пунктом первого послевоенного подъема индийской революция. На 1921 г. падает наивысший подъем рабочего движения. Число бастующих -- 500 тыс. человек. Число потерянных рабочих дней -- 6,5 млн. В одной Бенгалии за 1921 г. произошло свыше 150 забастовок с потерей 2,6 млн. рабочих дней. Повсеместно организуются профсоюзы. В 1920 г. происходит первый конгресс профсоюзов с представительством от 500 тыс. рабочих. В 1921 г. второй конгресс собирает уже представителей от миллиона рабочих. Но профсоюзы все еще в руках национал-реформистов. Классовое самосознание пролетариата растет. Все громче звучит его голос, что "враг не только вне страны, но и внутри ее". Все чаще экономические забастовки кончаются победой рабочих.

На 1920/21 г. падают особенно активные выступления крестьянства: аудское восстание зимой 1920 г., моплское восстание в 1921 г. в Малабаре, серьезные волнения в Раджпутане, волнения в Пенджабе и движение "акали", -- все это вместе с рабочим движением ставит перед конгрессом еще более остро проблему дальнейшего овладения массами.

Гражданское неповиновение, которое еще не объявлялось конгрессом, явочным порядком начинает проводиться на местах. Во многих местах крестьяне отказываются от уплаты налогов, изгоняют правительственных чиновников, отказываются от военной службы и т. д. Движение вопреки воле конгресса начинает переходить в открытую революцию. В ноябре 1921 г. в Индию приезжает принц Уэльский. Всеобщий национальный хартал, объявленный по случаю его приезда, проходит блестяще. Бомбейский пролетариат проводит мощные демонстрации, которые сопровождаются столкновениями с полицией и перерастают в баррикадную борьбу. Ганди налагает на себя пост по случаю убийства полицейских, этих, по его словам, "жертв долга, погибших по причине хулиганства разнузданных элементов рабочих кварталов".

В такой обстановке в конце 1921 г. собирается знаменитая ахмедабадская сессия национального конгресса. Внутри конгресса под непосредственным влиянием массового движения происходит дальнейшая дифференциация. Предложение "левых" "добиваться полной независимости Индии вне Британской империи всеми возможными и необходимыми для этого мерами" проваливается, и конгресс большинством голосов принимает формулировку о том, что независимость Индии может быть достигнута только "законными и мирными" средствами. Конгресс явно топчется на месте, продолжая тактику мирного бойкота, которая уже не удовлетворяет массы. Конгресс начинает борьбу против масс на стороне правительства, помощью которого он воспользовался, освободившись от своих левых элементов. Одновременно конгресс, отдавая дань своим прошлым обещаниям, облекает Ганди диктаторскими полномочиями, предоставляя ему единоличное право решать вопрос о гражданском неповиновении в каждом конкретном случае, Конгресс хитрил. Хитрил и Ганди. Вместо широковещательных, лозунгов о всеобщем гражданском неповиновении, так революционно звучавших в начале движения, Ганди наконец соглашается объявить гражданское неповиновение..., но лишь в одном небольшом округе Бомбейского президентства в Бардоли. 9 февраля 1922 г. начинается этот лабораторный эксперимент гражданского неповиновения. Но увы! Гражданское неповиновение вопреки воле конгресса выходит за пределы указанного округа, превращаясь в ряде мест в открытые крестьянские восстания.

В конце февраля происходит стычка крестьян с полицией в местечке Чаури-Чаура, в которой гибнет около 20 полицейских. Напуганная массовым революционным движением, а также под давлением британского империализма, буржуазия сдает все своя позиции, провозгласив прекращение всякого движения, демонстраций, митингов и пр. Это предательство нашло свое выражение в знаменитой бардолийской резолюции, принятой исполкомом конгресса в марте 1922 г. Приводим весь текст этой исторической резолюции:

"1. Исполнительный комитет сожалеет о бесчеловечном поведении толпы в Чаури-Чаура, которая зверски убила полицейских и бессмысленно сожгла полицейский пост.

2. Ввиду того, что насильственные выступления происходят всякий раз, когда объявляется массовое гражданское неповиновение, что свидетельствует о недостаточной подготовленности страны к ненасилию, исполнительный комитет конгресса постановляет о прекращении массового гражданского неповиновения и предлагает местным комитетам конгресса советовать земледельцам уплачивать земельные подати и все другие государственные налоги и прекратить всякую другую деятельность наступательного характера.

3. Приостановка массового гражданского неповиновения будет продолжаться до тех пор, пока атмосфера станет достаточно ненасильственной для того чтобы обеспечить невозможность повторения таких жестокостей, которые имели место в гор. Горакпуре, или такого хулиганства, которое имело место в Бомбее и Марасе 17 ноября и 13 января.

4. Все демонстрации волонтеров и открытые митинги для выражения недоверия властям должны быть прекращены.

5. Исполнительный комитет предлагает работникам и организациям конгресса уведомить крестьян, что воздержание от уплаты земельной ренты заминдарам (помещикам) противоречит решениям конгресса и вредит насущным интересам страны.

6. Исполнительный комитет заверяет заминдаров, что движение конгресса отнюдь не намеревалось посягать на их законные нрава, и комитет желает, чтобы даже в тех случаях, когда райоты (крестьяне) имеют претензии, удовлетворение достигалось бы взаимными соглашениями и арбитражем".

Конгресс открыто стал на сторону помещиков и правительства. Это было не ново: еще за год до этой резолюции, в марте 1921 г., по поводу событий в Соединенных провинциях (аудское восстание) конгресс выпускает обращение к крестьянам:

"Крестьяне не должны пускать в ход своих палок и ножей, крестьяне не должны грабить поместья, крестьяне должны покорить каменное сердце врагов своей любезностью и любовью. Попытка добиться своей цели путем отказа платить законную ренту помещику или выполнять на него повинности представляет аморальный поступок. Крестьяне не должны воровать".

10 марта 1922 г. был арестован Ганди. Его арест не вызвал никакого протеста.

Революция провела резкую дифференциацию классовых сил, размежевала единый национальный фронт, показала массам, на кого можно рассчитывать, кто может и кто не может быть руководителем. На суде в своем последнем слове Ганди говорил:

"Непротивление есть первый и последний закон моей веры. Но мне надо было выбрать: либо подчиниться политическому строю, который, как я считаю, принес непоправимый вред моей стране, либо подвергнуться опасности, которая грозит в случае проявления неистовства моего народа, когда он узнает правду из моих уст". Так Ганди и конгресс открыто капитулировали перед империализмом.

Политическое оживление в стране вновь началось в конце 1927 г. В течение пяти долгих лет, отделяющих новый революционный подъем от революционного движения эпохи (1919 -- 1922 гг.), заполненных жесточайшей реакцией империализма и почти полным политическим застоем в стране, индийский пролетариат медленно, но верно усваивая уроки предательства буржуазии, готовился к новым боям.

После 1927 г., который показывает самую низкую точку на кривой стачечного движения пролетариата, 1928 г. дает небывало резкий подъем рабочего движения, определившего собою новую расстановку классовых сил в стране. Это новое прежде всего состояло в том, что рабочее движение стало важнейшим, в основном политически самостоятельным фактором наступившего революционного подъема. Новый революционный подъем в Индии Начался как подъем революционного движения пролетариата, которое дало толчок общему политическому оживлению в стране и раньше всего движению городской мелкой буржуазии, а затем и крестьянскому движению.

Приводимые ниже данные о стачечном движении пролетариата на территории Британской Индии с достаточной ясностью взрывают тот факт, что основной движущей силой подъема антиимпериалистического движения в Индии был индийский пролетариат, поднявший своей борьбой трудящиеся массы Индии.

Год	Количество забастовок.	Колич. стачечников (в тыс.)	Колич. потерь раб. дней (в тыс)
1921	400	531	6 638
1922	273	435	3 975
1923	215	282	5 052
1924	133	312	8 731
1925	134	270	12 019
1926	128	186	1097
1927	129	131	1097
1928	203	507	31647
1929	141	531	12 165
1930	148	196	2.261

Какова же была позиция Ганди в годы нового революционного подъема, в период острой стачечной борьбы:

"Хороший слуга должен служить своему хозяину даже без жалованья".

"Я боюсь масс больше, чем правительства".

С такого рода речами Ганди выступал на конференции ахмедабадских профсоюзов в 1928 г. в момент всеобщей бомбейской забастовки. Когда Ганди сообщили о бедственном положении детей и жен бастующих бомбейских рабочих, он ответил: "Пусть их мужья и отцы скорей становятся на работу".

В начале 1930 г. уже после Лагорского конгресса, принявшего! резолюцию о независимости, Ганди патетически восклицал:

"Я никогда не смогу быть врагом англичан, даже если они нагромоздят дальнейшие несправедливости на Эверест несправедливостей, которые уже воздвигли их представители. Англичане, являющиеся или не являющиеся представителями власти, желающие остаться в Индии, находятся под нашей охраной. Мы, противники, насилия, должны считать себя ответственными за их безопасность".

В это же самое время Ганди, усиленно пропагандируя свою пресловутую теорию "ненасилия", мобилизовал силы для борьбы с революцией. Он говорил:

"Под флагом гражданского неповиновения мы соберем воедино все силы ненасильственного мира, для того чтобы остановить бурный прилив растущего насилия. Только это и может остановить бешенство приближающегося насилия".

В письме к вице-королю Ганди писал:

"Всем известно, что влияние партии насилия растет, хотя она кажется в данный момент мало организованной и незначительной... Мой опыт, как бы он ни был ограничен, показал, что отказ от насилия может обладать большой активной силой. Я намерен эту силу двинуть и против насилия британского правительства и против неорганизованных сил растущей партии насилия, сложить руки означало бы предоставить поле борьбы этим двум силам".

Ганди под флагом беспристрастной борьбы на два фронта фактически выполнял поручение буржуазии и империализма: стать между империализмом и надвигающейся революцией, отвлечь революционизирующиеся массы на путь непротивленческой борьбы, помогая тем самым империализму мобилизовать свои силы для разгрома пролетариата раньше, чем этот последний завоюет и окончательно закрепит за собой своего союзника -- крестьянство.

Вот содержание требований Ганди, адресованных вице-королю в качестве ультиматума, выполнение которого повлекло бы за собой отмену решения конгресса о кампании гражданского неповиновения. Каковы эти требования? B чем их объективный смысл? Ганди требует:

1. Запрещения продажи спиртных напитков.

2. Снижения курса рупии до 1 шиллинга 4 пенсов вместо ныне существующего 1 шиллинга 6 пенсов.

3. Снижения поземельного налога на 50 %.

4. Отмены соляного налога.

5. Снижения военных расходов и жалованья высшим чиновникам на 50%.

6. Повышения пошлин на иностранные ткани.

7. Принятия правительством закона о предоставлении индийскому национальному капиталу исключительного права каботажного плавания.

8. Освобождения политических заключенных, за исключением осужденных за убийство.

9. Ликвидации охранного отделения или передачи его под общественный контроль.

10. Предоставления права носить оружие для самозащиты.

Эти жалкие реформистские требования являются требованиями самой индийской буржуазии, пытающейся задержать отдельными уступками, выторгованными у империализма (снижение поземельного, отмена соляного налога), революционизирование крестьянских масс. Характерно, что среди этих требований нет ни одного, которое означало бы коренное изменение в соотношении классовых сил в стране, ни одного, направленного на ликвидацию власти феодалов и британского империализма.

На это буржуазия пойти не могла и не может. Ее основная стратегическая задача состояла и состоит в том, чтобы преграждать крестьянству путь к революции, лишая пролетариат его единственно последовательного союзника. Одновременно она договаривается с империализмом и выторговывает у него отдельные уступки, используя для этого, конечно, только в "ненасильственных" формах, недовольство масс.

Ганди отлично проводил этот стратегический предательский план. Он писал:

"Когда крестьянство полностью поймет смысл своего плачевного положения и узнает, что оно не результат судьбы, которая привела его к столь беспомощному положению, а результат существующей власти, тогда оно, лишенное всякой помощи, со всей своей страстностью уничтожит все различия между конституционными и неконституционными, мирными и насильственными методами борьбы. Конгресс собирается повести крестьянство по правильному пути" (т. с. по пути предательства их действительных интересов).

Небезынтересно отметить, что примерно к этому же времени относятся наиболее откровенные высказывания Ганди, окончательно разоблачающие... его "чаяния" о втором пришествии "золотого века" -- эпохи общинного строя Индии. Ганди писал:

"Нам нечего бояться капитализма, ибо капиталистическому способу производства надо еще многое кое-что переломать в Индии. Индия не является удобной почвой для коммунизма. Во всяком случае капиталистическое производство должно еще сыграть свою роль в стране". В этом заявлении Ганди выступает в роли откровенного идеолога буржуазии, апологета капитализма, поборника капиталистического наемного рабства.

Соглашение Ганди -- Ирвин вошло в послевоенную историю Индии как одно из самых гнусных предательств индийской буржуазией интересов широчайших масс народа. Каждый шаг индийской буржуазии, любое политическое мероприятие, предпринятое ею в ходе нынешнего революционного подъема, все ее тактическая линия является глубочайшим подтверждением правильности характеристики классового положения индийской буржуазии, данной т. Сталиным в 1925 г. накануне нового революционного подъема. Тов. Сталин в своей речи на собрании в КУТВ говорил:

"Основное и новое в условиях существования таких колоний, как Индия, состоит не только в том, что национальная буржуазия раскололась на революционную и соглашательскую партии, но, прежде всего, в том, что соглашательская часть этой буржуазии успела уже сговориться в основном с империализмом... заботясь об интересах своего кошелька больше, чем об интересах своей собственной родины; эта часть буржуазии, наиболее богатая и влиятельная, обеими ногами становится в лагерь непримиримых врагов революции, заключив блок с империализмом против рабочих и крестьян своей собственной страны".

Ганди -- этот либеральный соглашатель и помощник империализма, внутренний жандарм империализма в среде индийского народа -- пуще всего боится борьбы индийского пролетариата за гегемонию в национально-освободительном движении, за руководство крестьянскими массами. Обращаясь к бомбейским рабочим вслед за заключением предательски антинародного соглашения с вице-королем лордом Ирвином, Ганди заявлял: "Указывалось, что мы ничего не сделали в интересах рабочих. Я хочу внести ясность в этот вопрос. Я никогда не изменю рабочим (?!), по я должен сказать вам, что я не подготовлен к тому, чтобы звать вас сегодня на борьбу с индийскими капиталистами. Сегодня я хочу изгнать иностранных капиталистов, которые высасывают кровь из масс. Если придет время, я не остановлюсь перед борьбой с индийскими капиталистами, если они не прекратят (?!) эксплоатацию рабочих. Сегодня мы не можем бороться с двумя врагами. Давайте поборем одного, и тогда не будет трудно, если это будет нужно (?!), побороть другого врага, выращенного в нашей собственной стране".

Что говорит Ганди крестьянам?

На одном из митингов Ганди, представляясь наивным простачком, якобы ничего не знающим и ничего не слышавшим о борьбе крестьян за землю, заявлял следующее:

"Мне сказали: "Отдайте землю крестьянам". Но нельзя ли мне узнать, где те крестьяне, которые требуют, чтобы земля была возвращена им обратно. Я просто не встретил ни одного крестьянина, который сказал бы мне, что нужно уничтожить лендлордов, заминдаров и индийских принцев".

После утверждения конгрессом в Карачи соглашения с Ирвином Ганди заявил специальной делегации помещиков:

"Конгресс не ведет политики, враждебной крупному землевладению, и не будет вести агитации за неплатеж налогов. Конституция, за которую борется национальный конгресс, ничуть не затронет прав и привилегий помещиков.

Мы не хотим, чтобы арендаторы выступали против заминдаров. Мы можем заверить заминдаров, что в конституции независимой Индии их права будут надлежащим образом соблюдаться, и я призываю заминдаров оказать поддержку национальному конгрессу".

Во время поездки в Лондон на конференцию "круглого стола", имевшую целью выработать новую конституцию Индии -- конституцию еще более тесного единения империализма с феодалами, помещиками и князьями, с компрадорской буржуазией, конституцию контрреволюционного сотрудничества национальной буржуазии с империализмом, дабы организовать совместное наступление на растущее рабочее и крестьянское движение в стране, Ганди имел следующую любопытную беседу с индусами-студентами, находящимися на обучении в Лондоне.

Вопрос. Не думаете ли вы, что крестьяне и рабочие правы, ведя классовую борьбу для того, чтобы раз и навсегда добиться экономического и социального освобождения, сняв с себя тяжесть содержания паразитических классов общества?

Ганди. Нет, я сам веду революцию от их имени, но это есть ненасильственная революция.

Вопрос. Вашим движением за сокращение ренты в Соединенных провинциях вы только слегка облегчаете условия жизни крестьянства, но не бьете по самой системе.

Ганди. Да, но вы не можете сделать все сразу и одновременно.

Вопрос. Князья и помещики посажены англичанами, вы же ищете себе поддержки в массах, массы же однако видят в них своих врагов. Каково будет ваше отношение, если массы, когда они придут к власти, покончат с этими классами?

Ганди. Массы не смотрят на помещиков и на капиталистов как на своих врагов. Сознание несправедливостей по отношению к народу со стороны этих классов может сделать их врагами масс. Я не учу массы рассматривать капиталистов как их врагов, а учу их тому, что капиталисты свои собственнике враги. Сторонник несотрудничества никогда не скажет, что генерал О'Дайер плохой, но что он стал жертвой системы. Помещик лишь орудие в руках системы. Нет необходимости поднимать движение против него, одновременно с движением против британской системы".

Вряд ли можно ожидать более полного саморазоблачения истинной, прислужнической роли гандизма. От каждой фразы этого откровения отдает тлетворным запахом контрреволюционного соглашательства, либеральной трусости и продажности. И хотя Ганди болтает о независимости и самоуправлении, он пуще всего боится такого положения, когда индийский рабочий класс в союзе с широкими массами крестьянства, завоевав независимость и землю, останется с глазу на глаз с туземной капиталистической буржуазией и, не останавливаясь на полпути, начнет борьбу за переход к социалистической революции.

"Я не советую прибегать к насилию, ибо тем самым, когда мы будем иметь независимость, мы откроем дверь для самоуничтожения. Надо помнить, что тогда уже не будет третьей силы с пулеметами, которая могла бы вмешиваться и восстанавливать мир. Мы будем тогда взаимно бороться, и братоубийственная война приведет нас к уничтожению".

Именно поэтому святоша Ганди, представитель индийской буржуазии и помещиков, проповедует терпение, покорность и ненасилие угнетенных классов, вместе с тем не отказываясь и призывая контрреволюционное насилие империализма, широко используя пулеметы "третьей силы" для того, чтобы, "заключив блок с империализмом против рабочих и крестьян своей собственной страны", охранять буржуазию и помещиков от народной революции.

В 1928 -- 1933 гг., в эпоху нынешнего революционного подъема в Индии, пролетариат уже сложился в класс "для себя". Характерной чертой этого периода является значительно более быстрое политическое разоблачение гандизма, который в глазах все более широких масс теряет свое былое политическое значение. Процесс высвобождения значительных масс пролетариата, крестьянства и революционной части городской мелкой буржуазии из-под влияний гандизма происходит на фоне непосредственной, борьбы индийского пролетариата против национальной буржуазии за гегемонию в национально-освободительном движении.

Антиреволюционный характер индийской буржуазии не сразу стал ясен широким народным массам Индии. На опыте собственной борьбы, побед и поражений усваивая уроки политической борьбы, массы все больше высвобождаются из-под влияния буржуазии. Национальная буржуазия вплоть до настоящего времени всячески пытается парализовать и задержать этот процесс размежевания классов, создавая для этой цели специальные организации "левых национал-реформистов", имеющих своей целью улавливать выходящие из-под влияния гандизма широкие народные массы и приостанавливать хотя бы на время их переход на позиции прямой революционной борьбы под руководством индийского рабочего класса и КПИ. Это удается буржуазии все меньше и меньше, но именно неудачи ее в этом отношении и особенно на почве кризиса, гигантски ускорившего классовые сдвиги в стране, удесятеряют ее энергию в поисках путей, способов и методов дальнейшего обмана масс видимостью общенационального единства.

Происходящий в настоящее время в Индии революционный подъем характеризуется более четким размежеванием классовых сил. Пролетариат в этот период начинает все более успешно выступать в качестве гегемона революционного движения, организуя свою партию, форсируя процесс отхода из-под влияния буржуазии широких масс трудящегося крестьянства. В условиях этого революционного подъема пролетариат жестоко критикует самого себя, свои слабости и ошибки, слабости и ошибки своих союзников и все более становится руководящей силой в широком антиимпериалистическом и аграрном движении.

"...Важнейшей особенностью второй полосы подъема рабочего движения, начавшегося в колониях после V конгресса, является выступление рабочего класса колоний на политическую арену как самостоятельной классовой силы, противопоставляющей себя национальной буржуазии, вступающей с ней в борьбу за слои непосредственные классовые интересы и за гегемонию, за национальную революцию вообще... В Индии рабочий класс высвобождается из-под влияния национал- и социал-реформистских вождей и превращается в самостоятельный политический фактор в борьбе против английских империалистов и отечественной буржуазии" (из резолюции VI конгресса Коминтерна по национально-колониальному вопросу, No 21).

Гандизм проповедует усыпляющую ложь, будто бы завоевание свободы и независимости Индии явится вместе с тем завоеванием условий, при которых индийское общество может быть спасено от классовой борьбы; что классовая борьба -- это порождение Запада -- может быть устранена самим фактом завоевания политической независимости. Индийский рабочий класс за истекшие 8 -- 4 года нанес решительный удар этой лжи, которой национал-реформистская буржуазия пытается прикрыть антагонизм борющихся классов. Индийская буржуазия и ее вождь Ганди, которые, конечно, никогда не думали о действительной революционной борьбе с империализмом, всячески пытаются перевести антиимпериалистическое и антифеодальное недовольство масс на реформистский путь конституционных и лойяльных методов борьбы. Революционные фразы и угрозы в устах гандистов в отношении британского империализма всегда были и остаются лишь попытками запугать противника и вырвать у него некоторые уступки. Однако они всегда готовы к компромиссам. Они стремятся использовать революционное недовольство масс и, избежав действительных прямых революционных средств борьбы, уцепиться за какой-нибудь предлог и громогласно возвестить об "изменении сердца" у своего противника и возможности и целесообразности по существу самого гнилого, самого пошлого и предательского компромисса.

Индийская революция направлена против империализма, в руках у которого вся политическая и экономическая жизнь страны: банки, транспорт, целые отрасли промышленности, империализм является также силой, поддерживающей господство феодальных пережитков и в свою очередь опирающейся на помещиков-феодалов, раджей, попов. Поэтому индийская антиимпериалистическая революция не может не быть аграрно-крестьянской революцией. "Аграрная революция, направленная против власти индийского капитала и помещичьего землевладения, есть основа индийской освободительной революции" (программа действия индийской КП).

В чем сила и слабость индийской революции?

Ее сила:

1. B том, что Индия обладает молодым, революционным, относительно многочисленным пролетариатом, в абсолютных цифрах самым мощным пролетариатом среди остальных колоний и полуколоний, что степень концентрации пролетариата на фабричных предприятиях выше чем в дореволюционной России и современных США, что индийский рабочий класс неминуемо соединяет экономическую борьбу с политической, ибо на страже самых бесчеловечных форм экснлоатации и гнета стоит военно-полицейский аппарат империализма [Согласно данным переписи промышленности 1929 г. в цензовой промышленности Индии было занято 1758 000 рабочих; в горной промышленности -- 297 000, на железных дорогах -- 819 000, морском транспорте -- 210 000 и на плантациях - 1 072 000, что дает в общей сложности 4 154 000 рабочих. Сюда не вошел ни мануфактурный пролетариат (статистика не учитывает предприятия без механических двигателей), ни сельскохозяйственный пролетариат].

2. В том, что слаба туземная буржуазия. Туземная буржуазия слабее собственного пролетариата, поскольку целые отрасли промышленности и весь железнодорожный транспорт принадлежит непосредственно империализму. Туземная буржуазия также слабее империалистической буржуазии, зависима от нее по линии заказов, кредита, поскольку империалистическая буржуазия занимает господствующее положение в экономике и политике колониальной страны; туземная буржуазия также расколота: часть ее (компрадоры) прямо выступают в качестве придатка, агентуры империализма. Наконец, туземная буржуазия "территоризирована", -- она заинтересована в сохранении феодальной эксплоатации, в укреплении помещичьего землевладения. Все это делает туземную буржуазию сторонницей реформ, сторонницей соглашательства с империализмом и пособником колониального режима в деле подавления революции. Все это неминуемо выдвигает пролетариат на роль гегемона, руководителя общенародной революцией.

8. В том, что пролетариат имеет надежного союзника в лице трудящихся масс деревни, что именно в Индии борьба за землю, против помещиков, против колониального режима уже достигла широчайшего размаха и глубины; что революционное крестьянство имеет традиции долголетней борьбы, накопило известный опыт в самом ее ходе.

4. В том, что империалистическая буржуазия представляет противника, пользующегося буквально общей ненавистью трудового народа, ибо английский капитал свыше 150 лет грабит Индию, правит открыто насильническими, по выражению Ленина, -- "чингисхановскими методами" и фактически ведет подлинную войну против рабочего класса и крестьянства.

5. В том, что империалистический гнет и насилие не могли не вызвать мощного подъема национально-освободительного движения, являющегося дополнительным источником силы, размаха, широты революции, ее антиимпериалистического характера, ее непосредственного смыкания с мировой пролетарской революцией; в том, что британский империализм, объединив Индию как рынок и подчинив ее своему высокоцентрализованному военно-полицейскому аппарату, применяет одновременно политику дробления Индии на туземные княжества и британские провинции, разжигания национальной розни, искусственного создания и поддержания административных барьеров, разделяющих складывающиеся национальности. Империализм создал внутри Индии подлинную тюрьму для ее многочисленных народов и племен, тем самым неминуемо поднимая их на борьбу за национальное самоопределение, за революционную ломку старых границ, что в свою очередь не может не расширить общего размаха антиимпериалистической революции [Тов. Сталин в своем докладе "О национальных моментах в партийном и государственном строительстве" на XII съезде партии так характеризовал эту систему: "Чтобы с точки зрения бюрократии полегче справиться с национальностями и племенами Индии, Англия поделила Индию на британскую Индию (240 000 000 населения) и туземную Индию (72 000 000). А на каком основании? А на том, что Англия хотела одну группу наций выделить и дать ей привилегии, чтобы тем удобнее управлять остальными национальностями. А в самой Индии не менее 800 национальностей...

Это тоже системочка управления, английская... Но, товарищи, если отвлечься от бюрократических удобств, то тут смерть английскому господству в Индии, тут, в этой системе, смерть наверняка, как дважды два -- четыре, всей системе английского управления английского владычества. (И. Сталин, О национальных моментах в партийном и государственном строительстве. Партиздат. 1933 г., стр. 18)].

Поэтому Индия является одним из слабых звеньев в цепи мирового империализма и слабейшим колониальным звеном Оршанского империализма. В этой связи т. Сталин отмечает:

"Где прорвется цепь в ближайшем будущем? Опять-таки там, где она слабее. Не исключено, что цепь может прорваться, скажем, в Индии. Почему? Потому, что там имеется молодой боевой революционный пролетариат, у которого имеется такой союзник, как освободительное национальное движение, -- несомненно большой и несомненно серьезный союзник. Потому, что перед революцией стоит там такой, всем известный, противник, как чужеземный империализм лишенный морального кредита и заслуживший общую ненависть угнетенных и эксплоатируемых масс Индии" ("Вопросы ленинизма", изд. 1930 г., стр. 26).

В чем слабости индийской революции:

1. В силе влияния национал-реформизма на рабочих и крестьян. В трудности отрыва пролетариата от буржуазии в силу того, что революционные массы часто замечают лишь одну сторону национал-реформизма -- его оппозиционность империализму, не замечая основного -- сначала его соглашательского примиренчества к империализму, а на последующих этапах развития, -- его контрреволюционной роли. Трудность в том, что блок национальной буржуазии и либеральных помещиков сумел использовать ненависть широчайших масс против империализма, чтобы прикрыть своей оппозицией колониальным хозяевам свою политику либерального соглашательства с империализмом и свою политику сотрудничества с империализмом против революции.

2. В трудности организации пролетариата как класса, вследствие поистине каторжных, колониальных условий труда, на индийской фабрике и вызываемой этим огромной текучести рабочей силы. (С этим связано замедление образования прочных кадров наследственного пролетариата, сохранение связи с деревней и т. д.). Другой причиной этой трудности является влияние национал-реформизма, захватившего руководство в профсоюзах, пытающегося превратить рабочий класс в охвостье сначала либерально-соглашательской, а затем контрреволюционной буржуазии.

3. В том, что непримиримая противоположность буржуазии и пролетариата даже в городе в известной мере завуалирована, прикрыта всяческой патриархальщиной, азиатчиной, в том, что даже чисто капиталистические формы эксплоатации густо окружены, оплетены феодальными пережитками. Огромный, заложенный в самой структуре колониальной экономики, разрыв между замедленным ходом развития фабричной промышленности и ускоренным, даже по сравнению с Европой, процессом экспроприации ремесленников и крестьян, их отделения от условий и орудий производства, неминуемо ведет не только к сохранению, а частично к возрождению феодальной эксплоатации, но и к громадному распространению худших, низших видов капиталистической эксплоатации (капиталистической работы на дому, мануфактуры, потогонной системы и т. д.). Отсюда численное преобладание кустарей, ремесленников над фабричными рабочими, отсюда громадная численность мануфактурного пролетариата в составе самого рабочего класса, отсюда, окружение пролетариата массой городской мзлкой буржуазии (преимущественно ремесленников) с ее колебаниями, мелко-собственническими реакционными иллюзиями, с ее значительной податливостью влиянию национал-реформизма. В Индии, по сравнению с другими более отсталыми колониальными и полуколониальными странами, противоположность между трудом и капиталом достигла сравнительно высокой степени развития. Деспотизм чужеземного и национального капитала и рабство труда более очевидны, наглядны и ощутимы здесь, чем, допустим, в Афганистане, в Персии, или даже арабских странах. Вместе с тем по сравнению с передовыми капиталистическими странами, в Индии существуют огромные массы крестьян и ремесленников и многочисленный слой мелкой городской буржуазии, которая отстаивает свое самостоятельное существование ценою невероятной кабалы и мучений. В среде этих слоев, -- а численно они преобладают, -- еще далеко не закончился процесс освобождения производителей от средств производства. Наоборот, он в полном разгаре.

Именно поэтому мы имеем в Индии две одновременные и переплетающиеся социальные войны: 1) войну между молодым и еще не закончившим свое политическое формирование национальным пролетариатом и национальной буржуазией и 2) войну между большинством народа и империализмом и помещиками.

4. В том, что Индия -- классическая колония, всецело подчиненная одному империализму -- британскому, что господство английского флота как бы отрезает Индию от внешнего мира, изолирует ее от связи с мировым революционным движением, что характер сухопутных границ Индии (Гималаи) облегчают империализму эту задачу, что наконец Индия, в отличие от Китая, не имеет непосредственных границ со страной победоносной пролетарской диктатуры.

Индийский национал-реформизм из либерально-соглашательского уже стал контрреволюционным. Таков пройденный путь. Но перейдя в лагерь контрреволюции, став пособником империализма, индийский национал-реформизм еще не растворился в феодально-империалистическом блоке, не слился с ним полностью, не снял своих противоречий с империализмом, сохранил свою специфику, свой характер особой силы в лагере контрреволюции. И в этом смысле путь эволюции индийского национал-реформизма еще не закончен. Размежевка классовых сил зашла настолько далеко, что индийский либерально-помещичий блок уже отброшен по ту сторону баррикад. Но эта размежевка еще не зашла так далеко, чтобы полностью снять противоречия туземной буржуазии с империализмом, растворить национал-реформизм в феодально-империалистическом блоке помещика, компрадорской буржуазии, раджей и реакционной поповщины. Эта грань стирается, но она еще не стерта. И она не будет стерта, пока пролетариат не завоюет гегемонию в общенародном движении.

Индийская буржуазия помогает империализму душить революцию. Поэтому она контрреволюционна. Но в то же время она отнюдь не отказалась от попыток использовать массовое движение для торговли, для сделки с империализмом. Оппозиционностью империализму туземная буржуазия сейчас прикрывает свою контрреволюционную сущность. Революционным массам не так легко в этом разобраться. Здесь также нужно учесть фактическую монополию легальности национал-реформизма, традиции его якобы} "долголетней борьбы" за свободу Индии, наконец самую организационную структуру Всеиндийского национального конгресса, сочетающего величайшую централизацию наверху с аморфностью низовых массовых организаций. Отрыв пролетариата от национал-реформистской буржуазии является ответственнейшей задачей. В этом заключается основная трудность завоевания пролетарской гегемонии в общенародной революции. Задача эта может быть разрешена только под руководством коммунистической партии, путем создания партии нового типа, авангарда и боевого штаба класса, объединяющего и руководящего его массовыми организациями, соединяющего экономическую и политическую борьбу пролетариата, противопоставляющего на всех участках борьбы линию революционного пролетариата линии контрреволюционного национал-реформизма. Каждый шаг вперед будет завоеван коммунизмом в непримиримой борьбе с национал-реформизмом.

III

Власть британского империализма цепкими клещами охватила и душит Индию. Эта власть имеет в своем распоряжении около 6 -- 7 миллионов человек -- от деревенского полицейского до членов совета вице-короля. Ее мощь базируется на экономической и политической монополии империализма. Государственная машина англо-индийского правительства держит в зависимости от себя десятки миллионов людей, она опутывает всю общественную, политическую и хозяйственную жизнь нации. Будучи высоко организованным государственным аппаратом классового и национального угнетения, она в качестве огромного паразитического груза висит на шее эксплоатируемых масс народа. Британский империализм обладает громадным политическим опытом, приобретенным длительной борьбой за сохранение и упрочение своего колониального господства в Индии. Разгром этого государственного механизма с его жесточайшей централизацией, полнейшим лишением основных масс народа какой-либо тени свободы и самоуправления, с его белым привилегированным меньшинством, с его "всеведущей и вездесущей", независимой от каких-либо законов и ограничений охранкой, охотящейся за революционерами, -- является первым делом национально-освободительной, демократической революции. Государственная машина русского самодержавия крепостников-помещиков, помноженная на все "достижения", на весь опыт, всю классовую прозорливость и хитрость, на умение, маневренность и веками выработанную тактику великобританских колонизаторов-капиталистов, дает лишь отдаленную картину аппаратного могущества колониального государства.

Национальный конгресс -- эта партия индийской национальной буржуазии и помещиков -- показал, что он не в состоянии ни вести борьбу с британским империализмом, ни разрешить аграрный вопрос даже по-реформистски. В условиях глубочайшего кризиса индийская буржуазия ищет его причину в массовом революционном движении; ее виднейшие вожди и раньше всего Ганди клевещут на пролетариат и революционное крестьянство, заявляя, что недостаточное самосознание масс и "необузданность" их нравов делают невозможной успешную борьбу за свободу. Получая от пролетариата в ответ на увольнения, локауты и капиталистическую "рационализацию" удар за ударом, буржуазия не стыдится: вопить, что дескать пролетариат не хочет вместе со "всей" нацией: нести бремя кризиса, обрушившегося на страну; что он, этот вечно голодный пролетариат, свои идейные интересы, свой долг и свои обязанности якобы приносит "в жертву потребностям собственного" желудка".

Индийская буржуазия достаточно зарекомендовала себя своей, борьбой с революцией. Она требовала высылки, пыток и физического уничтожения коммунистов, наведения "порядка" на рабочих собраниях и демонстрациях, уничтожения рабочей самообороны, ликвидации компартии еще в зародыше; она содействовала фактическому введению осадного положения в пролетарских кварталах и жесточайших полицейских репрессий. Она кричала об опасных мыслях, распространяемых коммунистической печатью, и требовала наложения на нее замка драконовской цензуры.

Ганди -- идеолог, вождь индийской национальной буржуазии и помещиков. Партия буржуазно-помещичьего реформизма -- индийский национальный конгресс -- такова организация, возглавляемая Ганди, идущая в союзе с английским империализмом.

Пожалуй, никто из вождей индусской буржуазии не отражает с такой силой, с такой подлинностью ее стремления и ее интересы, как Ганди.

Ни Тиллак, ни Гокале, ни Дас, ни даже умереннейший Народжи не могут итти в этом отношении в сравнение с Ганди. Сложившаяся в эпоху развитого капитализма и развитых классовых, противоречий индийская буржуазия сгнила как революционная антиимпериалистическая сила на собственном корню.

Тиллак и Ганди -- это две в известном смысле исторически противоположные личности. Первый -- гневный, пламенный, буйный вождь "крайних экстремистов", участник антиправительственного, антианглийского террора, действовавший еще задолго до войны в период предреволюционного затишья, -- идеолог отчаявшихся мелкобуржуазных одиночек. Второй -- искусный, хитрый, опытный политик, убеленный сединами политического торгашества, глубочайшего ханжества, лицемерия, вероломной изворотливости, великолепный знаток народного быта, блестящий приспособленец, "дальновидный, умелый эксплоататор политической незрелости масс, враг всего революционного, первоклассный мастер всякого рода компромиссов с империализмом, это -- старец, увенчанный -славой "махатмы" -- святого, "полуголый факир", аскет, налагающий на себя пост и молитву, для того чтобы сблизиться с индийской нищетой трехсотмиллионного человеческого массива и для того, чтобы вместе с легионом своих лейтенантов "ненасилия" и "сатьяггахи" заглушить их революционный порыв, их стремление к революционной борьбе для ниспровержения феодально-империалистического режима.

Тот, кто за поверхностью гандистских одежд, за его горе-философией с ее непревзойденным ханжеством и лицемерием не видит или даже но может нащупать подлинного буржуазно-помещичьего содержания его программы, тот ничего не понимает в действительном положении Индии, в сложных извилинах стратегии и тактики классового врага пролетариата и трудящегося крестьянства, тот не понимает того, что в стране невероятной нищеты эксплоатируемых масс, задавленных феодальными поборами и насилием вооруженного колониального разбойника, буржуазия не может выступить с совершенно открытой платформой.

Для того чтобы выступить с программой развития наемного капиталистического рабства и сохранения рабства феодального, нужно нарядить ее в такую политическую одежду, которая, импонируя патриархальным стрункам надломленного, но все еще живучего консервативного быта, проникнутого религиозными предрассудками, кастовой обособленностью, наивной верой в "непротивление злу" и т. д., заслонила бы собой реальное классовое содержание этой программы. Задача индийской буржуазии состоит в том, чтобы, спекулируя на забитости, доверчивости и нищете масс, переключить их революционную энергию в реформистское русло, повести их революционное движение под знаменами своей кастрированной философии и на этой основе выторговать у английского империализма кое-какие уступочки в целях осуществления своей программы.

Такова социальная суть гандистских одежд, прикрывающих до цинизма откровенное буржуазно-помещичье содержание.

Проповедь классового мира между капиталистом и наемным колониальным рабом, между помещиком и полурабским издольщиком-крестьянином -- самая разнузданная по своей лжи агитация за всеобщее, всенародное национальное единство, которая усердно приправляется соусом радикальных псевдосоциалистических фраз "левого" крыла буржуазии, -- все это стратегия индийской буржуазии, пытающейся спасти себя от революции и в то же самое время не теряющей надежды оседлать массовое движение и использовать его для выторговывания уступочек от империализма.

Неоднократные предательства Ганди рабочих массовых движений и борьбы индийского крестьянства -- наглядное этому доказательство.

Гандизм, его теория, политика и тактика являются идеологией индийской буржуазии и помещиков в послевоенную эпоху. Это, конечно, не случайно. Идеи Октябрьской революции попадали в Индии на благодарную взрыхленную почву, упитанную реками крови крестьянских восстаний и революционных рабочих выступлений.

Колониальная индийская буржуазия именно в этой обстановке выдвинула Ганди в качестве своего официального вождя и именно ему поручила обезглавить и предать революционное движение.

Ганди великолепно понял свою роль. В 1919 г., в начале первой индийской революции, он писал:

"Если методы ненасилия, т. с. непротивления, не победят, то через несколько лет большевистская революция осквернит священную почву Индостана" (Ганди, Речи и сочинения, т. I, сир. 334).

"Ненасилие и пассивное сопротивление являются единственным средством для того, чтобы избежать анархии и всех ее ужасных последствий" (там же, т. II, стр. 79).

"Только проповедь пассивного сопротивления является уздой, надетой на беззаконные элементы" (там же, т. I, стр., 412).

Ганди стремился заговорить с угнетенным народом его собственным, простым, ему понятным языком. Ганди изъездил сотни и тысячи километров в душных, грязных, переполненных вагонах третьего класса вместе с "чернью". Он исходил в походах со своими подручными и толпами своих доверчивых, обманутых последователей сотни километров. Он жил в шалашах и в крестьянских Камышевых хижинах. Он даже нередко питался так же плохо, как самый бедный индийский крестьянин. Его одежда -- кусок домотканной материи на бедрах. "Ангельская кротость" -- маска милосердия, посох и белоснежное покрывало аскета, умерщвляющего свою плоть и питающегося орехами и фруктами, -- все это внешний маскарад, прикрывающий действительную душу гандизма как идеологии контрреволюционного буржуазно-помещичьего национал-реформизма. Вероломный, своекорыстный подлинный классовый лик Ганди обнаруживается тогда, когда сотни тысяч и миллионы людей, разуверившись в его правдивости, начав осознавать свое заблуждение, переходят к тактике прямого революционного действия. Именно в такие минуты Ганди, чувствуя историческую гибель своего класса, хватается за последнее средство, бросая в массы гневные слова осуждения:

"Наша задача состоит в том, чтобы без устали помогать английским властям всеми доступными для нас, как для непротивленцев, средствами в деле восстановления порядка и совращения беззаконий" (Ганди, Речи и сочинения, т. I, стр. 412).

"Если бы правительство ушло от власти под влиянием вашей агитации, кто смог бы оправиться о задачей обуздания элементов беспокойства и анархии, от которых можно ждать самых бесчеловечных жестокостей" (там же, т. II, стр. 423).

"Сейчас в пользу насилия поднялись такие мощные течения, что я горячо молюсь об уничтожающем решительном поражении движения в целом" (там же).

"Вы, -- говорит Ганди, обращаясь к восставшим (крестьянам, -- не должны рассматривать помещиков в качестве своих врагов. Они ваши истинные друзья, вы не должны причинять вреда ближним, и я призываю вас отказаться от насилия" (там же, стр. 287).

И дальше:

"С отказом от продолжения движения я почувствовал какое-то избавление от давящей тяжести неправды и грета. За тюремной решеткой я сейчас эгоистично наслаждаюсь тишиной и спокойствием, мною действительно заслуженными" (там же, т. II, стр. 427).

В этих словах, а не во внешней показной мишуре -- вся суть, вся классовая правда этого заклятого врага индийского народа. В 1929 г. Ганди разразился новым откровением, с еще большей наглядностью вскрывающим его подлинный характер. Он говорил:

"Мое глубокое убеждение, что правление индийских князей может быть таким же благодеянием для вашей родины, как любая демократическая форма правления. Я всегда высказывался за правление князей, ибо оно от бога. Я не являюсь врагом капиталистов так же, как и туземных князей" ("Бомбай хровикль" 11 сентября 1929 г.).

Ганди призывает испепеляющий огонь империалистического террора на моплских, бирманских, кишорганджских повстанцев-крестьян.

Кое-кто из марксистских исследователей Индии пытался представить гандизм как комплекс влияний совершенно различных и даже враждебных друг другу классов, как какую-то надклассовую идеологию. Но из этого ничего не вышло, если не считать того, что сам гандизм представлен этими исследователями как идеология якобы мелкобуржуазного либерализма. Но гандизм -- это классовая идеология буржуазии и помещиков, призванная к защите помещичьей и буржуазной собственности, к защите устаревшего, реакционного и сгнившего общественного строя Индии, поддерживаемого британским империализмом; гандизм -- монистичен. Гандизм -- не сплетение, не пестрый клубок каких-то разнородных классовых влияний. Гандизм -- идеология контрреволюционного насилия буржуазии и помещиков, выступающая под словесной формой теории внеисторического, вечного, божественного "ненасилия" над своим ближним, проповедующая межклассовый мир и единство, затушевывающая свое действительное классовое содержание ради защиты определенных интересов индийской буржуазии и помещиков. Находятся еще, мягко выражаясь, наивные люди, отождествляющие Ганди с Л. Толстым. Все эти сравнения не имеют ни малейшего основания. Иная историческая обстановка, иное соотношение классовых сил, во многом иные задачи революции, иная страна -- именно империалистически угнетенная страна, -- все это опускается и игнорируется ради отождествления, как будто бы особо убедительного. Группа этих исследователей, отождествляющая Ганди с Толстым, прямо попала в объятия Троцкого, который предательски преподнес Ганди аттестат крестьянского демократа.

Разбирая учение Толстого, Ленин писал, что это учение выражало:

"С одной стороны -- замечательно сильный, непосредственный и искренний протест против общественной лжи и фальши, -- с другой стороны, "толстовец", т.-с. истасканный, истеричный хлюпик, называемый русским интеллигентом"...

"С одной стороны, беспощадная критика капиталистической эксплоатации, разоблачение правительственных насилий, комедий суда и государственного управления, вскрытие всей глубины противоречий между ростом богатства и завоеваниями цивилизации и ростом нищеты, одичалости и мучений рабочих масс; с другой стороны, -- юродивая проповедь "непротивления злу" насилием.

"С одной стороны самый трезвый реализм, срывание всех и всяческих масок; -- с другой стороны, проповедь одной из самых гнусных вещей, какие только есть на свете, именно: религии"...

С первого взгляда кажется, что между Толстым и Ганди есть нечто общее, но это только с первого взгляда. В самом деле: где в гандизме "замечательно сильный, непосредственный и искренний протест против общественной лжи и фальши"? Где у него "беспощадная критика капиталистической эксплоатации, разоблачение правительственных насилий, комедии суда и государственного управления"?

Ничего этого в гандизме нет, наоборот, эти "положительные" качества "толстовства" заменены в гандизме совершенно обратными качествами: желанием замаскировать реальную противоречивую действительность, прикрыть капиталистическую и помещичью эксплоатацию.

Почему Толстой, несмотря на реакционность его учения в целом, все же обладал такого рода революционно-критическими качествами? Потому что Толстой был выразителем "тех идей и тех настроений, которые сложились у миллионов русского крестьянства ко времени наступления буржуазной революции в России".

"Противоречия во взглядах Толстого" -- это противоречия во взглядах русского крестьянства.

"Стремление смести до основания и казенную церковь, и помещиков, и помещичье правительство, уничтожить все старые формы и распорядки землевладения, расчистить землю, создать на место полицейско-классового государства общежитие свободных и равноправных крестьян, -- это стремление красной нитью проходит через каждый исторический шаг крестьян в нашей революции, и несомненно, что идейное содержание писаний Толстого гораздо более соответствует этому крестьянскому стремлению"..[Ленин, Соб. соч., т. XII, стр. 332 -- 333, изд. 3.]..

"Идейное содержание писаний" Ганди на всех этапах революции соответствовало не этим революционным стремлениям крестьянства, а реакционным стремлениям буржуазного национал-реформизма, зажатого между революцией и империализмом и боящегося революции больше, чем империализма. Ленин писал, что "Толстой не мог абсолютно понять ни рабочего движения", ни "его роли в борьбе за социализм". Ганди -- реальный и трезвый политик индийской буржуазии, политическая деятельность которого развернулась в эпоху империалистических войн и пролетарских революций, в эпоху, когда буржуазии колониальных стран и ее идеологам необходимо одурачивать рабочий класс, намеренно дезорганизовать его ряды, ослаблять его силы и громить его организации во что бы то ни стало, хотя бы при помощи империализма. Ганди по-своему понимает рабочее движение и его роль в антиимпериалистической революции, и именно потому, что он понимает это, он и его класс всеми силами стараются разложить рабочее движение, загнать его в русло буржуазного национал-реформизма.

Все это "юродство", аскетизм, все эти теории "непротивления" и "самосовершенствования" -- словом все то, что как будто внешне роднит гандизм с толстовством, его идеализация прошлого: хозяйства, быта, культуры, разлагающихся под ударами проникновения капитализма, -- все это являлось в гандизме не отражением незрелости крестьянства, не отражением противоречивости его стремлений, не отражением его бессознательной доверчивости к своим эксплоататорам, а отражением политики буржуазии, стремящейся использовать эту незрелость революционного движения.

Политическая спекуляция на крестьянской забитости и незрелости, -- а отсюда и все эти архиреакционные "теории" -- давали возможность гандизму на первых этапах революционной борьбы задерживать формирование революционных стремлений крестьянства, отрезать ему дорогу к пролетариату, к революции, делать крестьянство пристяжной лошадкой буржуазного национал-реформизма. Аскетизм, мистицизм, религиозная оболочка -- Все эти "святые" качества Ганди нужны как покров, как завеса, как ширма для прикрытия действительных целей и стремлений индийской буржуазии.

Ганди, конечно, самый яркий и вместе с тем самый хитрый, ловкий и опасный враг пролетариата. Вся его деятельность, как идеолога и вождя индийской буржуазии, в конечном счете направлена к тому, чтобы всеми путями и средствами, всеми методами и способами задержать политическое оформление пролетариата в самостоятельную классовую силу, способную вести под своим революционным руководством многомиллионное крестьянство. Гандизм прежде всего со всей силой заострен против пролетарской гегемонии в национально-освободительном движении.

Вот как Ганди в своей знаменитой "исповеди" подытоживает первый тур индийской революции, в которой пролетариат руководящей роли еще не играл, но в которой уже явственно определились пролетарские методы революционно-классовой борьбы (массовое восстание в Ахмедабаде, баррикадные бои в Бомбее, массовые восстания крестьян в Пенджабе и т. д.).

"Бог был бесконечно добр ко мне. Он меня трижды предупреждал, что в Индии нет еще настоящей атмосферы ненасилия, которая только и может оправдать массовое неповиновение, гражданское неповиновение, до конца мирное, покорное, никогда не смешанное с преступлением или ненавистью. Бог предостерег меня в 1919 г., когда вступил в действие акт Роулета об агитации. Ахмедабад, Вирамгам, Хеда впали в заблуждение. Амритсар и Каоур последовали за ними. Япроверил себя и, найдя гигантскую ошибку, преклонился перед богом и человеком в не только остановил массовое гражданское неповиновение, но и свое собственное неповиновение, истинно мирное и ненасильственное. Вторично бог сделал мне ужасающее предупреждение черев посредство событий в Бомбее. Он дал мне сигнал. Я прекратил массовое гражданское неповиновение. Унижения было еще больше, но оно помогло мне. Я уверен" что нация выиграла от этого, но самое тяжелое унижение -- ныне. Бог ясно дал звать о себе через Чаури-Чаура. Если Индия надеется взойти на трон свободы с помощью насилия, насилие черни даже в ответ на тяжелую провокацию -- плохая вещь. Сторонники насильственного отказа от сотрудничества могут добиться успеха, лишь взяв под контроль хулиганов Индии".

И дальше:

"Не требуется больших усилий ума, чтобы понять, что самая опасная вещь -- это политически использовать рабочих, еще не понявших политической обстановки и не подготовленных ж работе на общую пользу".

"Хулиганы Индии" -- это индийский рабочий класс. Такая квалификация политической роли восставшего в то время бомбейского и ахмедабадского пролетариата -- лучшее свидетельство классовой сущности самого гандизма.

Марксизм-ленинизм может победить в Индии, только разоблачив до конца гандизм, только практически и политически убив его.

Возможно дольше поддерживать мелкобуржуазные и патриархальные иллюзии и бессознательную доверчивость эксплоатируемых масс к своим эксплоататорам, возможно дольше сохранять состояние забитости и политического невежества масс, не допускать оформления и выступления пролетариата в качестве самостоятельной и руководящей политической силы на арену классовой борьбы в стране -- таков "социальный заказ", данный индийской буржуазией гандизму. Можно ли сомневаться в том, что гандизм был и впредь должен быть объектом самой решительной борьбы со стороны коммунизма?

Неоднократная капитуляция гандизма перед империалистическими заправилами Индии, неоднократное предательство им самых насущных интересов своих собственных, бессознательно ревностных мелкобуржуазных последователей, новый революционный подъем стачечной борьбы пролетариата, оформление индийской компартии -- все это в обстановке небывало катастрофического экономического кризиса создает благоприятные условия для еще более форсированного отхода городской бедноты и мелкой буржуазии и особенно крестьянских масс из-под влияния гандизма.

Гандизм -- буржуазно-помещичий национал-реформизм -- как союзник империализма имеет свою собственную агентуру Ъ рядах организованного индийского рабочего и крестьянского движения. Роль этой агентуры, "левого" крыла национал-реформизма, состоит в том, чтобы внимательно следить за пульсом революционного движения в стране, за нарастанием революционных настроений и в нужный момент парализовать и затруднить переход к решительным классовым боям. Нередко "левые" гандисты играют радикальными фразами с целью сохранить влияние буржуазии и обезвредить революционное настроение масс. "Левое" крыло национал-реформизма должно быть предметом особо решительной борьбы со стороны коммунизма.

Ганди, конечно, не из идеальных, чисто внутренних индивидуальных побуждений, а из грубых эксплоататорских, торгашеских побуждений своего класса пытается выступать в роли чистенького идеалиста, стремящегося доказать, что вся его политическая деятельность на потребу господствующих классов является якобы стремлением достигнуть абсолютно вечной "истины" в ее, так сказать, "последней инстанции".

В предисловии к этой своей работе он пишет:

"Для меня истина является главенствующим принципом... Эта истина есть правдивость не только в слове, но и в мысли...

А в заключение Ганди добавляет:

"Благодаря приверженности к истине я бросился в политику и должен сказать без малейшего колебания..., тот кто говорит: религия не имеет никакого отношения к политике, не знает, что такое религия".

И если английский империализм выступает в отношении революционных классов Индии в роли жестокого палача, то индийский буржуазно-помещичий национал-реформизм, в лице гандизма, выступает в роли попа, обманывающего и одурачивающего трудящиеся массы, подводя в критические моменты классовой борьбы эти массы под огонь полицейского террора. Буржуазия высоко ценит Ганди. Для нее Ганди -- символ порядка и законности. Ганди страж их собственности, охранитель их кармана, их кошелька. "Ганди -- спаситель Индии от большевизма". Еще совсем недавно один из индийских деятелей, выступавший в так называемом законодательном собрании и аргументировавший необходимость освобождения Ганди, заявил:

"Мы хотим напомнить государственным деятелям Англии о следующих заслугах Ганди: 1) Кто из индийцев больше всего помог, Англии во время бурской войны? Разве это не был Ганди? 2) Кто из индийцев больше всего помог Англии во время войны 1914 -- 1918 гг.? Разве это не был Ганди? 3) Разве не Ганди больше всего помог обезвредить фанатизм мусульман в течение этого же периода? 4) Кто из индийцев содействовал успокоению пенджабского восстания в 1919 г.? Разве это не был Ганди? 5) Кто из индийцев разрядил революционную атмосферу в Индии в И919 -- 1922 гг.? Кто обеспечил спокойствие Индии во время англо-афганской войны 1919 г.? Разве это не был Ганди? 6) Кто был основной опорой против духа насильственности в течение последних лет? Разве это не был Ганди? 7) Кто сейчас стоит между революцией и Индией? -- Ганди. Пусть вице-король взвесит эти факты".

Автору этого заявления нельзя отказать в понимании истинной роли Ганди. Б самые переломные моменты классовой борьбы в стране, в обстановке наиболее критических ситуаций, чреватых общенародным революционным взрывом, Ганди и стоящий за ним нацконгресс неизменно выступали за сохранение в Индии власти британского империализма, за разгром массового освободительного движения, за сохранение привилегий класса феодалов, помещиков, князей.

Было бы по меньшей мере странным искать противоречия между "теорией" и "практикой" гандизма. Самые грязные и подлые дела, все кровавые предательства, когда-либо совершенные Ганди, всегда обволакивались им религиозно-мистическим, идеалистическим покрывалом. И это, конечно, не случайность. Материалистическая философия была в свое время, еще на заре капитализма, знаменем молодой революционной буржуазии, боровшейся с феодальным средневековьем. Индийская буржуазия развилась почти на столетие позже европейской в особых условиях, в колониальной аграрной стране, подавленной средневековыми остатками, поддерживаемыми британским империализмом, который находится сейчас уже на грани своего исторического падения. Существование индийской буржуазии в качестве одного из эксплоатирующих классов в конечном счете гарантируется империалистическими штыками, к которым она уже неоднократно прибегала для защиты своей и помещичьей собственности. Индийской буржуазии нужна, конечно, иная одежда для своей идеологии. Играя на национальном моменте, драпируясь в тогу религиозной мистификации и спекулируя на отсталости масс, она пытается по крайней мере на время отсрочить революционный взрыв.

Респектабельность и лойяльность индийской буржуазии в отношении британского империализма, несмотря на наличие ряда серьезных взаимных противоречий, станет совершенно очевидной, если обратиться к следующим заявлениям Ганди, сделанным вравное время и по разным поводам.

Во время восстания зулусов в Южной Африке против британского империализма Ганди пишет:

"Конечно мы, индийцы, находимся на положении париев Британской империи, но пока что мы старались лишь улучшить наше положение, оставаясь в составе империи. Такова была политика ваших вождей в Индии, а такие и Южной Африке. Поскольку мы стремимся обеспечить нашу свободу и добиться благосостояния в качестве членов империй, война открыла для вас счастливую возможность помочь англичанам вое-ми имеющимися средствами. Не приходится отрицать, что справедливость была на стороне зулусов, но всякий честный гражданин не может же повсюду проводить свое личное мнение: поскольку мы -- подданные определенного государства, наша прямая обязанность приспособляться и оказывать содействие ("Сатьяграха в Южной Африке", стр. 5).

В связи с англо-бурской войной Ганди писал:

"Вряд ли еще кто-нибудь относится к британской власти так же лойяльно, как я. Я теперь понимаю, что в основе этой лойядьности лежит любовь к истине. Я никогда не мог бы симулировать лойяльность, как и вообще всякую другую добродетель. Я ее смогу сказать, что я не замечал недостатков британского правления, но я считал, что в общем оно вполне приемлемо. В те дни я думал, что британская власть в целом благодетельна для управляемых. Я считал, что гонение на цветных, которое я наблюдал в Южной Африке, противоречит британским традициям, что оно явление временного и местного характера. Поэтому в лойяльности по отношению к трону я соперничал с англичанами, Я был всюду, где "обходимо было высказать лойяльность".

"Достаточно оказать, что моя лойялъность к британскому правительству заставила меня выступить в этой войне на стороне англичан" (Мои аюсперимеяты с истиной, гл. XXXIV и XL).

Во время империалистической войны Ганди писал:

"Ворота к индийской свободе расположены иа французской почве: Никакая победа, достойная этого имени, не может быть достигнута бее пролития крови. Если бы мы могли высадить во Франции непобедимую армию индийцев, сражающихся за дело Антанты, то это была бы наша победа, ибо, оказав Англии услугу в настоящий критический момент, мы сделали бы значительный шаг вперед на пути к самоуправлению Индии" (Ганди, Речи и сочинения, т. Г, стр. 331).

"Мы должны сознавать, что, служа делу спасения империи, мы тем самым зарабатываем себе самоуправление" (Из письма Ганди ж вице-королю во время империалистической войны. См. гл. LXXVII упомянутой книги).

Приведенные выдержки не есть выражение личного мнения Ганди, Это политика всего класса, классовое положение которого обязывает вести такую политику, а не иную, и Ганди совершенно прав, говоря, что "поскольку мы (т. с. индийская буржуазия) -- подданные определенного государства, наша прямая обязанность приспособляться и оказывать (британскому империализму) содействие".

Это отнюдь не снимало в прошлом и не снимает сейчас наличия более или менее серьезных политических и экономических противоречий и конфликтов между индийской национальной буржуазией и британским империализмом. Однако, борьба индийской буржуазии с империализмом за разрешение этих противоречий и конфликтов никогда не делала эту буржуазию революционной буржуазией, а характер их взаимной борьбы, трений, конфликтов, по сути дела, по своему классовому содержанию не выходил за пределы "лойяльной оппозиции правительству его величества короля Великобритании и императора Индии". Лойяльная оппозиция индийской буржуазии не имела бы однако никакого значения и не могла бы привести к получению хотя бы самых минимальных уступок со стороны британского империализма, если бы она не опиралась на влияние национал-реформизма, эксплоатирующего массовое недовольство, предварительно загнанное в определенные организационные формы (мирный бойкот английских товаров, мирный неплатеж налогов, пассивное сопротивление, мирное гражданское неповиновение и т. д. и т. п.).

Гандизм как идеология является отражением классового положения самой индийской буржуазии. Индийская буржуазия, как класс, вызревший в условиях господства иностранного капитализма, в самой органической связи с феодально-крепостнической эксплоатацией крестьянства не могла ставить перед собой задачи революционного уничтожения всех пут, сковавших буржуазно-капиталистическое развитие индийского общества. Наоборот, ее действия, ее отношения, ее линия в отношении британского империализма -- этой монополистической силы в Индии -- даже в годы, когда классовые противоречия внутри туземного общества между национальным пролетариатом и национальной буржуазией еще не развернулись со всей своей остротой, ее линия в отношении британского империализма не выходила за пределы самого мелкого торгашества. v

Индийское крестьянство может получить землю и сбросить власть империализма только вопреки буржуазии, только в борьбе с ней, только тогда, когда оно, ломая рамки гандизма и отбрасывая его прочь, выходит на дорогу открытой насильственной революции. Под руководством и в союзе с рабочим классом последние годы в этом отношении знаменуют решительный перелом.

Все больше и больше массы начинают понимать предательскую контрреволюционную сущность гандизма.

Борьба за массы, за отрыв их от буржуазии является насущнейшей задачей индийской коммунистической партии.

Индийским крестьянам понятнее антагонизм интересов должника и ростовщика, чем противоположность интересов номинально лично "свободного" арендатора и помещика. Не случайно поэтому, что наиболее распространенной формой крестьянского движения на заре его развития, было антиростовщическое движение, впоследствии с ходом борьбы перераставшее и все больше сливавшееся с антипомещичьим движением. На еще более высоком этапе крестьянское движение под прямым влиянием классовой борьбы рабочих в городах обнаруживает элементы национально-революционной войны сливающейся с аграрной борьбой за землю. (Для того чтобы достигнуть этого этапа, потребовались долгие годы. Этот процесс не завершен и по сию пору, но важно, что он начался и безусловно нарастает.

Массовые крестьянские восстания последних лет -- это роковые для английских империалистов и индийских помещиков симптомы приближающегося революционного кризиса во всей стране. Крестьянские восстания, особенно в Бирме, Кашмире, Альваре, Северо-западных провинциях, хотя и стихийные, неорганизованные, разновременные -- все же выражают собой попытку передовых отрядов крестьянства вступить в открытый бой с прекрасно организованным врагом.

Под влиянием крестьянских восстаний сознание крестьянства освобождается от всяческих иллюзий, рассеянных среди него национал-реформизмом. Эти восстания разоблачают бессилие, трусливость и подлость национал-реформистской буржуазии. Они показывают, что при малейшем признаке подлинно-революционного действия национальная буржуазия призывает империализм к расправе над пытающимися разогнуть свою спину массами. "Восстановить спокойствие и порядок" -- всегда в таких случаях кричала буржуазия и ее вождь Ганди, апеллируя к силе империализма. Однако, с течением времени становится все труднее восстанавливать спокойствие. Это требует все больших политических издержек, влечет за собой дальнейшую потерю морально-политического кредита буржуазии и помещиков. Восстанавливается "то странное, зловещее спокойствие, которое наступает между первым порывом бури и ее вторым (Главным ударом" (Маркс, Соч., т. IX, стр. 109).

Когда мы анализируем исход массовых крестьянских восстаний последнего времени, для того чтобы установить перспективу дальнейшей борьбы, то мы не должны забывать, что "-капитализм не устроен так гармонично, чтобы различные источники восстания сами собой сливались сразу, без неудач и поражений. Наоборот, именно разновременность, разнородность, разноместность восстаний ручаются за широту и глубину общего движения; только в опыте революционных движений, несвоевременных, частных, раздробленных и потому неудачных массы приобретут опыт, научатся, соберут силы, увидят своих настоящих вождей, социалистических пролетариев и подготовят тем общий натиск..." (Ленин, "Итоги дискуссии о самоопределении". Соч., т. XIX, стр. 271, изд. 3).

Ближайший в наши дни этап мировой пролетарской революции безусловно найдет индийский рабочий класс и его партию созревшими ДЛЯ руководства революцией. 1919 -- 1922 И 1927 -- 1932 годы являются лишь переходными моментами, исторически необходимыми для индийского рабочего класса и крестьянства, для того чтобы они доросли до зрелости, до подготовленности субъективного, пролетарского фактора революции. И если индийская буржуазия связывает надежды на сохранение своей роли в экономической и политической жизни страны не только с сохранением "статус-кво" империалистического господства в Индии, но и с поражением революционной борьбы европейского рабочего класса, китайских советов и пролетарской революции в СССР, то индийский рабочий класс и трудящееся крестьянство исход своей борьбы связывают с победами СССР, китайских советов и всего мирового революционного движения, вплотную подошедшего к новому и решающему рубежу.

Весь ход мировых событий, развертывание национально-колониальных революций, развал капиталистической стабилизации и подход вплотную к новому туру революций и войн, переход к осуществлению еще более гигантского плана второй пятилетки в СССР приближает ту историческую эпоху, когда некапиталистический путь развития втянет в свою орбиту и переделает хозяйство сотен миллионов индийских крестьян.

IV

Публикуемая работа Ганди является лишь формально автобиографией. Она, как отмечает сам автор, была задумана и" писалась именно в этом плане. Тем не менее содержание и значение этой книги выходят за пределы чисто автобиографического документа. Раньше всего это документ, вскрывающий, если так можно выразиться, глубочайшее социальное лицемерие, трусость и предательство того класса, политическим и идеологическим представителем которого был Ганди -- автор этой книги. Хотя Ганди всячески пытается доказывать свою надклассовость, надисторичность, космополитизм своей идеологии, тем не менее его автобиография прежде всего является историческим документом, иллюстрирующим целую цепь политических предательств индийской туземной буржуазии и ее политической эволюции в обстановке все более нарастающих классовых боев.

Именно в этом аспекте и личная жизнь Ганди принимает совершенно определенный социальный колорит. Ганди -- потомок богатой чиновничьей, феодально-купеческой семьи, тесно связанной с помещичьим классом, с туземной феодально-княжеской знатью, давшей ряд министров княжеству Катиавада, являвшейся преданной сторонницей английского господства в Индии. В социальном генезисе самого Ганди как в зеркале отражен и социальный генезис индийской буржуазии. Все эти Тата, Бирла, Херачанды, Чети, Вадиа -- крупнейшие индийские миллионеры, финансисты, промышленники, заправилы индийского делового мира, как и легион менее крупных, средних представителей единого класса буржуазии -- ведут свой генезис от откупщиков налогов, состоявших на службе у английского капитализма, грабивших крестьянство, от деревенских и городских ростовщиков, рыцарей первоначальной капиталистической наживы; от скупщиков дешевого колониального, крестьянского сырья, выколачивавших неслыханные прибыли на грабеже и обмане крестьянства, и, наконец, от помещиков, вкладывавших свои денежные накопления в английские и туземные предприятия, акционерные общества, банки, государственные займы. Ганди. -- их отпрыск. Процесс формирования личности Ганди, его характера, убеждений, его отношения к коренным вопросам классовой борьбы, его отношения к английскому империализму и т. д. типичен не только для Ганди, но и для всей индийской буржуазии. Вот почему эта наиболее поздняя книга, вышедшая из-под пера Ганди, может быть рассматриваема как один из интереснейших документов для ознакомления с довольно сложной и во многом своеобразной идеологией индийской буржуазии.

Ганди вырос не только в традициях религии и соблюдения строгостей касты. Он воспитывался в условиях рабского почитания авторитета и власти английского правительства. Грубые удары жизни наглядно демонстрируют Ганди, что даже высшие классы индийского общества лишены элементарных прав, что безукоризненное знание английского языка и диплом лондонской коллегии адвокатов "Темпл бар" еще не спасают от пинков империалистического сапога. Вот первый урок. Еще застенчивым юношей, едва покинувшим университетскую скамью, Ганди стоит перед английским резидентом княжества Катиавада. Он пришел замолвить слово за брата. Малейшая размолвка, и английский чиновник велит слугам грубо вытолкать Ганди из комнаты. Не спасли Ганди давние связи его семьи с князьями Порбандара, проверенная преданность всего рода Ганди английской власти. Приветливый английский джентльмен, которого молодой Ганди много раз встречал в лондонских гостиных, превратился на колониальной почве в высокомерного чиновника, грубияна, бурбона.

Второй эпизод. Южная Африка, поездка из Наталя в Преторию. Адвокат Ганди запасся билетом первого класса, одет по-европейски, хорошо говорит по-английски. Но он -- "цветной"; он представитель угнетенной, неполноправной национальности. Кондуктор, ничтоже сумняшеся, выкидывает Ганди на полдороге из удобного купе. Ганди, продрогнув до костей, жмется всю ночь на захолустной станции. Не рискуя больше сесть в поезд, он продолжает дорогу в дилижансе. Здесь Ганди снова оскорбляют, едва не избивают, сажают на крыше дилижанса рядом с возницей.

Это уже осязаемые факты колониального гнета, над которыми не мог не призадуматься молодой Ганди.

В качестве адвоката и общественного деятеля южноафриканской колонии индийских эмигрантов Ганди приходит в соприкосновение с кули и убеждается, что в "просвещенной" Британской империи продолжает существовать подлинное рабство под невинным названием "контрактового труда". Для индийцев и для. негров существует "черта оседлости", колониальное издание средневекового еврейского гетто. Паспорта "цветных" вместо подписи имеют отпечаток большого пальца владельца. Факты кричат Ганди в лицо о колониальном режиме, бесчеловечной, кровавой машине гнета и эксплоатации. Но Ганди сохраняет лойяльность империализму; для него все это лишь "маленькие недостатки механизма", легко исправимые путем петиций и просьб.

Свою задачу он видит не в борьбе за освобождение, а в самоусовершенствовании. Духовная самокастрация, аскетизм, вегетарианство, неделание зла насекомым и змеям -- вот для него высшие идеалы человечества. Вместо борьбы против империализма он предпочитает объявить борьбу (собственным) "животным" страстям.. Вместо беспощадной борьбы с угнетателями он предпочитает заниматься самоанализом и самоистязанием. Все это не мешает Ганди пойти волонтером помогать колониальным грабителям в деле усмирения восставших негров-зулусов. Незабываемые картины зверства, расстрела, порки (между прочим, об этом гораздо лучше, чем автобиография Ганди, рассказывает либеральный английский поп А. Докк в своей книге "Индийский патриот в Южной Африке") должны были, казалось, смутить великолепное душевное спокойствие "экспериментатора с истиной". На глазах Ганди английские солдаты засекают беззащитных негров до полусмерти, бросают их без медицинского ухода, с гноящимися ранами, в которых заводятся черви. Не это ли воплощение "высоких идеалов" буржуазной демократии, не это ли оборотная, черновая колониальная сторона английской конституции, которая так дорога господину Ганди? Но и здесь метод самоочищения, самоумерщвления избавляет от необходимости политических выводов. В ответ на английские зверства Ганди... дает обет целомудрия, который, конечно, нисколько не мешает ему оставаться ревностным помощником британского империализма.

Большие удобства представляет для него также пресловутый "тонкий внутренний голос", голос совести и загробного чревовещания, который в критические минуты инспирирует действия господина Ганди. "Совесть" Ганди, взлелеянная долгими годами экономии, граничащей со скупостью, диетой козьего молока, вегетарианством и борьбой с "дурными мыслями", неизменно высказывает мнения, поразительно похожие на то, что думают и чего хотят индийские помещики и буржуазия. "Внутренний голос" господина Ганди не ограничивается консультацией по политическим вопросам, но развивает любопытнейшие доводы в духе подлинного адвокатского крючкотворства.

К примеру, вот постановка вопроса о поддержке империализма в грабительской войне 1914 -- 1918 гг. "До тех пор, пока я живу под властью того или иного правительства, опирающегося на насилие, и добровольно пользуюсь удобствами и привилегиями, обеспечиваемыми данным правительством, -- пишет Ганди, -- я обязан всеми средствами поддерживать данное правительство во время войны вплоть до пролития крови". Спрашивается, какими же "удобствами и привилегиями" "добровольно" пользуются индийские крестьяне и рабочие под отеческой властью английского вице-короля? Может быть, "привилегией" отдавать помещику и сборщику налогов 3/4 валового урожая, или, может быть, "привилегией" умирать с голоду, или, наконец, "удобством" работать по 14 часов в сутки, разделяя конуру фабричного общежития с 8 или 10 другими пролетариями? Не о крестьянах, не о рабочих, а о ком-то другом печется совесть г. Ганди. И что за удобная, гуттаперчевая эта совесть! Змей нельзя убивать, насекомых нельзя трогать, корова -- священное животное, лучше поставить на карту жизнь больной жены, чем дать ей чашку мясного бульона. Зато можно гнать сотни тысяч колониальных рабов в пекло войны в надежде, что империализм чуть расширит права и доходы текстильных баронов Бомбея и индийской буржуазии в целом.

Ганди рассказывает в своей автобиографии, что накануне общеиндийской конференции 1916 г., созванной вице-королем, чтобы подстегнуть буржуазное общественное мнение на более энергичную поддержку войны, он получил письмо от друга-англичанина. Его лондонский приятель спрашивает: зачем вам, Ганди, мараться грязью и кровью грабительской войны, -- и сообщает ему о грабительских , аннексионистских договорах, заключенных между Англией и ее союзниками. Но совесть г. Ганди не обнаруживает в этом случае ни малейшего беспокойства. Формальная отписка лорда Чельмсфорда, что ему, дескать, ничего неизвестно о таких договорах, совершенно успокоила совесть г. Ганди. На эту чуткую совесть несомненно оказало влияние то обстоятельство, что британский империализм бросил кость туземной буржуазии, ввел в 1916 г. запретительную 7,5% пошлину на импортную мануфактуру и обещал дать Индии после окончания войны новую, якобы либеральную конституцию. Так или иначе, Ганди верит Чельмсфорду. Внутренний голос, такой щепетильный, такой неподкупно моральный, когда дело идет о спасении душ рабочих и крестьян, "повинных" в тягчайшем грехе революционного насилия против туземных эксплоататоров и империализма, оказывается необычайно покладистым и доверчивым.

Ганди отправляется в родной Гуджарат агитировать за добровольную поставку рекрутов в английскую армию. Плохо, очень плохо встретили его крестьяне. Не давали Ганди и его спутникам пищи, средств передвижения. Задавали весьма прямые вопросы: "ты нам советуешь записываться в армию, но что хорошего видим мы от английского правительства. У нас нет земли. Нас душат тяжелые налоги". Ганди учел эти настроения. Ганди не был бы истинным вождем национал-реформизма, если бы не умел прощупать настроение масс, угадать начала крупнейшего революционного подъема в стране. В этом сказались искусство, опыт, мастерство матерого волка индийского национал-реформизма -- Ганди, сумевшего правильно учесть положение, чтобы всплыть на волне широкого массового движения и оказаться в критический момент у руководства.

Не случайно Ганди в годы войны исколесил Индию в душном вагоне третьего класса, чутко прислушиваясь к окружающему. Ганди провел две частичные кампании гражданского непротивления в Чампаране и Кайре. Эти лабораторные кампании подготовили методы и людей, обеспечивающих национал-реформистское предательское руководство подымающейся крестьянской стихией. Эти кампании также позволили прощупать подлинные настроения индийской деревни, глубину ее ненависти и недовольства, вскормленного столетиями колониального гнета, помноженного на бедствия войны.

Кончается империалистическая война. Октябрьская революция зажгла путеводную красную звезду угнетенным народам всего мира. Турция начала борьбу за независимость. В Афганистане свергнут английский ставленник эмир Хабибула. Афганистан готовится к войне с Англией за свою независимость. Индийское крестьянство, индийский пролетариат находятся в состоянии революционного брожения. Можно с минуты на минуту ожидать революционного взрыва в самой Индии. Между тем все надежды индийской буржуазии на щедрое вознаграждение за военные услуги оказались пустыми. Посмертные дневники автора проекта новой конституции Индии, английского статс-секретаря Монтэгю, весьма откровенно вскрывают, что основная цель поездки Монтэгю в Индию к концу войны и все его разговоры о новой конституции с буржуазными вождями были не чем иным как обманом, "чтобы удержать Индию спокойной в течение 6 критических месяцев войны". (Туземная буржуазия тем легче поддалась на обман, что хотела быть обманутой. К концу войны разжиревшая на поставках и спекуляции, расширившая свой производственный аппарат туземная буржуазия оказывается у разбитого корыта. Проект новой конституции совершенно не удовлетворяет основных требований буржуазии. С другой стороны, явственно слышатся раскаты приближающейся революции.

Первым из буржуазных вождей учел положение именно Ганди, Ганди надеется предупредить революцию, заранее ввести ее в мирное русло. В апреле 1919 г. Ганди объявляет "сатьяграху", -- движение ненасильственного вегетарианско-аскетического непротивления отдельным полицейским мероприятиям английского правительства.

Ганди надеялся предупредить революцию, но получилось другое. Сигнал, данный Ганди, был воспринят революционными массами как сигнал к восстанию. В течение двух дней Ахмедабад был в руках восставших рабочих. Крупнейшие волнения вспыхнули в Калькутте и других городах. В Пенджабе началось народное восстание, охватившее целую провинцию. Ганди переоценивает силы революции, думает, что дело идет непосредственно к свержению власти империализма, как оно и было бы, если бы массы имели надлежащее руководство, имели бы мощную коммунистическую партию и надлежащую организацию. Ганди и. национальный конгресс открыто помогают английскому правительству подавить восстание. Ганди не только отменяет движение гражданского непротивления, но непосредственно выполняет полицейские функции. В своей автобиографии Ганди рисует незабываемую сцену. Конная полиция атакует толпу демонстрантов на улицах Ахмедабада, но не трогает автомобиля Ганди. Его пропускают через полицейские кордоны. Через несколько минут Ганди получает у полицейского комиссара разрешение на устройство митинга, где убеждает повстанцев прекратить сопротивление, выдать зачинщиков, каяться и поститься, чтобы смыть "грехи насилия". Эта картина, великолепно рисующая разделение труда между империализмом и туземной буржуазией в деле подавления революции, является по существу кульминационным пунктом последней части автобиографии Ганди. Он обрывает изложение событий началом революции 1919 -- 1922 гг. Последующее развитие Ганди и гандизма отражены в ряде основных документов и материалов, данных в конце книги в качестве особого приложения. По этим материалам читатель сможет ознакомиться с подлинными высказываниями Ганди вплоть до нынешнего этапа индийской революции.

Р. Ульяновский

Автобиография Ганди, написанная на гуджарати, переведена на русский язык о просмотренного автором английского перевода М. К. Gandhi -- The Story of my Experiments with Truth. 2 v. v. Ahmedahad 1927 -- 1929. Русский перевод совращен примерно на одну треть. Сокращения коснулись второстепенных и несущественных частей изложения: обрядовых вопросов, рассуждений о вегетарианстве и т. п. Весь политический и социальный материал сохранен полностью (прим. ред.).

Предисловие автора

Лет пять тому назад по настоянию ближайших товарищей по работе я согласился написать свою автобиографию. Не успел я закончить первый лист, как в Бомбее вспыхнули волнения, и я вынужден был приостановить работу. Затем последовали события, завершившиеся заключением меня в тюрьму в Иеравде. Сидевший со мной в тюрьме Джерамдас советовал мне оставить все прочие дела и закончить автобиографию. Но я составил себе программу занятий и не хотел ничем заниматься, пока она не будет выполнена. Я успел бы написать автобиографию, если бы отсидел весь срок полностью, но меня освободили на год раньше. Тогда Свами Ананд снова повторил это предложение, а так как моя "История сатьяграхи в Южной Африке" была закончена, то я решил приняться за автобиографию для "Навадживана". Свами хотел, чтобы я выпустил ее отдельной книгой. Но у меня не было времени: я мог писать только понемногу, по главе в неделю. Для "Навадживана" мне все равно надо было что-нибудь писать каждую неделю, и я подумал, почему бы не писать автобиографию. Свами согласился на это, и я принялся за работу.

Между тем у одного из моих богобоязненных друзей возникли сомнения, которыми он поделился со мной в один из моих дней "молчания".

"Зачем вы позволили вовлечь себя в эту авантюру, -- спросил оп меня. Писание автобиографий -- это западный обычай. Я не знаю ни одного человека на Востоке, который занимался бы этим, за исключением лиц, подпавших под западное влияние. Что вы будете писать? Допустим, что завтра вы откажетесь от своих сегодняшних принципов или пересмотрите сегодняшние планы. Не окажется ли тогда, что ваши последователи введены в заблуждение? Не лучше ли повременить сейчас с автобиографией или даже совсем отказаться от этого дела?"

Доводы эти произвели на меня некоторое впечатление. Но я и не собираюсь писать настоящую автобиографию. Я просто хочу, рассказать историю моих многочисленных исканий истины. А так как вся моя жизнь состоит только из таких исканий, то повествование о них действительно явится чем-то вроде автобиографии. Но в этом нет ничего страшного, если только я буду говорить исключительно о моих исканиях. Мне хочется верить, что рассказ об этих исканиях принесет некоторую пользу читателю. Мои политические искания известны теперь не только Индии, но до некоторой степени и всему "цивилизованному" миру. Для меня они не представляют большой ценности. Еще меньшую ценность имеет для меня звание "махатмы", которое я получил благодаря им. Этот титул часто тяготил меня. Но я охотно расскажу о своих духовных исканиях, которые известны только мне одному и благодаря которым я приобрел такое влияние в моей политической деятельности. Здесь не может быть места самовосхвалению, ибо мои искания носят чисто духовный характер. Они могут только способствовать моему смирению. Чем больше я размышляю и оглядываюсь назад, тем яснее я сознаю положенные мне пределы.

Мне хотелось бы достигнуть осуществления истины в себе, я жажду его целые тридцать лет. Я хочу узреть бога лицом к лицу, достигнуть состояния "мокша". Я живу, двигаюсь и существую только для этого. Все, что я говорю и пишу, все мои выступления на политической арене -- все направлено к этой цели. Но я убежден, что возможное для одного -- возможно для всех, и поэтому я говорю о своих исканиях открыто. Не думаю, что этим понижается их духовная ценность. Есть вещи, которые должны остаться между тобой и твоим творцом. Их, конечно, нельзя разглашать. Искания, о которых я хочу рассказать, другого рода. Но они носят духовный или скорее моральный характер, ибо сущностью религии является мораль.

В своем жизнеописании я буду говорить только о тех вопросах религии, которые одинаково понятны и взрослым и детям. Если мне удастся рассказать о них смиренно и бесстрастно, то многие другие искатели истины почерпнут здесь силы для дальнейшего пути. Я не претендую на безупречность моих исканий. Я смотрю на них как ученый, который хотя и проводит свои опыты со всей аккуратностью, тщательностью и обдуманностью, на какие он только способен, но никогда не претендует на окончательные выводы. Я прошел через глубочайший самоанализ, тщательно проверил себя, исследовал все свои духовные возможности. И я далек от того, чтобы претендовать на окончательность или безусловность моих выводов. Единственное, на что я претендую, сводится к следующему: я считаю их для себя безусловно правильными и для данного момента окончательными. Если бы это не было так, я бы не действовал на основании их. Но на каждом шагу своей деятельности я ставил вопрос о приемлемости моих выводов в данном случае и действовал соответствующим образом. И пока мои действия удовлетворяют мой ум и мое сердце, я должен твердо держаться своих первоначальных выводов.

Если бы все дело сводилось для меня к обсуждению академических принципов, я, разумеется, не стал бы писать автобиографию. Но я ставил себе целью показать практическое применение этих принципов в различных случаях и потому назвал эти главы, к писанию которых я приступаю, "Историей моих опытов в искании истины". Сюда должны войти опыты с отказом от применения насилия, с безбрачием и с прочими принципами поведения, которые обычно рассматриваются как нечто отличное от истины. Но для меня истина является главенствующим принципом, заключающим в себе множество других принципов. Эта истина есть правдивость не только в слове, но и в мысли и она является нам не только в слове, но и в мысли, не только относительной истиной, существующей в нашем сознании, но и абсолютной истиной, вечным принципом, т. с. божеством. Имеется бесконечное количество определений божества, ибо проявления его не знают числа, но я поклоняюсь богу только как истине. Я его еще не нашел, но ищу. Я готов в этих поисках пожертвовать всем самым дорогим для меня. Я надеюсь, что отдам даже жизнь, если это понадобится. Все же до тех пор пока я не выяснил, что такое абсолютная истина, я должен держаться относительной истины -- так, как я ее понимаю. Эта относительная истина должна быть моим маяком, щитом и вехой. Хотя путь этот узок, прям и остер, как лезвие бритвы, для меня он был самым легким. Даже мои колоссальные промахи показались мне ничтожными благодаря тому, что я держался этого пути.

Если читателю покажется, что в моих словах проскальзывает, горделивое чувство, -- значит есть какая-то фальшь в моих исканиях, и то, что кажется мне проблеском света, есть не более как мираж. Пусть лучше погибнут сотни таких, как я, но пусть восторжествует истина. Даже на волосок не следует отступать от истины при оценке действий таких заблуждающихся смертных, как я.

Я надеюсь, что никто не будет считать советы, которые разбросаны кое-где на этих страницах, обязательными. Описываемые мной искания -- только иллюстрации. Каждый, ознакомившись с ними, может производить свои собственные опыты согласно своим наклонностям и способностям. Я считаю, что с такой оговоркой предлагаемые мной иллюстрации будут полезны, так кар я не собираюсь скрывать или замазывать неприятные вещи. Я собираюсь познакомить читателя со всеми своими ошибками и недостатками. Моей задачей является описать мои искания в области сатьяграхи, а вовсе не рассказывать о том, какой я хороший. Судя о самом себе, я постараюсь быть строгим как истина, и хочу, чтобы другие были такими же. Применяя к себе такое мерило, я могу воскликнуть, как Сурдас:

Есть ли на свете негодяй,

Столь порочный и омерзительный, как я.

Я отказался от своего творца,

Настолько я вероломен.

Ибо для меня является вечной мукой, что я все еще далек от него, который, как я доподлинно знаю, управляет каждым моим вздохом и от которого я веду свое начало. Я знаю что мои дурные страсти удаляют меня от него, но я еще не в силах освободиться от них.

Но мне пора кончать. В следующей главе я приступлю уже к повествованию о моей жизни.

Часть первая

Семья

Ганди принадлежат к касте банья и, по-видимому, они когда-то вели мелочную торговлю. Представители последних трех поколений, начиная с моего деда, были главными министрами в различных княжествах Катиавада. Мой дед Оттамчанд Ганди или, как его иначе называли, Ота Ганди, был по всей вероятности человеком весьма принципиальным. Государственные интриги заставили его покинуть Порбандар, где он был диваном, и искать убежища в Джунагаде. Там он обычно приветствовал наваба левой рукой. Кто-то обратил внимание на такое невежливое поведение, и деда спросили, чем это вызвано. "Правая рука моя принадлежит Порбандару", -- ответил он.

Ота Ганди, овдовев, женился во второй раз. От первой жены у него было четыре сына, от второй -- два. Мне помнится, что в детстве я никогда не чувствовал и, пожалуй, даже не знал, что сыновья Ота Ганди были не от одной матери. Пятым из этих шести братьев был Карамчанд Ганди, или, как его иначе называли, Каба Ганди, шестым -- Тулсидас Ганди. Оба брата, один за другим, возглавляли правительство в Порбандаре. Каба Ганди был моим отцом. Он был членом "раджастанского" суда. Сейчас этот суд больше не существует, но тогда это был очень влиятельный орган, разрешавший споры между главами кланов и их отдельными членами. Каба Ганди был некоторое время главным министром в Раджкоте и в Вапканере. Он до самой смерти получал пенсию от туземного государства.

Каба Ганди был женат четыре раза. От первого и второго браков у него были две дочери. Четвертая жена Путлибай родила ему дочь и трех сыновей. Я был самым младшим.

Мой отец был предан своему роду, правдив, мужествен и великодушен, но вспыльчив. Он, пожалуй, слишком предавался плотским наслаждениям. В четвертый раз он женился, когда ему было уже за сорок. Но он был неподкупен и за свою беспристрастность пользовался уважением как в своей семье, так и среди чужих. Его лояльность по отношению к государству была хорошо известна. Однажды помощник политического агента выразился оскорбительным образом о раджкотском такор-сахибе, y которого состоял да службе мой отец. Отец ответил на оскорбление оскорблением. Агент рассердился и потребовал у Каба Ганди извинения. Последний отказался извиниться и был посажен под арест. Но когда агент увидел, что Каба Ганди непреклонен, он через несколько часов велел выпустить его.

Отец никогда не копил денег и оставил нам очень немного. Он не получил никакого образования. Только богатый практический опыт помогал ему в разрешении всех сложных вопросов управления. Он был мало образован и в религиозном отношении, но у него была та религиозная культура, которая встречается у многих индусов благодаря частому посещению храмов, где происходят беседы на религиозные темы. На склоне лет он по настоянию ученого брахмана, друга семьи, начал читать Багават Гиту и во время молитвы ежедневно громко повторял из нее несколько стихов.

О матери я сохранил воспоминание как о святой женщине. Она была глубоко религиозна. Она бы не подумала поесть, не совершив молитвы. Она считала своим долгом ежедневно посещать хавели -- храм вайшнавов. Насколько мне не изменяет память, она ни разу не пропустила чатурмас. Она накладывала на себя строжайшие обеты и неукоснительно выполняла их. Даже болезнь не останавливала ее в этом. Помнится, однажды, она заболела во время чандраяны, но все же не прервала поста. Для нее ничего не значило провести два или три поста подряд. У нее даже вошло в привычку есть раз в день во время чатурмаса. Не довольствуясь этим, она во время одного чатурмаса постилась через день. В другой раз, во время этого поста она дала обет вкушать пищу только когда увидит солнце. В такие дни мы, дети, не спускали глаз с неба, чтобы поскорее сообщить матери о появлении солнца. Всем известно, что в разгар периода дождей солнце очень часто совсем не удостаивает показаться. Помню, как бывало мы мчались, сломя голову, чтобы сообщить матери о его внезапном появлении. Она прибегала, чтобы самой взглянуть на небо, но солнце успевало скрыться, и мать лишалась возможности поесть.

"Ничего, -- весело говорила она, -- бог не пожелал, чтобы я сегодня ела". И возвращалась к своим обязанностям.

У моей матери было много здравого смысла. Она прекрасно разбиралась в государственных делах, и придворные дамы были очень высокого мнения о ее уме. В детстве я часто сопровождал ее во дворец и помню ее оживленные беседы с вдовствующей матерью такор-сахиба.

Я родился в Порбандаре (известном также под названием Суда-мапури) 2 октября 1869 г. и там же провел свое детство. Помню, как я поступил в школу. Таблица умножения далась мне не без труда. Из школьных дней я запомнил только, что научился вместе с другими детьми изводить нашего учителя. Это показывает, что ум у меня тогда был неразвит, а память -- слаба.

Детство

Мне было вероятно около семи лет, когда мой отец переехал из Порбандара в Раджкот, где он был назначен членом раджастанского суда. Там я поступил в начальную школу. Я хорошо помню эти дни, помню даже имена и характерные особенности учителей, у которых обучался. Но и здесь, как в Пороандаре, я ничем не выделялся среди других. Я был, должно быть, весьма посредственным учеником. Из этой школы я перешел в пригородную, а из нее -- в среднюю школу.

Мне было тогда 12 лет. Насколько я помню, я за то время ни разу не солгал ни учителям, ни школьным товарищам! Я был очень робок и избегал общества других детей. Моими единственными друзьями были книги и уроки. Прибегать в школу кинута в минуту к началу и убегать домой немедленно по окончании занятий вошло у меня в привычку. Я в буквальном смысле слова убегал домой, так как терпеть не мог разговаривать с кем-нибудь. Я боялся, как бы надо мной не стали подтрунивать.

В первый год моего пребывания в средней школе на экзамене произошел случай, который следует отметить. Инспектор народного образования м-р Джайльс производил обследование нашей школы. Для упражнения в правописании он заставил нас написать пять слов. Я неправильно написал одно слово. Учитель, желая помочь мне, толкнул меня ногой. Он хотел, чтобы я списал незнакомое слово у соседа. Но я никак не мог этого понять: я считал, что учитель находился в классе для того, чтобы не давать нам списывать. В результате все ученики кроме меня написали все слова правильно. Я же оказался непонятливым. После учитель пытался убедить меня, что я сглупил, но это ему не удалось. Я никогда не научился "списывать".

Однако этот инцидент нисколько не умалил моего уважения к учителю. Я по натуре был слеп к недостаткам старших. Впоследствии я убедился, что за этим учителем водилось много других, грешков, но по-прежнему сохранил к нему уважение. Я привык выполнять приказания старших, а не критиковать их действия.

В моей памяти сохранились еще два случая, относящиеся к тому же периоду. В общем я не любил чтения и знал только свои учебники. Уроки я готовил каждый день аккуратно, потому что не хотел получать замечания от учителя и вместе с тем не хотел обманывать его. Но часто я готовил их без всякого интереса. Посторонним чтением я совершенно не занимался, даже если не надо было делать уроков. Но как-то раз я увидел книгу, приобретенную моим отцом. То была "Шравана Питрибакти Натака" (пьеса о преданности Шравана своим родителям). Я прочел ее с огромным интересом. В это время к нам приехала бродячая труппа актеров. Они в числе прочих представлений показывали живую картину, в которой Шраван во время паломничества к святым местам нес на плечах своих слепых родителей. Книга и картина произвели на меня неизгладимое впечатление. "Вот пример, которому ты должен следовать", сказал я себе. Душераздирающие рыдания родителей, оплакивающих смерть Шравана, до сих пор свежи в моей памяти. Трогательный мотив глубоко волновал меня, и я играл его на концертино, которое мне купил отец.

Детский брак

Мне очень хотелось бы не писать этой главы. Мне придется пережить много горьких воспоминаний во время этого повествования. Но иначе нельзя, если я не хочу отступать от истины. Я считаю своей тяжелой обязанностью рассказать, как меня женили в 13 лет. Когда я смотрю на ребят того же возраста, находящихся на моем попечении, и вспоминаю о своем браке, мне становится жаль самого себя и радостно при мысли, что их не постигла моя участь. Я не вижу никаких моральных доводов, которые могли бы оправдать столь нелепо ранние браки.

Пусть читатель не заблуждается: я рассказываю о настоящей женитьбе, а не об обручении. В Катиаваде существует два различных обряда -- обручение и брак. Обручение -- это обещание со стороны родителей мальчика и девочки соединить их в будущем браке. Обещание это может быть нарушено. Смерть мальчика не влечет за собой вдовства для девочки. Это соглашение заключается между родителями, и детей оно совершенно не касается. Очень часто они даже не знают о нем. Я был обручен таким образом три раза, не зная даже, когда и с кем. Мне сказали, что девочки, которых для меня выбрали, умерли одна за другой, и отсюда я сделал вывод, что был обручен три раза. У меня сохранилось слабое воспоминание, что в третий раз я был обручен, когда мне было 7 лет, но я не помню, чтобы мне об этом сообщили. В этой главе я говорю уже о женитьбе, которую хорошо помню.

Как я уже сказал, нас было три брата. Старший был уже женат. Родители решили женить одновременно моего среднего брата, который был старше меня на два или три года, двоюродного брата, который был старше меня на год, и меня. При этом принимались в расчет не наши интересы и желания, а исключительно удобство и экономические соображения старших.

Браки между индусами -- вещь сложная. Очень часто этот обряд окончательно разоряет родителей жениха и невесты. Они теряют состояние и теряют много времени. Целые месяцы убиваются на приготовление разных яств, на изготовление одежды и украшений и на добывание денег для обедов. Обе стороны стараются перещеголять друг друга в количестве и разнообразии предлагаемых блюд. Женщины с голосами и безголосые поют до хрипоты и не дают покоя соседям. Те относятся ко всему этому шуму и к грязи в виде остатков пиршества совершенно спокойно, предвкушая момент, когда они смогут отплатить тем же.

Старшие решили, что лучше всего покончить со всем этим: делом в один прием: меньше расходов и больше блеска. Можно было тратить деньги не стесняясь, так как расходы предстояло делать не три раза, а один. Мой отец и дядя были уже в преклонном возрасте, а мы были последними детьми, которых предстояла женить. Возможно, что им захотелось хорошенько повеселиться напоследок. В результате всех этих соображений было решено устроить тройную свадьбу и, как я уже сказал, приготовления к торжеству заняли несколько месяцев.

Только по этим приготовлениям мы узнали о предстоящем событии. Мне кажется, что для меня оно было связано только с ожиданием новой одежды, барабанным боем, брачной процессией, роскошными обедами и чужой девочкой для игры. Плотские желания пришли потом. Я опускаю занавес и не буду описывать ощущение стыда, которое я испытал.

Итак, я и мой брат были перевезены из Раджкота в Порбандар. Финальной драме предшествовали кое-какие любопытные детали, например наши тела натирали имбирной мазью, -- но все эти подробности я опускаю.

Мой отец хотя и был диваном, но все же был чиновником, и его зависимое положение еще усиливалось от того, что он был в фаворе у такор-сахиба. Тот до последнего момента не хотел отпускать его. Когда же, наконец, он согласился отпустить отца, то заказал для него особый дилижанс, сокращавший путь на два дня. Но судьба решила иначе. Порбандар находится в 20 милях пути от Раджкота, что составляет пять дней езды на лошадях. Отец проделал этот путь в три дня, но при смене третьих перекладных экипаж опрокинулся, и отец жестоко расшибся. Он приехал весь, забинтованный. И наш и его интерес к предстоящему событию упал вследствие этого наполовину, но церемония все же должна была состояться. Разве можно было откладывать свадьбу. Детское восхищение свадебной церемонией заставило меня забыть горе по поводу несчастного случая, приключившегося с отцом.

Я исполнен преданности к родителям, но не менее предан был велениям плоти. И лишь впоследствии я понял, что ради служения родителям следует жертвовать веем счастьем и всеми удовольствиями. Мой отец мужественно переносил боль и принял самое деятельное участие в свадьбе. Тогда я не предполагал, что со временем буду осуждать отца за то, что он женил меня ребенком. В тот день все казалось правильным, хорошим и приятным. Значит, я сам очень хотел, чтобы меня женили. А так как все, что мой отец делал, казалось мне тогда безупречным, то в моей памяти свежи все события того дня и сейчас. Я помню во всех подробностях, как мы сидели под свадебным балдахином, исполняли саптапади, клали друг другу в рот сладкий кансар и как мы начали жить вместе. И затем -- первая ночь! Двое невинных детей, брошенных в океан жизни. Жена моего брата тщательно осведомила меня, как я должен себя вести в первую ночь. Кто наставлял мою жену, я не знаю. Я никогда не спрашивал ее об этом, да и теперь не намерен этого делать. Читатель может быть уверен, что мы так нервничали, что не могли взглянуть друг на друга. Мы были страшно робки. Как мне заговорить с ней, что сказать? Наставления не заходили так далеко. Да наставления и не нужны в подобных случаях. Впечатления от предыдущей жизни настолько сильны, что всякие поучения излишни. Мы постепенно стали привыкать друг к другу и свободно беседовать. Хотя мы были приблизительно одного возраста, но я поспешил присвоить себе авторитет мужа.

Игра в мужа и жену

Во времена моего брака в Индии продавали небольшие брошюрки по пайсу или еще того меньше (я забыл точную цифру), в которых обсуждались вопросы супружеской любви, благосостояния, детские браки и т. п. Я прочитывал от доски до доски все, что мне попадалось, но выполнять считал нужным только то, что мне нравилось. Вменяемая этими брошюрками в обязанность мужу верность жене навсегда запечатлелась в моем сердце. К тому же я любил правду и потому не мог лгать жене. Кстати сказать, было почти невероятно, чтобы в таком юном возрасте я мог изменять ей.

Но урок верности имел и свою неприятную сторону. "Если я должен быть верен жене, то и жена должна быть мне верна", решил я. И я стал ревнивым мужем. У меня не было никаких оснований сомневаться к верности жены, но ревность слепа ко всем доводам. Я постоянно следил за каждым ее шагом, она не смела выйти из дому без моего разрешения. Это приводило к ссорам. Налагаемый мной запрет был фактически чем-то вроде тюремного заключения, а Кастурбай была не такая девочка, чтобы легко подчиниться подобным требованиям. Она решила, что может ходить, куда хочет и когда хочет. Чем больше я ей запрещал, тем больше она сопротивлялась и тем больше я злился. Мы, женатые дети, сплошь и рядом отказывались разговаривать друг с другом. Я думаю, что Кастурбай без всякой задней мысли не обращала внимания на мои запреты. Какие запреты могла нарушить простодушная девочка тем, что уходила в храм или к подруге? И если я мог запрещать ей что-либо, то не имела ли и она право делать то же самое? Сейчас мне все это совершенно ясно. Но тогда я должен был во что бы-то ни стало отстаивать свой авторитет мужа.

Пусть однако читатель не думает, что наша жизнь была безысходно тяжкой. Вся моя строгость вытекала из любви. Я хотел сделать мою жену идеальной женой. Я поставил себе целью заставить ее жить чистой жизнью, учиться тому, чему я учился, и жить одной жизнью и мыслью со мной.

Я не знаю, стремилась ли к этому Кастурбай. Она была неграмотна. Она была простой, независимой, настойчивой и молчаливой, по крайней мере со мной. Собственное невежество не угнетало ее, и я не припомню, чтобы мои учебные занятия когда-либо вызывали в ней стремление тоже стать на этот путь. Поэтому я думаю, что я был одинок в своих чаяниях. Вся моя страсть сосредоточилась на одной женщине, и я не хотел, чтобы она оставалась без взаимности. Но если взаимности и не было, это еще не являлось безысходным бедствием, ибо по крайней мере, с одной стороны, здесь была действенная любовь. Должен сказать, что я был страстно влюблен в нее. Даже в шкоде я думал о ней. Мысль о предстоящей ночи и свидании никогда не покидала меня. Разлука была невыносима. Своей болтовней я не давал ей спать до поздней ночи. Если бы при такой всепожирающей страсти у меня не было бы сильно развито чувство долга, то я наверное стал бы жертвой болезни и рано умер или вынужден был бы влачить жалкое существование. Но я должен был каждое утро выполнять назначенные мне обязанности, а обманывать я не мог. Это спасло меня от многих напастей.

Я уже сказал, что Кастурбай была неграмотна. Мне очень хотелось обучить ее, но чувственная любовь не оставляла времени для этого. Во-первых, обучать ее приходилось против ее воли, а, во-вторых, это можно было делать только ночью. Днем в присутствии старших я не смел не только разговаривать, но даже встречаться с ней. В Катиаваде существовала, и до известной степени существует и до сих пор, своя особая, нелепая и варварская "парда". Обстоятельства, следовательно, не благоприятствовали нам. Я должен поэтому сознаться, что мои усилия обучить Кастурбай в дни юности были большей частью напрасны. А когда я, наконец, очнулся и сбросил оковы похоти, я был уже увлечен общественной деятельностью, и у меня оставалось мало свободного времени. Моя ошибка была в том, что я не пригласил для нее учителей. В результате Кастурбай и сейчас пишет с трудом простые письма и понимает только простонародное гуджарати. Я уверен, что она была бы сейчас ученой женщиной, если бы моя любовь к ней была совершенно лишена похоти. Мне удалось бы тогда преодолеть ее отвращение к занятиям. Я знаю, что для чистой любви нет ничего невозможного.

Я уже упомянул об одном обстоятельстве, которое более или менее спасло меня от разрушительного действия чувственной любви. Следует отметить еще и другое. Многочисленные примеры убедили меня, что бог, в конечном итоге, спасает тех, кто чист в своих побуждениях.

Наряду с жестоким обычаем детских браков в индусском обществе существует другой обычай, до известной степени парализующий это зло.

Родители не разрешают молодой паре долго оставаться вместе. Ребенок -- жена больше половины своего времени проводит в доме отца. Так было и с нами. В течение первых пяти лет нашей брачной жизни (в возрасте от 13 до 18 лет) мы жили вместе в общей сложности не больше трех лет. Не проходило и шести месяцев совместной жизни, чтобы родители не вызывали мою жену к себе. В те дни подобные вызовы были очень неприятны, но они спасли нас обоих. Восемнадцати лет я поехал в Англию. Это потребовало длительной и благодетельной для нас разлуки. Но и после возвращения из Англии мы не оставались вместе дольше шести месяцев, так как мне приходилось метаться между Раджкотом и Бомбеем. Потом меня пригласили в Южную Африку. Но к тому времени я уже в значительной степени освободился от чувственных вожделений.

В средней школе

Я уже сказал, что ко времени моей женитьбы я обучался в средней школе. В той же школе учились мои оба брата. Старший был на несколько классов впереди нас, а брат, который женился одновременно- со мной, был всего на один класс впереди меня. Женитьба заставила нас обоих потерять целый год. Для брата результаты ее были еще хуже, чем для меня, он в конце концов совсем бросил ученье. Одному небу известно, сколько молодежи постигает такая же участь. В наше время только у индусов существуют браки в школьном возрасте.

Я продолжал учиться. В средней школе никто не считал меня ослом. Я всегда пользовался расположением учителей. Родители ежегодно получали свидетельства о моих успехах и поведении. У меня никогда не было плохих отметок. После перехода из второго класса я даже получил награду. В пятом и шестом классе я получил стипендии: первый раз в четыре, а во второй раз в десять рупий. Они достались мне скорее по счастливой случайности, чем за какие-либо особые заслуги. Дело в том, что стипендии давали не всем, а только лучшим ученикам из округа Сорат в Катиаваде; в то время в классе из 40 -- 50 учеников было, конечно, не много мальчиков из Оората.

Насколько помню, я лично был не особенно хорошего мнения о своих способностях. Я обычно удивлялся, когда получал награды или стипендии. При этом я был очень самолюбив, малейшее замечание вызывало у меня слезы. Для меня было совершенно невыносимо получать выговоры. Помнится, что однажды меня подвергли телесному наказанию. На меня подействовало не столько само наказание, сколько то, что оно оскорбляло мое достоинство-Л горько плакал. В это время я был в первом или во втором классе. Такой же случай имел место, когда я был в седьмом классе. Заведующим был тогда Дорабджи Эдульджи Гими. Он пользовался популярностью среди учеников, так как умел поддерживать дисциплину и был методичным и хорошим преподавателем. Он ввел для учеников старших классов гимнастику и крикет как обязательные предметы. Мне и то и другое не нравилось. Я ни разу не принимал участия ни в крикете, ни в футболе, пока они не стали обязательными. Одной из причин, почему я уклонялся, была в данном случае моя робость. Теперь я вижу, что был тогда не прав: у меня было тогда ложное представление, будто гимнастика не имеет никакого отношения к образованию. Теперь я знаю, что физическое воспитание играет такую же роль в жизни, как и умственное. Должен отметить, что отказываясь от гимнастики и иго. я нашел им не такую плохую замену. Я прочел где-то о пользе больших прогулок на свежем воздухе, и это понравилось мне. Я приучил себя много ходить пешком и сохранил эту привычку и по сиё время. Она закалила мой организм.

Причиной моей неприязни к гимнастике было также страстное желание ухаживать за больным отцом. Как только занятия кончались, я мчался домой и принимался прислуживать ему. Обязательные физические упражнения мешали мне в этом, и я попросил м-ра Гими освободить меня от гимнастики. Он не хотел и слушать меня. Однажды в субботу случилось так, что занятия были у нас утром, и я должен был притти на гимнастику из дому к четырем часам. Часов у меня не было, и я не рассчитал времени, так как был облачный день. Когда я пришел, все мальчики уже разошлись. На следующее утро м-р Гими, просматривая список, увидел, что я отсутствовал. Он спросил меня о причине, и я объяснил ему, как это случилось. Но он не поверил мне и приказал заплатить штраф в одну или две ана (не помню уже сколько именно).

Меня заподозрили во лжи. Это глубоко огорчило меня. Как мог я доказать свою невиновность? Выхода не было. Я плакал от огорчения и понял, что правдивый человек должен быть аккуратен. Это был первый и последний случай моей неаккуратности в школе. Насколько мне помнится, мне удалось все-таки доказать свою правоту, и штраф был снят.

Отец, наконец, сам написал заведующему, и я был освобожден от гимнастики. Он сообщил, что я нужен ему дома сейчас же после окончания занятий в школе. Если отказ от гимнастики не причинил мне вреда, то за другие упущения я расплачиваюсь до сих пор. Я почему-то решил, что хороший почерк не входит в общее образование, и держался этого мнения, пока не попал в Англию. Впоследствии, особенно в Южной Африке, я видел, ;каким прекрасным почерком обладают там адвокаты и вообще молодые люди, получившие образование. Мне было стыдно, и я горько раскаивался в своей небрежности. Я понял, что плохой почерк -- это признак недостаточного образования. Я пытался исправить этот недостаток, но было уже поздно.

Из-за своего брака я потерял год, и учитель желал, чтобы я наверстал упущенное время и перепрыгнул через класс. Такие льготы обычно предоставляли прилежным ученикам. Поэтому я оставался только шесть месяцев в третьем классе и после экзамена был переведен в четвертый. Начиная с этого класса, большинство предметов преподавалось уже по-английски, и я чувствовал себя совсем потерянным. В геометрии, к которой мы там приступили, я был не особенно силен, а преподавание на английском языке делало ее еще более трудной для меня. Учитель прекрасно преподавал предмет. Но я не мог следить за его объяснениями. Часто я теряя мужество и думал о том, чтобы вернуться в третий класс. Я чувствовал, что я взял на себя непосильную задачу, уложив два года занятий в один. Но это было бы неудобно не только для меня, но и для учителя, так как он устроил мне переход в следующий класс, рассчитывая на мое усердие. Боязнь опозорить и себя и его заставила меня остаться на своем посту. Но когда я с большими усилиями добрался до тринадцатой теоремы Эвклида, я вдруг понял, что все это чрезвычайно просто. Предмет, требовавший только логического мышления, не мог быть трудным. С этого времени геометрия стала для меня легкой и интересной.

Санскритский язык оказался более трудным. В геометрии нечего было запоминать, а в санскрите, мне казалось, все необходимо было брать на память. Этот предмет тоже начали преподавать с четвертого класса. Перейдя в шестой класс, я упал духом. Учитель был очень требователен и, как мне казалось, сильно прижимал учеников. Между ним и преподавателем персидского языка было что-то вроде соперничества. Учитель персидского был очень снисходительным человеком, и мальчики говорили, что персидский язык очень легок. "Легкость" соблазнила меня, и в один прекрасный день я перешел в класс персидского языка. Учитель санскрита огорчился. Он подозвал меня к себе и сказал: "Вы забываете, что вы сын отца, исповедывающего вайшнавизм. Неужели вы не хотите изучить язык вашей религии. Бели он трудно дается вам, почему вы не обращаетесь ко мне? Я готов приложить все свои силы, чтобы научить вас, школьников, санскриту. Если вы будете продолжать ваши занятия, вы увидите, сколько там интересного и увлекательного. Не падайте духом и приходите снова в санскритский класс". Его любезность смутила меня. Я не мог пренебречь вниманием учителя. А теперь я вспоминая Кришнашанкара Пандья не иначе, как с благодарностью. Мне было бы трудно изучать наши священные книги, если бы я не усвоил санскрит хотя бы в том скромном объеме, в котором я это сделал тогда. Я глубоко сожалею, что не изучил этого языка основательно, ибо я пришел впоследствии к убеждению, что все дети индусы, мальчики и девочки, должны владеть санскритом.

Я считаю, что во всех индийских средних школах надо кроме местного языка преподавать санскрит, персидский, арабский и английский. Пугаться этого длинного перечня не следует. Если бы у нас было больше системы в преподавании и если бы оно велось на родном языке, то я уверен, что изучение всех этих языков было бы удовольствием, а не утомительной обязанностью. Научно поставленное изучение одного языка облегчает знакомство с другими языками.

В сущности хинди, гуджарати и санскрит можно рассматривать как один язык так же, как персидский и арабский. Хотя персидский принадлежит к арийской, а арабский -- к семитической группе языков, но между ними существует тесное родство, так как оба они развились на почве ислама. Урду я не рассматриваю как особый язык, так как он принял грамматику хинди, а словарь у него главным образом арабский и персидский. Тот, кто хочет хорошо знать урду, должен знать персидский и арабский, а тот, кто хочет владеть гуджарати, хинди, бенгали или марати, должен изучить санскрит.

Трагедия

Из немногих друзей, приобретенных мною в высшей школе, особенно близки были мне двое. Одна дружба оказалась недолговечной. Друг отошел отменя, потому что я сошелся с другим. Вторую дружбу я считаю трагедией своей жизни. Она продолжалась долго. Я завязал ее, поставив себе целью исправить друга.

Друг этот был сначала приятелем моего старшего брата. Они были одноклассниками. Я знал его слабости, но считал его верным другом. Мать, старший брат и жена предупреждали меня, считая, что я попал в плохую компанию. Я был слишком самолюбивым мужем, чтобы внять предостережениям жены. Но я не осмеливался восставать против матери и старшего брата. Тем не менее я возражал им, заявляя: "Я знаю, что у него имеются; известные слабости, но вы не знаете его достоинств. Он не может сбить меня с пути, так как я сблизился с ним для того, чтобы исправить его. Я уверен, что он будет прекрасным человеком, если изменит свое поведение. Прошу вас не беспокоиться относительно меня".

Не думаю, чтобы это удовлетворило их, но они приняли мои объяснения и оставили меня в покое.

Впоследствии я понял, что ошибался. Исправляющий никогда не должен находиться в слишком близких отношениях с исправляемым. Истинная дружба есть сродство душ, редко встречающееся в мире. Дружба может быть длительной и ценной только между одинаковыми натурами. Друзья влияют друг на друга. Следовательно, дружба вряд ли допускает исправление. Я держусь того мнения, что вообще необходимо избегать слишком большой близости: человек гораздо быстрее воспринимает порок, чем добродетель. А тот, кто хочет быть в дружбе с богом, должен оставаться в одиночестве или сделать своими друзьями весь мир. Я, может быть, ошибаюсь, но все мои усилия завязать с кем-нибудь тесную дружбу терпели крушение.

Когда я впервые столкнулся с этим другом, Раджкот переживал период "реформ". С его слов я узнал, что многие наши учителя тайком потребляют мясо и вино. Он назвал мне также много известных в Раджкоте лиц, которые делали то же самое. Среди них было и несколько учащихся высшей школы.

Я удивился и огорчился. Мне захотелось узнать причину этого явления, и друг объяснил мне ее следующим образом:

"Мы -- слабый народ, потому что не едим мяса. Англичане питаются мясом, и потому они управляют нами. Ты ведь видел, какой я крепкий и как быстро я бегаю. Это потому, что я ем мясо. У тех, кто питаемся мясом, никогда не бывает нарывов и опухолей, а если и бывают, то быстро проходят. Ведь не дураки же наши учителя и другие известные в городе лица, питающиеся мясом. Они знают его качества. Ты должен последовать их примеру. Ничего не стоит попробовать. Попробуй и сам увидишь, какую силу оно дает".

Все эти соображения относительно питания мясом были высказаны не сразу. Я передаю лишь сущность часто повторявшихся и тщательно обдуманных доводов, которыми мой друг время от времени старался воздействовать на меня. Мой старший брат уже пал. Поэтому он поддерживал доводы моего друга. Я действительно имел худосочный вид по сравнению с моим братом и приятелем. Оба они были сильнее и смелее меня. Особенно импонировало мне молодечество моего друга. Он пробегал большие расстояния с удивительной быстротой, умел хорошо прыгать в высоту и на расстояние, мог вынести любое телесное наказание. Он часто хвастал передо мной своими успехами и ослеплял меня ими, потому что всегда нас ослепляют в других качества, которыми мы сами не обладаем. Все это вызывало во мне "сильное желание подражать ему. Я плохо прыгал и бегал. Мне хотелось стать таким же сильным и ловким, как он.

Кроме того, я был трусом. Я боялся воров, духов и змей. Я не решался выйти ночью из дому. Темнота приводила меня в ужас. Я не мог спать в темноте, мне казалось, что духи прокрадываются ко мне с одной стороны, воры -- с другой, змеи -- с третьей. Я спал не иначе, как со светом. Я не мог рассказать о своих страхах жене, спавшей со мной рядом. Она была еще на пороге юности, но я знал, что она смелее меня, и стыдился ее. Она не боялась ни духов, ни змей. Она шла куда угодно в темноте. Друг знал о моих слабостях. Он рассказывал, что берет живых змей в руки, не боится воров и не верит в духов, И все это потому, что он ест мясо.

Это произвело на меня надлежащее впечатление. Мне начало казаться, что мясо сделает меня сильным и смелым, и если вся страна начнет питаться мясом, то мы одолеем англичан.

День для опыта был, наконец, назначен. Его нужно было провести тайком. Ганди были поклонниками Вишну. Мои родители были особенно ревностными вайшнавами. Они регулярно посещали "хавели". У нашего рода были даже свои собственные храмы. Джайнизм был уже очень силен в Гуджарате, и его влияние чувствовалось всюду и при всяких обстоятельствах.

Нигде в Индии не наблюдается такое отвращение к мясной пище, как среди джайнов и вайпшавов. Я вырос и воспитывался в этих традициях. Кроме того, я очень любил своих родителей. Я знал, что они будут глубоко потрясены, если узнают, что я ем мясо. К тому же любовь к правде заставляла меня быть чрезвычайно осторожным. Не могу сказать, чтобы я не понимал, что я шел на обман по отношению к родителям, собираясь начать питаться мясом. Но мой ум был всецело занят "реформой". О возможности полакомиться я и не думал и фактически не знал даже, что мясо очень вкусно. Я хотел быть сильным и смелым и желал видеть такими же своих единоплеменников, чтобы они могли побороть англичан и освободить Индию. Слова "сварадж" я тогда еще не слыхал. Но я знал, что такое свобода. Меня ослепляло безумное увлечение "реформой", и я уговорил себя, что, скрывая свои поступки от родителей, я не согрешу против истины, если все действительно останется в тайне.

Трагедия

(продолжение)

Наконец, настал решительный день. Трудно доподлинно изобразить мое тогдашнее состояние. С одной стороны, я был охвачен фантастическим стремлением к "реформе", с другой стороны, меня увлекала самая новизна положения -- сознание, что я делаю решительный шаг в моей жизни. В то же время я сгорал от стыда из-за того, что принимался за это как вор. Не могу сказать, что преобладало. Мы нашли укромный уголок на берегу реки, и там я впервые в жизни увидел мясо. Был также и хлеб из пекарни, которого я никогда не пробовал. Козье мясо было жестким как подошва. Я просто не мог его есть. Я почувствовал себя плохо и должен был отказаться от еды.

Ночь я провел очень скверно. Меня мучили ужасные кошмары. Едва я засыпал, как мне начинало казаться, что в моем желудке блеет коза, и я вскакивал, мучимый угрызениями совести, но тут я вспомнил, что есть мясо мне повелевает долг, и тогда мне становилось легче на душе.

Мой друг был не из тех, которые быстро сдаются. Он придумал изысканные мясные блюда в соблазнительной сервировке. Мы если их уже не в укромном местечке на берегу реки, а в обеденном зале правительственного здания., где стояли столы и стулья. Мой приятель сумел здесь столковаться с главным поваром.

Я поддался этому соблазну, поборол свое отвращение к хлебу, справился с жалостью к козам и пристрастился к мясным блюдам. Но эти мясные пиршества в общей сложности имели место не больше шести раз. В здание правительства пускали не каждый день, и затем было просто затруднительно часто заказывать дорогие изысканные мясные блюда. У меня не было денег, чтобы платить за "реформу". Моему другу постоянно приходилось изыскивать средства. Я не знаю, откуда он их брал. Но он их доставал, так как твердо поставил себе целью приучить меня к мясу. Но видимо и его возможности были ограничены. Поэтому эти пиршества были редки и устраивались с большими промежутками.

В те дни, когда я принимал, участие в этих тайных пиршествах, я не мог обедать дома. Мать звала меня и не понимала, почему я отказываюсь. Я отвечал ей: "У меня сегодня нет аппетита, у меня что-то неладно с желудком". Придумывая эти отговорки, я испытывал угрызения совести, так как знал., что лгу и притом лгу матери. Это мучило меня, и я сказал себе: "Есть мясо, конечно, нужно. Провести в нашей стране реформу питания тоже нужно. Но лгать отцу и матери хуже, чем не есть мяса. Следует отказаться от мяса, пока живы родители. Когда их не станет, я буду свободным, я буду открыто есть мясо. Но до тех пор я буду воздерживаться от него".

Это решение я сообщил другу и с тех пор ни разу не прикоснулся к мясу. Мои родители так и не узнали, что двое из их сыновей ели мясо.

Я отказался от мяса, не желая лгать родителям. Но я не порвал с другом. Мое стремление исправить его оказалось гибельным для меня, но я совершенно не замечал этого.

Дружба с ним однажды чуть не довела меня до измены жене. Спасла меня счастливая звезда. Друг повел меня в публичный дом. Он дал мне необходимые разъяснения. Все было предусмотрено заранее. Даже плата была внесена. Я направился прямо в объятия греха, но бог в своей неизреченной милости спас меня от меня самого. Я внезапно утратил в этом греховном вертепе дар зрения и речи. Я сидел около женщины на ее постели и молчал. Ей это, конечно, надоело, и, осыпав меня бранью и оскорблениями, она указала мне на дверь. Тогда я почувствовал себя униженным как мужчина, и я готов был провалиться сквозь землю от стыда. Но впоследствии я не переставал благодарить бога за то, что он спас меня.

У меня были в жизни еще четыре такие встречи, и каждый раз меня спасала моя счастливая судьба, а не какое-либо усилие с моей стороны. С чисто этической точки зрения эти встречи необходимо рассматривать как моральное падение. Налицо было плотское желание, а это равносильно действию. Но с точки зрения обычной морали человек, физически устранившийся от греха, считается спасенным. В этом смысле я был спасен.

Но все же и это не открыло мне глаза на порочность моего друга. Мне пришлось пережить еще более горькие разочарования. Но об этом я скажу дальше. Продолжаю свое повествование в хронологическом порядке.

Должен отметить еще один факт, относящийся к этому же периоду. Безусловно одной из причин моих разногласий с женой была дружба с этим человеком. Я был влюбленным и в то же время ревнивым мужем, а друг всячески раздувал пламя моей подозрительности по отношению к жене. Я не сомневался в его правдивости, и я никогда не прощу себе насилий, которые я совершал над женой, действуя по его наущению. Только жена индуса может вынести подобную грубость. Поэтому я привык смотреть на женщину как на воплощенное терпение. Несправедливо заподозренный слуга может бросить место, сын может покинуть отца, друг -- порвать дружбу, жена же, если она и подозревает мужа, -- молчит, но если он подозревает ее, -- она погибла. Куда она, пойдет? Жена индуса не может требовать развода судебным порядком. Закон ей не поможет. И потому я не могу простить себе, что доводил жену до такого отчаянного состояния.

Яд подозрений исчез только тогда, когда я понял "ахимсу" во всех ее проявлениях. Я постиг все величие брахмачарья и понял, что жена -- не раба, а товарищ и сотрудник мужа, призванный делить с ним на равных правах все радости и печали. Как и муж, жена имеет право итти своим собственным путем. Когда я вспоминаю эти мрачные дни сомнений и подозрений, меня охватывает гнев. Я презираю себя за свое безумие и похотливую жестокость, за слепую преданность другу.

Воровство и раскаяние

Мне необходимо рассказать еще о нескольких случаях своего падения.

Я и один из моих родственников пристрастились к курению. Нельзя сказать, чтобы курение или запах папирос доставляли нам удовольствие. Просто нам нравилось пускать дым изо рта. Дядя мой курил, и мы решили, что должны последовать его примеру, а так как денег у нас не было, ты мы принялись подбирать брошенные дядей окурки.

Но их не всегда можно было достать и, кроме того, в них почти нечего было докуривать. Тогда мы стали красть у слуги медяки и покупать на них индийские папиросы. Встал вопрос, где же их хранить. Мы не смели, конечно, курить в присутствии старших. Несколько недель мы обходились ворованными медяками. Тем временем мы прослышали, что стебли какого-то растения обладают пористостью, и их можно курить как папиросы. Мы обзавелись ими и стали курить их вместо папирос.

Но это нас далеко не удовлетворяло. Нас охватило сильное стремление к: независимости. Нам казалось невыносимым, что нельзя ничего предпринять без разрешения старших. Под конец наше недовольство достигло такой степени, что мы решили покончить самоубийством.

Но как это сделать? Где достать яд? Мы откуда-то узнали, что семена "датуры" действуют как сильный яд, отправились за ними в джунгли и раздобыли их. Вечером мы пошли в кедарджи мандир, поставили "ги" в храмовый светильник, совершили "даршан" и стали искать укромный уголок. Но вдруг мужество покинуло нас. А что если мы умрем не сразу? И что хорошего в том, чтобы самим убить себя? Не лучше ли примириться с отсутствием независимости? Но все-таки мы проглотили по два или по три зерна, на большее мы не решились.

Я понял, что гораздо легче задумать самоубийство, чем совершить его. И с тех пор, когда мне приходилось слышать угрозу покончить с собой, это не производило на меня почти никакого впечатления.

Эпизод с самоубийством закончился тем, что мы оба перестали курить брошенные окурки и красть медяки у прислуги.

С тех пор у меня больше никогда не появлялось желания курить, и я считаю эту привычку варварской и вредной.

Несколько позже я совершил еще более серьезную кражу. Медяки я воровал в 12, 13 лет. Следующую кражу я совершил в 15 лет. На этот раз я украл немного золота из запястья моего брата, того самого, который ел мясо. У брата как-то образовался долг в 25 рупий. Он носил на руке тяжелое золотое запястье. Срезать кусок с него было совсем нетрудно. Мы это сделали, и долг был погашен. Но этого я уже не мог вынести. Я дал себе слово никогда больше не красть и решил сознаться во всем отцу. Но у меня не хватало смелости заговорить с ним об этом. Не то, чтобы я боялся побоев. Нет. Я не помню, чтобы отец когда-нибудь бил нас. Я боялся причинить ему огорчение. Однако необходимо было рискнуть. Нельзя было очиститься без чистосердечного признания.

Я решил покаяться письменно и так и сделал. Я не только сознался в своих грехах, но и просил назначить наказание с условием только, чтобы не он лично наказывал меня. Я обещал никогда больше не красть.

Весь дрожа, я передал мою покаянную запись отцу. Он был тогда болен: у него был свищ в ноге, и он должен был лежать. Постелью ему служили простые деревянные доски.

Он прочел мое письмо и заплакал. Слезы катились по его щекам и падали на бумагу. На минуту он закрыл глаза, потом разорвал письмо. Когда он читал его, он принял сидячее положение. Теперь он снова лег. Я тоже громко зарыдал. Я видел как страдает мой отец. Если бы я был художником, я сегодня мог бы написать эту картину, -- так жива она в моей памяти.

Эти слезы любви очистили мое сердце и омыли мой грех.

Для меня это был предметный урок по "ахимсе". В то время я видел в происходящем только проявление отцовской любви, но сегодня я знаю, что это была настоящая "ахимса". Когда "ахимса" бывает всеобъемлющий, она переделывает все, к чему имеет отношение. Тогда нет границ ее власти.

Такое всепрощение отнюдь не было свойственно отцу. Я думаю, что он будет сердиться, хмурить лоб и говорить резкие слова. Но он был удивительно спокоен. И я полагаю, что это произошло благодаря моему чистосердечному признанию. Чистосердечное признание, соединенное с обещанием никогда больше не грешить и принесенное тому, кто имеет право принять его, является наиболее совершенной формой покаяния. Я знаю, что мое признание совершенно успокоило отца относительно меня, и любовь его ко мне после этого не знала пределов.

Смерть отца и мой позор

Мне шел шестнадцатый год. Отец мой был прикован к постели: ухаживали за ним главным образом моя мать, старая служанка и я. Я делал перевязки, давал лекарства и составлял снадобья, если они приготовлялись дома. Каждую ночь я массировал ему ноги и уходил только тогда, когда он просил об этом или просто засылал. Мне было приятно выполнять эти обязанности, я и не помню, чтобы я хоть раз пренебрег ими. Все время, которым я располагал после выполнения ежедневных религиозных обязанностей, я делил между школой и уходом за отцом. Я выходил погулять только вечером, когда он давал разрешение или чувствовал себя хорошо.

Жена моя тогда ожидала ребенка. Обстоятельство это, как я сейчас понимаю, усугубляет позорность моего поведения. Во-первых, я не мог воздерживаться, как это полагалось учащемуся, а во-вторых, плотское желание взяло верх не только над моей обязанностью учиться, но и над еще более важной обязанностью -- преданностью родителям: ведь Шраван был с детства моим идеалом. Между тем, каждую ночь массируя ноги отца, я мыслями был уже в спальне, и это -- в такое время, когда и религия, и медицина, и здравый смысл запрещают половые сношения, Я всегда с радостью освобождался от своих обязанностей и, попрощавшись с отцом, шел прямо в спальню.

Отцу становилось все хуже. Аюрведические врачи испытали все свои мази, "хакимы" -- все свои пластыри, а местные шарлатаны -- все свои секретные лекарственные средства. Наконец, обратились к английскому врачу. Он предложил как единственное средство хирургическую операцию. Но наш домашний врач вмешался в это дело. Он заявил, что в преклонном возрасте операция может иметь роковой исход, и его мнение взяло верх. От операции пришлось отказаться. У меня такое впечатление, что рана после операции легко бы зажила, тем более что оперировать должен; был хорошо известный в Бомбее хирург. Но бог решил иначе. Когда смерть неминуема, средств против болезни не существует. Отец вернулся из Бомбея со всеми материалами и приспособлениями для операции, которые теперь были не нужны. Он ждал близкой смерти. О каждым днем он становился все слабее. Его упрашивали производить отправление естественных потребностей, не вставая с постели. Но он до последней минуты отказывался. Правила вайшнавистов относительно внешней чистоты неумолимо строги. Такая чистоплотность бесспорно имеет большое значение, но западная медицинская наука показала, что можно совершать все отправления в постели, строго соблюдая при этом чистоту и в то же время не причиняя никакого неудобства пациенту. Я считаю это вполне совместимым с требованиями вайшнавизма.

Настала страшная ночь. Дядя мой был в это время в Раджкоте. Насколько я помню, он приехал в Раджкот, получив известие, что отцу хуже. Братья были глубоко привязаны друг к другу. Дядя сидел возле больного весь день и ночью настоял на том, чтобы мы шли спать, а он ляжет возле кровати больного. Никто не думал, что эта ночь будет роковой. В этом заключалась беда.

Было 10 ч. 30 м. или 11 часов вечера. Я массировал отца. Дядя предложил сменить меня. Я обрадовался и отправился в спальню. Жена моя, бедняжка, крепко спала. Но разве она смела спать в моем присутствии. Я разбудил ее. Через пять или шесть минут раздался стук в дверь. Я в тревоге вскочил. "Вставайте, -- сказал слуга, -- отцу очень нехорошо". Я знал, что отец очень плох и понял, что означают в такой момент эти слова. Я вскочил с постели.

-- Что такое? Говори.

-- Отца больше нет в живых...

Все было кончено. Мне оставалось только ломать себе руки в отчаянии. Мне было страшно стыдно, и я чувствовал себя глубоко несчастным. Я помчался в комнату отца. Если бы животная страсть не ослепила меня, мне не пришлось бы мучиться раскаянием за разлуку с отцом за несколько минут до его смерти. Я массировал бы его, и он умер бы у меня на руках. А сейчас эта честь принадлежала дяде. Он был так предан своему старшему брату, что удостоился чести оказать ему последнюю услугу. Отец чувствовал приближение конца. Он попросил перо и бумагу и написал: "Приготовь все для последнего обряда". Затем он сорвал с руки амулет и с шеи золотое ожерелье из шариков туласи и отбросил их в сторону. Через минуту его не стало.

Мой позор, о котором я здесь говорю, заключался в плотском желании, которое охватило меня даже в час смерти отца, нуждавшегося в самом бдительном уходе. Никогда не смогу забыть и искупить это бесчестие. О тех пор я всегда считал, что хотя моя преданность родителям и не знала предела, но она была очень легковесна, так как в нужный момент я оказался во власти похоти. Поэтому я всегда считал себя, хотя и верным, но похотливым супругом. Мне пришлось много поработать над собой, чтобы освободиться от оков похоти, и пришлось пройти через много испытаний, прежде чем мне удалось избавиться от них.

Прежде чем закончить эту главу, хочу еще сообщить, что бедный ребенок, родившийся у моей жены, прожил всего три или четыре дня. Иначе и не могло быть. Пусть мой пример послужит предостережением всем женатым.

Первое знакомство с религией

Я пробыл в школе с шести или семи лет до шестнадцати. Там меня учили всему кроме религии (религию я понимаю здесь в самом широком смысле -- как осуществление истины в себе, или познание самого себя). Я, пожалуй, не получил от учителей того, что они могли дать мне без всякого усилия со своей стороны. Но вместе с тем я кое-какие крохи подобрал от окружающих.

Родившись в вере вайшнавов, я должен был ходить в "хавели", но он никогда не привлекал меня. Мне не нравились его блеск и роскошь. Кроме того, до меня дошли слухи о совершавшихся там безнравственных вещах, и я потерял к нему всякий интерес. Таким образом "хавели" не мог мне ничего дать.

Но то, чего я не получил там, дала мне моя няня, старая служанка нашей семьи. Я до сих пор с благодарностью вспоминаю о ее привязанности ко мне. Как я уже говорил, я боялся духов и привидений. Рамба -- как звали няню -- предложила мне повторять Рамаяну и тем избавиться от этих страхов. Я больше верил ей, чем предлагаемому ею средству, но с самого раннего возраста повторял Рамаяну, чтобы излечиться от страха перед духами и привидениями. Это продолжалось, правда, недолго, но хорошее семя, брошенное в душу ребенка, не пропадает даром. Я полагаю, что благодаря доброй Рамбе Рамаяна является для меня теперь абсолютно верным средством.

Приблизительно одновременно мой двоюродный брат, поклонник Рамаяны, заставил меня и моего второго брата выучить Рамаракшу. Мы заучивали ее наизусть и ежедневно после купания повторяли ее вслух. Привычку эту мы сохранили, пока жили в Порбандаре. Переехав в Раджкот, мы забыли о ней. Я не слишком верил в нее, но я очень гордился тем, что мог сказать Рамаракшу наизусть с правильным произношением.

Зато большое впечатление произвела на меня Рамаяна, когда ее читали отцу. В первый период своей болезни отец жил в Порбандаре. Каждый вечер он слушал Рамаяну. Читал ее большой поклонник Рамы -- Лада Махарадж. Про него рассказывали, что он излечился от проказы без всяких лекарств только тем, что прикладывал к пораженным местам листья билвы, принесенные в дар изображению Махадевы, и ежедневно аккуратно повторял Рамаяну. Вера излечила его, говорили люди. Так это или нет, -- мы этому верили. Во всяком случае, когда Лада Махарадж читал отцу Рамаяну, проказы у него не было. У него был приятный голос. Он произносил нараспев дохи и чопаи и разъяснял их, затевая споры и увлекая слушателей. Мне было тогда около 13 лет, но я помню, что был совершенно увлечен его чтением. Тогда я начал преклоняться перед Рамаяной. Сейчас я считаю Рамаяну Тулсидаса величайшей из всех священных книг.

Несколько месяцев спустя мы переехали в Раджкот. Там уже не было больше чтения Рамаяны. Но Багават читалась каждое "экадаши". Иногда я присутствовал на чтении, но чтец не волновал меня. В настоящее время я считаю Багават книгой, способной вызвать религиозный энтузиазм. Я с неослабевающим интересом прочел ее на языке гуджарати. Но когда однажды во время моего 21-дневного поста мне ее прочитал в оригинале пандит Мадан Мохан Малавия, я пожалел, что не слышал его в детстве. Тогда; я полюбил бы эту книгу с самого раннего возраста. Впечатления, воспринятые на заре юности, пускают глубокие корни, и я всегда жалел, что мне в детстве не читали побольше таких хороших книг.

Зато в Раджкоте я научился относиться терпимо ко всем сектам индуизма и родственным религиям. Мои родители посещали не только хавели, но и храмы Шивы и Рамы. Иногда они брали нас с собой, иногда посылали нас одних. Монахи-джайны часто посещали моего отца и даже, изменяя своим обычаям, принимали от нас пищу, хотя мы не исповедывали джайнизма. Они беседовали с отцом на религиозные и светские темы.

У отца были также друзья среди мусульман и парсов. Они говорили с ним о своей вере, и он выслушивал их всегда с уважением и часто с интересом. Ухаживая за ним, я часто присутствовал при этих беседах. Это выработало во мне большую веротерпимость.

Исключение составляло христианство. К нему я испытывал чувство неприязни. И не без основания. Христианские миссионеры обычно тогда располагались где-нибудь поблизости от высшей школы и разглагольствовали, осыпая оскорблениями индусов и их богов. Этого я не мог переварить. Я только один раз остановился послушать их. Но одного раза было достаточно, чтоб отбить охоту навсегда. Приблизительно в это время я узнал, что один весьма известный индус был обращен в христианство. Весь город говорил о том, что после крещения он стал есть мясо и пить спиртные напитки, переменил одежду, ходит в европейском платье и даже носит шляпу. Меня это возмущало. Какая же это религия, если она принуждает человека есть говядину, пить спиртные напитки и менять одежду? Мне рассказывали также, что новообращенный уже поносит религию своих предков, родные обычаи и родину. Все это вызвало во мне антипатию к христианству.

Я научился быть терпимым к другим религиям, но это не значило, что у меня была живая вера в бога. В этот период мне из собрания книг моего отца попалась в руки Манусмрити. Рассказ о сотворении мира и тому подобные сказания не произвели на меня большого впечатления, а наоборот, несколько склонили меня к атеизму.

У меня был двоюродный брат, который и сейчас еще жив. Я был высокого мнения об его уме и обратился к нему со своими сомнениями. Но он не сумел разрешить их и -потому отделывался от меня таким ответом: "Сам узнаешь, когда вырастешь, в твоем возрасте еще рано задавать такие вопросы". Я замолчал, но не удовлетворился. Главы из Манусмрити относительно диеты и тому подобных вопросов казались мне противоречащими тому, что я видел в повседневной жизни. И на эти сомнения я получил тот же ответ: "Почитаешь, разовьется и поймешь все это".

Манусмрити не научило меня "ахимсе". Я уже рассказал о попытке питаться мясом. Манусмрити как будто поддерживала это. Я пришел к заключению, что совершенно морально убивать змею, клопов и т. д. Помню, что тогда я уничтожал клопов и других насекомых и считал, что так и следует поступать.

Только одно сознание пустило во мне глубокие корни -- сознание, что мораль есть основа всех вещей, а истина есть сущность всей морали. Истина стала моей единственной целью. Я укреплялся в этом с каждым днем, и понятие истины все расширялось.

Приготовление к поездке в Англию

Экзамен на аттестат зрелости я сдал в 1887 г. Его нужно было сдавать или в Бомбее или в Ахмедабаде. В такой бедной стране, как Катиавад, учащиеся предпочитали обычно более близкий и дешевый город. Скудные средства моей семьи принудили меня сделать то же самое. Я поехал в Ахмедабад. Впервые я уезжал из Раджкота один.

Родители хотели, чтобы, получив аттестат зрелости, я продолжал свои занятия в колледже. Колледжи имелись в Бавнагаре и Бомбее. Я решил отправиться в колледж в Бавнагаре, так как он был дешевле. Поступив в колледж, я совершенно растерялся: мне было очень трудно. Я не мог следить за лекциями преподавателей, не говоря уже о том, чтобы интересоваться ими. Виноваты были не преподаватели, которые считались первоклассными, а я сам, так как был совершенно неподготовлен. К концу первого учебного года я вернулся домой.

Мавджи Даве -- строгий и ученый брахман -- был старым другом и советником нашей семьи и сохранил к нам дружеские отношения после смерти отца. Он зашел к нам как-то во время моих каникул и разговорился: с матерью и старшим братом относительно моих занятий. Узнав, что я учусь в колледже, он сказал: "Времена изменились. Ни один из вас не может рассчитывать достигнуть гади вашего отца, не получив должного образования. Пока этот мальчик еще продолжает учиться, вы должны постараться, чтобы он получил гади. Чтобы стать бакалавром, ему потребуется четыре или пять лет, что даст ему в лучшем случае место на 60 рупий, но никак не звание дивана. Если он, как и мой сын, пойдет по юридической части, ему придется учиться дольше, а к тому времени, когда он кончит, будет тьма адвокатов, мечтающих о посте дивана. Я лучше послал бы его в Англию. Сын мой Кевалрам говорит, что стать адвокатом совсем не трудно. Через три года он вернется. Расходы не превысят четырех или пяти тысяч рупий. Вот, например, адвокат вернулся из Англии. Как великолепно он устроился. По первой просьбе он получит пост дивана. Я очень советовал бы вам послать Мохандаса в Англию еще в этом году. У Кевалрама в Англии много друзей. Он даст рекомендательные письма к ним, и Мохандасу не трудно будет потом устроиться здесь".

Джошиджи -- так обычно звали мы старого Мавджи Даве -- повернулся ко мне и спросил, не сомневаясь в утвердительном ответе: "Неправда ли, ты предпочтешь поехать в Англию, чем учиться здесь?" Ничего приятнее я не мог себе представить. Я изнемогал под бременем своих занятий, а потому радостно вскочил и заявил, что чем скорее, тем лучше. Однако быстро сдать экзамены не так легко. Нельзя ли послать меня на медицинский факультет?

Брат перебил меня: "Отец никогда не любил этой профессии. Он имел тебя в виду, когда говорил, что вайшнавы не должны иметь никакого отношения к вскрытию трупов. Отец предназначал тебя для адвокатской деятельности".

Джошиджи вступился: "Я не возражаю против профессии врача. Наши шастры ничего не имеют против нее. Но диплом врача не сделает из тебя дивана, а я хочу, чтобы ты был диваном и даже чем-нибудь повыше. Тогда ты сможешь оказывать покровительство всей своей семье. Времена быстро меняются, и жить становится с каждым днем труднее. Самое мудрое -- это стать адвокатом".

Затем он обратился к матери: "Мне пора уходить. Взвесьте, пожалуйста, все, что я сказал. Надеюсь, что когда я приду сюда в следующий раз, я уже застану приготовления к отъезду в Англию. Дайте мне знать, если понадобится моя помощь".

Джошиджи ушел, а я принялся строить воздушные замки.

Старший брат был в большом затруднении. Где найти средства для моей поездки? И можно ли такого мальчика, как я, посылать одного за границу?

Мать моя была совсем встревожена. Ей не хотелось расставаться со мной. И она пыталась отговорить меня: "Дядя, -- говорила она, -- сейчас старший в нашей семье. Нужно с ним посоветоваться. Если он согласится, тогда посмотрим".

У брата зародилась другая мысль: "Правительство Порбандара несколько обязано нам. Администратор мистер Лели хорошего мнения о нашей семье и очень ценит дядю. Возможно, что он дает тебе государственную стипендию для учения в Англии".

Мне все это очень понравилось, и я решил съездить в Порбандар. Железной дороги в то время еще не было, нужно было ехать пять дней на буйволах. Как я уже говорил, я был труслив. Но желание поехать в Англию преодолело трусость. Я нанял повозку и буйволов до Дораджи, а оттуда взял верблюда. Таким образом я выигрывал целый день пути. Это было мое первое путешествие на верблюде.

Я приехал, явился к дяде и подробно рассказал ему все. Он подумал и сказал: "Я не уверен в том, что в Англии можно жить без ущерба для религии. На основании всего того, что мне пришлось наблюдать, я сомневаюсь в этом. Когда я встречаюсь с крупными адвокатами -- индусами, я не вижу никакой разницы между их образом жизни и образом жизни европейцев. Они неразборчивы в выборе пищи и не выпускают изо рта сигар. Они одеваются так же бесстыдно как англичане. Все это не соответствует традициям нашей семьи. Я скоро отправлюсь в паломничество, и жить мне осталось недолго. Как могу я на пороге смерти дать тебе разрешение ехать в "Англию, переплывать моря? Но я не хочу быть тебе помехой. В данном случае важно получить разрешение матери. Если она разрешит -- с богом. Скажи ей, что я препятствовать не буду. Ты поедешь с моим благословением". "Ничего другого я от тебя не ожидал, -- сказал я. -- Постараюсь теперь убедить мать. А ты не дашь мне письма к мистеру Лели"?

"Я не могу, -- ответил дядя, -- но он хороший человек. Попроси его о стипендии; расскажи, в чем дело. Он без сомнения поможет тебе".

Не знаю, почему дядя не дал мне рекомендательного письма. Мне кажется, что ему не хотелось принимать непосредственное участие в моей поездке, которая была по его представлению все же антирелигиозным поступком.

Я написал мистеру Лели, и он пригласил меня к себе в резиденцию. Мы встретились с ним в тот момент, когда он входил в подъезд. Он коротко сказал мне: "Сначала сдайте экзамен на бакалавра, а затем приходите ко мне. Сейчас не могу оказать вам никакого содействия", и он стал подниматься по лестнице. Я тщательно подготовился к разговору с ним, заучил фразы, которые хотел ему сказать, отвесил низкий поклон и приветствовал его обеими руками. Все было напрасно.

Я вспомнил об украшениях жены. Подумал о старшем брате. На него я надеялся больше всего. Он был великодушен до преступности и любил меня, как сына.

Я вернулся из Порбандара в Раджкот и рассказал обо всем происшедшем. Договорил с джошиджи. Он посоветовал в случае необходимости просто занять у кого-нибудь нужную сумму. Я сообщил о намерении продать украшения жены, это могло дать от двух до трех тысяч рупий. Брат также обещал достать кое-какую сумму.

Мать все еще возражала. Она начала собирать сведения. Кто-то сказал ей, что молодые люди неизменно погибают в Англии, другой сказал, что там они обязаны есть мясо; третий -- что они не могут там жить, не употребляя спиртных напитков. "Как же быть со всем этим", -- спросила она меня. Я сказал: "Ты веришь мне? Я не буду тебе лгать. Клянусь, что я не дотронусь ни до одной из этих вещей. Неужели джошиджи отпустил бы меня, если бы была какая-нибудь опасность?"

"Сейчас я верю тебе, -- сказала она. Но как верить тебе, если ты будешь так далеко? Я не знаю, что делать. Спрошу Бечарджи Свами".

Бечарджи Свами принадлежал к касте модбанья, но потом стал монахом-джайном. Он был, как и джошиджи, советником нашей семьи. Он хотел помочь мне и сказал матери: "Я возьму с мальчика три торжественных обета, и его можно будет отпустить". Он приготовил все для обряда, и я поклялся не дотрагиваться до мяса, до вина и до женщин. После этого мать дала свое разрешение. -

Высшая школа устроила мне проводы. Молодой человек из Раджкота, отправляющийся в Англию, представлял необычное явление. Я написал дома несколько прощальных слов, чтобы прочесть их за столом, но еле пролепетал их.

Напутствуемый благословениями близких, я в сопровождении брата отправился в Бомбей.

Часть первая. Продолжение

Вне касты

Когда мы прибыли в Бомбей, тамошние наши друзья стали говорить моему брату, что в июне и июле в Индийском океане бывают бури и что поскольку я отправляюсь в морское путешествие впервые, мне не рекомендуется пускаться в плавание раньше ноября. Кто-то рассказал, что во время последнего шторма затонул пароход. Брат забеспокоился и отказался отпустить меня немедленно. Он оставил меня у своего приятеля в Бомбее, а сам вернулся в Раджкот. Деньги, ассигнованные на мое путешествие, он отдал на хранение своему шурину, и взял с некоторых друзей слово, что они в случае надобности окажут мне поддержку.

В Бомбее время тянулось для меня очень медленно. Я бредил поездкой в Англию.

Тем временем всполошились представители моей касты. Ни один модбанья не был до сего времени в Англии, и если я осмеливался на это, то меня необходимо приструнить. Созвали общее собрание касты и вызвали меня. Я пошел. Сам не знаю, откуда у меня взялась такая смелость. Без страха и без колебаний появился я на собрании. Шет -- глава общины, -- находившийся со мной в отдаленном родстве и бывший в очень хороших отношениях с моим отцом, заявил мне:

"Каста осуждает ваше намерение ехать в Англию. Наша религия запрещает путешествовать за границу. Кроме того, мы слыхали, что там нельзя жить, не нарушая заветов нашей веры. Вы должны будете есть и пить с европейцами".

Я ответил: "Я не думаю, чтобы поездка в Англию противоречила заветам нашей религии. Я хочу поехать, чтобы продолжать свое образование. И я торжественно обещал матери воздерживаться от трех вещей, которых вы больше всего боитесь. Я уверен, что клятва защитит меня".

"Но мы заявляем вам, -- сказал шет, -- что там невозможно не изменить своей религии. Вы знаете, в каких отношениях я был с вашим отцом, и потому должны слушаться моих советов".

"Я знаю об этих отношениях, и вы старше меня. Но я ничего не могу поделать. Я не могу отказаться от своего решения ехать, тем более что друг и советчик отца, ученый брахман, не видит ничего дурного в моей поездке в Англию. Брат и мать также дали мне свое разрешение".

"Вы осмеливаетесь не повиноваться велениям касты?"

"Я ничего не могу сделать. Мне кажется, что касте не следует вмешиваться в это дело".

Шет разгневался. Он выругал меня. Я сидел неподвижно. Тогда он произнес свое решение: "С сегодняшнего дня юноша этот считается вне касты... Кто окажет ему помощь, будет содействовать его отъезду, или пойдет проводить его на пристань, штрафуется на 1 рупию и 4 ана".

Этот приговор не произвел на меня никакого впечатления, и я спокойно простился с шетом. Меня интересовало только, как примет это брат. К счастью, он остался тверд и написал мне, что несмотря на распоряжение шета, разрешает мне ехать.

Событие это еще усилило мое желание уехать поскорее. А вдруг, им удастся произвести давление на брата. А вдруг случится что-нибудь непредвиденное. Однажды в самый разгар таких волнений я узнал, что вакил из Джунагада едет в Англию с пароходом, уходящим 4 сентября. Я зашел к друзьям, которым брат поручил меня. Они согласились, что я не должен упускать такой случай. Времени оставалось мало, и я телеграфировал брату. Он немедленно прислал мне разрешение ехать. Я отправился к его шурину за деньгами, но тот сослался на решение шета и заявил, что не может пойти против касты. Тогда я обратился к одному другу нашей семьи с просьбой дать мне денег на проезд и другие расходы с тем, что брат возместит ему эту сумму. Моя просьба не только была удовлетворена, но тот, к кому я обратился, постарался всячески ободрить меня. Я купил себе билет. Затем мне предстояло приобрести соответствующую одежду для дороги. Но этой части специалистом оказался другой мой приятель. Он достал мне все необходимое. Одни части европейской одежды мне нравились, другие нет. Галстук, приводивший меня впоследствии в восторг, в первый момент вызвал во мне настоящее отвращение. Короткий пиджак показался мне неприличным. Но все это были пустяки по сравнению с овладевшим мной желанием уехать в Англию. Друзья обеспечили мне койку в той же- каюте, где ехал Трьям-бакрай Мазмудар, вакил из Джунагада, и просили его присмотреть за мной. Это был человек средних лет, знавший свет. А я был совершенно неопытным восемнадцатилетним мальчишкой. Вакил заверил друзей, что они могут быть совершенно спокойны за меня. 4 сентября я покинул наконец Бомбей.

Наконец в Лондоне

Я не страдал морской болезнью, но чем дальше, тем больше мною овладевало беспокойство. Я стеснялся разговаривать даже с прислугой на пароходе. Кроме того, все пассажиры второго класса, за исключением Мазмудара, были англичане, а я не привык тогда говорить по-английски. Я с трудом понимал, когда со мной заговаривали, а если понимал, то не в состоянии был ответить. Кроме того, я совершенно не знал, как употреблять ножи и вилки, и боялся спросить, какие блюда мясные. Поэтому я все время ел в своей каюте главным образом сласти и фрукты, взятые с собой. Ехавший со мной вакил Мазмудар не испытывал никакого стеснения и разговаривал решительно со всеми. Он свободно разгуливал по палубе, тогда как я сидел целый день в каюте и решался показаться на палубе только, когда там было мало народа. Мазмудар убеждал меня знакомиться с пассажирами и быть развязнее. "Адвокат должен иметь длинный язык", -- говорил он. Он советовал пользоваться всякой возможностью говорить по-английски и не смущаться ошибками, неизбежными при разговоре на иностранном языке. Но ничто не могло победить мою робость.

Один из пассажиров, англичанин, немного постарше меня, вовлек меня однажды в беседу. Он расспросил меня, что я ем, кто я такой, куда еду и почему я так робок; посоветовал мне принимать участие в общем табль д'оте и смеялся над моим ужасом перед мясом. Когда мы были в Красном море, он дружески сказал мне: "Это хорошо, но в Бискайском заливе вы откажетесь от своего решения. А в Англии так холодно, что там совершенно невозможно жить без мяса".

"Но я слыхал, что и там есть люди, не употребляющие мяса!". "Можете быть уверены, что это ложь. Насколько я знаю, там не найдется ни одного человека, который не ел бы мяса. Ведь я не убеждаю вас пить спиртные напитки, хотя сам пью".

Мы вошли в Бискайский залив, но я не чувствовал необходимости ни в мясе, ни в спиртных напитках. Мне посоветовали запастись справкой, что я не ем мяса. Я попросил своего знакомого англичанина выдать мне такое удостоверение. Он согласился, и я хранил его некоторое время. Но затем я узнал, что можно получить такую справку и преспокойно есть мясо, и она утратила для меня всякое значение. Если же поверят моему слову, то на что мне такое удостоверение?

В Саутсхемптон мы прибыли, насколько я помню, в субботу. На пароходе я ходил все время в черном костюме, а фланелевую пару, которые мне достали приятели, я нарочно приберегал ко дню прибытия. Я считал, что белое мне больше всего к лицу и вышел на берег в белом фланелевом костюме. Был уже конец сентября, и я резко выделялся среди всех пассажиров. Присмотревшись, как поступали другие, я оставил агенту Гриндлея и К^о весь свой багаж вместе с ключами.

У меня было с собой четыре рекомендательных письма: к д-ру Мета, к Далпатрам Шукла, к принцу Ранджитсинджи и к Дадабай Народжи. Кто-то еще на пароходе посоветовал мне остановиться в Лондоне в отеле "Виктория". Мы с Мазмударом направились туда, причем я сгорал от стыда за свой белый костюм. В отеле мне сказали, что Гриндлей доставит мне багаж только на другой день. Я был в полном отчаянии.

Д-р Мета, которому я телеграфировал из Саутехемптона, ждал меня у себя в день приезда в восемь часов вечера. Он улыбнулся при виде моего костюма. Во время разговора я случайно взял его цилиндр и провел по нему рукой против ворса. Д-р Мета несколько раздраженно остановил меня. Это было предупреждением на будущее и первым уроком европейского этикета, который д-р Мета преподал мне в шутливой форме.

"Никогда не трогайте чужих вещей, -- сказал он. Не предлагайте, как это делается в Индии, при первом же знакомстве бесконечного количества вопросов, не говорите громко, не обращайтесь ни к кому со словом "сэр", как мы это делаем в Индии. Здесь так обращаются только слуги к хозяину". И так далее и так далее... Он сказал мне также, что в отеле жизнь очень дорога и посоветовал устроиться частным образом в какой-нибудь семье.

Вакил Мазмудар также находил, что в отеле жить очень дорого и к тому же неудобно. В пути он подружился с одним индийцем, ехавшим с острова Мальты. Тот был своим человеком в Лондоне и предложил помочь нам найти комнату. Мы договорились, что в понедельник, как только мы получим свой багаж, мы заплатим по счету в отеле и переедем в комнаты, которые нам подыщет наш новый знакомый. Помню, что пребывание в отеле обошлось мне в три фунта стерлингов, причем я буквально умирал с голоду. Мне все было не по вкусу, а когда вместо не нравившегося блюда я заказывал другое, мне приходилось платить за оба. Фактически я питался продуктами, привезенными с собой из Бомбея.

Мне было не по себе и в новом помещении. Я тосковал по дому, по родине, по матери. Все было чужое: народ, его обычаи и даже жилища. Я был новичком в вопросах английского этикета и все время должен был держаться настороже. Мое вегетарианство причиняло мне большие неудобства. Те блюда, которые я мог есть, были безвкусны. Я очутился в безвыходном положении. Англия была мне не по нутру. Но не могло быть и речи о том, чтобы вернуться в Индию. "Раз ты сюда приехал, ты должен пробыть положенные три года", говорил я себе.

В понедельник д-р Мета приехал ко мне в отель "Виктория". Там ему дали мой новый адрес, и он сейчас же разыскал меня.

На пароходе мы умывались морской водой, в которой мыло не растворяется, но я пользовался мылом, считая это признаком цивилизации. От этого кожа не только не очищалась, а наоборот, загрязнялась еще больше, и у меня образовались гнойнички.

Д-р Мета велел мне промыть кожу уксусной кислотой, и я плакал от боли. Доктор Мета осмотрел мою комнату и не одобрил ее. "Это помещение не годится, -- сказал он. Мы приезжаем в Англию не столько для того, чтобы учиться, сколько для того, чтобы знакомиться с английскими нравами и обычаями. Поэтому вам следует поселиться в английской семье, а пока что вам было бы самое полезное пожить некоторое время, пока вы ко всему привыкнете, у моих знакомых".

Я с благодарностью принял его предложение и переехал на квартиру к друзьям д-ра Мета. Они отнеслись ко мне как к родному брату, знакомили меня с английскими обычаями и приучили говорить по-английски. Много хлопот доставлял вопрос о моем питании. Я не мог есть блюда, сваренные без соли и других приправ. Хозяйка не знала, чем меня кормить. Утром мне давали похлебку из овсяной муки, что было довольно сытно. Но после ленча (завтрака) я оставался совершенно голодным. Приятель мой убеждал меня есть мясо, но я ссылался на свой обет и прекращал этот разговор. На завтрак и обед нам подавали шпинат, хлеб и варенье. Я любил поесть, и желудок у меня был вместительный. Но я стеснялся брать больше 2 -- 3 кусочков хлеба, так как считал это некорректным. К тому же еще ни за завтраком ни за обедом не давали молока. Наконец, мой приятель рассердился. "Я отправил бы вас обратно, если бы вы были моим братом. Что значит клятва, данная невежественной матери и при полном незнакомстве со здешними условиями? Такой обет не имеет силы и соблюдать его чистый предрассудок. Вы ведь ели уже мясо и делали это, когда в этом не было никакой надобности. А теперь это необходимо, и вы отказываетесь".

Но я был тверд.

Так прошел первый год моей жизни в Англии. Друзья д-ра Мета жили в Ричмонде, и в Лондон я мог ездить не больше двух раз в неделю. Тогда д-р Мета и Далпатрам Шукла решили, что лучше поместить меня в какую-нибудь семью. Шукла нашел подходящую англо-индийскую семью в Вест-Кенсингтоне. Хозяйка была вдовой. Я рассказал ей о своем обете, и она обещала помочь мне. Но и здесь я почти умирал с голоду. Я написал домой и просил выслать мне сласти и другие пищевые продукты, но посылка задержалась в пути. Все было невкусное Каждый день старушка хозяйка спрашивала, нравятся ли мне кушанья. Но что она могла сделать1? Я еще по-прежнему был робок и не решался за столом просить прибавки. У хозяйки были две дочери. Они настаивали, чтобы мне подавали лишний кусочек или два хлеба. Но они не понимали, что меня мог удовлетворить только целый каравай.

Под влиянием Шукла я стал читать газеты. В Индии я никогда не читал газет, но здесь благодаря регулярному чтению я сумел пристраститься к ним. Я постоянно просматривал "Дейли Ньюе", "Дейли Телеграф" и "Пель-Мель-Газет". Это отнимало у меня менее часу в день.

Затем я начал бродить по городу в поисках вегетарианского ресторана. Хозяйка сказала мне, что в Сити имеются и такие. Я отмеривал в день по 10 -- 12 миль, заходил в дешевенькие рестораны и наедался хлебом, но все же постоянно чувствовал голод. Во время этих странствований я попал однажды в вегетарианский ресторан на Фаррингтон Стрит. При виде его я испытал такое же чувство радости, какое испытывает ребенок, когда получает какую-нибудь вещь, которую он очень хотел иметь. При входе я заметил в окне у дверей книги, выставленные для продажи. Среди них была книга Солта "В защиту вегетарианства". Я купил ее за шиллинг и прошел в столовую. Здесь я впервые со времени своего приезда в Англию сытно поел. Бог пришел мне на помощь.

Я прочел книгу Солта от доски до доски, и она произвела на меня большое впечатление. Я могу сказать, что с этих пор я стал вегетарианцем по собственному желанию. Я благословил тот день, когда дал клятву матери не есть мяса. До сих пор я воздерживался от него для того, чтобы не лгать и не нарушать обета, но в то же время я желал, чтобы все индийцы стали есть мясо и предполагал, что и сам со временем буду свободно и открыто делать это и склонять к этому других. Теперь предпочтение было отдано вегетарианству и распространение его стало с тех пор моей миссией.

Книга Солта пробудила во мне интерес к изучению вопросов, касающихся диэты, и я стал читать всякие книги о вегетарианстве. В результате этого чтения диэтические опыты заняли видное место в моей жизни. Забота о здоровье послужила главным принципиальным соображением для начала этих опытов. Но впоследствии главным мотивом стала религия.

Я становлюсь английскимджентльменом

Я решил, что костюмы, сшитые в Бомбее, не годятся для Лондона. Я приобрел себе новые в магазине Армии и флота. Я купил себе также и цилиндр за 19 шилл. Цена эта по тому времени была довольно высокая. Не удовольствовавшись этим, я истратил 10 фунтов стерлингов на вечерний костюм в магазине на [Бонд-Стрит -- центре лондонских мод. Кроме того, я заставил моего доброго и благородного брата выслать мне двойную золотую цепочку для часов. Носить готовые галстуки я считал неприличным, и я научился искусству завязывать изящный узел. В Индии зеркало было предметом роскоши. Я пользовался им только в те дни, когда наш семейный парикмахер брил меня. Здесь я ежедневно проводил по 10 минут и больше перед огромным зеркалом, приводя в порядок прическу и завязывая галстук.

Но этого мало. Мне сказали, что для того, чтобы стать настоящим английским джентльменом, необходимо брать уроки танцев, французского языка и красноречия. Я взял в течение двух недель шесть уроков танцев и уплатил за курс 3 ф. стерлингов. Но ритмические движения были для меня чем-то совершенно недостижимым. Я не мог следить за роялем и сбивался с такта. Что же было делать?

Отшельник в сказке взял кошку, чтобы ловить мышей, потом корову, чтобы поить кошку молоком, потом человека, чтобы ухаживать за коровой. Мои требования возрастали приблизительно в таком же порядке. Я решил приучить ухо к западной музыке и для этого стал учиться играть на скрипке. Я купил себе за 3 фунта скрипку и еще несколько большую сумму уплатил вперед за уроки. Затем я взял учителя красноречия и заплатил ему вперед гинею. Он рекомендовал мне учебник красноречия Белла. Я начал с речи Питта.

Но Белл [по-английски -- bell -- звонок] прозвучал для меня тревожным сигналом. Я опомнился.

Ведь я не собираюсь оставаться в Англии на всю жизнь, сказал я себе. Для чего же мне тогда обучаться красноречию? И разве уроки танцев сделают меня джентльменом? А играть на скрипке я могу научиться и в Индии. Я студент и должен заниматься своей наукой.

Зараза лжи

Сорок лет тому назад в Англии было сравнительно мало студентов индийцев. Обычно те из них, которые были женаты, скрывали это, так как в Англии все студенты холостые. В доброе старое время у нас существовала такая же традиция -- учащийся был "брахмачарья". А сейчас мы имеем у себя браки между детьми, совершенно недопустимые в Англии. Поэтому индийские студенты стеснялись признаваться, что они женаты. Была и другая причина. Если бы стало известно, что они женаты, то в семьях, в которых они жили, им нельзя было бы флиртовать с девушками. Флирт этот был более или менее невинный, и родители даже поощряли его. Такого рода общение между молодыми людьми и женщинами, пожалуй, и необходимо в Англии, так как здесь каждый молодой человек сам выбирает себе подругу жизни, но когда индийские юноши, приезжая в Англию, втягиваются в эту игру, столь естественную для английской молодежи, она часто кончается для них весьма печально.

Я также заразился этой игрой и, не задумываясь ни на минуту, выдал себя за неженатого, хотя имел жену и сына. Счастливее я от такого притворства не стал, и только моя сдержанность не позволила мне зайти слишком далеко.

Трусостью я отличался не в меньшей степени, чем скромностью. В семьях, вроде той, в которой я жил в Вентноре, существовал обычай, что дочь хозяйки приглашала на прогулку жильцов. Однажды дочь моей хозяйки пригласила меня на прогулку ко живописным холмам в окрестностях Вентнора. Я был не плохой ходок, но спутница моя ходила быстрее меня. Она тащила меня за собой, без умолку болтая всю дорогу. Я в ответ только лепетал "да" или "нет" и в лучшем случав "да, очень красиво". Она летела вперед как птица, а я, идя сзади, все думал, когда же мы вернемся домой. Наконец, мы взобрались на вершину холма. Но как теперь спуститься? Прыткая молодая леди, несмотря на высокие каблуки, стрелой помчалась вниз" а я позорно полз за нею. Она стояла внизу, улыбаясь, подбадривала меня и предлагала притти мне на помощь. Наконец, с огромными трудностями, иногда на четвереньках, я как-то сполз вниз., Она весело приветствовала меня возгласом "браво"! и стыдила меня, как только могла.

Но бог хотел меня избавить от заразы лжи. Однажды я был в Брайтоне и здесь в отеле познакомился с пожилой женщиной, вдовой, располагавшей небольшими средствами. Это было еще в первый год моего пребывания в Лондоне. Меню в столовой было написано по-французски, и я ничего не понимал. Пожилая дама сидела за одним столом со мной. "Вы должно быть иностранец?" -- спросила она. "Почему вы себе ничего не заказали". Я сказал ей, что не знаю, какие блюда здесь вегетарианские, так как не понимаю по-французски.

"Я помогу вам. -- Сейчас я вам скажу, что вы можете есть". Так началось знакомство, которое перешло в дружбу, продолжавшуюся все время моего пребывания в Англии, а также и после моего отъезда. Дама дала мне свой лондонский адрес и пригласила меня обедать у нее по воскресеньям. По торжественным случаям она приглашала меня и в другие дни и старалась помочь мне преодолеть мою застенчивость, знакомя с молодыми девушками и втягивая в разговор с ними. Особенно часто мне приходилось беседовать с одной из них, и нас часто оставляли вдвоем.

Вначале я чувствовал себя очень неловко. Я не мог начать разговора, не умел принимать участия в шутках. Но "она" научила меня. Я стал с нетерпением ждать воскресенья.

Старая леди все шире забрасывала свои сети. Она интересовалась нашими встречами. Возможно, что она имела свои виды относительно нас. Я был в затруднении. "Хорошо было бы, если бы я с самого начала сказал старой леди, что я женат, -- тогда она не собиралась бы поженить нас. Но и сейчас не поздно сказать правду, по крайней мере, можно избавиться от неприятностей в будущем". И я написал ей письмо следующего содержания:

"С того дня, как мы с вами встретились в Брайтоне, вы всегда были добры ко мне. Вы заботитесь обо мне как мать. Вы решили

Женить меня и познакомили меня с молодыми девушками. Пока все это не зашло слишком далеко, я должен сообщить вам, что я не достоин вашего внимания. Я обязан был с первого же дня знакомства сообщить вам, что я женат. Я знал, что индийские студенты, приезжая в Англию, скрывают этот факт, и последовал их примеру. Я не должен был это делать. Должен добавить, что меня женили, когда я был еще мальчиком, а теперь у меня уже есть сын. Мне неприятно, что я так долго скрывал это от вас. Но бог дал мне, наконец, силу сказать правду. Простите ли вы меня? Могу уверить вас, что я не позволил себе ничего лишнего по отношению к молодым девушкам, с которыми вы меня познакомили. Я знаю меру. Так как вам не было известно, что я женат, то вы, естественно, хотели обручить нас. И вот, пока дело не зашло слишком далеко, сообщаю вам всю истину.

Если, прочтя это письмо, вы сочтете, что я не достоин вашего гостеприимства, я приму это как должное. Я очень признателен вам за Вашу любезность и внимание. Я буду счастлив, если после всего происшедшего вы все же сочтете меня достойным вашего гостеприимства. Я сочту это лишним доказательством вашей доброты".

Читатель, конечно, не думает, что я моментально написал такое письмо. Я без конца его переписывал. Оно сняло с меня огромную тяжесть. С обратной почтой пришел следующий ответ:

"Я получила ваше письмо. Мы были очень рады и сердечно посмеялись над ним. Ваша ложь вполне простительна. Но очень хорошо, что вы сообщили нам о действительном положении вещей. Мое приглашение остается в силе, и мы ждем вас в следующее воскресенье. Собираемся выслушать рассказ о вашем детском браке и посмеяться на ваш счет. Мне нет надобности, конечно, уверять вас, что этот инцидент не повлияет на нашу дружбу".

Так я очистился от лжи и с тех пор никогда не скрывал, что я женат.

Знакомство с различными религиями

К концу второго года пребывания в Англии я познакомился с двумя братьями, холостяками, теософами. Они заговорили со мной о Гите. Они читали "Небесную песнь" в переводе Эдвина Арнольда и предложили мне читать вместе с ними подлинник. Мне было стыдно сознаться, что я не читал этой божественной поэмы ни на санскрите, ни на языке гуджарати. Я ответил, что, хотя плохо знаю санскрит, но надеюсь, что сумею отметить те места, где переводчику не удалось передать подлинник. Я начал читать с ними Гиту. Книга эта произвела на меня большое впечатление, которое с течением времени еще более усилилось. Теперь я считаю эту книгу главным источником для познания истины, и она стала моим ежедневным чтением.

Теософы рекомендовали мне прочесть также "Свет Азии" Эдвина Арнольда. И я прочел эту книгу еще с большим интересом, чем "Багават Гиту". Они свели меня также в ложу Блаватской и там познакомили меня с Блаватской и с Безант. Последняя в то время только что вступила в теософское общество, и я с большим интересом слушал разговоры о ее обращении. Друзья советовали мне вступить в это общество, но я вежливо отказался, заявив, что с моими скудными познаниями относительно моей собственной религии я не хочу принадлежать ни к какому религиозному обществу. По настоянию братьев я прочел "Ключ к теософии" Блаватской. Книга эта вызвала во мне желание читать книги по индуизму. Я перестал верить миссионерам, утверждавшим, что индуизм полон Предрассудков.

Приблизительно в это же время я познакомился в вегетарианской столовой с одним верующим христианином. Он заговорил со мной о своей религии. Я рассказал ему о поведении миссионеров в Раджкоте. Ему стало неприятно. Он сказал: "я вегетарианец, я не пью. Без сомнения многие христиане едят мясо и пьют спиртные напитки, но ни то ни другое не предписывается писанием. Почитайте библию".

Насколько мне помнится, он сам занимался распространением экземпляров библии. Я купил у него один экземпляр с картами, предметным указателем и другими вспомогательными пособиями и стал читать. Но я никак не мог осилить ветхий завет. Я прочел "Книгу бытия", а над остальными неизменно засыпал. Все же я просмотрел их, чтобы знать содержание. Особенно мне не понравилась "Книга чисел".

Новый завет произвел на меня другое впечатление, в особенности нагорная проповедь. Я сравнивал ее с Титой, и мой молодой ум пытался объединить Гиту, "Свет Ааии" и нагорную проповедь.

Чтение это вызвало во мне желание познакомиться и с биографиями других основателей религий. Один приятель посоветовал мне прочесть книгу Карлейля "О героях". Я прочел главу о герое как пророке и понял величие пророков, их мужество и строгость их образа жизни. Но дальше такого знакомства с религией я пойти не мог, так как подготовка к экзаменам не оставляла мне свободного времени. Однако я решил впоследствии ознакомиться со всеми главнейшими религиями. Мне хотелось также познакомиться и с атеизмом. Всякий индиец знаком с именем Брадло и его так называемым атеизмом. Я прочел об этом несколько книг, но они не произвели на меня впечатления, так как я уже перешагнул через пустыню атеизма. Безант отошла в то время от атеизма к теизму, и это еще больше укрепило мое отвращение к безбожию. Я прочел ее книгу "Как я стала теософом".

Нараян Хемчандра

Приблизительно в то время в Англию приехал Нараян Хемчавдра. Я уже был знаком с его произведениями. Мы встретились у мисс Маннинг, состоявшей членом Национальной индийской ассоциации. Нараян не знал английского языка. Одевался он странно: на нем был мятый грязный коричневый кафтан из грубого материала, такого покроя, как носят парсы, воротничка и галстука он не признавал, голова была покрыта шерстяной шапочкой с кисточкой.

Он был низкого роста, худощав, с круглым лицом, изрытым оспой. При этом он носил длинную бороду, которую все время теребил рукой.

Этот странный человек резко выделялся среди изысканного общества.

"Я много слышал о вас, -- сказал я ему, -- и читал некоторые, ваши вещи. Я был бы очень рад, если бы вы зашли ко мне".

У Нараян Хемчандры был грубоватый голос. Он, улыбаясь, спросил: "Где вы живете?" -- "На Стор-стрит". "Значит, мы соседи. Мне хочется учиться по-английски, вы, может быть, возьметесь обучать меня?" "G удовольствием. Если хотите я к вам приду". "О нет, я буду ходить к вам и приносить с собой учебники". Вскоре мы стали большими друзьями.

Нараян Хемчандра был совершенно "невинен" по части грамматики. "Лошадь" была у него глаголом, а "бегать" именем существительным. Но это его нисколько не смущало. Мое знание грамматики ему не импонировало.

Он заявил мне с великолепным спокойствием: "Я никогда не был в школе, однако никогда не ощущал нужды в грамматике, чтобы высказать свои мысли. Вы знаете бенгали? Нет. А. я знаю. Я путешествовал по Бенгалу, и ведь это я дал возможность людям, говорящим на языке гуджарати, читать произведения Махарджи Девендранат Тагора. Я поставил себе целью перевести на гуджарати литературные сокровища, существующие на других языках. Мои переводы никогда не бывают дословны. Я всегда довольствуюсь тем, что передаю дух подлинника. Впоследствии, другие, более знающие, сделают больше меня. А я вполне доволен тем, что сделал без знания грамматики. Я знаю марати, хинди, бенгали и теперь начал учиться английскому. Я стремлюсь приобрести больший запас слов. И не думайте, что я успокоюсь на английском языке. Я поеду во Францию и буду там изучать французский. Мне говорили, что на этом языке имеется богатая литература. Я поеду и в Германию, изучу там немецкий язык". На эту тему он мог говорить без конца. У него было ненасытное желание путешествовать и изучать языки.

"Значит, вы поедете и в Америку?" "Конечно, как же я вернусь в Индию, не повидав Новый свет?" -- "Но откуда же вы возьмете средства?" "А на что мне деньги? Ведь я не такой франт, как вы. Мне нужно минимальное количество пищи и кое-какая одежда. Мои книги дают мне достаточно для этого. Не забывают меня и друзья. Путешествую я всегда третьим классом. В Америку я поеду на палубе".

Пробыв несколько месяцев в Лондоне, Нараян Хемчандра отправился в Париж. Там он принялся изучать французский язык и переводить французские книги. К тому времени я уже знал французский язык, и он дал мне на просмотр свою работу. Это был не перевод, а краткий пересказ.

В конце концов он осуществил свое намерение и отправился в Америку. С большим трудом он получил билет в качестве палубного пассажира. В Соединенных Штатах его привлекли к суду за неприличный вид, когда он однажды появился на улице, облаченный только в рубашку и доти. Насколько я помню, его оправдали.

Вступление в адвокатуру

Я до сих пор ничего не сказал, что я делал для достижения той цели, ради которой я отправился в Англию, а именно для того, чтобы стать адвокатом. Остановлюсь на этом вкратце.

Аспирант должен был выполнить два условия, прежде чем получал возможность быть официально зачисленным в сословие адвокатов: "соблюсти сроки" (их было 12 с общей длительностью в три года) и сдать экзамены. Вместо "соблюдать сроки" существовало выражение "есть сроки", ибо в каждый триместр полагалось присутствовать по крайней мере на 6 обедах из примерно 24, назначавшихся в семестр. "Есть строки" не означало обязательно обедать. Необходимо только было являться к установленному часу и Оставаться до окончания обеда. Но обычно все ели и пили, кухня была хорошая, вина отборные. Обед обходился от 2 шилл. 6 пенсов до 3 шилл. 6 пенсов, т. с. в 2 -- 3 рупии. Это считалось умеренной ценой, так как в ресторане одно вино обошлось бы столько же. Нас в Индии, т. с. тех, кто еще "не цивилизован", весьма удивляет, когда стоимость напитков превосходит стоимость пищи. И я поражался тому, как люди решались тратить столько денег на спиртные напитки. Впоследствии я это понял. Я большей частью ничего не ел на этих обедах, так как из подававшихся блюд я мог есть лишь хлеб, отварную картошку и капусту. Вначале я даже и этого не ел, так как эти блюда мне не нравились, но впоследствии, когда я привык, я уже осмеливался просить и другие кушанья. Обед, подававшийся адвокатам, обычно был лучшего качества, чем обед для аспирантов. Один из аспирантов, парс, который был вегетарианцем, потребовал вместе со мною, чтоб нам подавали вегетарианские блюда, которые давались адвокатам. Наша просьба была удовлетворена, и нам стали давать фрукты и овощи с адвокатского стола.

Каждой группе из 4 человек, сидевших за столом, полагалось по 2 бутылки вина, а так как я к нему не прикасался, то меня всегда просили участвовать в разных группах.

Я никогда не мог понять, каким образом эти обеды могли в какой бы то ни было степени служить подготовкой к адвокатской профессии.

Экзамены не имели практического значения. В мое время было два экзамена: один -- по римскому праву, другой -- по гражданскому. Имелись печатные курсы, по которым надо было готовиться, но почти никто не читал этих книг. Я знал многих, выдержавших экзамены по римскому праву в результате поверхностного ознакомления с конспектами в течение двух недель, -- что же касается экзамена по гражданскому праву, то студенты при помощи такого же рода конспектов усваивали предмет в течение одного -- трех месяцев.

Итак, было мало риска провалиться на экзаменах, тем более что их можно было сдавать четыре раза в году. Эти экзамены таким образом не представляли никакой трудности.

Но я сумел сделать их для себя трудными. Я счел необходимым прочесть все печатные курсы, мне казалось обманом не читать этих книг. Я потратил много денег на покупку их. Я решил прочесть римское право по-латыни. Латынь, которую я изучил, сдавая экзамен на "лондонскую матрикуляцию", сослужила мне хорошую службу. Впоследствии эти занятия принесли мне некоторую пользу в Южной Африке, где гражданское право, заимствованное из Голландии, было основано на нормах римского права. Изучение кодекса Юстиниана значительно помогло мне в понимании южноафриканского права.

Я выдержал экзамен и был зачислен в адвокатское сословие 10 июня 1891 г., и мое имя было занесено в официальные списки адвокатов при Верховном суде. 12 июня я отплыл на родину.

Невзирая, однако, на все мои занятия, я был бесконечно беспомощен и полон тревог. Я не чувствовал себя достаточно подготовленным, чтобы заниматься юридической практикой.

Часть вторая

Райчандвай

Старший брат встретил меня на пристани. Он уже успел познакомиться с доктором Мета и его братом и по настоянию доктора Мета мы остановились у него.

Я горел желанием поскорее увидеться с матерью. Я не знал, что её уже нет в живых. Эту грустную новость мне сообщили только теперь," и я совершил полагающиеся омовения. Мой брат держал меня в полном неведении все время моего пребывания в Лондоне. Он не хотел: чтобы этот удар постиг меня на чужбине. Но и теперь эта весть была для меня не менее тяжела. Я испытывал, пожалуй, даже более сильное горе, чем после смерти отца.

Доктор Мета познакомил меня с некоторыми своими друзьями. Среди них я должен особенно отметить поэта Райчанда или Раджачандра, зятя его старшего брата, вместе с которым он вел ювелирное дело. Ему было тогда не более 25 лет, но уже с первой встречи я понял, что передо мной человек выдающегося характера и большой учености. Он был известен как "шатавадани" (человек, обладающий способностью запоминать одновременно сотню вещей). Доктор Мета предложил мне испытать его исключительную память. Я произнес ряд слов на разных европейских языках, какие я только знал, и попросил поэта повторить эти слова. Он повторил их в том же порядке. Я позавидовал такой способности, но не это очаровало меня в нем. Самыми привлекательными его свойствами были глубокое знание священного писания, безупречность характера и горячее стремление к осуществлению истины к себе. Впоследствии я убедился, что это было единственной целью его жизни.

Коммерческие операции Райчандбая выражались в сотнях тысяч рупий. Он был знатоком по части жемчуга и бриллиантов и с легкостью разбирался в самых запутанных деловых вопросах. Но не это стояло в центре его жизненных интересов. Самым главным для него было стремление к созерцанию бога. На его столе в деловой кабинете среди прочих вещей всегда можно было найти какую-нибудь религиозную книгу и его собственный дневник. Как только он кончал свои дела, он брался за религиозную книгу или за дневник. Многие из его произведений, появившихся в печати, являются повторением записей в дневнике. Человек, который, только что закончив разговор о сложной коммерческой сделке, начинал писать о сокровенных проблемах духа, разумеется был не дельцом, а подлинным искателем истины. И не раз, а весьма часто я был свидетелем того, как среди деловой обстановки он погружался в благочестивые размышления. Я никогда не видел, чтобы он утратил душевное равновесие. Хотя нас не связывали никакие деловые отношения или материальные интересы, тем не менее он поддерживал со мной самые близкие отношения. Я был в то время начинающим адвокатом без практики, но когда мы встречались, он заводил со мной беседы на серьезные религиозные темы. О тех пор мне приходилось встречаться со многими религиозными руководителями и учителями, с главами различных вероучений, и я должен сказать, что никто из них не произвел на меня такого сильного впечатления, как Райчандбай. Его слова проникали мне прямо в душу, и в моменты духовных кризисов, которые мне приходилось переживать, он был моим прибежищем. Однако несмотря на это, я не смог сделать его своим "гуру". Место это в моем сердце не занято, и я еще продолжаю свои поиски.

Я верю в индусское учение о "гуру" и в его значение для духовного самоосуществления. Я полагаю, что учение, утверждающее невозможность истинного знания без "гуру", заключает в себе значительную долю истины. В мирских вопросах несовершенный учитель еще, пожалуй, допустим, но не в вопросах духовных. Только совершенный "гнани" заслуживает того, чтобы его взять в качестве "гуру". Поэтому необходимо постоянное стремление к совершенству, ибо каждый получает такого "гуру", какого он заслуживает.

Но если я не мог возвести Райчандбая на престол моего сердца как "гуру", то все же я неоднократно прибегал к его руководству и помощи. Три современника оказали на меня сильное влияние. Райчанбай своим непосредственным общением со мной, Толстой своей книгой "Царство божие внутри нас" и Рескин своей книгой "У последней черты". Но о них я еще буду говорить впоследствии.

Первое судебное дело

Изучение индийского права оказалось довольно скучным. Я никак не мог сладить с уставом гражданского судопроизводства. Закон о судебных доказательствах усваивался, правда, несколько успешней. Вирчанд Ганди, мой приятель, готовился к экзамену на ходатая по делам и рассказывал мне всякие истории об адвокатах и "вакилах". Успех Фирозшаха Мета, говорил он не раз, основан на глубоком знании закона. Он знает Акт о судебных доказательствах наизусть. "Очень часто, -- добавлял он при этом, -- адвокат, ведущий дела в судах, влачит жалкое существование в течение 5 -- 7 лет. Вот почему я избрал карьеру ходатая по делам. Если вам удастся выбраться на широкую дорогу года через три, это будет исключительная удача.

Расходы мои между тем непрерывно росли. Иметь адвокатскую контору в то время, когда я еще только готовился к этой профессии, по-моему было совершенно нелепо. Я из-за этого не мог уделить занятиям всего своего времени. Между тем закон о судебных доказательствах начал мне даже нравиться. Я прочитал также с большим интересом "Индусское право" Мейна, но я никак не мог решиться выступить по какому-нибудь делу. Наконец, я взялся вести дело некоего Мамибая. Это было "мелкое дело". Мне сказали: "Вам придется заплатить небольшое комиссионное вознаграждение посреднику". Я решительно запротестовал. "Но даже такой известный адвокат по уголовным делам, как X., который зарабатывает от 3 до 4 тысяч в месяц, тоже платит комиссионные".

"Мне незачем подражать ему, -- возражал я. G меня достаточно и 300 рупий в месяц. Отец зарабатывал не больше".

"Теперь другие времена. Цены в Бомбее невероятно растут, и вы должны быть практичным". Но я был непреклонен и не заплатил комиссионных. Дело Мамибая я тем не менее получил. Гонорар свой я определил в 30 рупий. Итак, состоялся мой "дебют" в суде. Я выступал со стороны ответчика и должен был подвергнуть перекрестному допросу свидетелей истца. Я встал, но тут душа у меня ушла в пятки, голова закружилась и мне показалось, что весь суд завертелся, словно колесо. Я не мог Придумать ни одного вопроса. Судья наверное смеялся, а "вакилы" без сомнения наслаждались этим зрелищем, но я уже ничего не видел. Я сказал доверителю, что я не могу вести дело и что лучше, если он наймет Патела и возьмет у меня обратно гонорар. Пател потребовал за выступление 51 рупий. Дело это было для него, разумеется, детской игрой. Я поспешил уйти из суда, так и не узнав, выиграл или проиграл мой клиент свое дело. Мне было стыдно, но я решил не брать никаких дел до тех пор, пока у меня не будет мужества вести их, И действительно, с тех пор я не выступал в судах до моего переезда в Южную Африку. Но это никак нельзя поставить мне в заслугу. Какой наивный человек доверил бы мне дело только для того, чтобы проиграть его?

Однако в Бомбее все-таки нашлось для меня еще одно дело. В Порбандаре конфисковали землю у одного бедного мусульманина, и он обратился ко мне. Дело его казалось довольно безнадежным, но я согласился написать для него прошение. Я составил прошение и прочитал своим приятелям. Они его одобрили, и это до некоторой степени внушило мне уверенность, что я достаточно подготовлен для составления юридических бумаг, что и соответствовало действительности. Я мог бы получить очень много такой работы, если бы согласился составлять прошения без; всякого вознаграждения, но толку от такой работы было бы, разумеется, очень мало. Поэтому я решил заняться преподаванием. Английский язык я знал довольно прилично, и я охотно стал бы готовить детей по английскому языку для поступления в школу. Таким образом я смог бы покрывать хоть часть своих расходов. В газетах я прочитал объявление: "Требуется преподаватель английского языка для занятий по часу в день. Вознаграждение 75 рупий". Я написал письмо, и меня пригласили притти. Объявление исходило от известной в городе школы повышенного типа. Я шел туда в самом лучшем настроении, но когда директор узнал, что я не кончил университета, он не согласился взять меня.

"Но я выдержал в Лондоне на аттестат зрелости и сдавал латынь".

"Возможно, но нам нужен преподаватель с высшим образованием".

Положение было безысходное. Я впал в полное отчаяние, брат мой тоже был огорчен, и мы оба решили, что в Бомбее нам больше нечего делать. Тогда брат предложил мне обосноваться в Раджкоте. Он сам был ходатаем по делам и мог мне доставить там работу по составлению исковых прошений и других юридических бумаг. А так как в Раджкоте у нас уже имелось налаженное хозяйство, то ликвидация хозяйства в Бомбее составляла очень большую экономию. Предложение мне понравилось, и таким образом моя маленькая контора в Бомбее была закрыта, просуществовав 6 месяцев. Пока я жил в Бомбее, я ежедневно бывал в верховном суде, но нельзя сказать, чтобы я чему-нибудь там научился. Для этого у меня не было надлежащей подготовки. Часто я не мог уловить сущность рассматриваемого дела и начинал дремать. Другие посетители суда составляли мне в этом отношении компанию, умаляя тем самым мой позор. Скоро я утратил всякое чувство стыда и решил, что дремать в верховном суде есть признак хорошего тона.

Если теперь в Бомбее имеются адвокаты без практики, как я в то время, то я хотел бы дать им маленький практический совет, Хотя я жил в Гиргауме, но я почти никогда не брал экипажа и не ездил на трамвае. Я поставил себе за правило ходить в верховный суд пешком. Это отнимало целых 45 минут, но я и домой возвращался пешком. Я приучил себя к жаре, кроме того эти прогулки сберегали мне порядочную сумму денег. И в то время, как многие мои друзья в Бомбее хворали, я не помню, чтобы я когда-нибудь был болен. И даже когда я начал зарабатывать, я сохранил привычку ходить пешком к себе в контору и домой. Благие последствия этой привычки я ощущаю на себе по сию пору.

Первый удар

С чувством полного разочарования я покинул Бомбей и переехал в Раджкот, где открыл свою собственную контору. Здесь мне сравнительно повезло. Составлением разного рода судебных бумаг я зарабатывал 300 рупий в месяц. Работу эту я получил не столько благодаря своему умению, сколько благодаря тому, что компаньон моего брата имел хорошую практику. Бумаги, которые в действительности или хотя бы только в его воображении имели серьезное значение, он поручал писать известным адвокатам. На мою долю падало составление заявлений для бедных клиентов.

Должен признаться, что здесь мне пришлось отступиться от своего правила не платить комиссии. Меня убеждали, что здесь дело обстоит совсем иначе, чем в Бомбее: там я должен был платить комиссию посреднику; здесь я платил ее вакилам, которые доставляли мне дела. Указывали также, что здесь, как: и в Бомбее, все адвокаты, выступающие в судах, выплачивают часть своего гонорара в виде комиссионных. Доводы моего брата оказались для меня неопровержимыми. "Ты видишь, что я работаю в компании с другим вакилом. Я естественно всегда буду стараться передавать тебе все дела, которые ты сумеешь вести, и если ты откажешься платить комиссию моему компаньону, то ты поставишь меня в затруднительное положение. Так как у нас с тобой общее хозяйство, то твой гонорар поступает в общий котел, и я автоматически получаю часть его. Но что же будет с моим компаньоном? Ведь если он передаст дело другому адвокату, то он несомненно получит комиссию". Этот довод показался мне убедительным, и я сознавал, что если я хочу заниматься адвокатской практикой, то я не могу в подобных случаях настаивать на своем принципе -- не давать комиссионных. Так я рассуждал с самим собой, вернее, так я обманывал себя. Должен, впрочем, добавить, что я ни разу не дал комиссионных по какому-нибудь другому делу.

В это время я как раз получил первый жизненный урок. Я слышал, что представляют из себя британские чиновники, но ни разу до сих пор мне не приходилось сталкиваться лицом к лицу с кем-либо из них.

Мой брат был секретарем и советником покойного ранасахиба Порбандара до его восшествия на престол. Над ним с тех пор продолжало висеть обвинение, что, состоя в этой должности, он дал неправильный совет. Дело поступило к политическому агенту, который имел какое-то предубеждение против моего -брата. Я в бытность мою в Англии познакомился с этим чиновником, и он относился ко мне довольно хорошо. Мой брат подумал, что я мог бы использовать эту дружбу, замолвить за него словечко и попытаться рассеять предубеждение политического агента. Мне это было не по душе. Я считал, что не должен был пытаться использовать это случайное знакомство. Если мой брат действительно провинился, то какая польза могла быть от моей рекомендации? Если же он не чувствовал за собой никакой вины, то он должен был подать прошение в обычном порядке и с сознанием своей невинности ожидать результатов. Брату этот совет однако не понравился. "Ты не знаешь Катиавада, -- сказал он, -- и ты еще не знаешь жизни. Здесь имеет значение только протекция, и тебе как брату нехорошо отказываться от своего долга. Что тебе стоит замолвить за меня словечко знакомому чиновнику?".

Я не сумел отказать ему и пошел к чиновнику. Я напомнил ему о нашем прежнем знакомстве, но я сразу почувствовал, что Катиавад -- не Англия и что чиновник в отпуску и чиновник при исполнении своих служебных обязанностей -- совершенно разные люди. Политический агент вспомнил о нашем знакомстве, но видимо именно поэтому взял холодный гон. "Я надеюсь, что вы пришли сюда не для того, чтобы злоупотреблять этим знакомством", было, казалось, написано на его лице. Тем не менее я изложил ему свое дело. Сахиб стал проявлять признаки нетерпения. "Ваш брат интриган. Я не желаю вас больше слушать. У меня нет времени. Если у вашего брата есть что сказать, пусть он действует законными путями". Ответ был достаточно ясен, и возможно, что он был заслужен. Но эгоизм слеп, и я продолжал говорить. Сахиб встал и сказал: "Вам пора итти". "Но, пожалуйста, выслушайте меня", -- сказал я. Это его еще больше рассердило. Он позвал слугу и велел меня вывести. Когда служитель вошел, я все еще медлил, тогда тот положил мне руки на плечи и вытолкал меня за дверь. Я рвал и метал. Я тотчас же послал ему записку следующего содержания: "Вы оскорбили меня и применили ко мне насилие при помощи своего слуги. Если вы не извинитесь, мне придется обратиться в суд".

"Вы вели себя нагло. Я просил вас уйти, а вы не уходили. Мне ничего не оставалось, как вызвать слугу, и просить вас вывести. Даже когда он попросил вас выйти, вы не ушли. Поэтому он должен был применить силу. Можете обращаться: в суд, если вам угодно".

С таким ответом в кармане и с упавшим настроением я вернулся домой и рассказал брату о случившемся. Он был очень огорчен и не знал, как утешить меня. Он посоветовался со своим приятелем вакилом, так как я не представлял себе, как надо судиться с сахибом. В это время в Раджкоте находился случайно Фирозшах Мета, приехавший из Бомбея по какому-то делу. Но разве мог молодой адвокат осмелиться пойти к нему. Поэтому я переслал к нему через вакила, по вызову которого он приехал к нам, все бумаги по этому делу и просил его дать совет. "Скажите Ганди, -- сказал он, -- что подобные истории не раз случались с вакилами и адвокатами. Он недавно приехал из Англии и горяч и к тому же он не знает английских чиновников. Если он хочет зарабатывать и не наживать себе неприятностей, пусть он разорвет письмо и примирится с оскорблением. Он ничего не выиграет от того, что будет судиться с сахибом, а, наоборот, легко может таким образом повредить себе. Скажите ему, что он еще не знает жизни". Совет этот был для меня горькой отравой, но я все же последовал ему. Я стерпел обиду,. но вывел из всего этого следующее полезное для себя правило г никогда больше не ставить себя в подобное ложное положение" и никогда не пытаться использовать подобным образом свои: знакомства. С тех пор я ни разу не отступал от этого правила. Этот удар изменил направление всей моей жизни.

Сборы в Южную Африку

Тем временем я начал кое-как разбираться в политических: интригах, царивших в Индии. Катиавад состоял из множества, мелких государств, и для политических интриг здесь было большое раздолье. Мелкие интриги между отдельными государствами, интриги чиновников, боровшихся за власть, -- все это было самым: обычным явлением. Эта атмосфера казалась мне отравленной, и я не переставал ломать себе голову, как остаться чистым в; подобной обстановке.

Я был в полном отчаянии, и мой брат видел это. Мы оба понимали, что мне следует найти себе какое-нибудь занятие, не связанное с этими интригами. Но получить должность министра или судьи было немыслимо без интриг. А ссора с сахибом мешала, мне продолжать заниматься практикой.

Княжество Порбандар было в то время взято под временную опеку британской администрацией, и мне было поручено добиться некоторого расширения прав для его правителя. Мне пришлось также обратиться к администратору по вопросу о снижении чересчур тяжелого поземельного налога, взимавшегося с "мерсов". Администратор хотя и был индусом, но по части высокомерия мог поспорить с политическим агентом. Человек он был: способный, но райотам от этого было не легче. Мне удалось добиться некоторого расширения прав для "правителя", но для: "мерсов" я не добился почти никакого облегчения. Меня поразило то, что никто даже не ознакомился внимательно с их делом.

Таким образом и здесь мне пришлось до некоторой степени разочароваться. Я считал, что по отношению к моим доверителям поступили неправильно, но вместе с тем я ничем не мои помочь им. В лучшем случае я мог апеллировать к политическому агенту или к губернатору, которые, однако, отклонили бы мое ходатайство, заявив: "Это не в нашей компетенции". Если бы на этот счет существовали какие-либо правила, тогда это" имело бы еще смысл, но здесь воля сахиба была законом. Я был вне себя.

Между тем одна меманская фирма в Порбандаре обратилась к моему брату со следующим предложением: "У нас дела с Южной Африкой. Наша фирма ведет там в настоящее время крупный процесс по иску о 40 тысяч фунтов стерлингов. Мы пользуемся услугами лучших адвокатов. И для нас и для вашего брата было бы полезно, если бы мы послали его туда., Он лучше нас проинструктировал бы нашего доверенного. Это дало бы ему возможность увидеть новый континент и завязать новые знакомства". Мы с братом стали обсуждать это предложение. Для меня было неясно, должен ли был я просто инструктировать доверенного или я должен был выступать в суде. Но так или иначе эto было соблазнительно. Брат мой познакомил меня с ныне уже покойным шетом Абдулл-Карим Джавери, компаньоном фирмы Дада Абдулла и К0, о которой здесь пойдет речь. "Это не трудное дело, -- убеждал меня шет. -- Вы познакомитесь с нашими друзьями -- влиятельными европейцами. Вы будете чрезвычайно полезны для нашего предприятия. Большинство нашей корреспонденции ведется на английском языке, и вы сможете быть нам полезны. Вы, конечно, поселитесь у нас а у, вас таким образом не будет никаких расходов".

"Сколько времени я должен буду там пробыть, -- спросил я, -- и сколько вы будете мне платить?"

"Не больше года. Мы оплатим вам поездку туда и обратно в первом классе и дадим 105 фунтов стерлингов на всем готовом". Разумеется, это было не такое предложение, какое делают адвокатам. Мне предстояло ехать в качестве служащего фирмы. Но я во что бы то ни стало хотел уехать из Индии. Кроме того меня привлекала возможность увидеть новую страну и получить новые впечатления. Я мог бы также выслать брату 105 фунтов стерлингов и помочь ему таким образом в хозяйстве. Я без дальнейших разговоров принял предложение и начал собираться в Южную Африку.

Первые впечатления

Портовым городом Наталя является Дурбан, его называют также Порт-Наталь. Абдулла Шет встретил меня на пристани.

Когда пароход подошел к набережной и на палубу взошли друзья и знакомые прибывших, я заметил, что с индийцами обращались не очень почтительно. Знакомые Абдуллы Ше,та проявляли в обращении с ним какое-то пренебрежительное высокомерие, и меня это укололо. Но Абдулла Шет уже привык к этому. На меня смотрели с некоторым любопытством. Моя одежда выделяла меня среди прочих индусов. На мне был сюртук и тюрбан вроде бенгальского "пагри".

Меня привели в помещение фирмы и показали мне комнату, специально отведенную для меня, рядом с кабинетом Абдуллы Шета. Я не понимал его без переводчика, так же, как и он меня. Он прочел письма, которые я привез ему от его брата, и недоумение его еще усилилось. Ему показалось, что брат послал ему какого-то "белого слона". Судя по моей одежде и манерам, он решил, что я буду ему дорого стоить, не меньше чем европеец. Никакого дела мне поручить нельзя было. Процесс разбирался в Трансваале, и не было никакого смысла сейчас же посылать меня туда. Да и в какой мере можно было положиться на мое умение и честность. Абдулла Шет был почти неграмотен, но у него был богатый жизненный опыт и острый ум. Он знал это. В своей практической деятельности он научился немного по-английски, ровно настолько, чтобы поддерживать разговор. Этого ему хватало, чтобы вести дела, столковываться с директорами банков и европейскими купцами, а также объяснять все, что ему было нужно, своему юрисконсульту. У индийцев он был в большом почете. Фирма его была самая крупная, по крайней мере, самая крупная из всех индийских фирм. При всех этих достоинствах он имел один недостаток. Он был по природе недоверчив.

Он очень высоко ставил ислам и любил рассуждать о философии ислама. Хотя он не знал арабского языка, но с Кораном и литературой по исламу он был знаком довольно хорошо. Благодаря ему я приобрел много практических сведений об исламе. Когда мы познакомились ближе, мы стали вести длинные беседы на религиозные темы.

На второй или третий день после моего приезда он повел меня в дурбанский суд. Здесь он познакомил меня с разной публикой и посадил рядом со своим адвокатом. Судья пристально взглянул на меня и, наконец, предложил мне снять тюрбан. Я отказался сделать это и вышел из суда.

Таким образом и здесь меня ожидала борьба. Абдулла Шет объяснил мне, почему некоторых индийцев просили снимать тюрбаны. Тем, которые были одеты по-мусульмански, сказал он, разрешалось оставаться в тюрбанах, но все остальные индийцы, как правило, должны были при входе в суд снимать тюрбан.

Для того чтобы это тонкое различие стало понятным, я должен остановиться на некоторых подробностях. За эти два-три дня я увидел, что индийцы делятся на несколько различных групп. Одна из них, называвшая себя "арабами", состояла из купцов-мусульман. Другую составляли индусы, наконец, была еще группа служащих-парсов. Служащие индусы не примыкали ни к одной группе, если только не примыкали к "арабам". Служащие парсы называли себя "персами". Эти три класса социально были до известной степени связаны друг с другом. Но наиболее многочисленным классом был класс, состоящий из тамилов, телугу и из законтрактованных или уже получивших свободу рабочие из северной Индии. Законтрактованные рабочие приезжали в Наталь по договорным обязательствам, по которым должны были работать пять лет. Их потом стали называть здесь "гирмитья", от слова "гирмит", что являлось исковерканным английским словом "эгримент" (agrement -- договор, соглашение). Указанные выше три класса были связаны с этим классом исключительно деловыми отношениями. Англичане называли их "кули", а так как большинство индийцев принадлежало к рабочему классу, то и всех индийцев стали называть "кули" или "сами". "Сами" -- тамильский суффикс, встречающийся в виде добавления ко многим тамильским именам и означающий не что иное, как "свами", т. с. по-санскритски -- господин. Поэтому, когда индиец обижался на эту кличку и был достаточно находчив, он мог ответить: называйте меня "сами", но не забывайте, что "сами" означает господин; а я не господин ваш. Одни англичане принимали это с кривой улыбкой, другие могли рассердиться, выругать индийца и даже, пожалуй, отколотить его, так как "сами" было в их ушах презрительной кличкой и объяснять им, что это слово означает "господин" было в их глазах оскорблением. Меня стали называть "кули-адвокат". Купцов называли "кули-купец". Первоначальное значение слова "кули" было забыто, и оно превратилось в общее наименование для всех индийцев. Купец мусульманин мог обидеться и сказать: "Я не кули, я араб", или "я купец" и англичанин стал бы извиняться перед ним.

При таком положении вещей ношение тюрбана приобретало большое значение. Подчиниться требованию снять тюрбан было для индийца все равно что проглотить оскорбление. Поэтому я решил лучше распрощаться с тюрбаном и начать носить английскую, шляпу. Это избавило бы меня от оскорблений и неприятных пререканий.

Но Абдулла Шет не одобрил этого намерения. Он сказал: "Если вы сделаете что-нибудь подобное, вы поставите в затруднительное положение тех, кто настаивает на ношении тюрбана. К тому же тюрбан вам очень к лицу, а в английской шляпе вы будете похожи на лакея".

То, что сказал Абдулла, было умно и патриотично, но своим замечанием относительно лакея он обнаружил некоторую узость взглядов.

Законтрактованные индийцы делились на три категории -- индусов, мусульман и христиан. Христианами были по преимуществу дети законтрактованных индийцев. Их было довольно много уже в 1893 г. Они носили английское платье и большей частью служили лакеями в гостиницах. Замечание Абдуллы Шета по поводу английской шляпы относилось к этому классу. Служить лакеем в гостинице считалось унизительным. Это мнение разделяется и посейчас. Я все-таки последовал совету Абдуллы. Я написал письмо в газеты, где изложил инцидент с моим тюрбаном и настаивал на своем праве носить его в суде. Вопрос этот оживленно обсуждался в газетах, которые называли меня "нежелательным гостем". Вся эта история неожиданно сделала мне рекламу. Некоторые были на моей стороне, другие осуждали меня за дерзость.

Поездка в Преторию

Моя фирма получила письмо от своего адвоката, в котором сообщалось, что надо готовиться к процессу и что Абдулла Шет должен приехать в Преторию сам или прислать своего представителя.

Абдулла Шет показал мне это письмо и спросил, согласен ли я поехать в Преторию.

"Я смогу вам ответить только после того, как вы познакомите меня с делом", -- сказал я.

Дело, по которому меня вызвали в Африку, заключалось главным образом в бухгалтерских расчетах. Служащий Абдуллы толковал мне о каких-то записях в дебет и кредит, и я чувствовал, что все больше и больше запутываюсь. Тогда я купил учебник бухгалтерии и проштудировал его. После этого я уже почувствовал почву под ногами и стал разбираться в существе дела. К тому же я видел, что Абдулла Шет, который сам не умел вести бухгалтерских записей, свободно разбирался во всех хитросплетениях бухгалтерии благодаря своему практическому опыту. Я решил, что могу ехать в Преторию.

-- Где вы там остановитесь? -- спросил меня Шет.

-- Где вы пожелаете.

-- В таком случае я напишу нашему юрисконсульту, и он позаботиться о помещении. Кроме того, я напишу моим друзьям меманцам, но я бы не советовал вам останавливаться у них. Наши противники пользуются большим влиянием в Претории, и если кому-нибудь из них попадет в руки наша частная переписка, то это будет для нас иметь очень неприятные последствия. Чем меньше вы будете сближаться с ними, тем лучше для нас.

-- Я остановлюсь там, где меня поместит ваш юрисконсульт, или устроюсь самостоятельно. На этот счет вы не беспокойтесь. Никто ничего не будет знать о наших секретах, но я намерен познакомиться с нашими противниками и поддерживать с ними связь. Я хотел бы установить с ними дружеские отношения. Я намерен, если это только возможно, попробовать разрешить дело несудебным порядком. В конце концов Тайиб Шет -- ваш родственник.

Мое указание на возможность полюбовного соглашения несколько поразило Шета, но я уже находился в Дурбане шесть дней, и мы знали и понимали друг друга. Поэтому он сказал:

-- Н-да, я понимаю. Конечно, внесудебное соглашение было бы самым лучшим исходом, но мы все родственники и прекрасно знаем друг друга. Тайиб Шет не такой человек, чтобы легко пойти на соглашение. При малейшей оплошности с нашей стороны он выжмет из нас все, что можно, и в конце-концов утопит нас. Поэтому пожалуйста серьезно обдумайте прежде, чем что-нибудь предпринять.

-- На этот счет не беспокойтесь, -- сказал я. -- Мне нет надобности ни в данном случае, ни вообще говорить с Тайиб Шетом по существу дела. Я только подам ему мысль о соглашении для того, чтобы избежать ненужной судебной волокиты.

На седьмой или восьмой день после моего прибытия я покинул

Дурбан. Мне купили билет первого класса. При этом было принято доплачивать еще пять шиллингов, за постельные принадлежности. Абдулла Шет настаивал, чтобы я это сделал, но я из упрямства, самолюбия и желания сэкономить пять шиллингов отказался. Абдулла Шет предостерегал меня: "Смотрите, здесь не Индия. Слава богу, по нашим средствам мы можем себе это позволить. Пожалуйста не отказывайте себе в необходимом". Я поблагодарил его и просил не беспокоиться обо мне. Приблизительно в девять часов вечера поезд пришел в Марицбург, столицу Наталя. Постельные принадлежности обыкновенно выдавались на этой станции. Ко мне подошел железнодорожный служащий и спросил, возьму ли я их. Я ответил: "Нет, у меня есть свои". Он ушел, но за ним пришел пассажир и стал оглядывать меня с ног до головы. Он видел, что я "цветной", и это не давало ему покоя. Затем он вышел и вернулся с одним или двумя чиновниками. Все они стояли молча, но потом пришел другой железнодорожный служащий и сказал мне: "Выходите, вам надо пересесть в товарный вагон".

-- Но у меня билет первого класса.

-- Это ничего не значит. Я вам говорю -- ступайте в товарный вагон.

-- А я вам говорю, что я в Дурбане получил место в этом вагоне и желаю остаться здесь.

-- Нет, это нельзя. Вы должны покинуть этот вагон, иначе я позову полицейского, и он вас высадит.

-- Пожалуйста. Добровольно я не уйду.

Явился полицейский, взял меня за руку и выволок из вагона. Мой багаж тоже вытащили. Я отказался перейти в другой вагон, и поезд ушел. Я пошел в зал для пассажиров и уселся там, имея около себя ручной багаж. Остальной багаж я оставил на произвол судьбы, его взяло на свое попечение железнодорожное начальство.

Деле было зимой, а зима в Южной Африке, в местностях, находящихся высоко над уровнем моря, как Марицбург, очень холодная. Мое пальто находилось в багаже, но я не решался попросить его, боясь подвергнуться новым оскорблениям. Я сидел и дрожал от холода. В зале не было никакого освещения. Какой-то пассажир около полуночи вошел и, может быть, хотел заговорить со мной, но мне было не до разговоров.

Я стал обдумывать, как я должен поступить: следует ли мне бороться за мои права или лучше вернуться в Индиго или может быть отправиться в Преторию, не обращая внимания на оскорбления и вернуться в Индию только по окончании дела?

Уехать обратно, не исполнив своего обязательства, было бы трусостью. Неприятности, которым я подвергался, являлись только симптомом серьезной болезни -- предубеждения по отношению к "цветным". Моей обязанностью было в корне устранить эту болезнь, если только это было возможно, не взирая на все лишения и неприятности, которым мне пришлось бы подвергнуться. Удовлетворение за причиняемые мне оскорбления я должен требовать лишь поскольку это необходимо для устранения расового предрассудка. Поэтому я решил взять билет на следующий поезд, идущий в Преторию. На следующее утро я отправил длинную телеграмму главному управляющему железной дороги и одновременно известил о происшедшем Абдуллу Шета, который немедленно повидал управляющего железной дороги. Последний оправдывал действия железнодорожных властей, но сообщил, что он уже отправил распоряжение начальнику станции, чтобы мне дали возможность беспрепятственно доехать до места назначения, Абдулла Шет в свою очередь протелеграфировал индийским купцам в Марицбурге, чтобы они позаботились обо мне. Купцы пришли на станцию и старались утешить меня, рассказывая о неприятностях, которым им самим приходилось подвергаться: то, что случилось со мной, оказалось совершенно обычным явлением. Они рассказывали, что индиец, путешествующий в первом или втором классе, всегда рискует нарваться на неприятности со стороны железнодорожных служащих или белых пассажиров. Целый день я слушал такие рассказы. Наконец, пришел вечерний поезд. Место для меня было заказано заранее; теперь я купил еще билет на постельные принадлежности, которые не пожелал приобрести в Дурбане.

Утром поезд пришел в Чарлзтаун. В то время еще не было железнодорожного сообщения между Чарлзтауном и Йоганнесбургом. Приходилось ехать в почтовой карете, которая на ночь останавливалась в Стандертоне. У меня уже был заранее приобретен билет в дилижанс и он еще не утратил силу вследствие моей остановки в Марицбурге. Кроме того Абдулла Шет послал телеграмму агенту компании дилижанса в Чарлзтауэе.

Но агенту нужен был только предлог, чтобы не пустить меня, и когда он увидел, что я иностранец, он сказал: "Ваш билет недействителен". Я ему ответил, что это совершенно неправильно.

Сказал он это не потому, что в дилижансе не было места, а совсем по другой причине. Пассажиров необходимо было разместить внутри Дилижанса, но так как я был "кули" да к тому же еще, как видно, не здешний, то кондуктор решил, что меня не следует сажать с белыми пассажирами. В дилижансе было еще два сиденья по обе стороны от козел, на которых восседал кучер. Кондуктор обыкновенно занимал одно из наружных мест, но на этот раз он сел в дилижансе, а меня посадил на свое место. Я понимал, что это совершеннейший произвол и издевательство, но счел нужным промолчать. Я не мог заставить посадить меня в дилижанс, а если бы я стал протестовать, то дилижанс ушел бы без меня. Тогда я потерял бы еще один день, и одному небу известно, что бы случилось за это время. Поэтому я сдержал свое раздражение и благоразумно уселся рядом с кучером.

Приблизительно в три часа дня дилижанс приехал в Пардекоп. Теперь кондуктору захотелось сесть на мое место. Он хотел курить, а, может быть, и подышать свежим воздухом. Поэтому он взял у кучера какой-то грязный мешок, положил его на подножку и, обращаясь ко мне, сказал: "Сами, садись сюда, я хочу сесть рядом с кучером". Такого оскорбления я уже не мог снести. Дрожа от негодования, я сказал ему: "Вы посадили меня здесь, хотя обязаны были предоставить мне место внутри дилижанса. Я стерпел это оскорбление. Теперь, когда вам хочется сидеть снаружи и курить, вы заставляете меня сидеть у ваших ног. Этого я не сделаю, но я готов перейти в дилижанс".

Пока я с трудом выговаривал эти слова, кондуктор подошел ко мне и стал бить меня по щекам. Затем он схватил меня за руку и стал тащить вниз. Я ухватился за железную ручку дилижанса и решил не уступать, хотя бы мне переломали кости. Пассажиры видели, как этот человек бранил и бил меня в то время, как я не произносил ни слова. При этом он был гораздо сильнее меня. Некоторым из пассажиров стало жалко меня, и они сказали: "Да оставьте его, что вы его бьете, он ни в чем не виноват. Если он не может сидеть там, пустите его к нам в дилижанс". "Не беспокойтесь!" -- крикнул кондуктор. Но, по-видимому, несколько струхнул и перестал меня бить. Он выпустил меня и продолжая еще некоторое время браниться, приказал слуге-негру, сидевшему по другую сторону от кучера, пересесть на подножку, а сам занял его место.

Пассажиры уселись в дилижансе. Кондуктор дал свисток, и мы поехали. Сердце билось у меня так, что казалось готово было выпрыгнуть из груди. Я уже сомневался, доеду ли я живым до места назначения. Кондуктор злобно поглядывал на меня и, тыкая в мою сторону пальцем, сердито бурчал: "Вот дай-ка доедем до Стандертона, там я тебе покажу!". Я не произносил ни слова и молил бога о помощи.

Когда уже стемнело, мы приехали в Стандертон, и я облегченно вздохнул, увидев индийские лица. Как только я вышел из дилижанса, мои новые друзья сказали: "Мы пришли за вами, чтобы отвести вас в лавку Исы Шета. Мы получили телеграмму от Дада Абдуллы". Я очень обрадовался. Мы пошли в лавку, и там я рассказал, что со мной произошло. Они были очень опечалены и старались утешить меня рассказами такого же рода о неприятностях, которые приходилось переживать им.

Я хотел сообщить агенту компании дилижансов обо всем происшедшем. Поэтому я написал ему письмо с изложением всех подробностей и обратил его внимание на угрозы, которыми меня пугал его подчиненный. Я требовал также, чтобы он обеспечил мне завтра место внутри дилижанса. Агент ответил мне: "Из Стандертона пойдет дилижанс побольше, и с другим кондуктором. Человек, на которого вы жаловались, завтра здесь не будет, и вы будете сидеть вместе с другими пассажирами". Это несколько успокоило меня. Я, конечно, не собирался возбуждать дело против человека, который избил меня, так что этим дело и кончилось.

Утром служащий Исы Шета проводил меня к дилижансу. Я получил хорошее место и ночью благополучно приехал в Йоганнесбург.

Абдулла Шет телеграфировал также в Йоганнесбург и указал мне адрес тамошней фирмы Мухаммада Касам Камруддина. Служащий этой фирмы должен был встретить меня, но я его не увидел, а он меня тоже не опознал. Поэтому я решил направиться в отель, и, взявши извозчика, велел себя везти в Большую национальную гостиницу. Там я подошел к управляющему и попросил отвести мне комнату. Он с минутку поглядел на меня и потом вежливо ответил: "Очень жаль, но у нас нет свободных комнат". Тогда я велел кучеру вести меня в магазин Камруддина. Здесь меня уже ожидал Абдулла Гани Шет и, когда я ему рассказал о своем приключении в гостинице, он весело рассмеялся:

-- Неужели вы думали, что вас туда пустят?

-- А почему бы нет.

-- Это вы поймете, когда побудете здесь несколько дней, -- сказал он. -- Только мы можем жить в такой стране, потому что, желая зарабатывать деньги, мы не обращаем внимания на оскорбления. Эта страна не для таких, как вы. Вот, например завтра вам надо будет поехать в Преторию, и вам придется ехать третьим классом. В Трансваале наше положение еще хуже, чем в Натале. Здесь индийцам никогда не дают билетов первого и второго класса. Вы думаете, наверное, что мы не добивались этого? Нет, мы жаловались, но должен признаться, что обычно и не хотим ехать первым или вторым классом.

Я попросил достать мне железнодорожные правила и прочел их. Они были составлены неясно. Старое трансваальское законодательство вообще не отличалось большой точностью выражений, а железнодорожные правила -- в особенности.

Я сказал Шету: "Я хочу ехать первым классом, а если этого нельзя, то я предпочту нанять экипаж до Претории, так как туда всего 37 миль".

Абдулла Гани заметил, что это потребует больше времени и денег, но одобрил мое намерение ехать первым классом, и я послал записку начальнику станции. В ней я указал, что я адвокат и всегда езжу первым классом. Кроме того, я написал, что мне нужно быть в Претории как можно скорее, а потому у меня нет времени ожидать его ответа, а я лично приду за ним на вокзал и надеюсь получить билет первого класса. Сделал я это преднамеренно. Я полагал, что если начальник станции даст мне письменный ответ, то он наверно будет отрицательный, тем более что у него наверно своеобразное представление о "кули-адвокате". Поэтому я решил явиться к нему безукоризненно одетым, как англичане, и постараться убедить его дать мне билет первого класса.

Я пришел на вокзал в сюртуке и галстуке, положил на конторку золотую монету и попросил дать мне билет первого класса.

-- Это вы прислали мне записку, -- спросил он.

-- Да, вы очень меня обяжете, если дадите мне билет. Мне нужно быть в Претории сегодня же.

Он улыбнулся. Видимо ему стало жаль меня, и он сказал: "Я не трансваалец, я голландец и сочувствую вам. Я дам вам билет, однако обещайте мне, что если кондуктор потребует, чтобы вы перешли в третий класс, то вы не будете впутывать меня в это дело. (Он имел в виду, что я не буду возбуждать судебного дела против железнодорожной кампании). Желаю вам благополучно доехать. Я вижу, что вы джентльмен".

С этими словами он вручил мне билет. Я поблагодарил его и дал требуемое обещание.

Абдулла Гани пришел проводить меня на станцию. Он был приятно удивлен, узнав, что я получил билет, но предупредил меня: "Боюсь, что кондуктор не оставит вас в покое. А если даже оставит, то пассажиры не потерпят, чтобы вы ехали в первом классе".

В Гермистоне кондуктор пришел проверять билеты. Увидев меня в первом классе, он рассердился и велел перейти в третий класс, Я показал ему свой билет. "Ничего не значит, переходите в третий класс". В купе находился только один пассажир англичанин. Он обратился к кондуктору: "Зачем вы беспокоите джентльмена. Разве вы не видите, что у него билет первого класса? Я нисколько не возражаю против того, чтобы он ехал со мною".

Кондуктор проворчал: "Если желаете ехать с "кули", пожалуйста, мне какое дело", -- и ушел. Приблизительно около 8 часов вечера поезд прибыл в Преторию.

В Претории

Я ожидал, что в Претории меня встретит на вокзале кто-нибудь из служащих поверенного Абдуллы, но никого не было: потом я узнал, что так как я приехал в воскресенье, то неудобно было посылать кого-нибудь встретить меня.

Вокзал в Претории в 1893 г. был мало похож на то, что он представлял собою в 1914 г. Освещение было скудное, пассажиров мало. Я подождал, пока все вышли, в расчете, что когда контролер, отбирающий билеты, освободится, то я вручу ему свой билет и попрошу указать мне маленькую гостиницу или какое-нибудь другое место, где я мог бы остановиться на ночь. Если же это не удастся, то я проведу ночь на вокзале. Должен признаться, что я боялся обратиться к нему даже с таким вопросом, опасаясь подвергнуться оскорблениям.

Вокзал опустел, я отдал билет контролеру и начал его расспрашивать. Он отвечал вежливо, однако я увидел, что пользы от него будет мало. Но здесь в разговор вмешался стоявший около" нас американский негр.

"Я вижу, -- сказал он, -- что вы здесь чужой. Хотите пойдемте со мной, я сведу вас в маленькую гостиницу. Хозяин ее -- американец, которого я хорошо знаю. Думаю, что он устроит вас у себя".

У меня были сомнения на этот счет, но я поблагодарил негра а принял его предложение. Он повел меня в гостиницу Джонстона, там отвел хозяина в сторону, что-то сказал ему, и тот согласился приютить меня на ночь, но с условием, что я буду обедать у себя в комнате.

"Уверяю вас, -- сказал он, -- что у меня нет никаких предрассудков по отношению к "цветным". Но у меня постояльцы сплошь европейцы, и, если я пущу вас в столовую, мои гости могут обидеться и переехать в другую гостиницу". "Я благодарен вам и за то, что вы согласились приютить меня на ночь, -- сказал я. -- Со здешними порядками я уже более или менее знаком и понимаю ваше положение".

Мне отвели комнату, и я стал дожидаться, пока мне принесут обед. В гостинице было мало публики, и я ожидал, что официант принесет обед очень скоро. Но вместо него пришел сам Джонстон. Он сказал: "Мне стало стыдно, что я попросил вас обедать в комнате. Я сейчас говорил с другими гостями и спросил, не согласятся ли они, чтобы вы обедали в столовой. Они заявили, что не возражают и что вы вообще можете оставаться здесь сколько вам заблагорассудится. Пожалуйста, если вам угодно, пойдемте в столовую".

Я снова поблагодарил его, пошел в столовую и с аппетитом принялся за обед.

На следующий день я пошел к адвокату Бекеру. Абдулла Шет уже раньше рассказывал мне о нем, и я не был удивлен, когда, встретил у него радушный прием. Он объяснил мне, в чем будет заключаться моя работа: "Выступать в суде вам здесь не придется, так как мы пригласили самого лучшего поверенного. Дело это сильно затянувшееся и сложное, и я буду пользоваться вашей помощью только для получения нужной информации. Вы облегчите мне сношения с клиентом, так как теперь со всеми запросами я буду обращаться к вам и все сведения, которые мне нужны, я буду получать через вас. Это будет несомненным плюсом в нашем деле. Помещения для вас я пока еще не подыскал, так как считал, что предварительно следует лично познакомиться с вами. Здесь господствуют отчаянные предрассудки по отношению к "цветным", и потому найти помещение для вас нелегко. Но я знаю одну бедную женщину, жену пекаря, которая, думаю, устроит вас у себя".

Он повел меня- к ней, переговорил с ней, и она согласилась взять меня на полный пансион за тридцать пять шиллингов в неделю.

Уже во время первой беседы Бекер выразил интерес насчет моих религиозных воззрений. Я сказал ему: "По происхождению я индус, но я еще мало знаю индуизм и еще меньше другие религии, так что по существу я еще не могу сказать, в чем моя вера, и во что следует верить. Я собираюсь заняться тщательным изучением моей религии, а по возможности и других религий",

Бекер обрадовался этому и сказал: "Я здесь являюсь одним из директоров южноафриканской генеральной миссии. Я соорудил церковь на собственные средства и регулярно произношу там проповеди. Я свободен от предрассудков по отношению к "цветным", и у меня есть несколько сотрудников. Мы ежедневно в час дня собираемся на несколько минут и молимся о даровании нам мира и просвещения. Я буду рад, если вы присоединитесь к нам".

Я поблагодарил мистера Бекера и согласился посещать молитвенные собрания в чае дня по возможности регулярно.

"В таком случае я жду вас завтра в час дня", -- сказал мне на прощанье Бекер.

У меня не было даже времени обдумать его предложение. Я отправился к мистеру Джонстону, заплатил ему по счету и переехал на новую квартиру. Хозяйка оказалась хорошей женщиной. Она сварила мне вегетарианский обед. Через самое короткое время я стал себя чувствовать у нее как дома.

На следующий день в час дня я пришел к Бекеру на молитвенное собрание. Он познакомил меня с Коатсом и другими собравшимися у него людьми. Все они опустились на колени для молитвы, и я последовал их примеру. Молитвы представляли собой просьбы, обращенные к богу, относительно различных вещей применительно к личным желаниям каждого. На сей раз была еще присоединена молитва, касавшаяся меня: "Господи, укажи путь новому брату, пришедшему к нам", и т. д.

Мистер Коатс оказался квакером. Это был радушный молодой человек. Мы ходили с ним вместе на прогулки, и он водил меня к другим своим приятелям -- христианам. Когда мы сошлись несколько ближе, он стал снабжать меня книгами, и по прочтении я обсуждал их с ним.

Сближение с индийцами

Шет Тайиб Хаджи Хан Мухаммад занимал в Претории такое же положение, как Дада Абдулла в Натале. Никакое общественное начинание не обходилось без него. Я познакомился с ним в первую же неделю и сказал, что намерен сблизиться с индийцами в Претории. Я выразил желание ознакомиться с их положением и, просил помочь мне, на что он охотно согласился.

Я начал с того, что созвал митинг, на который пригласил всех индийцев Претории и нарисовал им картину их положения в Трансваале. На митинге присутствовали главным образом купцы-меманцы, но было также некоторое количество индусов, которых в Претории было впрочем очень мало.

Речь, произнесенная мною на этом собрании, была моим первым публичным выступлением. Я хорошо подготовился к докладу, который был посвящен вопросу о добросовестности в торговле. Мне постоянно приходилось слышать от купцов, что правда несовместима с коммерцией. Я этого мнения не разделял и не разделяю. Еще в настоящее время у меня есть друзья среди коммерсантов, которые утверждают, что правда несовместима с коммерческими делами. Коммерция, говорят они, есть дело практическое, а правда относится к области религии. По их аргументации выходит, что практические дела одно, а религия совсем другое. В моей речи я решительно протестовал против такого мнения, старался пробудить в купцах сознание долга, и указывал, что важно быть добросовестными в чужой стране, так как по поступкам немногих индийцев здесь судят о миллионах их соотечественников.

Я указал также, что наш образ жизни антисанитарен по сравнению с образом жизни окружающих нас англичан, затем я настаивал на необходимости забыть всякие различия между индусами, мусульманами, парсами, христианами, гуджаратцами, мадрасцами, пенджабцами и т. д.

В заключение я предложил организовать ассоциацию, от имени которой можно было бы делать представления властям относительно притеснений, испытываемых индийцами, и изъявил готовность отдать этому делу столько времени и сил, сколько я смогу.

Речь моя произвела сильное впечатление, и было решено устраивать такие собрания и впредь. Они устраивались более или менее регулярно, и на них происходил свободный обмен мнений. В результате в Претории вскоре не было такого индийца, которого я бы не знал и с личными обстоятельствами которого я не был бы знаком.

Это побудило меня в свою очередь познакомиться с британским агентом в Претории Де-Ветом. Он сочувственно относился к индийцам, но пользовался очень малым влиянием. Однако он все же согласился помогать нам по мере возможности и просил приходить к нему во всякое время, когда я пожелаю.

Я снесся также с железнодорожной администрацией и указал ей, что даже по ее собственным правилам те притеснения, которым подвергаются индийцы в поездах, совершенно недопустимы. На это мне ответили письмом, в котором сообщали, что впредь индийцам, если они "одеты соответствующим образом", будут выдаваться билеты первого и второго класса. Это было далеко неудовлетворительное решение вопроса, так как за начальником; станции оставалось право решать, кто "одет соответствующим образом".

Что значит быть "кули"

Здесь не место подробно описывать положение индийцев в Трансваале и Оранжевой республике. Желающие получить полное представление об этом могут обратиться к моей "Истории сатьяграхи в Южной Африке".

В Оранжевой республике индийцы были лишены всех прав специальным законом, изданным в 1888 г.

Закон разрешал им пребывание в Республике только в том случае, если они служили в качестве лакеев в гостиницах или в других должностях такого же рода. Торговцы были изгнаны все без исключения и получили совершенно ничтожные вознаграждения за убытки. Они протестовали, подавали петиции, но без всяких результатов. Весьма суровый закон был издан в Трансваале в 1885 г. Этот так называемый "закон об азиатах" требовал от всех индийцев при въезде в Трансвааль уплаты подушной подати в 3 фунта стерлингов. Им разрешалось приобретать земли только в специально для них отведенных местах, причем фактически они и здесь не пользовались правом собственности. Они были лишены также избирательного права. На "азиатов" распространялись, кроме того, все законы, установленные для "цветных".

Поэтому индийцы не имели права ходить по тротуару и выходить без разрешения на улицу после девяти часов вечера.

Мне пришлось на собственном опыте познакомиться с обоими этими правилами. Я часто ходил вечером гулять вместе с Коатсом и мы редко возвращались домой раньше 10 часов. Полиция могла меня арестовать. Коатса это беспокоило еще больше, чем меня. Своим слугам-неграм он выдал разрешение, но мне он дать его не мог. Разрешение мог давать только хозяин своему слуге, и если бы даже я пожелал взять такое разрешение, а Коатс согласился бы дать мне его, то это все равно было бы невозможно, так как являлось бы подлогом. Поэтому Коатс или кто-то другой из моих знакомых свел меня к государственному прокурору Краузе. Оказалось, что мы в Лондоне состояли в одной и той же адвокатской корпорации. Он был вне себя, узнав, что мне нужно иметь разрешение для того, чтобы выходить на улицу после. 9 часов вечера и дал мне письмо, разрешавшее выходить в любое время, не подвергаясь преследованиям со стороны полиции. Выходя на улицу, я всегда брал с собой это письмо. И если мне не пришлось ни разу предъявить его, то это чистая случайность.

Запрещение ходить по тротуарам имело для меня более серьезные последствия. Я привык совершать прогулку по Президентской улице, на которой находился дом президента Крюгера. Это было весьма скромное здание и только наличие полицейской охраны перед домом свидетельствовало о том, что здесь живет какое-то важное должностное лицо. Я почти всегда ходил по тротуару мимо дежурившего полицейского, не подвергаясь никаким неприятностям.

Но дежурного от поры до времени сменяли, и однажды полицейский без всякого предупреждения и даже не попросив меня сойти с тротуара, столкнул меня на мостовую. Еще прежде, чем я успел опомниться и спросить его, что это значит, меня окликнул Коатс, который случайно проезжал здесь верхом.

-- Ганди, я все видел, я охотно буду вашим свидетелем на суде, если вы пожалуетесь на этого человека, я очень огорчен, что вы подверглись такому грубому обращению.

-- Не стоит огорчаться, -- сказал я, -- что понимает этот бедный парень? Для него все "цветные" одинаковы. Он, наверное, обращается с неграми так же, как и со мной; я поставил себе за правило не обращаться в суд с жалобами личного характера и не собираюсь подавать на него.

-- Это на вас похоже! -- сказал Коатс, -- но все-таки, подумайте, нам следует его проучить.

Затем он обратился к полицейскому и сделал ему выговор. Я не понял, что они говорили, так как полицейский оказался буром и они разговаривали по-голландски, но полицейский потом извинялся передо мной, в чем не было никакой надобности. Я уже простил ему.

Но с тех пор я никогда больше не ходил по этой улице; случайно сюда могли поставить другого человека, который, не зная об этом полицейском, мог учинить то же самое. Зачем без нужды рисковать быть снова сброшенным на мостовую? Поэтому я избрал для своих прогулок другую улицу.

Подготовка к процессу

Дело Дада Абдулла было весьма крупное. Исковая сумма составляла 40 тыс. фунтов стерлингов. Я вошел в это дело с головой и перечитал все документы по сделкам имевшим отношение к иску. Мой клиент был человек очень способный и абсолютно доверял мне, что весьма облегчало мою работу. Я тщательно изучил бухгалтерию и усовершенствовался в переводах, так как мне приходилось переводить корреспонденцию, которая большей частью велась на гуджарати.

Иск Дада Абдулла был весьма солидно обоснован и суд должен был высказаться в его пользу. Но вместе с тем я видел, что эта тяжба, если в ней упорствовать, разорит обе стороны -- истца и ответчика, которые были родственниками и происходили из одного и того же дома. Дело это могло продолжаться до бесконечности, без всякой пользы для сторон.

Я обратился к Тайиб Шету и посоветовал ему согласиться на третейский суд. Я прилагал все усилия, чтобы добиться такого компромисса, и Тайиб Шет наконец согласился. Стороны избрали третейского судью, перед которым изложили свои доводы, и Дада Абдулла выиграл дело.

Но это не удовлетворило меня. Если бы мой клиент потребовал немедленного выполнения решения, то Тайиб Шег не в состоянии был бы достать всю присужденную с него сумму, а у порбандарских купцов, проживавших в Южной Африке, существовал не писанный закон, по которому они самоубийство предпочитали банкротству. Тайиб Шет был не в состоянии уплатить полную сумму, составлявшую без судебных издержек 37 тыс. фунтов стерлингов. Оставался один только выход, чтобы Дада Абдулла разрешил платить ему по частям, в рассрочку, сравнительно небольшими взносами. Он согласился на это и рассрочил платежи на весьма продолжительный период времени. Однако мне было еще труднее добиться этой уступки, чем уговорить обе стороны согласиться на третейский суд. Но теперь они были довольны исходом дела, а общественный престиж каждого из них сильно вырос. Моей радости не было предела: я научился правильному применению закона и приобрел умение апеллировать к лучшим свойствам человеческой природы и завоевывать сердца людей. Я понял, что настоящая задача адвоката заключается в примирении тяжущихся сторон. Я хорошо запомнил этот урок и в течение последующих десяти лет моей адвокатской практики я имел сотни случаев;, когда мне удавалось заканчивать дела частным соглашением.

Человек предполагает, а бог располагает

Процесс закончился, и у меня не было никаких оснований оставаться в Претории. Я вернулся в Наталь и начал готовиться к отъезду в Индию. Но Абдулла Шет был не такой человек, чтобы отпустить меня без торжественных проводов.

На чествовании, которое он устроил мне в загородной местности, с Сайденхеме, я случайно взял в руки газету и увидел статью с заголовком "Избирательное право индийцев". В ней упоминалось о билле, который находился на рассмотрении парламента и лишал индийцев Наталя избирательного права. Я ничего не знал об этом билле, да и остальные гости также не имели о нем понятия.

Я обратился за разъяснением к Абдулле Шету.

"Что понимаем мы в этих вопросах, -- ответил он. -- Мы понимаем только то, что касается торговли. Вы знаете, что всю нашу торговлю в Оранжевой республике уничтожили. Мы тогда подняли шум, но из этого ничего не вышло. Мы все неграмотны и беспомощны. Что мы знаем о законодательстве? Ушами и глазами служат нам европейские адвокаты".

"Но много молодых индийцев родились и воспитывались здесь, разве они не могут вам помочь?" -- сказал я.

"О, -- воскликнул шет. -- Они никогда к нам не обращаются и, по правде сказать, мы и знать их не хотим. Они христиане и повинуются белым священнослужителям, действующим по указке своего правительства".

Я понял теперь в чем дело, но мне казалось, что эту группу нужно перетянуть на нашу сторону. Разве, приняв христианство. они тем самым перестали быть индийцами?

Но я собирался вернуться на родину и не решался поделиться: мыслями, которые роились у меня в голове. Я только сказал:

"Ваше положение будет очень затруднительным, если этот билль. станет законом. Это первый гвоздь в наш гроб. Он в корна подрывает уважение к нам".

"Возможно... Я расскажу вам, как возник этот вопрос. Мы об избирательном праве не имеем никакого понятия. Наше внимание на него обратил Эскомб, один из наших лучших адвокатов, -- вы ведь с ним знакомы. А произошло это таким образом. Он ведь большая забияка и не ладил с начальником порта. Он боялся, что на выборах тот отобьет у него избирателей. Тогда он познакомил нас с нашим положением, и мы все зарегистрировались в качестве избирателей и голосовали за него. Теперь вы видите, что избирательное право не представляет для нас той ценности, которую вы ему придаете. Но мы понимаем, что вы говорите. Ну, так что вы посоветуете?"

Остальные гости внимательно прислушивались к нашему разговору. Один из них, наконец, вмешался:

"Сказать вам, что нужно сделать? Вы должны остаться еще один месяц, и мы под вашим руководством начнем борьбу".

Остальные поддержали его. "Правильно, правильно! Абдулла. Шет, вы должны задержать Ганди".

Шет был человек тонкий. "Я не могу его теперь задерживать. У меня теперь на него такие же права, как и у вас, -- ответил: Абдулла. -- Но вы совершенно правы. Дайте все вместе уговорим его остаться. Только ведь он адвокат. Как будет с его гонораром?".

Упоминание о гонораре задело меня. "Абдулла Шет, о гонораре не может быть и речи, -- вмешался я. -- Общественная работа не делается за гонорар. Если уже на то пошло, я могу остаться как. служащий. Я ведь не знаком со всеми друзьями, присутствующими здесь, но если вы уверены, что они будут мне помогать в моей работе, то я останусь еще на один месяц. Но вот что: хотя вам не придется платить мне, однако некоторые средства для начала все же понадобятся: необходимо будет посылать телеграммы, печатать кое-какую литературу, совершать разные поездки, советоваться с местными адвокатами. Нужно будет приобрести юридические справочники, так как я не знаком с вашими законами., Все это требует денег, и один человек со всем этим не справится".

"Аллах велик и милосерд, -- раздался целый хор голосов. -- Деньги будут. Людей также найдется, сколько захотите. Только? согласитесь остаться, и все будет хорошо".

Прощальный пикник превратился в рабочую комиссию. Я предложил поскорее закончить обед и вернуться домой. В уме я уже выработал план кампании. Я записал, кто из присутствующих пользовался избирательным правом и решил остаться еще на один месяц,.

Так господь заложил фундамент моей жизни в Южной Африке и посеял семена борьбы за национальное достоинство.

Я поселяюсь в Натале

В 1898 г. руководящую роль в индийской общине играл шет Хаджи Мухаммад Хаджи Дада. По богатству первое место занижал шет Абдулла Хаджи Адам, но в общественных делах он и другие всегда уступали первое место шету Хаджи Мухаммаду. Поэтому собрание, на котором было решено организовать оппозицию против избирательного закона, было устроено под его председательством в доме шета Абдуллы.

Мы провели запись добровольцев. На собрание были приглашены также и индийцы, родившиеся в Натале. По большей части это была молодежь, обращенная в христианство. Все они записались добровольцами.

Записывались также многие купцы, записались и служащие фирмы Дада Абдулла и К® и других крупных фирм. Все они были приятно удивлены, что их пригласили участвовать в общественном деле. Это было для них ново. Перед лицом бедствия, обрушившегося на общину, были забыты все различия между знатными и людьми низкого происхождения, между богатыми и бедными, господами и слугами, между индусами, мусульманами, парсами и христианами, между гуджаратцами, синди и т. д. Все были одинаковыми детьми и слугами родины.

Закон уже прошел в первом чтении, и предстояло принятие его во втором чтении. В речах, произнесенных по этому случаю, тот факт, что индийцы не заявили протеста против ограничительного закона, приводился как подтверждение их неспособности пользоваться избирательным правом.

Я объяснил собранию создавшееся положение. Прежде всего мы отправили телеграмму председателю законодательного собрания с требованием приостановить дальнейшее обсуждение законопроекта. Председатель немедленно ответил, что обсуждение будет "отложено на два дня. Это обрадовало нас всех.

Мы составили петицию для представления в законодательное собрание. Было внесено предложение собрать как можно больше подписей. Все это надо было сделать в течение одной ночи. Добровольцы-купцы отправились собирать, подписи в собственных экипажах или в колясках, нанятых ими за свой счет. Это было быстро сделано и петицию отправили по назначению. Газеты напечатали ее, сопроводив сочувственными комментариями. На законодательное собрание она также произвела впечатление, но законопроект все-таки прошел, хотя защитники его по общему признанию неудачно возражали в парламенте против доводов, приведенных в петиции.

Мы все знали, что такой исход был предрешен, но агитация вдохнула новую жизнь в общину и вселила в нее убеждение, что она едина и неделима и что она в такой же степени обязана бороться за свои политические права, как за право торговли.

В то время министром колоний был лорд Рипон. Было решено представить ему петицию-монстр (т. с. огромных размеров).

Составление ее потребовало немалого труда. Я перечел всю литературу по этому вопросу. Я оперировал доводами принципиального порядка и соображениями целесообразности. Я указывал, что мы имеем право на предоставление нам избирательного права в Натале поскольку мы пользуемся некоторым избирательным правом в Индии. Я указывал, что целесообразно сохранить его, так как индийское население, могущее воспользоваться избирательным правом, весьма немногочисленно.

За две недели было собрано 10 тыс. подписей. Собрать такое количество подписей было нелегко, особенно если принять во внимание, что дело это для его участников было совершенно новое.

Петиция была подана и, кроме того, напечатана в тысяче экземпляров для распространения среди публики. Она впервые познакомила индийцев с политическими условиями в Натале. Я разослал экземпляр петиции всем газетам и знакомым публицистам.

"Таймс-оф-Индиа" в передовой статье, посвященной петиции, энергично поддерживал требования индийцев. Петиция была отправлена также в Англию в редакции газет и публицистам различных партий. Лондонский "Тайме" стал на нашу сторону, и y нас явилась надежда, что на законопроект будет наложено "вето".

Теперь я никак не мог покинуть Наталь. Мои индийские: друзья настаивали, чтобы я поселился здесь окончательно. Я указывал на затруднения, не позволяющие мне это сделать. Я решил не жить на общественный счет и считал необходимым обзавестись своим хозяйством. Я полагал, что мне нужен хороший дом в хорошей местности. Кроме того я был того мнения, что могу способствовать поднятию престижа общины только в том случае, если буду вести такой образ жизни, какой принят у адвокатов. Мне представлялось невозможным вести такое хозяйство, расходуя менее 300 фунтов стерлингов в год. Поэтому я решил, что могу остаться здесь только в том случае, если члены общины гарантируют мне юридическую работу в пределах этого минимума.

"Но мы готовы, -- говорили они мне, -- платить вам эту сумму за общественную работу и легко можем собрать ее. Конечно, это, кроме гонорара, который вы будете получать за частную юридическую практику".

"Нет, я не могу наложить на вас такое бремя за мою общественную работу. Она не потребует у меня приложения моих адвокатских знаний. Моя работа будет заключаться главным образом в том, чтобы заставить всех вас работать. Как же я могу брать с вас за это деньги. Кроме того, мне придется (нередко обращаться к вам "а деньгами для дела, и если я буду существовать за ваш счет, то мне будет неловко обращаться к вам за большими суммами".

"Но мы уже знаем вас и уверены, что вы не возьмете больше, чем вам нужно. А если вы захотите остаться здесь, то неужели мы не должны обеспечить вас?".

"Вы говорите так, побуждаемые любовью ко мне и энтузиазмом, которым вы сейчас охвачены. Но разве можно быть уверенным, что эта мысль и этот энтузиазм будут вечны. Как ваш друг и слуга, я порою буду вынужден говорить вам неприятные вещи. Одному небу известно, сохраню ли я тогда ваше расположение к себе. Во всяком случае я не должен брать плату за общественную работу. Для меня достаточно, чтобы вы согласились поручить мне ваши юридические дела. Даже это будет для вас трудно. Ибо, во-первых, я не белый адвокат и разве я могу быть уверен, что суд допустит меня в адвокатуру. Да я и не знаю, каким я еще окажусь адвокатом. Поэтому, давая мне авансы в счет гонорара, вы до известной степени рискуете. Я считаю, что вы дадите их мне в вознаграждение за, общественную работу".,

В результате десятка два купцов поручили мне на год ведение своих дел. Кроме того Абдулла купил мне обстановку. Таким образом я поселился в Натале.

"Индийский конгресс в Натале"

Адвокатская практика была и оставалась для меня второстепенным делом. Мне необходимо было сосредоточиться целиком на общественной работе, только этим я мог оправдать свое дальнейшее пребывание в Натале. Одной отправки петиции относительно законопроекта, лишавшего нас избирательных прав, было еще недостаточно. Требовалась систематическая агитация для того, чтобы произвести впечатление на министра колоний. Для этого мы сочли нужным создать постоянную организацию. Я обсудил этот вопрос с Абдулла Шетом и другими друзьями, и мы решили, что надо создать постоянную организацию общественного характера.

Мне очень трудно было придумать название для новой организации. Нужно было показать, что она не связана с какой-нибудь отдельной партией. Название "конгресс" имело, как мне было известно, неприятный привкус для консерваторов в Англии, но конгресс являлся жизненным центром Индии, и я хотел популяризировать эту идею в Натале. Было бы трусостью отказаться от этого названия; поэтому я предложил, чтобы организация назвалась "Индийский конгресс в Натале", причем полностью изложил все свои соображения. 22 мая конгресс начал свой жизненный путь.

В этот день обширное помещение Дада Абдуллы было переполнено. Учреждение конгресса было встречено восторженным одобрением всех присутствующих. Организация его была проста, постоянные взносы -- высоки. Только те, кто платили по пяти шиллингов в месяц, приобретали звание члена конгресса. 3ажиточных людей старались убедить платить, сколько они могут. Абдулла Шет возглавлял подписной лист ежемесячным взносом в 2 фунта стерлингов. Двое других знакомых подписались на такую же сумму. Я считал, что мне не следует портить подписной лист и подписался на один фунт, что по моим- средствам было не мало. Но я считал, что если только я устроюсь, то я осилю это. И господь помог мне. В общем у нас получилось довольно много членов, подписавшихся на один фунт в месяц.

Опыт показал, что никто не платил по первому требованию. Обращаться часто за взносами к членам, находившимся за пределами Дурбана, было невозможно. Вспыхнувший на минуту энтузиазм видимо стал потом затухать. Поэтому я счел нужным предложить, чтобы взносы уплачивались не ежемесячно, а раз в год. Я созвал собрание конгресса, и все одобрили это предложение; минимальный годовой взнос был определен в 3 фунта стерлингов. Это значительно облегчило собирание денег.

Мои сотрудники проявили исключительный энтузиазм в привлечении новых членов. Это была интересная работа и в то же время она обогащала нас чрезвычайно ценным опытом. Многие охотно шли нам навстречу и уплачивали свои взносы вперед, но в отдельных деревнях в глубине страны работать было труднее. Там публика не знала, что такое общественная деятельность, тем не менее к нам поступали приглашения из весьма отдаленных мест, и всюду крупные торговцы гостеприимно принимали нас.

Но собирание денежных средств было не единственной задачей. Я давно уже усвоил принцип, что никогда не следует иметь в своем распоряжении больше денег, чем этого требует необходимость.

Мы устраивали собрания обычно раз в месяц, а иногда и еженедельно, если в том была надобность. На собраниях читался протокол предыдущего собрания, и обсуждались всякого рода вопросы. Публика не привыкла принимать участие в открытых дебатах и говорить коротко и по существу. Никто не решался взять слово.

Я объяснял присутствующим, как следует вести собрание, и они подчинялись этим правилам. Они понимали, что это имеет для них воспитательное значение, и многие, которые раньше не привыкли говорить перед большой аудиторией, научились публично выступать по вопросам, представляющим общественное значение.

Одной из задач конгресса было обслуживание образованных индийцев, родившихся в колонии. Для этого под покровительством конгресса была создана "Педагогическая ассоциация" для индийцев, родившихся в колонии. Членами Ассоциации являлись главным образом молодые люди этой группы; с них взимался совершенно ничтожный членский взнос. Ассоциация должна была обсуждать их нужды, и претензии, содействовать их Духовному развитию, способствовать их сближению, с индийскими купцами, а также привлечь их к общественной работе. При Ассоциации была организована также небольшая библиотека.

Третьей задачей конгресса являлась пропаганда. Она заключалась в ознакомлении англичан Южной Африки и Англии и наших соотечественников в Индии с действительным положением, вещей в Натале. С этой целью мною были написаны две брошюры. Первая называлась "Обращение ко всем британцам Южной Африки" и знакомила на основании подлинных фактов с общим положением индийцев в Натале.

Другая называлась "Избирательное право индийцев. -- Воззвание". Она содержала краткую историю избирательного права индийцев в Натале с цифрами и фактами. Я затратил много труда на составление этих брошюр, но результаты оправдали мои усилия. Брошюры получили широкое распространение благодаря многочисленным друзьям в Южной Африке и сочувствию всех партий в Индии.

Баласундарам

В индийский конгресс в Натале входили индийцы, родившиеся в колонии, и конторские служащие, но необученные рабочие, а также законтрактованные рабочие продолжали оставаться бесправными. Они не могли считать конгресса своим, они не в состоянии были платить членские взносы. Конгресс мог завоевать их симпатии, только если бы взялся обслуживать их. Когда конгресс еще находился в самом младенческом состоянии, ко мне явился тамил в оборванной одежде, с непокрытой головой. У него были выбиты два зуба и раскровавлен рот. Плача и дрожа всем телом, он рассказал, что его только что избил хозяин. Все эти подробности я узнал при помощи своего конторщика, который тоже был тамил. Баласундарам -- так звали моего посетителя -- служил в качестве законтрактованного рабочего у довольно известного европейца в Дурбане. Хозяин его рассердился, вышел из себя и избил Баласундарама.

Я отправил его к доктору. В то время в Южной Африке имелись только "белые" доктора. Я хотел получить для Баласундарама медицинское свидетельство с указанием характера нанесенных побоев. С этим свидетельством я немедленно свел потерпевшего к судье и заставил его дать там показания. Прочитав их, судья пришел в негодование и вызвал к себе повесткой хозяина.

Я отнюдь не стремился к тому, чтобы хозяин подвергся наказанию, я только хотел, чтобы он отпустил Баласундарама. Я читал закон о законтрактованных рабочих и знал, что если обыкновенный слуга бросит свою службу без предупреждения, то хозяин может предъявить к нему иск в гражданском суде, между тем, как положение законтрактованного рабочего было совсем иное. Он отвечал перед уголовным судом и в случае обвинительного приговора мог быть заключен в тюрьму. Подобно рабам, законтрактованные рабочие были собственностью своих хозяев.

Освободить Баласундарама можно было только двумя способами -- либо заставить так называемого "защитника законтрактованных рабочих" аннулировать контракт, или передать этот контракт кому-нибудь другому, либо заставить хозяина Баласундарама освободить его. Я обратился к последнему и сказал ему:

-- Я не собираюсь возбуждать против вас дело и добиваться, чтобы вас наказали. Я полагаю, что вы понимаете, что вы жестоко избили человека, я удовольствуюсь тем, что вы передадите контракт кому-нибудь другому.

Он на это охотно согласился. Тогда я обратился к "защитнику законтрактованных рабочих", тот тоже дал свое согласие при условии, если я найду нового предпринимателя. Я занялся поисками предпринимателя. Надо было найти европейца, так как индийцы не имели права держать у себя законтрактованных рабочих. В то время я еще имел мало знакомых европейцев, я обратился к одному из них, и он любезно согласился взять к себе Баласундарама. Дело Баласундарама стало известно всем законтрактованным рабочим, и они стали считать меня своим другом. Ко мне в контору направился целый поток законтрактованных рабочих, и я получил возможность хорошо ознакомиться с их радостями и горестями.

Весть о деле Баласундарама дошла даже до Мадраса. Сельскохозяйственные рабочие из разных мест этой провинции, прибывшие в Наталь по контрактам, узнали об этом деле от своих земляков.

Само дело по существу не представляло ничего замечательного, но самый факт, что в Натале нашелся кто-то, кто занялся их делом и публично выступал в их защиту, был для законтрактованных рабочих неожиданной радостью и внушал им надежду на лучшее будущее.

Я уже сказал, что Баласундарам вошел ко мне в контору с непокрытой головой. Эта черточка была показательной для степени нашего унижения. Я уже упоминал об инциденте в суде, когда меня заставили снять тюрбан. Подобно этому, все законтрактованные рабочие и вообще индийцы обязаны были снимать головные уборы, когда приходили европейцы, безразлично была ли то фуражка, тюрбан или шарф, обмотанный вокруг головы. Приветствие хотя бы обеими протянутыми руками считалось недостаточным. Баласундарама полагал, что, даже являясь ко мне, он должен был соблюсти это правило. Это был первый случай в моей практике. Я почувствовал себя униженным и попросил его одеть шарф. Он не сразу решился это сделать, но я заметил выражение удовольствия на его лице.

Для меня всегда было загадкой, как могут люди усматривать что-то нечетное для себя в унижении их ближних.

Налог в три фунта стерлингов

Дело Баласундарама свело меня с законтрактованными индийцами, но мне пришлось еще серьезнее заняться изучением их положения, когда была поднята кампания об установлении для них специального тяжелого налога.

В том же 1894 г. правительство в Натале попыталось обложить законтрактованных индейцев ежегодным налогом в 25 фунтов стерлингов. Это предложение удивило меня. Я поставил вопрос на обсуждение конгресса, и он решил немедленно организовать оппозицию этому мероприятию. Здесь я должен вкратце объяснить происхождение этого налога.

Приблизительно в 1860 г. европейцы в Натале нуждались в рабочей силе для возделывания сахарного тростника, которое сулило большие выгоды. Культура сахарного тростника и выработка сахара были невозможны без привоза рабочих из других стран, так как зулусы, жившие в Натале, для этой работы не годились. Поэтому правительство в Натале снеслось с индийским правительством и получило от него разрешение вербовать рабочих. Эти завербованные рабочие должны были подписывать контракт, обязывавший их работать в Натале 5 лег. По истечении этого срока им представлялась возможность поселиться в Натале и приобретать там землю на правах полной собственности. Это должно было служить приманкой для них, потому что белые в то время рассчитывали поднять свое сельское хозяйство при помощи индийских сельскохозяйственных работах, отслуживших свои сроки по контракту.

Но индийцы дали больше, чем от них ожидали. Они развели в большом количестве овощи, стали возделывать много сортов, привезенных из Индии, а местные сорта иногда производили -- дешевле, чем раньше. Они ввели также в культуру манго. Но при этом они не остановились на сельском хозяйстве, а занялись также и торговлей. Они покупали земельные участки и строились на них. Многие из простых рабочих стали землевладельцами и домовладельцами. За ними из Индии последовали торговцы, которые поселились здесь для производства торговых операций.

"Белые" торговцы забили тревогу. Когда они раньше приветствовали импорт индийских рабочих, они не учли их деловых способностей. Они готовы еще были примириться с тем, что индийцы станут независимыми землевладельцами, но не могли допустить, чтобы они конкурировали с ними в торговле.

Так зародилась вражда к индийцам. Многие другие факторы способствовали ее дальнейшему развитию. Наш особый образ жизни, наша непритязательность, наше уменье довольствоваться небольшой прибылью, наше равнодушие к законам гигиены и санитарии, грязь, которую мы терпели у наших домов, -- все это вместе с различием в религии раздувало пламя вражды. В законодательстве вражда эта нашла свое отражение в законе, лишавшем нас избирательных прав, и в законе, вводившем налоги на законтрактованных индийцев. Независимо от этих законодательных мероприятий, уже намечался ряд других мер, направленных на ущемление индийцев.

Предлагали установить принудительную репатриацию (возвращение на родину) для индийских сельскохозяйственных рабочих, срок контракта которых закончился, но на это не согласилось бы индийское правительство. Тогда было внесено другое предложение: законтрактованные рабочие должны были по истечении срока контракта возвращаться в Индию или подписывать новый контракт каждые два года. При этом в случае отказа вернуться в Индию или возобновить контракт, они обязаны были уплачивать ежегодный налог в 25 фунтов стерлингов.

В Индию была отправлена делегация с заданием добиться согласия индийского правительства. Вице-королем Индии был в то время лорд Эльджин, он отверг налог в 25 фунтов, но согласился на установление подушной подати в 3 фунта. Я считал тогда и остаюсь до сих пор при убеждении, что это было серьезным промахом со стороны вице-короля. Давая свое согласие, он совершенно не подумал об интересах Индии, в его обязанности совсем не входило заботиться о европейцах в Натале. Законтрактованные рабочие, имеющие жену, сына старше 16 лет и дочь старше 13 лет, должны были платить с четырех человек 12 фунтов налога в год; а между тем, средний доход главы семьи составлял не более 14 шиллингов в месяц. Такой налог был чудовищен и не существовал ни в одной стране. Мы развернули настойчивую кампанию против этого налога. Если бы индийский конгресс в Натале не выступил, то вице-король, пожалуй, согласился бы и на налог в 25 фунтов, снижение его до 3 фунтов было всецело результатом агитации конгресса. Впрочем, возможно, что я ошибаюсь.

В Индии

Прошло три года с тех пор, как я приехал в Южную Африку. Я знал всех и все знали меня. В 1896 г. я попросил, чтобы мне разрешили поехать на 6 месяцев в Индию, ибо я видел, что останусь в Африке надолго. Я создал себе довольно хорошую практику и убедился, что мои соотечественники считают, что я им нужен. Поэтому я решил отправиться на родину, взять жену и детей, затем вернуться и прочно обосноваться здесь. Вместе с тем я считал, что в Индии я сумею принести пользу в смысле воздействия на общественное мнение и пробуждения интереса к положению индийцев в Южной Африке. Вопрос о налоге в 3 фунта стерлингов оставался еще открытой раной. Пока он не был улажен, нельзя было ожидать успокоения.

Приблизительно в середине 1896 г. я сел на пароход "Понгола" и после 24-дневного путешествия прибыл в Калькутту. В тот же день я отправился поездом в Бомбей.

По дороге поезд остановился на 45 минут в Аллахабаде. Я решил воспользоваться остановкой, чтобы прокатиться по городи и купить себе лекарство. Аптекарь уже почти спал и долго провозился, отпуская мне лекарство, так что я подъехал к вокзалу, когда поезд только что отошел. Начальник станции даже задержал для меня поезд на одну минуту, но видя, что меня нет, позаботился, чтобы мой багаж сняли с поезда.

Я остановился в гостинице Кельнера и решил немедленно приступить к делу. Я много слышал о журнале "Pioner" ("Пионер"), издававшемся в Аллахабаде, как об органе, враждебно относящемся ж стремлениям индийцев. Я написал записку его редактору Чезни, объясняя, что опоздал на поезд, и прошу принять меня, преждечем я уеду завтрашним поездом. Он немедленно пригласил меня к себе, чем я был очень обрадован, особенно когда убедился, что он готов внимательно выслушать меня. Он обещал отмечать в своем журнале все, что я буду писать, но добавил, что не может гарантировать мне поддержку всех индийских требований, так как он должен считаться с точкой зрения колониальных англичан.

"Достаточно, если вы займетесь изучением вопроса и подвергнете его обсуждению в нашем органе. Я добиваюсь только справедливости, на которую мы имеем право", -- сказал я.

Эта неожиданная беседа с редактором "Пионера" положила начало целому ряду инцидентов, которые завершились попыткой расправиться со мной судом Линча в Натале.

Не останавливаясь в Бомбее, я проехал прямо в Раджкот и начал писать брошюры о положении в Южной Африке. Писание и печатание заняло около месяца. Брошюра вышла в зеленой обложке и потому впоследствии была известна под названием "Зеленая брошюра". Изображая положение индийцев в Южной Африке, я нарочно смягчил краски. Тон был взят более умеренный, чем в обоих памфлетах, о которых я уже рассказывал [Речь идет о двух брошюрах Ганди, написанных и изданных в Южной Африке. "Обращение к британцам в Южной Африке" и "Избирательное право индийцев. -- Воззвание". Прим. авт.], так как я знал, что факты, переданные на расстоянии, приобретают более внушительный вид, чем они имеют в действительности.

Брошюра была напечатана в десяти тысячах экземпляров и разослана в редакции всех газет и лидерам всех партий в Индии. Первую заметку о ней поместил "Пионер". Агенство Рейтер передало в Англию по телеграфу краткое изложение брошюры, а лондонское агентство Рейтер послало его в еще более сокращенном виде в Наталь. От первой телеграммы осталось всего три строчки. Это была сведенная до миниатюрных размеров, но в то же Бремя страдавшая- сильными преувеличениями передача моего описания, как обращаются с индийцами в Натале; причем все было изложено не моими словами. Дальше мы увидим, к каким последствиям это привело в Натале.

Приблизительно в это время в Бомбее вспыхнула чума. Она вызвала всеобщую панику. Опасались, что эпидемия перекинется в Раджкот. Я считал, что могу быть полезен в санитарном деле и предложил правительству свои услуги. Они были приняты, я меня ввели в состав комиссии, которая должна была заняться этим вопросом. Я особенно настаивал на очистке отхожих мест, ж комиссия решила сама проверить их состояние во всем городе.

Бедняки не возражали против осмотра и, что еще важнее, выполняли указания, которые делала комиссия относительно улучшения состояния отхожих мест. Но когда мы добрались до домов богачей, то некоторые отказывались пускать нас и уже, конечно, совершенно не обращали внимания на наши указания. В общем у нас у всех получилось впечатление, что уборные в богатых домах были грязнее.

Комиссия должна была также осмотреть кварталы неприкасаемых. Но только один из членов комиссии изъявил согласие сопровождать меня туда. Остальным посещение этих кварталов представлялось какой-то нелепостью, тем более осмотр отхожих мест. Но для меня эти кварталы оказались приятным сюрпризом. Я впервые заглядывал в такие места. Мужчины и женщины были удивлены нашим посещением. Я попросил разрешения осмотреть уборные.

"У нас -- уборные? -- с изумлением воскликнули они. Мы отправляем наши нужды на открытом воздухе. Уборные нужны вам, важным людям".

"Ну хорошо, в таком случае вы, может быть разрешите осмотреть ваши дома", -- осведомился я.

"Милости просим. Вы можете осмотреть все закоулки. У, нас не дома, а логовища".

Я вошел и с удовольствием констатировал, что внутри была такая же чистота, как снаружи. Перед входом было чисто выметено, полы намазаны коровьим наметом, а немногочисленные горшки и блюда блестели и сверкали. Можно было не бояться, что в этом квартале вспыхнет эпидемия.

Комиссия посетила также "хавели" вайшнавов. Жрец "хавели" был в дружественных отношениях с моей семьей. Он согласился. на полный осмотр и обещал сделать все необходимые улучшения. В храме были места, которые он сам видел впервые. В одном углу у стены была свалка отбросов и листьев, служивших тарелками. Храм кишел воронами и коршунами. Уборные были невероятно грязны.

Я скоро уехал из Раджкота и не знаю, что из предложенных нами мероприятий было выполнено жрецом. Мне было неприятно, что в храме оказалась такая грязь. От места, считавшегося святым, казалось бы, можно было ожидать тщательного соблюдения чистоты и гигиены. Авторы "смрити", насколько я знаю, особенно настаивали на необходимости внутренней и внешней чистоты.

Я не знаю никого, кто бы относился к британской власти так же лойяльно, как я. Я теперь понимаю, что в основе этой лояльности лежала моя любовь к истине. Я никогда не мог бы симулировать лояльности, как и вообще всякую другую добродетель. Не могу сказать, что я не замечал недостатков британского управления. Но я считал, что в общем оно вполне приемлемо. В ту пору я думал, что британская власть в целом благодетельна для управляемых. Я считал, что гонение на "цветных", которое я наблюдал в Южной Африке, противоречит британским традициям, что это явление временное и местного характера. Поэтому в лояльности по отношению к трону я соперничал с англичанами. Я тщательно заучил мотив национального гимна и всегда принимал участие в его исполнении. Всюду, где представлялся случай, выказать лояльность, я охотно принимал участие, не высовываясь, однако, вперед и не делая из этого рекламы.

Никогда в жизни я не требовал вознаграждения за свою лояльность, она была для меня чем-то вроде обязательства, которое я выполнял, не ожидая никакой награды.

Когда я прибыл в Индию, там готовились к чествованию юбилея царствования королевы Виктории. Меня пригласили принять участие в комиссии, образованной для этой цели в Раджкоте. Я принял предложение, но у меня зародилось подозрение, что чествование будет носить главным образом показной характер. Я увидел, что в этом деле много пустой шумихи, и это произвело на меня весьма тягостное впечатление. Я поставил себе вопрос, следует ли мне оставаться в комиссии или нет, но в конце концов решил удовольствоваться сознанием, что я внес свою лепту в это дело.

В числе предложений (сделанных для ознаменования юбилея) была, между прочим, посадка деревьев. Я видел, что многие делают это только напоказ, чтоб угодить властям. Я пытался убеждать, что посадка деревьев не обязательна, а только рекомендуется, и что этим надо заниматься серьезно или совсем не браться за это. У меня было такое впечатление, что надо мной смеялись, когда я это говорил. Помню, что я очень серьезно отнесся к делу, когда сажал мое деревцо. Я тщательно поливал его и ухаживал за ним.

Наших детей я тоже научил петь национальный гимн. Помню, что обучал тому же учащихся местного педагогического института, но не помню, было ли это по случаю юбилея, или по случаю коронования короля Эдуарда VII императором Индии. Впоследствии от слов гимна меня стало коробить. Когда мое понимание "ахимсы" вылилось в более зрелую форму, я стал бдительнее относиться к моим мыслям и словам.

Особенно меня коробило как противоречащее "ахимсе" то место в гимне, где поют:

Рассей ее врагов.

И доведи их до паденья,

Сокруши их политику,

Сделай тщетными их мошеннические проделки.

Какие у нас основания утверждать, что так называемые "враги" являются "мошенниками". Или потому что они враги, они обязательно неправы?

В то время как я был занят в Раджкоте писанием брошюры о Южной Африке, я случайно на короткое время съездил в Бомбей.

Я хотел воздействовать на общественное мнение в городах по этому вопросу посредством организации митингов и для начала избрал Бомбей.

Прежде всего я обратился к судье Ранаде, который внимательно выслушал меня и посоветовал обратиться к Фирозшаху Мета.

Я и так собирался повидать Фирозшаха Мета, но этот совет еще яснее показал, каким огромным влиянием он пользовался. Я слышал о популярных кличках, которыми его наделяли: его звали "Бомбейским львом" и "Некоронованным королем бомбейского президентства". На этот король не подавлял. Он встретил "меня, как любящий отец встречает выросшего сына. Свидание происходило в его комнате. Он был окружен друзьями. Среди них были Вача и Кама, с которыми меня познакомили. О Вача я уже слышал. Его называли правой рукой Фирозшаха, и Вирчанд Ганди охарактеризовал его мне как крупного статистика.

Фирозшах Мета внимательно выслушал меня и сказал: "Я вижу, что вам следует помочь. Я созову публичный митинг". С этими словами он повернулся к своему секретарю и велел ему назначить день для созыва митинга. После этого он простился со мной и попросил зайти к нему в день накануне митинга. После этого разговора все мои опасения рассеялись, и я вернулся домой в полном восторге.

Митинг в Бомбее

Следуя указанию Фирозшаха Мета, я в день накануне митинга явился к нему в контору.

"Ваша речь готова, Ганди?" -- спросил он меня.

"Нет, -- сказал я, дрожа от страха. -- Я собираюсь говорить не по писанному".

"В Бомбее это не годится. Репортеры здесь плохие, и если мы хотим извлечь пользу из нашего митинга, то вам следует предварительно написать вашу речь, а потом надо будет напечатать ее на Чилинке. Завтра к утру, надеюсь, вы это успеете?"

Я ответил, что попытаюсь.

"Тогда скажите, когда мой секретарь может зайти к вам за рукописью?"

"В одиннадцать часов вечера".

На следующий день, придя на митинг, я понял, сколь мудр, был совет Фирозшаха. Митинг происходил в зале института Коваши Джехангира. Я слыхал, что когда Фирозшах Мета выступает на митинге, то зал всегда бывает переполнен -- главным образом студентами. Я впервые присутствовал на таком митинге и понял, что моих голосовых средств здесь не хватит. Я дрожал, когда начал читать свою речь. Фирозшах все время меня подбадривал и просил говорить громче и еще громче. Но от этого я робел еще сильнее, и голос мой становился все глуше и глуше.

Мой старый друг Кешаварао Депшанд пришел мне на выручку. Я передал ему рукопись. У него голос был как раз подходящий. Но аудитория не желала его слушать. Зал оглашался криками: "Вача, Вача". Тогда Вача встал и прочел речь. Результат был изумительный: аудитория совершенно успокоилась и прослушала речь до конца, подчеркивая ее в нужных местах аплодисментами и возгласами "позор!"

Фирозшаху речь понравилась, и я был очень счастлив.

Пуна и Мадрас

Благодаря Фирозшаху Мета дело наладилось. Из Бомбея я отправился в Пуну. Здесь имелись две партии. Я добивался поддержки со стороны общественного мнения всех оттенков. Прежде всего я посетил Локаманья Тилака.

Он сказал: "Вы правы, что стремитесь заручиться поддержкой всех партий. В вопросе, касающемся Южной Африки, не может быть разных мнений. Но вам нужно взять председателем беспартийного человека. Пойдите к профессору Бандаркару. Он давно не принимает участия в общественном движении. Но возможно, что этот вопрос заставит его раскачаться. Повидайте его и сообщите мне, что он вам ответит. Я хочу всячески помочь вам".

Это был мой первый митинг с участием Локаманья Тилака, ж я здесь понял, в чем заключается секрет его совершенно, исключительной популярности.

Потом я пошел к Гокале. Я нашел его в здании колледжа Фергиссона. Он очень любезно меня принял, и его манера обращаться сразу расположила меня в его пользу. С ним я тоже впервые выступал на собрании, но казалось, что мы возобновили старую дружбу. Фирозшах Мета представлялся мне Гималаями, Локаманья Тилак -- океаном, а Гокале был Гангом. В священной реке можно было искупаться и освежиться. На Гималаи нельзя было взобраться, по океану не легко было плавать, но, Ганг манил в свои объятия. Так принято плавать по нему на лодке и грести веслом.

Гокале учинил мне тщательный экзамен, как учитель ученику, желающему поступить в школу. Он сказал мне, с кем мне следует связаться и как это сделать. Он поцросил разрешения взглянуть на мою речь и выразил желание, чтобы я сообщил ему потом о результатах переговоров с доктором Бандаркаром. Я ушел от него, сияя от счастья. В области политики Гокале всегда при жизни занимал в моем сердце совершенно особое место и даже теперь продолжает занимать его.

Доктор Бандаркар принял меня с отеческим радушием. Мое указание на необходимость иметь на митинге беспартийного председателя встретило полное сочувствие с его стороны.

Выслушав меня, он сказал: "Все знают, что я стою в стороне от всякой политики. Но я не могу отказать вам. Дело ,ваше такое важное, и вы проявляете такую энергию, что я не могу уклониться от участия на вашем митинге. Вы хорошо сделали, что посоветовались с Тилаком и Гокале. Пожалуйста скажите им, что я охотно возьму на себя председательствование на собрании, которое организуется при их покровительстве".

Без всякого шума эта ученая и самоотверженная группа работников организовала в Пуне митинг в скромном небольшом зале. Я уехал радостный и еще более уверенный в своей миссии.

Отсюда я поехал в Мадрас. Там митинг прошел с бешеным энтузиазмом. Дело Баласундарама произвело большое впечатление на собравшихся. Моя речь была предварительно отпечатана и была -- по крайней мере по моим понятиям -- очень длинна. Но аудитория слушала с неослабным вниманием. По окончании митинга публика буквально набросилась на зеленую брошюру. Я выпустил второе исправленное издание в 10 тысяч экземпляров. Они расходились, как горячие пирожки. Но я убедился, что не следовало печатать такого большого количества. Я увлекся и переоценил возможный спрос. Моя речь предназначалась для публики, говорящей по-английски, а эти слои в Мадрасе недостаточно многочисленны, чтобы разобрать издание в десять тысяч экземпляров.

Из Мадраса я отправился в Калькутту. Здесь я натолкнулся на ряд затруднений. Я никого не знал в городе и поэтому остановился в Большой восточной гостинице. Здесь я познакомился с представителем "Дейли Телеграф", мистером Эллерторщш, Он пригласил меня в Бенгальский клуб, где он жил. Он не учел того обстоятельства, что индийца не пустят в клубную гостиную. Когда он это узнал, он увел меня в свою комнату, стал извиняться передо мной и выразил сожаление по поводу предрассудков, господствующих среди местных англичан.

Я посетил, конечно, Сурендраната Банерджи, "идола Бенгала".

"Боюсь, что наша публика не заинтересуется вашим делом, -- сказал он. -- Вы знаете, что у нас и так не мало хлопот. До попытайтесь сделать, что можно. Вам следует заручиться поддержкой махарадж. Повидайте представителей Британской ассоциации. Вам следует также побывать у Пьяримохана Мукарджи и махараджи Тагора. Оба они люди либеральные и принимают довольно активное участие в общественных делах".

Я посетил их, они меня приняли холодно, сказали, что в Калькутте не легко созвать публичный митинг, и если что-нибудь можно сделать, то это всецело зависит от Сурендраната Банерджи.

Редактор "Бангабаеи" заставил меня прождать целый час. К него было много посетителей, но даже освобождаясь от них, он не желал обратить на меня внимание. Когда я после долгого ожидания допытался несколько подробнее изложить мое дело, он сказал:

"Разве вы не видите, что у нас и так уйма дела? Таких посетителей, как вы, не оберешься. Лучше уходите. У меня нет охоты вас выслушивать". Сначала я почувствовал себя обиженным, но потом быстро понял положение редактора. Я знал, какой популярностью пользовалась его газета и видел, сколько посетителей осаждало его. Газета не испытывала недостатка в темах, а о Южной Африке в то время мало кто знал.

Я посетил также редакторов других периодических изданий. По обыкновению я побывал также у редакторов англо-индийской прессы "Sfatesmen" ("Государственный деятель"), "Englishman" ("Англичанин") и уяснил себе значение мой проблемы. Я дал им обширные интервью, которые они напечатали полностью. У редактора "Инглишмена" Сандерса я стал совсем своим человеком. Он предоставил в мое распоряжение свое редакционное помещение. Он даже разрешил мне вносить по моему усмотрению поправки в передовые статьи, которые он заблаговременно присылал мне в корректурных гранках. Я могу сказать без преувеличения, что мы подружились. Он обещал мне оказывать всяческое содействие и в точности выполнил свое обещание и поддерживал со мной переписку, пока ему не помешала серьезная болезнь.

В моей жизни я имел счастье не раз завязывать такие дружеские отношения и притом совершенно неожиданно. Сандерсу понравилось во мне отсутствие всякого преувеличения и преданность истине. Прежде чем он стал относиться с сочувствием к моему делу, он подверг меня строжайшему допросу и убедился, что я всячески старался беспристрастно изложить ему позицию белых в Южной Африке.

Опыт показал мне, что мы скорее всего добиваемся справедливого отношения к себе, когда сами справедливо относимся к противнику.

Неожиданная помощь, оказанная мне Сандерсом, приободрила меня и я стал думать, что, может быть, мне все-таки удастся устроить митинг в Калькутте, когда я получил следующую телеграмму из Дурбана: "Парламент открывается в январе. Возвращайтесь поскорее".

Я написал письмо в газету, в котором объяснил причину своего внезапного отъезда из Калькутты и выехал в Бомбей. Предварительно я дал телеграмму агенту фирмы Дада Абдудла и К⁰ с просьбой достать мне билет на первый пароход, отходящий в Южную Африку. Дада Абдулла... тогда как раз купил пароход "Курляндию" и настаивал, чтобы я поехал на этом пароходе. Он предложил мне бесплатный проезд для меня и для семьи. Я с благодарностью принял это предложение и в начале декабря вторично отправился в Южную Африку, на этот раз с женой и двумя сыновьями и единственным сыном моей овдовевшей сестры. Одновременно с нами отправился в Дурбан еще другой пароход "Недж", тоже принадлежавший компании, представителем которой была фирма Дада Абдулла. На обоих пароходах ехало около 800 человек, из коих половина направлялась в Трансвааль.

Часть третья

Буря

18 или 19 декабря оба парохода пришли в Дурбан. В южноафриканских портах пассажирам не разрешается высаживаться, пока судно не подвергнется тщательному медицинскому осмотру. Если на корабле имеются пассажиры, больные заразными болезнями, то объявляется карантин. Так как в Бомбее, когда мы оттуда уезжали, была чума, то мы опасались, что нам придется подвергнуться непродолжительному карантину. До медицинского осмотра на корабле должен быть желтый флаг, который спускается только после выдачи врачом соответствующего удостоверения. Родственникам и знакомым пассажиров доступ на палубу разрешается только после спуска желтого флага.

Прибывший доктор назначил нам 5-дневный карантин, исходя из расчета, что бациллам чумы для полного развития требуется 23 дня. Мы должны были поэтому оставаться в карантине до истечения этого срока, считая со дня нашего отплытия из Бомбея.

На этот раз за карантином скрывались не только гигиенические соображения. Белое население Дурбана требовало отправки нас на родину, и поднятая для этого агитация была одной из причин установления карантина. Фирма Дада Абдулла и К^o регулярно сообщала нам о том, что делалось в городе. Белые устраивали ежедневно огромные митинги, всячески угрожали нам и пытались соблазнить Дада Абдулла и К^o предложением возместить убытки, если оба парохода будут отосланы обратно. Но эту фирму не так легко было запугать. Адвокат ее Лотон тоже был человек не робкий. Он осуждал поведение белых и помогал индийской общине не только как состоящий на жалованье адвокат, но как истинный друг.

Таким образом Дурбан стал ареной неравной борьбы. С одной стороны, была горсточка бедных индийцев и их немногочисленных друзей англичан, а, с другой стороны -- белые, сильные своим оружием, численностью, образованием и богатством. Кроме того, они пользовались поддержкой государства: правительство Наталя открыто помогало им. Таким образом карантин в действительности имел задачей принудить пассажиров вернуться в Индию. Для этого запугивали их и пароходную компанию. Нам угрожали: "Если вы не поедете назад, мы вас выбросим в море, но если вы согласитесь вернуться, то можете даже получить обратно деньги за проезд".

Я все время обходил своих товарищей пассажиров, стараясь внушить им бодрость, и посылал соответствующие сообщения пассажирам другого парохода. Все пассажиры держались спокойно и мужественно.

На рождество капитан пригласил пассажиров первого класса на обед. Среди них главным оказался я со своей семьей. После обеда произносились речи. Я заговорил о западной цивилизации. Я знал, что серьезные речи в данном случае были неуместны, но иначе я поступить не мог. Я принимал участие в развлечениях, но душою я был в Дурбане, где происходила борьба. Она была направлена главным образом против меня. Мне предъявлялись два обвинения: 1) что во время своего пребывания в Индии я позволил себе несправедливые обвинения по адресу белых в Натале; 2) что с целью наводнить Наталь индийцами я нарочно привез два парохода с колонистами.

Я понимал, какая на мне лежит ответственность. Но я был совершенно ни в чем не повинен. Я никого не звал в Наталь, я не знал пассажиров, когда они садились на пароход, да и теперь, за исключением своих родственников, едва ли знал одного из сотни по имени. Во время моего пребывания в Индии я не говорил о белых ничего такого, чего бы не сказал уже раньше в самом Натале. На все это у меня были бесспорные доказательства. В своей речи я, выразил сожаление по этому поводу. Я оплакивал цивилизацию, продуктами которой являлись белые в Натале. Я все время думал о западной цивилизации и теперь изложил свои соображения на эту тему перед собравшимся небольшим обществом. Капитан и остальные терпеливо слушали меня и поняли мою речь именно в том смысле, который я хотел ей придать. Не знаю, подействовала ли она на них в дальнейшем, но мне потом приходилось подолгу беседовать, с капитаном и другими офицерами о западной цивилизации. В своей речи я сказал, что западная цивилизация, в отличие от восточной, основана главным образом на насилии. Мне задавали колкие вопросы и не помню кто, кажется капитан, сказал:

"Допустим, что белые осуществят свои угрозы. Как вы будете проводить ваш принцип ненасилия?" На это я ответил: "Я надеюсь, что господь даст мне смелость и разум простить им и воздержаться от привлечения их к суду, я не сержусь на них, я только скорблю по поводу их невежества и их ограниченности. Я знаю, что они искренно верят, что то, что они делают в настоящее время, правильно и допустимо: у меня нет поэтому оснований сердиться на них".

Вопрошавший улыбнулся и, может быть, не поверил мне.

Дни тянулись уныло; неизвестно было, когда окончится карантин. Начальник порта говорил, что вопрос изъят из его компетенции и что как только он получит распоряжение от правительства, он позволит нам сойти на берег. Под конец пассажирам и мне был предъявлен ультиматум: подчиниться, если нам дорога наша жизнь. В своем ответе мы настаивали на нашем праве высадиться в Порт-Натале и заявили, что мы решили во что бы то ни стало добиться доступа в Наталь, чем это нам ни угрожало.

По истечении 2 -- 3 дней пароходам было разрешено войти в гавань, а пассажиры получили разрешение выйти на берег.

Испытание

Эскомб послал сказать капитану, что белые крайне озлоблены против меня и что жизнь моя в опасности, а поэтому лучше, чтобы я вместе с семьей сошел на берег, когда стемнеет, и тогда начальник поста г. Тату проводит нас домой. Капитан передал мне это, и я решил последовать совету. Но не прошло и получаса, как к капитану явился Лотон и сказал: "Если вы не возражаете, то я хотел бы забрать г. Ганди с собой. Как юрисконсульт пароходной Компании я могу вам сказать, что вы не обязаны следовать указаниям г. Эскомба". Затем он обратился ко мне приблизительно со следующими словами: "Если вы не боитесь, то я предлагаю, чтобы г-жа Ганди с детьми поехала к г. Рустомджи, а мы пошли вслед за ними пешком. Мне не хотелось бы, чтобы вы проникли в город словно тать в нощи. Я не думаю, чтобы вам угрожала какая-нибудь опасность. Теперь все успокоилось, белые разошлись, и во всяком случае я убежден, что вам не следует проникать в город тайком". Я охотно согласился, жена с детьми благополучно отправилась к Руетомджи, а я с разрешения капитана сошел на берег вместе с Лотоном. Дом Рустомджи находился на расстоянии двух миль от порта.

Как только мы сошли на берег, какие-то мальчишки, узнали меня и стали кричать: "Ганди! Ганди!". К ним присоединилось еще с полдюжины человек. Лотон испугался, что образуется толпа, и подозвал рикшу. Я никогда не любил пользоваться рикшей и первый раз прибег к этому способу передвижения, но мальчишки не дали мне сесть. Они так испугали рикшу, что он сбежал. Мы пошли дальше, толпа все время росла и, наконец, загородила нам дорогу. Лотона оттеснили в сторону, а меня стали забрасывать камнями, осколками кирпичей и тухлыми яйцами. Кто-то стащил с меня тюрбан, а другие стали бить меня. Я почувствовал себя дурно и старался опереться на ограду дома, чтобы перевести дух. Но меня продолжали избивать. Случайно проходила мимо жена начальника полиции, которая меня знала. Эта смелая женщина подошла ко мне, открыла свой зонтик, хотя никакого солнца уже не было, и стала между мною и толпой. Это остановило разъяренную толпу, так как не было возможности бить меня, не задевая госпожу Александер.

Тем временем какой-то индийский мальчик, видевший всю эту сцену, сбегал в полицейское управление. Начальник полиции послал полицейский отряд, чтобы окружить меня и в сохранности доставить к месту назначения. Отряд пришел как раз вовремя. Полицейское управление находилось по дороге к дому Рустомджи, и когда мы дошли до него, начальник полиции предложил мне укрыться там. Но я с благодарностью отклонил это предложение, сказав: "Они наверно успокоятся, когда увидят свою ошибку. Я верю в их чувство справедливости". Под эскортом полиции я без дальнейших приключений дошел до дому Рустомджи. У меня все тело было покрыто синяками и кровоподтеками, но ссадин почти нигде не было. Судовой врач Дадибарджор находился тут же и подал мне медицинскую помощь.

Внутри дома было тихо, но снаружи собралась толпа белых, окружившая дом. Надвигалась ночь, а толпа кричала: "Подать сюда Ганди!" Предусмотрительный начальник полиции уже прибыл сюда и старался образумить толпу не при помощи угроз, а вышучивая ее. Но он все-таки побаивался, и послал мне сказать: "Если вы хотите, чтобы ваша семья, и дом, и имущество вашего друга не потерпели никакого ущерба, то я советую вам покинуть дом, предварительно переодевшись в чужое платье".

Таким образом в один и тот же день я очутился в двух резко противоположных положениях.

Когда опасность для жизни существовала только в воображении, м-р Лотон посоветовал мне выступить открыто. Я принял его совет, а потом, когда опасность стала вполне реальной, другой друг дал противоположный совет, и я тоже его принял. Кто может сказать, почему я так поступил? потому ли, что моя жизнь была в опасности, или потому, что я не хотел подвергать риску жизнь моей жены и детей, и жизнь и имущество друга? И кто может с уверенностью сказать, поступил ли я правильно тогда, когда в первый раз смело вышел к толпе, или во второй раз, когда я скрылся, предварительно переодевшись?

По предложению начальника полиции я одел форму индийского полицейского, а из сопровождавших меня двух агентов тайной полиции один был переодет в индийского купца, и даже загримировался, чтобы быть похожим на индийца.

По узенькому переулку мы проникли в соседнюю лавку и там через склад товаров, заполненный джутовыми мешками, вышли в наружную дверь и, проложив себе дорогу через толпу, подошли к экипажу, который был приготовлен для меня в конце улицы. На нем мы поехали в то самое, полицейское управление, где г-н Александер предлагал мне укрыться незадолго перед тем. В то время как я осуществлял свой побег г-н Александер, улыбаясь, слушал, как толпа пела песенку:

Повесьте старого Ганда

На дикой яблоне!

Узнав, что мы благополучно прибыли в полицейское управление, он преподнес эту новость толпе: "Вашей жертве удалось улизнуть через соседнюю лавку, ступайте-ка лучше по домам!" Некоторые рассердились, другие рассмеялись, а кое-кто отказывался ему верить.

"Ну, хорошо, -- сказал начальник полиции, -- если вы мне не верите, то выберите одного или двух представителей, и я готов пустить их в дом; если они там найдут Ганди, я охотно его вам выдам. Но если его там не окажется, то вы должны разойтись. Ведь вы, конечно, не собираетесь разрушить дом Рустомджи или причинять беспокойство жене и детям Ганди?!!

Толпа послала своих представителей обыскать дом. Вскоре они вернулись и сказали, что ничего не нашли. Толпа стала расходиться, большинство высказывало одобрение начальнику полиции, но некоторые ворчали и злились.

Покойный Чемберлен, который был тогда министром колоний, телеграфировал правительству Наталя и предложил ему возбудить дело против лиц, участвовавших в нападении. Эскомб послал за мной, выразил сожаление по поводу оскорбления, которому я подвергся, и сказал:

"Если вы можете опознать виновных, то я готов арестовать их и привлечь к суду. Чемберлен тоже желает, чтобы я так поступил".

На это я дал следующий ответ:

"Я не желаю возбуждать никакого дела, возможно, что я сумел бы опознать одного или двух виновных, но какая мне польза от того, что они будут наказаны? Кроме того, осуждать следует не тех, кто на меня нападал: им сказали, будто я распространял в Индии неверные сведения относительно белых в Натале и оклеветал их. Если они поверили этим сообщениям, то не удивительно, что они пришли в бешенство. Осуждать надо вождей и, если вы мне позволите сказать, то осуждать надо и вас в том числе. Вы могли бы руководить народом так, как следует, а вместо этого вы тоже поверили агентству Рейтера и решили, что я позволил себе преувеличения. Я не собираюсь никого привлекать к суду и уверен, что когда истина выяснится, то они пожалеют о своем поведении".

"Не пожелаете ли вы изложить это в письменном виде? -- сказал Эскомб. -- Дело в том, что мне нужно ответить на телеграмму Чемберлену. Я не хочу торопить вас решением. Вы можете, если хотите, посоветоваться с г. Лотоном и другими вашими друзьями, прежде чем примете окончательное решение, но должен признаться, что если вы откажетесь от вашего права привлечь виновных к суду, вы этим в значительной степени поможете мне восстановить спокойствие и, кроме того, вы этим поднимете ваш престиж".

"Благодарю-вас, мне не надо ни с кем советоваться, я принял решение еще раньше, чем пришел к вам, я готов хоть сейчас изложить его в письменной форме".

И я написал требующееся заявление.

Спокойствие после бури

В тот день, когда нам разрешили выйти на берег, представитель газеты "Натал адвертайзер" ("Натальский вестник") явился ко мне для интервью. Он задал мне целый ряд вопросов, и своими ответами я сумел опровергнуть. все обвинения, которые были выдвинуты против меня. Благодаря Фирозшаху Мета, я произносил в Индии только предварительно написанные речи, и я имел их при себе в копиях так же, как и все мои прочие писания. Я дал интервьюеру всю эту литературу и доказал ему, что я не говорил в Индии ничего такого, что не было бы сказано мною раньше в Южной Африке в еще более резкой форме. Я доказал ему также, что я совершенно не причастен к прибытию пассажиров на пароходах "Курляндия" и "Недж". Многие из прибывших жили здесь уже с давних пор, и большинство из них не собиралось оставаться в Натале, а намерены были отправиться в Трансвааль. В то время в Трансваале перспективы для обогащения были заманчивее, чем в Натале, и большинство индийцев предпочитало ехать туда.

Это интервью и мой отказ привлечь к суду лиц, напавших на меня, произвели такое сильное впечатление, что европейцы в Дурбане устыдились своего поведения. Печать стала говорить, что я не виноват и осуждала чернь. Таким образом попытка линчевать меня, в конечном итоге, пошла на пользу моему делу. Она подняла престиж индийской общины в Южной Африке и облегчила мою работу.

Но вместе с тем это вызвало новую вспышку расовых предрассудков. Когда выяснилось, что индийцы способны мужественно бороться, в этом была усмотрена опасность. В Натальский парламент было внесено два законопроекта: один, направленный против индийских торговцев, а другой -- против индийской иммиграции, для которой устанавливались серьезные ограничения. По счастью борьба за избирательное право завершилась постановлением, воспрещавшим издание законов, направленных против индийцев как таковых, т. с. воспрещалось вносить в законы ограничения в зависимости от цвета кожи и расы. Поэтому оба только что упомянутые законопроекта были редактированы таким образом, что они распространялись на всех. Но задачей их несомненно было установить новые ограничения для индийского населения в Натале.

Законопроекты в значительной степени способствовали расширению моей общественной деятельности и еще более усилили среди членов индийской общины сознание их долга. Законопроекты были переведены на индийские языки с подробными комментариями для того, чтобы индийцы поняли всю их каверзность. Мы пробовали апеллировать к министру колоний, но он не пожелал вмешиваться, и законы вошли в силу.

Я воспользовался возбуждением, вызванным законопроектами, а также демонстрацией против прибывших со мной пассажиров, и обратился с воззванием, в котором предлагал вступать в члены Натальского индийского конгресса и усилить его денежный фонд, который уже достигал 5 тыс. фунтов стерлингов. Я желал обеспечить конгрессу постоянный фонд, за счет которого он мог бы приобрести недвижимость и затем уже вести свою работу на средства, получаемые от дохода с недвижимости. Мои сотрудники одобрили это предложение, недвижимость была приобретена, сдана в аренду, и рента оказалась достаточной для покрытия текущих расходов конгресса. Недвижимость была вверена попечению большой корпорации доверенных лиц, которая управляет ею и сейчас. Но потом внутри корпорации возникли дрязги, так что доход от недвижимости в настоящее время поступает в суд и там лежит неподвижно с нарастающими процентами.

Это неприятное положение создалось уже после моего отъезда из Южной Африки. Но я лично еще задолго до этого изменил свое мнение о пользе постоянных фондов для общественных учреждений. И теперь, опираясь на большой опыт, я пришел к твердому убеждению, что общественным учреждениям не следует иметь постоянных фондов. Такие фонды таят в самих себе источник морального разложения учреждений. Общественные учреждения нуждаются в поддержке общества. Там, где они его лишаются, они утрачивают право на существование. Между тем учреждения, поддерживаемые за счет постоянных фондов, нередко игнорируют общественное мнение и часто действуют вопреки ему. В нашей стране мы это видим на каждом шагу. Некоторые религиозные организации перестали представлять какие бы то ни было отчеты, и доверенные лица, управляющие их имуществом, стали фактически собственниками этого имущества и не несут никакой ответственности. Для меня не подлежит сомнению, что идеал общественного учреждения должен сводиться к тому, чтобы жить, как живет природа -- сегодняшним днем. Эти воззрения укрепились во мне во время борьбы сатьяграхи в Южной Африке. Эта замечательная кампания, продолжавшаяся более шести лет, велась без всяких постоянных фондов, хотя для нее требовались не малые средства. Я помню, что бывали случаи, когда я не знал, что мы будем делать завтра, если не поступят пожертвования. Но я не буду здесь предвосхищать события.

Обучение детей

Когда я прибыл в Дурбан в январе 1897 г., со мною было трое детей: десятилетний сын моей сестры и двое моих сыновей: девяти и пяти лет. Встал вопрос -- как их обучать.

Я мог послать их в школы, предназначенные для детей европейцев, но это было возможно только по протекции и в виде исключения. Детям индийцев не разрешалось посещать эти школы. Для них существовали школы, устроенные христианскими миссиями, но туда я не хотел посылать своих детей, так как мне не нравилась там постановка преподавания. Оно велось исключительно на английском языке или же на неправильном хинди или на тамильском языке, причем и этого не легко было добиться.

Я никак не мог примириться с этим и еще с другими отрицательными моментами, и пытался сам обучать детей. Но это делалось нерегулярно, а подходящего учителя, который мог бы преподавать, найти не удавалось. Я не знал, что делать, и поместил в газетах объявление, что ищу английского преподавателя, который согласился бы обучать детей под моим руководством. Ему можно было бы поручить в некоторой части систематическое обучение, в остальном же дети могли бы -- удовлетворяться теми немногими нерегулярными уроками, которые я мог им давать.

В результате я пригласил английскую гувернантку за 7 фунтов стерлингов в месяц. Так дело шло некоторое время. Но я был недоволен. Благодаря тому, что я говорил с детьми только на родном языке, они научились немного гуджарати. Отослать их обратно в Индию я не хотел, так как считал, что малолетние дети не должны расставаться со своими родителями. Воспитание, которое естественно прививается детям в нормальной домашней обстановке, недопустимо в обстановке школьных общежитий. Я поэтому держал своих детей при себе. А когда я послал своего племянника и старшего сына на несколько месяцев в школу в Индию, то вскоре вынужден был вернуть их домой. Впоследствии старший сын, когда он уже был взрослым, ушел от меня и отправился в Индию с целью поступить в среднюю школу в Ахмедабаде. Племянник удовлетворился тем, что я сумел ему дать. К сожалению, он умер в расцвете молодости после кратковременной болезни. Остальные мои три сына никогда не посещали общественной школы, но они получили некоторую систематическую подготовку в импровизированной мною школе для детей участников сатьяграхи в Южной Африке.

Все эти опыты, однако, не достигали цели. Я лишен был возможности посвятить, детям столько времени, сколько мне хотелось. Невозможность уделить им достаточно внимания и разные другие неустранимые причины помешали мне дать им то общее образование, которое я стремился им дать, и все мои сыновья выражали свое недовольство по этому поводу. Каждый раз, когда им приходилось встречаться с магистром или бакалавром, или даже с выдержавшими экзамен на аттестат зрелости, они чувствовали себя неловко от того, что им не достает школьного образования.

Тем не менее я того мнения, что если бы я определил их в общественные школы, то они не получили бы того, что могла им дать только школа жизненного опыта и постоянное общение с родителями. Я никогда не чувствовал бы себя столь спокойным за них, как теперь, и искусственное воспитание, которое они могли получить в Англии или в Южной Африке, будучи оторваны От меня, никогда не научило бы их той простоте и готовности к общественному служению, которое они проявляют теперь, а искусственные жизненные навыки, которые они вынесли бы оттуда, могли явиться серьезной помехой в моей общественной работе. Хотя я таким образом лишен был возможности дать им общее образование, которое удовлетворяло бы их и моим запросам, все же, оглядываясь на прошлое, я не могу сказать, что не сделал всего, что обязан был сделать в пределах моих сил. Я сожалею также о том, что не послал их в общественные школы. Мне всегда кажется, что те отрицательные черты, которые в настоящее время я наблюдаю в своем старшем сыне, являются до некоторой степени откликом моей собственной жизни в юные годы, лишенной дисциплины и методичности. Я считаю это время моей жизни периодом половинчатости знания и слабости характера. Но оно совпало с наиболее впечатлительными годами в жизни моего старшего сына и естественно, что он видел в нем не временное проявление слабости воли и неопытности с моей стороны, а наоборот, полагал, что упомянутый период был наиболее светлым в моей жизни, и что изменения, происшедшие впоследствии, были вызваны заблуждением, которое я неправильно называю просветлением ума. И действительно, почему бы ему не думать, что мои юные годы представляли собой период пробуждения, а последующие годы были годами радикальной перемены, годами заблуждения и эгоизма. Друзья часто ставили мне в упор разные трудные вопросы вроде того, какой вред произошел бы от того, если бы я дал сыновьям академическое образование? Какое право имел я обрезать им крылья? Зачем я помешал им в приобретении ученых степеней и в избрании карьеры по собственному вкусу?

Я не считаю эти вопросы особенно разумными. Я знаю много молодых людей, сверстников моих сыновей, и не нахожу, что они лучше их, или что мои сыновья могут у них многому научиться.

Если бы я был лишён чувств собственного достоинства и позволил бы себе удовлетвориться тем, что мои дети получат образование, которого другие дети не могли получить, то я наверно бы дал им общее образование, но вместе с тем лишил бы их того показательного урока свободы и уважения к своей личности, который я им вместо этого преподал. Когда приходится делать выбор между свободой и учением, кто же будет отрицать, что свобода в тысячу раз предпочтительнее учения?

Те молодые люди, которых я в 1920 г. вырвал из школ и колледжей -- этих оплотов рабства, и которым я советовал лучше остаться необразованными и быть каменщиками, закладывающими фундамент свободы, чем покупать литературное образование ценой рабских цепей, вероятно сумеют понять, чем был вызван такой совет.

Служение обществу

Моя профессиональная деятельность развивалась довольно успешно, но отнюдь не удовлетворяла меня. Меня постоянно волновал вопрос о еще большем упрощении моего образа жизни. Кроме того, мне хотелось совершить какой-нибудь конкретный акт служения моим соотечественникам. Однажды ко мне в дверь постучался какой-то прокаженный. У меня не хватило духу ограничиться только тем, чтобы накормить его, и я приютил его у себя, перевязывал ему раны и ухаживал за ним. Но это не могло продолжаться бесконечно. Я был лишен материальной возможности, да и у меня не хватило воли держать его постоянно у себя. В конце концов я отправил его в государственную больницу для законтрактованных рабочих.

Я продолжал испытывать чувство неудовлетворенности. Я скучал по гуманитарной работе постоянного характера. Д-р Бут был главой миссии св. Эйдана. Он был добрым человеком и лечил своих пациентов безвозмездно. Благодаря пожертвованиям парса Рустомджи оказалось возможным открыть небольшую больницу под руководством д-ра Бута. Мне очень хотелось служить в больнице в качестве брата милосердия. Отпуск лекарств отнимал ежедневно от одного до двух часов, и я решил урезать это время от занятия в конторе для того, чтобы исполнять обязанности фармацевта в больничной аптеке. Большая часть моей профессиональной деятельности заключалась в юридических консультациях в моей конторе, в проведении дел по передаче недвижимостей и в третейском разбирательстве. Правда, у меня обычно бывало несколько дел в городском суде, но большинство из них не носило спорного характера, и Кхан, который вслед за мною приехал в Южную Африку и жил вместе со мною, согласился вести эти дела в моем отсутствии. Таким образом мне удавалось уделять по утрам около двух часов работе в маленькой больнице. Эта работа внесла некоторое спокойствие в мое душевное состояние. Я опрашивал пациентов, на что они жалуются, докладывал, об этом доктору и отпускал лекарства по рецептам. Это позволило мне ближе познакомиться с больными индийцами, которые в большинстве были законтрактоваными рабочими (тамилы, телугу и выходцы из северной Индии).

Приобретенный опыт сослужил мне хорошую службу во время бурской войны, когда я предложил свои услуги по уходу за больными и ранеными солдатами.

Вопрос о воспитании детей по-прежнему занимал меня. У; меня родилось двое сыновей в Южной Африке, и работа в больнице сослужила мне пользу в вопросах, касающихся воспитания. Мой независимый характер был для меня постоянным источником испытаний. Мы с женой решили использовать лучшую медицинскую помощь при ее родах, но что я стал бы делать, если бы доктор и няня оставили нас на произвол судьбы в критический момент? Кроме того няня должна была быть индийской. Между тем достать опытную няню-индийку в Южной Африке было не менее трудно, чем в самой Индии. Я стал изучать все необходимое для обеспечения надлежащего ухода. Я прочел книгу доктора Трибувандса "Советы матери" и ухаживал за своими детьми, следуя данным в книге указаниям, а в отдельных случаях руководствуясь ранее приобретенным опытом. Услугами няни я пользовался не более двух месяцев, каждый paз -- главным образом для оказания помощи жене, но не для ухода за детьми, за которыми я следил сам.

Рождение третьего ребенка было для меня серьезным испытанием. Роды наступили внезапно. Вызвать немедленно врача не удалось, и прошло некоторое время в поисках акушерки. Но если бы даже ее застали дома, то и тогда она не поспела бы в родам. На мою долю выпало следить за благополучным течением родов. Внимательное изучение вопроса по книге д-ра Трибувандса принесло мне неоценимую пользу. Я не нервничал.

Я убежден, что для правильного воспитания детей родители должны обладать общими познаниями по уходу за детьми. На каждом шагу я наблюдал, какую пользу принесло мне тщательное изучение этого вопроса. Мои дети не были бы такими здоровыми, если бы я не изучил это дело и не применял приобретенных познаний на практике. Мы страдаем от своего рода суеверия, будто ребенку нечему учиться в течение первых лет его жизни. Между тем в действительности происходит как раз обратное. Ребенок никогда не научается в последующей жизни тому, чему он научается в течение первых пяти лет. Воспитание детей начинается с зачатия. Физическое и духовное состояние родителей в момент зачатия отражается на ребенке. Затем в период беременности ребенок находится под влиянием настроений матери, ее желаний и темперамента, а также ее образа жизни. После рождения ребенок начинает подражать родителям, и в течение ряда лет его развитие всецело зависит от последних.

Супруги, отдающие себе отчет в упомянутых вещах, никогда не будут вступать в половую связь для удовлетворения только чувственности и будут сексуально сближаться лишь при желании иметь потомство.

Думать, что сексуальный акт является независимой функцией, наподобие сну и еде, является но моему мнению признаком величайшего невежества. Самый акт размножения должен находиться под контролем в целях упорядоченного роста всего мира. Тот, кто отдает себе в этом отчет, сумеет овладеть своим вожделением любой ценой и пожелает обогатить себя знаниями, необходимыми для обеспечения физического, духовного и морального здоровья своему потомству.

Брахмачарья

Я стал серьезно думать о принятии обета брахмачарья. Единобрачие всегда было моим идеалом, и верность жене вытекала для меня из любви в правде. Но в Южной Африке я стал сознавать важность соблюдения брахмачарья даже по отношению к жене. Я затрудняюсь в точности определить какое обстоятельство и какая книга вызвали такое направление моих мыслей, но мне помнится, что доминирующим фактором было влияние Райчанбая, о котором я уже упоминал. Я еще до сих пор хорошо помню разговор, который я с ним имел. Как-то раз в беседе с ним я с похвалой отозвался о преданности госпожи Гладстон своему мужу. Я где-то читал, что госпожа Гладстон настаивала на своем нраве приготовлять чай для мужа, даже в палате общин, и это стало строго соблюдаемым правилом в жизни знаменитой супружеской четы. Я рассказал об этом поэту, попутно восхваляя супружескую любовь. "Что вы цените выше, -- спросил он, -- любовь госпожи Гладстон к своему мужу или ее преданное служение независимо, от ее супружеских отношений?" Допустим, что она была бы его сестрой или преданной ему прислугой и обслуживала бы его с таким же вниманием, что бы вы на это сказали? Разве не бывает таких преданных сестер или прислуг? Допустим, вы встретили бы такую же любвеобильную преданность со стороны слуги -- мужчины, понравилось бы это вам так же, как понравилось поведение госпожи Гладстон? Попробуйте проанализировать высказанное мною мнение".

Райчанбай, насколько я помню, сам был женат. Эти слова сначала показались мне бесчувственными, но они неотразимо подействовали на меня. Я понял, что преданность прислуги в тысячу раз более достойна похвалы, чем любовь жены к своему мужу. Преданность жены представляет явление вполне естественное, так как между ними существует неразрывная связь, тогда как для установления таких же отношений между хозяином и слугой требуется специальное усилие. Мнение поэта постепенно подчинило меня себе.

Я задавал себе вопрос: каково же в таком случае должно быть мое отношение к жене? Разве моя верность жене состоит в том, что я использую ее как средство для удовлетворения похоти? Пока я был рабом вожделения, моя верность была лишена какой бы то ни было ценности. Я должен отдать справедливость моей жене, что она никогда не была обольстительницей. Для меня поэтому не представляло никакой трудности принять обет брахмачарья, если только я этого хотел. Однако слабая воля и чувственное влечение служили тому помехой.

Даже после того, как сознание мое в этом вопросе пробудилось, я дважды потерпел неудачу. Мои поражения объясняются тем, что мотивы, руководившие мною, были невысокого порядка. Я стремился главным образом к тому, чтобы не иметь больше детей.

В Англии я читал о средствах, предупреждающих зачатие.

Пропаганда д-ра Аллинсона временно имела известное влияние на меня. Но д-р Хиллс, настаивавший на внутренних усилиях в противоположность внешним средствам, т. с. на воздержании. оказал на меня гораздо большее влияние и со временем окончательно убедил меня. Не желая иметь больше детей, я стал стремиться к воздержанию. Эта задача оказалась бесконечно трудной. Мы стали спать на разных кроватях. Я решил ложиться спать лишь после того, как приходил в изнеможение от проделанной за день работы. Все эти усилия не давали, на первый взгляд, существенных результатов, но теперь, озираясь назад, я чувствую, что окончательное решение было увенчанием совокупности этих отдельных неудачных попыток.

Окончательное решение мне удалось принять только в 1906 г. Сатьяграха еще не начиналась, и я не помышлял о том, что она может начаться.

Я занимался адвокатской практикой в Йоганнесбурге, когда произошло "восстание" зулусов в Натале, вспыхнувшее вскоре после бурской войны. Я чувствовал, что должен предложить свои? услуги правительству Наталя. Мое предложение было принято, о чем будет сказано в другой главе. Я должен был ликвидировать свое домашнее хозяйство в Йоганнесбурге для того, чтобы быть в состоянии нести службу во время "восстания". По истечении месяца после того, как я предложил свои услуги, я вынужден был отказаться от своей квартиры, столь заботливо мною обставленной. Я забрал жену и детей в Финикс, а сам возглавлял индийский санитарный отряд при натальских воинских частях.. Во время трудных переходов, которые нам приходилось проделывать, меня осенила мысль, что если я хочу посвятить себя такого рода общественному служению, я должен отказаться от желания иметь детей и пользоваться богатством и должен вести жизнь "не напраста", человека отказавшегося от попечения домашней среды,

После всестороннего обсуждения я принял обет в 1906 г. До этого момента я не делился своими мыслями с женой и посоветовался с нею только тогда, когда принимал обет. Она не возражала. Однако мне очень трудно было притти к окончательному решению. Недоставало силы воли. Как сумею я овладеть своими страстями? Отказ мужа от половых сношений с женой казался тогда странным явлением.

Оглядываясь назад, на те 20 лет, которые прошли со времени принятия обета, я испытываю громадное удовлетворение и восхищение. Начиная с 1901 г., мне удавалось с большим или меньшим успехом проводить в жизнь воздержание. Но то чувство свободы и наслаждения, которое я испытал после принятия обета, я никогда не испытывал до 1906 г. До принятия обета я всегда находился под угрозой соблазна. Громадная потенциальная сила брахмачарья с каждым днем становилась для меня все очевиднее. Обет был принят мною во время пребывания в Финиксе. Как только я освободился от работы в санитарном отряде, я отправился в Финикс, откуда мне нужно было вернуться в Йоганнесбург. Приблизительно по истечении месяца после моего возвращения в Йоганнесбург были заложены основы сагьяграхи. Обет "брахмачарья" подготовил меня к этому помимо моего сознания. Учение сатьяграхи не было продуктом заранее продуманного плана. Оно родилось внезапно без какого бы то ни было желания с моей стороны. Однако я ясно видел, что все предшествующие мои шаги вели к этой конечной цели.

Я урезал мои большие домашние расходы в Йоганнесбурге и отправился в Финикс для того, чтобы принять там обет "брахмачарья".

После принятия обета, я каждый день все более убеждался в том, что "брахмачарья" служит защитой для тела, и интеллекта, и души. Ибо "брахмачарья" не являлся теперь для меня процессом тяжелого раскаяния, а доставлял утешение, успокоение, радость и веселье. Я обнаруживал в нем новую красоту.

Но хотя мое настроение становилось все бодрее, не подумайте, что соблюдение этого обета давалось мне легко. Даже теперь, когда мне 56 лет, я чувствую, какое это трудное испытание. С каждым днем я все более убеждаюсь, что соблюдение обета напоминает хождение по острию ножа, и ежеминутно вижу, сколь необходима постоянная бдительность.

Управление вкусовыми ощущениями является главным условием для соблюдения этого обета. Я убедился в том, что наиболее полное овладение вкусовыми ощущениями чрезвычайно облегчает соблюдение обета t и я стал проводить мои диетические опыты не только с точки зрения вегетарианца, но и с точки зрения "брахмачарья". В результате этих опытов я пришел к выводу, что пища "брахмачарья" должна быть не чересчур обильной, простой, без пряностей, по возможности сырой.

6 лет опыта показали мне, что идеальной пищей для "брахмачарья" являются свежие фрукты и орехи. При такой пище я совершенно не знал страстей. В Южной Африке я питался одними фруктами и орехами. Соблюдение "брахмачарья" не требовало никаких усилий с моей стороны. Но с тех пор, как я стал пить молоко, мне стало очень трудно соблюдать обет. Однако не следует отсюда делать вывод, что все "брахмачарья" должны отказаться от молока. Действие различного рода пищи на "брахмачарья" удается определить лишь после многочисленных опытов. Мне предстоит еще найти какой-нибудь род фруктов, который бы заменил молоко, который в такой-же степени, как оно, содействовал бы развитию мускулатуры и в то же время легко усваивался организмом. Докторам "вайдья" и "хакимам" не удалось просветить меня на этот счет. И хотя мне известно, что молоко отчасти является возбуждающим средством, тем не менее пока что я не могу никому посоветовать отказаться от него.

Для облегчения обета "брахмачарья" пост столь же необходим, как и правильный подбор пищи и ограничение в еде. Наши страсти столь интенсивны, что ими можно управлять лишь при условии, если они как внутренне, так и внешне поставлены в строгие рамки. Всем известно, что страсти теряют силу, если вовсе не принимать пищи, и таким образом пост в целях овладения страстями без сомнения имеет громадное значение. Однако, у некоторых людей пост не оказывает такого сдерживающего влияния на игру страстей, ибо, полагая, что чисто механический пост сделает их невосприимчивыми к жизненным соблазнам, люди лишают свои тела необходимой пищи, но в то же время кормят свой интеллект всякого рода лакомствами, думая все время о том, ;Что они будут есть и пить после окончания поста. Такого рода пост ни в какой мере не облегчает им возможности овладеть вкусовыми ощущениями и вожделениями. Пост является полезным лишь тогда, когда интеллект и испытывающее голод тело находятся в гармонии, другими словами, когда пост вызывает отвращение к предметам, от которых тело отказывается. Интеллект является корнем всякой чувственности. Поэтому влияние поста имеет ограниченное действие, так как человек, соблюдающий пост, может быть тем не менее обуреваем страстями. Однако, можно с уверенностью утверждать, что умерщвление половой страсти как правило, невозможно без поста, который для соблюдения "брaxмачарья" абсолютно необходим.

Весьма важно строго различать между жизнью "брахмачарья" и жизнью человека, не давшего обета "брахмачарья". Сходство между ними только кажущееся. Между тем необходимо, чтобы различие между ними было нам ясно, как дневной свет. И тот и другой пользуются своим зрением, но тогда как "брахмачарья" пользуется им, чтобы видеть славу божью, другой видит окружающее легкомыслие. И тот и другой пользуются своими ушами, но в то время как один не слышит ничего и только хвалит бога, другой сосредоточивает свой слух на сквернословии. Оба часто бодрствуют до глубокой ночи, но тогда как один посвящает эти часы молитве, другой коротает их в диком беспечном веселии. Таким образом, оба живут на противоположных полюсах, и расстояние, отделяющее их друг от друга, будет с течением времени увеличиваться, а не сокращаться.

"Брахмачарья" означает овладение инстинктами в области мысли, слов и поступков. С каждым днем я все более убеждался в необходимости тех форм воздержания, которые я выше перечислил. Нет предела возможному отречению от жизненных благ точно так же, как нет этого предела в области "брахмачарья".

Для многих людей "брахмачарья" остается лишь идеалом. Человек, стремящийся овладеть обетом "брахмачарья", всегда будет отдавать себе отчет в своих недостатках, он будет выискивать страсти, таящиеся на глубине его души, и постоянно стараться освободиться от них. До тех пор пока воля полностью не овладела мыслью, нет еще "брахмачарья" в настоящем смысле слова.

Мысль, не подчиненная воле, является своего рода душевным заболеванием; обуздание ее означает обуздание интеллекта, что еще более трудно, чем обуздание ветра. Не следует однако думать, что это невозможно, только потому, что это трудно. Это является наивысшим идеалом, и потому не приходится удивляться, что необходимо приложить максимальные усилия для достижения этой цели.

Лишь после того, как я приехал в Индию, я убедился в том,что достигнуть такого рода "брахмачарья" одними человеческими усилиями -- невозможно. До этого момента я находился в заблуждении, полагая, что пища, состоящая из одних фруктов, позволит мне искоренить все страсти, и я льстил себя надеждой, что ничего другого мне делать не нужно.

Но мне не следует предвосхищать этой главы о моей борьбе,

Простая жизнь

Я стал вести спокойную и удобную жизнь, но это продолжалось недолго. Хотя я обставил свой дом уютно, он меня не прельщал, и по истечении короткого времени я начал сокращать свои расходы по счетам прачечной. Мне приходилось платить большие суммы, причем стирка производилась все-таки неаккуратно, и двух-трех дюжин рубашек и воротников мне не хватало. Воротники, приходилось менять ежедневно, а рубашки, если не каждый день, то по крайней мере через день. Это вызывало излишний расход, который показался мне ненужным, и я в целях экономии обзавелся принадлежностями для стирки белья. Я купил руководство по стирке, изучал это искусство сам и обучил ему жену.

Это, конечно, заставляло меня больше работать, но новизна этой работы делала ее для меня приятной.

Я никогда не забуду первого выстиранного мною воротника. Я положил больше крахмала, чем было нужно, утюг оказался недостаточно горячим, и из опасения сжечь воротник я его недостаточно прогладил. В результате, хотя воротник оказался довольно жестким, но излишний крахмал все время отваливался. Я отправился в суд, одев этот воротник, и вызвал смех со стороны всех своих коллег-адвокатов. Но даже тогда я умел не обращать, внимания на их насмешки.

"Что же, -- говорил я, -- ведь это мой первый опыт, и воротники оказались плохо накрахмаленными. Но это меня не беспокоит, а к тому же я доставил вам удовольствие посмеяться".

"Но разве у нас здесь мало прачечных заведений?", -- спросил меня один из приятелей.

"Прачечные берут за стирку очень, очень дорого", -- ответил я. Стирка воротника обходится почти столько же, сколько стоит новый, да еще приходится быть в постоянной зависимости он прачечной. Я предпочитаю стирать свои вещи сам".

Но я не в силах был заставить друзей оценить красоту самопомощи.

С течением времени я стал специалистом по стирке, и стирал не хуже, чем в прачечной. Мои воротники были такие же твердые и отличались не меньшим блеском чем у других.

Когда Гокале приехал в Южную Африку, он привез С собой галстук, полученный им в подарок от Махадео Ранаде. Гокале очень берег эту вещь как память и одевал галстук лишь в исключительных случаях. Ему понадобилось одеть этот галстук на банкет, который давали в его честь индийцы в Йоганнесбурге. Галстук был смят, и его надо было выутюжить. Послать его в прачечную и своевременно получить обратно уже не было возможности. Я предложил испробовать мое искусство.

"Я верю в ваши способности как адвоката, но не верю в ваши таланты по части стирки; -- сказал Гокале, -- что же будет, если вы мне испортите галстук? Вы понимаете, что это для меня значит?"

И он рассказал мне, как он получил этот подарок. Но я продолжал настаивать, поручился за качество работы и добился разрешения выгладить галстук. Я получил похвальный аттестат, и после этого мне совершенно безразлично, если все прочие люди откажут мне в выдаче такого аттестата. Подобно тому как я освободился от ига прачечной, я добился независимости и от парикмахера. Все люди, отправляющиеся в Англию, научаются там бриться самостоятельно, но никто, насколько мне известно, не научился стричь себе волосы. Мне понадобилось научиться и этому. Однажды я зашел к английскому парикмахеру в Претории, но он с презрением отказался стричь меня. Я почувствовал себя обиженным, немедленно купил себе пару ножниц и остриг свои волосы перед зеркалом. Стрижка передней части головы мне более или менее удалась, но затылок я испортил. Друзья в суде надрывались от хохота.

"Что вы сделали с вашими волосами, Ганди? должно быть крысы сгрызли ваши волосы?"

"Нет, белый парикмахер, не пожелал снизойти до того, чтобы дотронуться до моих черных волос, -- ответил я, -- и я предпочел сам остричь мои волосы, хотя бы очень скверно".

Ответ мой не вызвал удивления моих друзей.

Парикмахер был не виноват, что отказался стричь меня, так как, обслуживая черных, он рисковал потерять свою клиентуру. Мы, индийцы, не разрешаем нашим парикмахерам обслуживать наших неприкасаемых братьев.

Те крайние формы, которые в конце концов приняла моя страсть к самопомощи и к простоте, будут описаны в другом месте.

Бурская война

Я вынужден опустить здесь многое из пережитого между 1897 и 1899 гг. и перейти прямо к бурской войне.

Когда война была объявлена, мои личные симпатии были целиком на стороне буров. Но тогда я думал, что в таких случаях не имею права проявлять свои индивидуальные убеждения. Я детально проанализировал процесс внутренней борьбы в указанном отношении в моей "Истории Сатьяграхи в Южной Африке" и я не хочу повторять здесь свою аргументацию. Я отсылаю интересующихся этим вопросом к указанным страницам. Достаточно будет сказать, что моя лояльность по отношению к британскому правительству побудила меня принять участие в войне на стороне британцев. Я считал, что если я требую прав как британский гражданин, то обязан участвовать в защите Британской империи. Я полагал тогда, что Индия может добиться своего окончательного освобождения, только оставаясь в пределах и опираясь на содействие Британской империи. Поэтому я собрал группу добровольцев, постаравшись привлечь в нее как можно больше товарищей и сумел добиться, чтобы их допустили работать в качестве санитарного отряда.

Средний англичанин считал в то время, что индийцы народ малодушный, неспособный рисковать собой и стать выше своих непосредственных эгоистических интересов. Многие из моих английских друзей, обдали меня поэтому ушатом холодной воды, когда я явился к ним со своим планом.

Но д-р Бут горячо поддержал меня. Он обучил нас работе, и мы добились того, что нам выдали медицинские аттестаты, как санитарам. М-р Лотон и покойный м-р Эскомб с энтузиазмом поддерживали мой план и, наконец, мы попросили послать нас на фронт. Правительство поблагодарило нас, но сообщило, что не нуждается в наших услугах. Однако я не пожелал удовлетвориться этим отказом. Воспользовавшись рекомендацией д-ра Бута, ;я посетил епископа Наталя. В нашем отряде было много индийцев-христиан. Епископ был в восторге от моего предложения и обещал помочь нам.

Время также работало за нас. Буры проявили большую храбрость и решительность, чем от них ожидали, и в конце концов наши услуги оказались необходимы. Наш отряд состоял из 1000 человек при 40 руководителях. Из них 800 человек были законтрактованные рабочие. Доктор Бут тоже участвовал в нашем отряде. Отряд хорошо справлялся со своей работой. Хотя мы работали в тылу и пользовались защитой красного креста, но в критический момент нас попросили выполнять работу на передовых позициях. Пребывание в тылу было вызвано не нашим желанием: сами власти не хотели пускать нас на фронт. Но после оттеснил противника у Спион-Копа положение изменилось, и генерал Буллер известил меня, что хотя мы и не обязаны подвергать себя риску, но правительство будет нам признательно, если мы согласимся подбирать раненых с поля сражения. Поэтому во время операций у Спион-Копа мы работали на линии огня. В эти дни нам приходилось совершать переходы от 20 до 25 миль ежедневно, неся раненых на носилках. Среди раненых мы имели честь носить солдат вроде генерала Вудгейта.

После шестинедельной службы отряд был распущен. После неудач у Спион-Копа и Ваалькранца британский главнокомандующий отказался от попытки освободить Ледисмит и решил продвигаться медленно в ожидании прихода подкреплений из Англии и Индии.

Наша скромная работа в то время пользовалась большой популярностью, и это подняло престиж индийцев.

Генерал Буллер в своем официальном донесении отметил работу отряда, и все руководители получили военные медали.

Организация индийской общины постепенно улучшалась. Я болев близко сошелся с законтрактованными индийцами. Они стали сознательнее, и убеждение в том, что индусы, мусульмане, христиане, тамилы, гуджарати и симхи -- все одинаково индийцы и дети одной и той же родины, пустило среди них глубокие корни. Все были убеждены, что теперь обиды, нанесенные индийцам, будут заглажены. В то время казалось, что позиция белых в индийском вопросе существенным образом изменилась. Отношения, установившиеся с белыми во время войны, были самые дружеские. Нам приходилось иметь дело с тысячами английских солдат. Они относились к нам по-товарищески и благодарили нас за оказываемые услуги.

Не могу не отметить приятного воспоминания о том, как человеческая натура проявляет себя с лучшей стороны в моменты испытаний. Мы совершили переход в направлении Чивели -- Кэмп, где лейтенант Роберте, сын лорда Робертса, получил смертельную рану. Нашему отряду выпала честь отнести его тело с поля сражения. Был знойный день. Всех мучила жажда. По дороге нам встретился маленький ручеек, где мы могли напиться. Но кому пить первому? Мы хотели подождать, пока не утолят жажды английские солдаты. Но они отказались пить первыми и настаивали, чтобы сначала напились мы. В течение некоторого времени происходило приятное соревнование в предоставлении первенства друг другу.

Возвращение в Индию

После того как я освободился от военных обязанностей, я почувствовал, что местом моей дальнейшей деятельности должна быть не Южная Африка, а Индия. Нельзя сказать, что в Южной Африке не нашлось бы для меня никакого дела. Но я боялся, что моя работа в основном сведется к работе ради денег. Мои друзья на родине также настаивали на моем возвращении, и я сам чувствовал, что смогу принести больше пользы в Индии.

Что же касается работы в Южной Африке, то там оставались Хан и Манзухлал Назар. Поэтому я просил своих товарищей по работе освободить меня. После долгого сопротивления моя просьба была удовлетворена, но я условился, что я вернусь в Южную Африку, если в течение года я понадоблюсь общине.

По прибытии в Индию я потратил некоторое время на разъезды по стране. В том году (1901) конгресс заседал в Калькутте под председательством Диншах Вача. Я, конечно, отправился на конгресс и здесь впервые познакомился с его работой. Из Бомбея я ехал в одном поезде с Фирозшах Мета, так как должен был поговорить с ним о делах в Южной Африку. Я знал, что он живет по-царски. Ехал он в специальном, для него заказанном салон-вагоне, и для беседы с ним мне было предложено проехать вместе с ним один перегон. Поэтому на условленной станции я подошел к салон-вагону и попросил доложить о себе. Вместе с ним ехали Вача и Чиманлал Сеталвад. Когда я подошел, они вели разговор на политические темы. Увидев меня, Фирозшах Мета сказал: "Ганди, кажется, ничего нельзя сделать для вас. Конечно, мы примем резолюцию, которую вы предложите. Но какие у нас права в нашей собственной стране? Я думаю, что пока у нас нет власти у себя дома, вы не можете рассчитывать улучшить свое положение в колониях". Его слова привели меня в смущение. Сеталвад был согласен с ним. Вача бросил мне сочувственный взгляд. Я попытался возражать Фи-розшаху, но для такого человека, как я, было совершенно немыслимо переубедить некоронованного короля Бомбея. Я удовлетворился тем, что мне будет разрешено предложить резолюцию.

"Вы, конечно, предварительно покажете мне резолюцию", -- сказал Вача, чтобы приободрить меня. Я поблагодарил его и на следующей остановке вышел из вагона.

Таким образом мы прибыли в Калькутту.

Конгресс

Сессия конгресса должна была начаться через два дня. Желая несколько ближе познакомиться с работой конгресса, я решил предложить свои услуги его бюро. Поэтому, как только по прибытии в Калькутту я закончил ежедневные омовения, я тотчас же отправился в бюро конгресса. Секретарями бюро были Бупендранат Басу и Гошал. Я подошел к первому из них и предложил свои услуги. Он сказал: "У меня нет работы, но, может быть, у Тощала что-нибудь найдется для вас". Я направился к Гошалу. Он пристально посмотрел на меня и сказал с улыбкой: "Я могу предложить вам только канцелярскую работу. Возьметесь ли вы за нее?" "Разумеется, -- ответил я, -- я явился сюда, чтоб выполнять работу, которая окажется мне по силам".

"Вот это дело, молодой человек", -- сказал он, и обратясь к окружавшим его добровольцам, добавил: -- вы слышали, что он говорит?" Затем, снова повернувшись ко мне, он сказал: "Вот кипа писем, на которые нужно ответить. Берите стул и начинайте. Как видите, ко мне здесь приходят сотни людей. Что я должен делать: принимать их или отвечать на этот бесконечный поток писем? У. меня нет служащих, которым я мог бы доверить эту работу. Во многих письмах нет ничего интересного, но вы все-таки пожалуйста прочитайте их, отметьте те, которые заслуживают этого, и доложите мне о тех, которые требуют особо внимательного ответа". Я был в восторге от оказанного мне доверия.

Гошал не знал меня, когда он поручил мне работу. Только после он спросил, кто может меня рекомендовать.

Работа оказалась очень легкой. Я весьма быстро справился с разборкой писем, и Гошал остался мною очень доволен. Он был чрезвычайно разговорчивым и способен был говорить часами. Когда он узнал некоторые подробности моей жизни, он пожалел, что поручил мне канцелярскую: работу. Но я успокоил его.

"Пожалуйста не беспокойтесь. Что я по сравнению с вами? Вы поседели на службе у конгресса и на много старше меня. А я неопытный юноша. Вы меня чрезвычайно обязали тем, что поручили эту работу. Я хочу принять участие в работе конгресса, а вы дали мне возможность познакомиться с ней во всех деталях". "Сказать вам по правде, -- ответил Гошал, -- это самый верный путь. Но современная молодежь не понимает этого. Конечно, я знаю конгресс с самого его возникновения и действительно имею некоторое основание считать себя вместе с мистером Юмом одним из его организаторов".

За несколько дней я изучил работу конгресса и имел возможность познакомиться с большинством его лидеров, в частности с такими выдающимися деятелями, как Гокале и Сурендранат. Вместе с тем я убедился, что значительная часть времени тратилась на конгрессе непроизводительно. Силы расходовались чрезвычайно неэкономно. Несколько человек делали работу, которую мог выполнить один, а многие важйыадела оставались совсем без внимания. Я с прискорбием констатировал, какое огромное место занимал в нашей работе английский язык.

Наконец открылся конгресс. Огромный павильон, стройные ряды добровольцев и старейшины, сидящие на эстраде, -- все это произвело на меня сильное впечатление. Я не знал, куда себя деть на таком многолюдном собрании. Фирозшах Мета дал свое согласие на внесение моей резолюции, но я совершенно не знал, кто и -когда должен будет предложить ее подготовительной комиссии конгресса. Дело в том, что по поводу каждой резолюции произносились длинные речи, к тому же на английском языке, и требовалось, чтобы каждую резолюцию поддерживал какой-нибудь известный лидер. На мое выступление на таком собрании могли не обратить внимания. К концу дня сердце у меня учащенно забилось. Насколько я помню, резолюции, предлагавшиеся последними, пропускались с молниеносной быстротой. Все спешили покинуть собрание. Было одиннадцать часов. У меня не хватило духу произнести речь. Я пододвинул свой стул к Гокале и шепнул ему: "Пожалуйста помогите мне". От ответил: "Я не забыл. Вы видите, как они спешат с резолюциями. Но я не допущу, чтобы ваша не была поставлена на обсуждение". "Итак, мы кончили?" -- спросил Фирозшах Мета. "Нет, нет, осталась еще резолюция по Южной Африке. Ганди ждет уже давно", -- крикнул Гокале. "А вы читали эту резолюцию?" -- спросил Фирозшах Мета. "Конечно читал". "Вы одобряете ее?"

"Она вполне приемлема".

"Хорошо, пусть Ганди нам ее зачитает".

Я с трепетом в голосе прочитал ее.

Гокале поддержал меня.

"Принята единогласно", -- закричали все.

"Вы получите пять минут для объяснений в пленуме, Ганди", -- сказал Вача.

Вся эта процедура мне очень не понравилась. Никто и не подумал вникнуть в содержание резолюции. Все спешили уйти, а так как Гокале уже ознакомился с резолюцией, то остальные считали для себя излишним прочитать ее и понять.

На следующей день я с раннего утра корпел над своей работой. Что я мог сказать в пять минут? Я подготовился довольно хорошо, но не находил нужных слов. Я решил не читать свою речь, а говорить. Но легкость речи, которую я приобрел в Южной Африке, видимо изменила мне на этот раз. Когда дошла очередь до моей резолюции, Вача назвал мое имя. Я встал. Голова у меня кружилась. Я прочитал кое-как резолюцию. Кто-то отпечатал и роздал делегатам оттиски поэмы, в которой воспевалась эмиграция из Индии. Я прочитал поэму и начал говорить о горестях поселенцев в Южной Африке. Как раз в этот момент Вача звонил в колокольчик. Я был уверен, что не говорил еще пяти минут. Я не знал, что это предупреждение, что мне осталось еще две минуты. Другие говорили по полчаса, по три четверти часа, и их не прерывали звонком. Я почувствовал себя обиженным и уселся, как только председатель перестал звонить.

Принятие моей резолюции не встретило никаких возражений. В те дни между гостями % делегатами почти не делалось никакого, различия. Все участвовали в голосовании, и все резолюции принимались единогласно. Моя резолюция была принята таким же образом и потеряла поэтому для меня всякое значение. И тем не менее то обстоятельство, что она была принята конгрессом, вселяла радость в мое сердце. Сознание, что imprimatur [Буквально: разрешение к печати, т. е. одобрение] конгресса означало одобрение всей страны, могло порадовать кого угодно.

Месяц совместной жизни с Гокале

Конгресс закончился, но я остался в Калькутте еще на месяц, так как должен был побывать в торговой палате, а также повидать целый ряд лиц в связи с работой в Южной Африке. Не желая оставаться на это время в гостинице, я достал рекомендацию для того, чтобы получить комнату в Индийском клубе. Среди членов этого клуба было много выдающихся индийцев, и я хотел познакомиться с ними и заинтересовать их работой в Южной Африке. Покале часто приходил в клуб играть на биллиарде и, когда он узнал, что я должен пробыть в Калькутте еще некоторое время, он предложил мне поселиться у него.

С первого дня пребывания у Гокале я почувствовал себя совершенно как дома. Он обращался со мной как с младшим братом, следил за тем, чтобы у меня было все, в чем я нуждался., К счастью мои потребности были очень скромны, и так как я привык делать все сам, то я чрезвычайно мало нуждался в посторонних услугах. Моя привычка все делать самому, моя опрятность и аккуратность произвели на него очень сильное впечатление, и он часто совершенно захваливал меня. По-видимому, у него не было от меня никаких секретов. Он знакомил меня со всеми выдающимися людьми, которые его посещали. Лучше всего я запомнил доктора П. Рой. Он жил почти рядом и очень часто навещал Гокале. Доктора Рой он представил следующим образом: "Это проф. Рой. Он зарабатывает 800 рупий, но себе оставляет только 40 рупий, остальное отдает на общественные нужды. Он не женат и не собирается жениться".

Д-р Рой мало изменился с тех пор. Он одевался тогда почти так же просто, как и теперь, с той только разницей, разумеется, что теперь он носит платье, сделанное из "кхади", а тогда это было индийское фабричное сукно. Я мог без конца слушать Гокале и доктора Роя, так как их беседа всегда касалась вопросов общественного блага и имела воспитательный характер. Но порою они вызывали во мне тяжелое чувство, когда критиковали общественных деятелей. В результате некоторые люди, раньше казавшиеся мне стойкими борцами, лишались своего ореола.

Было и радостно и поучительно смотреть на работу Гокале. Он никогда не терял ни одной минуты. Свои частные отношения и дружеские связи он всецело подчинял интересам общественного блага. Все его разговоры касались только блага Индии, и в них не было и следа лжи или неискренности. Единственной и постоянной заботой его была нищета и порабощенное состояние Индии. Многие пытались заинтересовать его другими вещами, но он неизменно отвечал: "Делайте это сами и дайте мне спокойно продолжать мою работу. Я хочу свободы для Индии. Когда мы добьемся этого, можно будет подумать и о других вещах. На сегодняшний день этого дела достаточно, чтобы поглотитьвсе мое время и всю мою энергию". Гокале в то время ездил в экипаже.

Я не понимал, зачем ему нужен экипаж, и однажды упрекнул его: "Неужели вы не можете ездить в трамвае? Или это ниже достоинства вождя?" Его это видимо огорчило, и он сказал:" "Значит и вы не поняли меня. Я не трачу своего жалованья на личные удобства. Я завидую той свободе, с которой вы можете ездить в трамвае, но к сожалению я лишен этой возможности. Если бы вы были жертвой такой широкой популярности, как я, вам было бы трудно и даже невозможно ездить в трамвае. Неу никаких оснований предполагать, что все то, что вожди делают, делается ими для личного удобства. Мне нравится простота вашего образа жизни. И я стараюсь жить как можно проще, но некоторые траты неизбежны для такого человека, как я".

Пока я жил у Гокале, я далеко не все время сидел на одном месте. Я обещал своим друзьям-христианам в Южной Африке повидаться с индийцами-христианами и познакомиться с их условиями жизни. Я слышал о Каличаране Банерджи и был о нем высокого мнения. Он принимал деятельное участие в работе конгресса, и я не испытывал по отношению к нему того предубеждения, которое внушали мне рядовые индийцы-христиане, которые одинаково сторонятся как индусов, так и мусульман. Я сообщил Гокале о своем желании познакомиться с ним, на что он сказал: "Для чего вам это? Он очень хороший человек, но я боюсь, что он вас не удовлетворит. Я знаю его очень хорошо. Но, разумеется, если вы хотите, вы можете с ним повидаться". Я просил Банерджи принять меня, и он немедленно назначил мне день и чае. Когда я пришел, то оказалось, что его жена лежит при смерти. Его домашняя обстановка была чрезвычайно проста. На конгрессе он был в кафтане и в брюках, а теперь к своему] удовольствию я увидел его в бенгальских доти и рубашке. Мне понравилась простота его одежды, хотя сам я тогда еще одевался, как парсы, т. с. носил кафтан и брюки.

Без всяких предисловий я сразу заговорил с ним о моих сомнениях. Он спросил: "Верите ли вы в учение о первородном грехе?" "Да, верю", -- ответил я.

"Ну, так вот, индусское учение не обещает искупления этого греха, а христианство обещает" -- и добавил: "возмездие за грех -- это смерть, и библия говорит, что единственный путь искупления лежит во Христе".

Банерджи рассказывал мне о храме Кали, и я очень хотел посетить его, особенно после того, как я прочитал о нем в книгах.

В один прекрасный день я отправился туда. По дороге я увидел овец, которых вели для жертвоприношений в храме Кали. По краям дороги, ведущей в храм, теснились нищие. Уже тогда я был решительным противником того, чтобы давать милостыню здоровым нищим. Толпа нищих преследовала меня. Один из них, сидевший на веранде, остановил меня вопросом: "Куда вы идете, молодой человек?" Я ответил ему. Он попросил меня и моего спутника присесть, что мы и сделали. Я спросил его: "Считаете ли вы это жертвоприношение религией?.."

"Кто может считать религией убийство животных".

"Тогда, почему вы не проповедуете против этого?"...

"Это не наше дело. Наше дело совершать богослужение".

"Но разве нет другого места, где бы вы могли совершать богослужение?"

"Все места одинаково хороши для нас. Люди подобно стаду овец, они идут туда, куда их ведут вожди. Это не наше дело".

Мы не стали спорить и пошли дальше к храму. Навстречу нам текли потоки крови. Я не мог вынести этого зрелища. Я был возмущен и взволнован. Никогда не забуду этой картины.

В тот самый вечер я был приглашен на обед к бенгальским друзьям. Я заговорил с одним из них об этой жестокой форме богослужения. Он сказал: "Овцы ничего не чувствуют. Шум и барабанный бой заглушают всякое чувство боли".

Я не мог стерпеть и сказал ему, что если бы овцы обладали даром речи, то они вероятно сказали бы что-нибудь другое. Я чувствовал, что нужно положить конец этому жестокому обычаю и вспомнил историю Будды. Но я видел также, что задача эта мне не по силам. Я и теперь придерживаюсь того же мнения. Для меня жизнь ягненка не менее драгоценна, чем жизнь человеческого существа. И я не согласился бы отнять жизнь у ягненка только потому, что это нужно человеку. Чем беспомощней какое-либо существо, тем больше оно в праве рассчитывать на защиту человека от человеческой жестокости. Но тот, кто не подготовил себя к такому служению, тот не способен обеспечить подобную защиту. Я должен пройти через самоочищение и жертву, прежде чем я смогу надеяться спасти этих ягнят от нечестивого заклания. Теперь я думаю, что я до самой смерти буду толковать по самоочищению и жертве. Я неустанно молюсь, чтобы на земле родился сильный духом человек, -- мужчина или женщина, -- отмеченный божественным милосердием, который освободил бы нас от этого омерзительного греха, спас жизнь невинных существ и очистил храм. Непонятно, как это Бенгал, со всем его образованием, умом, готовностью к жертве и возвышенными чувствами, может терпеть подобную бойню.

Гокале

Ужасное жертвоприношение в Кали, совершаемое во имя религии, еще более усилило мое желание познакомиться с жизнью Бенгала. Свое время я делил между визитами к людям, которые занимали видное положение в Калькутте и с которыми мне нужно было побеседовать о моей деятельности в Южной Африке, и между посещением и изучением религиозных и общественных учреждений Калькутты. Однажды я выступил на митинге, на котором председательствовал доктор Мулик, по вопросу о работе индийского санитарного отряда на войне с бурами. Мое знакомство с редакцией "Англичанина" ("Englishman") и на этот раз сослужило мне полезную службу. М-р Сандерс был тогда болен, но он помог мне не меньше, чем в 1896 г. Говале понравилась моя речь, и он был очень доволен, когда доктор Рой похвалил ее. Таким образом мое пребывание в доме Гокале сильно облегчало мою работу в Калькутте, давало мне возможность завязывать знакомство с самыми видными бенгальскими семействами и положило начало моей тесной связи с Бенгалом. Мне придется, однако, опустить многое из воспоминаний об этом достопримечательном месяце. Отмечу только вкратце мою поездку в Бирму.

Свобода, которой пользовались женщины Бирмы, и энергия очень понравилась мне, и наоборот, бездеятельность и леность мужчин произвели на меня тягостное впечатление. За время моего краткого пребывания я успел убедиться, что подобно тому, как Бомбей -- не Индия, так и Рангун -- не Бирма, и что совершенно так же, как мы в Индии состоим на посылках у английских купцов, здесь в Бирме мы, совместно с английскими купцами, обращаем в такое состояние население Бирмы.

По возвращении из Бирмы я распрощался с Гокале. Мне тяжело было с ним расставаться, но моя работа в Бенгале, или верней, в Калькутте была закончена, и не было никаких оснований оставаться здесь дольше.

Прежде чем прочно осесть где-нибудь, я решил предпринять небольшое путешествие по Индии в третьем классе, чтобы ознакомиться с мытарствами пассажиров. Я сказал об этом Гокале, Сначало он высмеял меня, но, когда я объяснил, какие впечатления я надеюсь собрать, он с радостью одобрил мой план.

В Бенаресе

Я должен был проехать из Калькутты в Раджкот и предполагал, кроме того, остановиться по пути в Бенаресе, Агре, Джайпуре и Паланпуре. Для остановки в других местах у меня не оставалось времени. В каждом городе я проводил один день, жил, как все богомольцы, или в "дармашали" или с "панда" (священниками). Насколько я помню, я истратил за это путешествие не-. более 31 рупий (включая сюда стоимость проезда по железной дороге). Путешествуя в третьем классе, я отдавал предпочтение пассажирским поездам перед почтовыми, так как почтовые были всегда переполнены и кроме того плата за проезд в третьем классе почтового поезда была выше.

Вагоны третьего класса так же грязны и уборные так же плохи теперь, как и тогда. Возможно, что теперь введены некоторые улучшения, но во всяком случае между удобствами, которыми пользуются пассажиры в первом классе и в третьем классе, была огромная разница, совершенно не соответствующая разнице в стоимости билета. С пассажирами третьего класса обращаются как со стадом баранов. В Европе я путешествовал в третьем классе и только раз в первом для того, чтобы посмотреть, что это такое. Но там не было такой огромной разницы между первым и третьим классом. В Южной Африке в третьем классе ездят преимущественно негры, и все же третий класс там лучше. В некоторых местах Южной Африки третий класс снабжен спальными принадлежностями и мягкими сидениями. Там следят также за тем, чтобы вагоны не были переполнены, в то время как в Индии установленная норма -- по моим наблюдениям -- никогда не соблюдалась. Равнодушие железнодорожной администрации к удобствам пассажиров третьего класса, с одной стороны, а, с другой, грязь и неряшество пассажиров -- превращали путешествие в третьем классе для людей, привыкших к чистоте, в настоящую пытку. Мусор бросался тут же на полу, повсюду и во всякое время курили, жевали табак и бетель, все было заплевано, все кричали, вопили, ругались, нисколько не считаясь с удобствами и привычками других пассажиров. Я не заметил никакой особенной разницы между моей первой поездкой в третьем классе в 1902 г. и путешествиями в этом же классе в 1915 -- 1919 гг. Я вижу только один выход из этого ужасного положения. Более культурные люди должны поставить себе за правило ездить в третьем классе и перевоспитать народ. Они не должны также оставлять в покое железнодорожную администрацию и должны жаловаться каждый раз, когда для этого есть основание. Необходимо также перестать давать взятки и пользоваться другими подобными незаконными средствами в целях личного удобства. Кроме того на при каких обстоятельствах нельзя смотреть сквозь пальцы на нарушение кем-либо железнодорожных правил.

Серьезная болезнь в 1918 -- 1919 гг. заставила меня отказаться от поездок в третьем классе, о чем я крайне сожалел, тем более что эти поездки стали для меня невозможными именно тогда, когда кампания за устранение неудобств, претерпеваемых пассажирами третьего класса, могла рассчитывать на успех. Мытарства, претерпеваемые на железных дорогах и пароходах неимущими пассажирами, усугубляются их дурными привычками, несправедливыми льготами, предоставляемыми правительством иностранной торговле и т. п.

Все это важно и заслуживает того, чтобы этим делом занялись один или два энергичных и упорных работника, которые могли бы целиком отдаться ему. Но сейчас мне придется оставить своих пассажиров третьего класса и перейти к моему пребыванию в Бенаресе. Я приехал туда утром и решил остановиться у "панда" (священника).

Как только я сошел с поезда, меня окружила толпа брахманов, и я выбрал одного, который показался мне сравнительно чище а лучше остальных. Выбор оказался удачным. Во дворе дома была корова, дом имел также второй этаж, где мне и было предложено поселиться. Я не хотел прикасаться к пище, прежде чем не совершу омовения в Ганге по всем правилам правоверных. Панда приступил к приготовлениям. Я предварительно сказал ему, что я ни в каком случае не смогу ему дать больше одной рупии и 4 анна в качестве дакшина, чтобы он имел это в виду при приготовлениях. Панда охотно на это согласился. "Беден или богат паломник, -- сказал он, -- служба одна и та же. Но размер дакшина, который мы получаем, зависит от желания и возможностей богомольца". Я не заметил, чтобы мой "панда" сколько-нибудь сократил обычные обрядности. "Пуджа" [Богослужение], закончилась в 12 часов, после чего я отправился в храм Каши Вишнават на "даршан". То, что я увидел там, произвело на меня крайне тягостное впечатление. В то время, когда я занимался адвокатурой в Бомбее, мне пришлось прослушать лекцию на тему "Паломничество в Каши". Таким образом я уже был до некоторой степени подготовлен, но все же разочарование было сильное.

Итти нужно было по узкому и скользкому переулку. Никто не соблюдал тишины. Тучи мошек и шум, производимый лавочниками и паломниками были просто нестерпимы. Казалось бы, здесь должна была быть обстановка, располагающая к размышлению и к причастию, тем сильнее поражало ее отсутствие. Создавать соответствующее настроение приходилось самому, путем самоуглубления. Я видел монахинь, погруженных в размышления и не замечавших того, что происходило кругом. Но блюстители храма здесь были не при чем. На их обязанности лежало создать и поддерживать вокруг храма обстановку чистоты, приятную и спокойную, здоровую как в физическом, так и в моральном отношении, а вместо этого я нашел "базар", на котором пронырливые лавочники продавали сладости и модные безделушки.

Когда я подошел к храму, мне ударил в нос запах сухих листьев. Пол был устлан прекрасным мрамором. Но какие-то святоши, лишенные эстетического вкуса, выломали отдельные куски и пустые места заделали рупиями, в которых теперь скоплялась грязь.

Я не собирался давать "дакшина", а потому дал дежурному "панда" только "паи". Он рассердился, отшвырнул монету, выругал меня и сказал: "за это оскорбление вы попадете прямо в ад".

Меня это не смутило. "Махарадж", -- сказал я, -- что бы судьба мне не уготовила, не приличествует особе вашего звания говорить такие слова. Если хотите, возьмите эту "паи" или вы и ее не получите".

"Ступайте вон, не нужно мне ваше "паи". И за этим последовал новый поток ругательств.

Я поднял "паи" и пошел назад, утешаясь тем, что брахман потерял "паи", а я его выиграл. Но мой "махарадж" был не такой человек, чтобы упустить "паи". Он позвал меня обратно и сказал: "Ладно, давайте сюда ваше "паи". Я не хочу быть таким, как вы. Если я не возьму вашего "паи", вам плохо придется". Я молча отдал ему "паи" и со вздохом удалился.

Устраиваюсь в Бомбее

Гокале очень хотелось, чтоб я устроился в Бомбее, работал там в качестве адвоката и помогал ему в общественной работе. Общественная работа в то время означала работу в конгрессе. Совет Гокале пришелся мне по душе, но я не верил в свой успех как адвоката, так как мне были слишком памятны прошлые неудачи. Я. решил поэтому начать работать сначала в Раджкоте. Кевалрам Мавджи Даве, мой старый доброжелатель, уговаривавший меня в свое время ехать в Англию, сразу достал мне три дела, из них одно было особенно серьезным. Когда я сказал ему, что неуверен, удастся ли выиграть его, Кевалрам Даве воскликнул: "Не думайте, о том, выиграете или проиграете. Делайте, что в ваших силах, а если в этом будет нужда, я всегда помогу вам". Дело я выиграл, и это придало мне некоторую уверенность в себе. После этого я начал даже надеяться, что, может быть, в Бомбее я не потерплю неудачи.

Но прежде, чем рассказать об обстоятельствах, побудивших меня переехать в Бомбей, я хочу рассказать один случай, свидетельствующий о легкомыслии и невежестве английских чиновников. Помощник политического агента по судебным делам постоянно переезжал из одного места в другое, а вакилы и их клиенты должны были повсюду следовать за ним. Это естественно увеличивало вдвое судебные издержки, но последнее обстоятельство мало беспокоило судью. Апелляционная жалоба по одному из дел, которое я вел, должна была слушаться в Веравале, где свирепствовала чума. В этом местечке с населением в 5 500 человек регистрировалось по 50 заболеваний в день. Местечко фактически опустело, и я поселился недалеко от города в покинутом дхармашала. Но где должны были искать себе; пристанище клиенты? Вели они были бедны, им оставалось только положиться на милость божию. Приятель, который тоже вел дела в суде, телеграфировал мне, чтобы я подал заявление о переносе присутствия суда в какое-нибудь другое место, мотивируя свою просьбу чумой в Веравале. "Вы боитесь?" -- спросил сахиб, когда я подавал прошение. "Дело совсем не в этом, -- ответил я, -- сам-то я пожалуй и устроюсь. Но что- будут делать мои клиенты?"

"В Индии чума никогда не прекращается", -- сказал сахиб, -- но зачем бояться ее? Климат в Веравале хороший".

Сахиб жил далеко от города в роскошной палатке, раскинутой на морском берегу, и сказал, что вообще люди должны научиться жить на открытом воздухе.

Спорить с подобными доводами было бесполезно. Сахиб тем не менее сказал секретарю: "Запишите, что сказал м-р Ганди, и если это действительно неудобно для вакилов и для клиентов, то сообщите мне".

Сахиб добросовестно делал то, что он считал правильным, и откуда ему было знать о страданиях бедной Индии. Откуда ему было знать о нуждах, нравах, взглядах и обычаях народа? И как мог он, привыкший оценивать вещи в золотых соверенах, начать считать на медные гроши? Но возвращаюсь к своему повествованию. Несмотря на свои успехи, я подумал о том, чтобы остаться в Раджкоте еще на некоторое время. Вдруг в один прекрасный день ко мне явился Кевалрам Даве и заявил: "Ганди, мы не потерпим, чтобы вы прозябали здесь, вы должны переехать в Бомбей".

"Но кто найдет мне там работу?" -- спросил я.

"Я найду, -- ответил он. -- Изредка мы вас будем привозить сюда, но уже в качестве известного адвоката из Бомбея, а подготавливать свои дела вы будете в Бомбее. Прославить адвоката -- это зависит отчасти от нас, вакилов. Вы призваны к общественной работе, и мы не позволим вам похоронить себя; в Катиаваде. Итак скажите мне, когда вы переедете в Бомбей".

"Я ожидаю перевода из Наталя, -- ответил я, -- как только я его получу, я немедленно выеду".

Приблизительно через две недели я получил деньги и отправился в Бомбей.

Снова в Южную Африку

Моя адвокатская работа пошла в Бомбее успешнее, чем я ожидал, и я мог зарабатывать себе на жизнь.

Получить однако какое-нибудь дело в Верховном суде мне все еще не удавалось, но тем не менее я присутствовал на разборе дел в Верховном суде, начал пользоваться библиотекой и стал завязывать новые знакомства. Я начал привыкать к своей профессии. Но Гокале не переставал следить за мной и строил свои собственные планы на мой счет.

Два или три раза в неделю он навещал меня, часто с кем-нибудь из своих друзей, с которыми он хотел познакомить меня, и держал меня в курсе своей работы.

Но поистине, бог ни разу не дал осуществиться ни одному моему плану и всегда направлял мою жизнь. по своей воле и как раз тогда, когда я, казалось, начал устраиваться так, как я этого хотел, я неожиданно получил из Южной Африки телеграмму следующего содержания: "Ожидают приезда Чемберлена. Пожалуйста приезжайте немедленно". Я вспомнил о своем обещании и протелеграфировал, что я выеду, как только мне будут, высланы деньги. Я вскоре получил ответ, после чего поехал в Южную Африку.

Разлука с женой и детьми, разрушение налаженной жизни и предстоящая неизвестность -- все это некоторое время было мучительным, но я приучил себя к неизвестности, и вообще не следует ожидать чего-то определенного в этой жизни, где все кроме бога, который есть истина, неопределенно. Все, что является и случается вокруг нас, неопределенно и преходяще.

В Дурбан я прибыл вовремя. Работа уже ожидала меня, так как дата приема депутации у Чемберлена была уже назначена. Я должен был составить докладную записку для передачи ему к сопровождать делегацию.

Часть четвертая

Тщетные усилия

Г. Чемберлену удалось получить от Южной Африки подарок в 35 миллионов фунтов стерлингов и завоевать сердца англичан и буров. Поэтому он оказал холодный прием индийской депутации.

"Вы знаете, -- сказал он, -- что имперское правительство имеет мало власти в самоуправляющихся колониях. Ваши жалобы кажутся обоснованными. Я сделаю то, что в моих силах, но вы должны стараться сами ладить с европейцами, если желаете жить в их среде".

Этот ответ произвел расхолаживающее впечатление на членов депутации. Я тоже был разочарован. Мы все были возмущены, и я понял, что нам надо дело начать сызнова. Я объяснил создавшееся положение своим товарищам.

По существу, в ответе г. Чемберлена не было ничего плохого. Можно было быть ему признательным за его откровенность. Он напомнил нам более или менее вежливым образом, что право принадлежит сильному, принадлежит тому, кто располагает мечом..

Но меча в нашем распоряжении не было. У нас едва было достаточно нервов и мускулов, чтобы ощущать наносимые нам

Удары

Г. Чемберлен не собирался долго пробыть в Южной Африке. Из Наталя он поспешил в Трансвааль. Мне тоже нужно было там быть, чтобы подготовить для представления ему докладную записку о положении тамошних индийцев. Но как мог я попасть в Преторию? Проживавшие там мои соплеменники не были в состоянии исходатайствовать для меня требуемое разрешение для срочного приезда к ним. Война превратила Трансвааль в дикую пустыню. Там не было ни продовольствия, ни промышленных товаров. Магазины стояли пустыми или заколоченными, и требовалось время, чтобы вновь наполнить их товарами и открыть. В ожидании улучшения продовольственного положения далее беженцам не разрешалось возвращаться. Поэтому для въезда в Трансвааль требовалось исхлопотать себе пропуск. Получение такого пропуска было легким целом для европейцев, но для индийцев оно было крайне затруднительно.

Во время войны в Южную Африку прибыло много чиновников и военных из Индии и Цейлона, и британские власти считали своим долгом обеспечивать тех из них, которые предполагали остаться в Южной Африке. Правительству все равно приходилось назначать новых чиновников, и эти опытные люди оказывались для этого вполне подходящими. Они придумали создать новый департамент, обнаружив этим свою изобретательность. Для негров уже существовал особый департамент. Почему бы в таком случае не образовать нечто подобное и для азиатов? Аргументация казалась вполне убедительной. Когда я прибыл в Трансвааль, этот новый департамент был уже учрежден и постепенно все шире и шире распускал свои щупальцы. Чиновники, выдававшие пропуска для возвращения беженцев, выдавали их для всех и каждого, но могли ли они выдавать их азиатам без вмешательства нового департамента? А раз пропуска стали бы выдаваться по рекомендации нового департамента, то тем самым уменьшились бы ответственность и заботы выдававших пропуска чиновников. Так они и рассуждали. Дело было, собственно, в том, что новый департамент для оправдания своего существования нуждался в работе, а люди нуждались в деньгах. Если бы работы не было, департамент был бы признан ненужным и был бы упразднен. Поэтому чиновники его выдумывали себе работу.

Индийцы должны были обращаться в этот департамент. Ответов на свои просьбы они удостаивались лишь спустя много дней. Желавших вернуться в Трансвааль было много; вследствие этого образовалась целая армия дельцов и посредников, которые совместно с чиновниками грабили бедных индийцев, туго набивая свои карманы. Я узнал, что нельзя было надеяться на получение пропуска без протекции и что в некоторых случаях, несмотря на протекции, приходилось давать взятку до 100 фунтов стерлингов. Казалось таким образом, что пути были для меня закрыты.

Я отправился к моему старому приятелю, директору полиции в Дурбане, и сказал ему: "Пожалуйста, рекомендуйте меня чиновнику, выдающему пропуска, и помогите мне получить пропуск. Как вы знаете, я прежде постоянно проживал в Трансваале". Он немедленно же надел шляпу, пошел и устроил мне пропуск. До отхода моего поезда едва оставался час времени. Багаж мой был уже готов. Я поблагодарил директора Александера и выехал в Преторию.

Я вполне сознавал предстоящие трудности. По приезде в Преторию я набросал докладную записку. Насколько мне помнится, в Дурбане от индийцев не требовали, чтобы они заранее указывали имена своих представителей, но здесь в Претории существовал новый департамент, и он потребовал этого от местных индийцев. Эти последние уже были осведомлены о том, что чиновники были против моего включения в состав депутации.

Самодуры из Азии

Чиновники, возглавлявшие новый департамент, никак не могли узнать, каким образом я проник в Трансвааль. Они расспрашивали посещавших их индийцев, но те ничего определенного сказать не могли. Поэтому у чиновников возникло подозрение, что мне удалось приехать без пропуска, использовав свои прежние знакомства. В таком случае я подлежал аресту.

По окончании всякой большой войны существует обыкновение облекать правительственные органы исключительными полномочиями. Так было и в Южной Африке. Правительство издало распоряжение, по которому всякий, проникший на территорию Трансвааля без пропуска, подлежал аресту и тюремному заключению. Был поставлен вопрос о моем аресте на основании этого распоряжения, но ни у кого не хватало мужества попросить меня предъявить мой пропуск.

Разумеется, чиновники по телеграфу запросили Дурбан. Получив ответ, что пропуск у меня имеется, они были разочарованы. Но они были не из числа тех, кто после такого разочарования готовы признать себя побежденными. Хотя мне и удалось; проникнуть в Трансвааль, все же можно было воспрепятствовать моей встрече с Чемберленом.

Местной индийской общине было предложено представить список представителей, намеченных в состав депутации. Расовые предрассудки, конечно, обнаруживались повсюду в Южной Африке, но я не был подготовлен к тому, чтобы встретить здесь среди чиновников туже подлость и туже келейность, к которым я привык в Индии. В Южной Африке государственные учреждения существовали для блага населения и были ответственны перед] общественным мнением. Поэтому чиновники были здесь довольно вежливы и скромны, и эти свойства в большей или меньшей степени распространялись и на их отношение к "цветному" населению. Но чиновники из Азии привезли с собой склонность к самовластью и вкоренившиеся в них замашки самодурства. В Южной Африке было своего рода ответственное правительство, была своего рода демократия, тогда как навыки чиновников из Азии сводились к самовластью в его чистом виде, потому что в Азии не было ответственного правительства, а господствовала чужеземная власть. В Южной Африке на положении колонистов находились европейцы. Они становились южноафриканскими гражданами и держали правительственных чиновников под своим контролем. Теперь на сцену выступили самодуры из Азии, и вследствие этого индийцы чувствовали себя между молотом и наковальней.

Мне пришлось близко познакомиться с этого рода самодурами. Я был вызван к начальнику департамента, чиновнику из Цейлона. Чтобы не быть обвиненным в преувеличении, говоря, что я был "вызван" к начальнику, я должен разъяснить, как было дело. Никакого письменного приказания я не получал. Руководящим индийским деятелям часто случалось бывать у азиатских чиновников. В числе их был и покойный шет Тайиб Хаджи Хан Мухаммад. Начальник управления спросил у него обо мне, кто я и зачем приехал.

"Он наш советник, -- ответил Тайиб Шет, -- и прибыл сюда по нашей просьбе".

"Ну, а мы здесь на что? Разве мы не существуем для того, чтобы вас защищать? Что может знать Ганди о здешних условиях?" -- спросил чиновник.

Тайиб Шет стал оправдываться, как мог: "Разумеется, вы здесь на своем месте. Но Ганди наш человек. Он знает наш язык и понимает нас. Вы же в конце концов только должностные лица".

Сахиб приказал Тайиб Шету привести меня к нему. Я отправился к сахибу вместе с Тайиб Шетом и другими. Нам не было предложено сесть, пришлось все время стоять.

"Что привело вас сюда?" -- спросил сахиб, обращаясь ко мне.

"Я приехал сюда по просьбе моих соотечественников, чтобы помочь им моими советами", -- ответил я.

"Но разве вы не знаете, что вы не имеете права приезжать сюда? Ваш пропуск был выдан вам по ошибке. Вас нельзя рассматривать как местного индийца. Вы должны уехать обратно. Вы не будете допущены к Чемберлену. Азиатский департамент был учрежден со специальной целью защищать интересы индийцев. Итак, вы должны уехать". С этими словами он распрощался со мной, не дав мне возможности ему ответить.

Но он задержал моих спутников. Он задал им хорошую головомойку и посоветовал отправить меня обратно.

Они ушли от него в унынии. Мы столкнулись с совершенно непредвиденными обстоятельствами.

Проглотили оскорбление

Я был оскорблен. Но мне приходилось в прошлом проглатывать уже столько оскорблений, что я перестал быть к ним чувствительным. Поэтому я решил забыть и это оскорбление и беспристрастно наблюдать дальнейшее развитие событий.

Мы получили от начальника азиатского департамента письмо, в котором указывалось, что так как я уже виделся с г. Чемберленом в Дурбане, то признано необходимым вычеркнуть мое имя из состава депутации, которую он должен принять.

Это письмо в высшей степени возмутило моих сотоварищей. Они предлагали вовсе отказаться от посылки депутации. Я возражал, указывая на щекотливое положение, в котором оказалась бы в таком случае община.

"Если вы не представите г. Чемберлену ваших пожеланий, -- говорил я, -- то решат, что у вас вообще нет никаких пожеланий. Но ведь наше ходатайство должно быть представлено в письменном виде, и текст его уже выработан. Совершенно не существенно прочту его я или кто-нибудь другой. Г. Чемберлен вообще не станет обсуждать вопрос с делегацией. Я полагаю, что нам надо проглотить нанесенное оскорбление".

Едва я кончил говорить, как Тайиб Шет воскликнул: "Разве оскорбление, нанесенное вам, не равносильно оскорблению всей общины? Как можем мы забыть, что вы являетесь нашим представителем?"

"Совершенно верно -- сказал я, -- но и община в целом принуждена проглатывать подобного рода оскорбления. Разве есть. у нас какой-нибудь другой выход?"

"Будь, что будет, но зачем нам терпеть такие оскорбления? Ничего худшего с нами случиться не может. Какие особые нрава мы рискуем потерять?" -- возразил Тайиб Шет. Мне понравилось это остроумное возражение, но я вместе с тем понимал, что остроумие в данном случае бесполезно. Я вполне сознавал затруднительное положение общины и успокоил моих друзей, посоветовав им пригласить вместо меня г. Джорджа Годфри, адвоката из Индии.

Итак, депутацию возглавлял г. Годфри. В своем ответе депутации г. Чемберлен намекнул на мое исключение из ее состава. "Вместо того, чтобы всегда и всюду выслушивать одного и того же представителя, разве не лучше увидеть кого-нибудь другого?" -- сказал он и постарался смягчить причиненную обиду.

Но все это вовсе не исчерпывало вопроса, а только осложняло работу общины, а также и мою работу. Нам приходилось начинать сначала.

От некоторых лиц я выслушивал колкие замечания вроде следующих: "По вашему настоянию община помогала вести войну, а теперь вы видите, к чему это привело". Но эти колкости оставляли меня равнодушным. "Я не раскаиваюсь в моих советах", -- говорил я, -- и продолжаю утверждать, что мы поступили правильно, приняв участие в войне. Делая это, мы только" выполняли свой долг. Мы не должны домогаться получения награды за наши труды, но я твердо убежден, что всякое доброе дело в конце концов принесет свои плоды. Забудем о прошлом и станем думать о задаче, стоящей перед нами". С этим остальные были согласны.

Я прибавил: "Говоря по правде, дело, для которого вы меня вызвали, фактически закончено. Но, мне кажется, что мне не следует покидать Трансвааль, даже, если вы позволите мне вернуться домой. Вместо того, чтобы делать свое дело, находясь в Натале как прежде, я теперь должен делать его здесь. Я в течение года не должен помышлять о возвращении в Индию, а должен приписаться к трансваальскому верховному суду. Я достаточно уверен в своих силах, чтобы иметь дело с этим новым департаментом. Если мы этого не сделаем, община будет изгнана из страны, не говоря уже о том, что она будет в конец ограблена. Каждый день ей будут наносить новые оскорбления. Отказ Чемберлена принять меня и оскорбление, которое нанес чиновник, -- ничто по сравнению с унижением общины в целом. Немыслимо станет выносить ту поистине собачью жизнь, которая нам угрожает".

Я вел такого рода разговоры, обсуждал положение с индийцами в Претории и Йоганнесбурге и в конце концов решил обосноваться адвокатом в Йоганнесбурге.

Было впрочем сомнительно, разрешат ли мне вести дела в трансваальском верховном суде. Но адвокатское сословие не возражало против моей практики, и суд разрешил.

Мне, как индийцу, трудно было найти себе помещение для конторы в подходящем квартале. Но я вошел в тесные отношения с г. Ричем, одним из тамошних купцов. Воспользовавшись услугами знакомого ему агента по найму помещений, я смог найти для своей конторы подходящие комнаты в центральной части города и занялся своей профессиональной работой.,

Борьба с властями

Йоганнесбург был оплотом азиатских чиновников. Я имел возможность наблюдать, как они, вместо того чтобы защищать индийцев, китайцев и других, только и делали, что притесняли их. Ежедневна ко мне поступали жалобы такого рода: "Отказывают тем, кто имеет право, а за взятку в 100 фунтов стерлингов дают разрешения тем, кто никаких прав не имеет. Если вы не вмешаетесь в это дело, то от кого же ждать помощи?". Я разделял это чувство. Если бы я не был в силах противодействовать злу, то пребывание мое в Трансваале оказалось бы ничем не оправданным.

Я стал собирать нужный материал, и когда у меня его накопилось достаточно, я обратился к полицейскому комиссару, Он оказался человеком справедливым. Он не только не отнесся ко мне холодно, но напротив, внимательно выслушал меня и попросил ознакомить его со всем тем фактическим материалом, которым я располагал. Он сам опросил свидетелей и остался удовлетворен их показаниями, но он так же, как и я, знал., что в Южной Африке трудно рассчитывать на осуждение белыми присяжными белого человека, нарушившего право цветных людей. "Во всяком случае попробуем, -- сказал он. -- Было бы неприлично, отказываться от выступления против этих правонарушителей из одной лишь боязни, что присяжные их оправдают. Я приму меры к их аресту. Уверяю вас, что я не оставлю камня на камне".

Его решительность показалась мне чрезмерной. Я подозревал в неправомерных поступках многих чиновников, но поскольку я не располагал непререкаемыми доказательствами против них, приказ об аресте был отдан только в отношении двоих, в виновности которых не было ни малейшего сомнения.

У меня не было никакой возможности скрывать свои поступки. Многим было известно, что я посещаю полицейского комиссара почти ежедневно. У тех двух чиновников, в отношении которых был дан приказ об аресте, были шпионы, более или менее искусные. Они наблюдали за моей конторой и докладывали чиновникам, куда я хожу. Но все же я должен признать, что эти чиновники были настолько плохи, что не могли обслужить себя достаточным количеством шпионов. Не располагай я помощью со стороны индийцев и китайцев, эти чиновники никогда бы не были арестованы. Один из них улизнул. Полицейский комиссар добился приказа об его розыске, и он был арестован и доставлен в Трансвааль. Обоих судили, и несмотря на то, что против них были серьезные улики, а об одном из них присяжным было известно, что он скрывался, оба были признаны невиновными и оправданы.

Я испытывал болезненное чувство разочарования. Полицейский комиссар также был весьма огорчен. Моя адвокатская деятельность опостылела мне. Интеллектуальная работа стала мне противной, поскольку оказывалось возможным проституировать ее для сокрытия преступлений.

Виновность обоих этих чиновников была все же настолько очевидной, что правительство, несмотря даже на оправдание их; судом, не сочло возможным замять дело. Оба были уволены. Азиатский департамент стал учреждением несколько более порядочным, и индийская община вздохнула спокойнее.

Это событие подняло мой престиж, и дела у меня стало еще больше. Если не все целиком, то в значительной части те сотни фунтов стерлингов, которые ежемесячно расхищались у членов общины, были спасены. Всего спасти не удалось, потому что бесчестные люди продолжали делать свое дело. Но для честного человека стало отныне возможным оставаться честным.

Должен сказать, что хотя эти чиновники были плохи, но лично против них я ничего не имел. Они сами это знали, и когда попали в затруднительное положение, то обратились ко мне, и я оказал им содействие. Им представился случай получить службу в Йоганнесбургском муниципалитете при условии, если я не выскажусь против этого. Один из их друзей обратился ко мне, и я согласился не препятствовать им, после чего их просьба о принятии на службу была удовлетворена.

Такое поведение с моей стороны способствовало установлению самых доверчивых отношений между мною и должностными лицами, с которыми мне приходилось сталкиваться, и несмотря на то, что мне часто случалось воевать с их департаментом, они сохраняли ко мне самые дружеские чувства. Я тогда еще не вполне осознал, что это мое поведение было частицей моей природы. Я узнал впоследствии, что это являлось составной частью сатьяграхи и атрибутом ахимсы.

Человек и его поступок -- вещи совершенно различные. Тогда как хороший поступок заслуживает одобрения, а дурной -- осуждения, человек, совершающий поступок, все равно хороший или дурной, всегда заслуживает уважения или сострадания, смотря по обстоятельствам. "Возненавидь грех, но не грешника" -- вот правило, которое, хотя его и довольно легко понять, редко осуществляется на практике: этим и объясняется, почему яд ненависти растекается по всему миру.

Неизгладимое воспоминание и покаяние

Благодаря ряду событий в моей жизни мне приходилось близко сталкиваться с людьми самых различных вероисповеданий и различного происхождения, и я на опыте убедился, что мне всегда было чуждо всякое различие между родными и посторонними, между соотечественниками и иностранцами, между белыми людьми и Цветными, между индусами и индийцами других религий, будь то мусульмане, парсы, христиане или иудеи. Я могу сказать, что сердце мое было неспособно относиться к ним неодинаково. Я не ставлю себе этого в какую-то особую заслугу, так как это есть свойство моего характера, а не результат какого-либо усилия с моей стороны, тогда как в отношении таких основных добродетелей, как ахимса (непротивление), брахмачарья (целомудрие), апарграха (нестяжание) и другие, я вполне сознательно культивировал в себе постоянное стремление к ним.

Когда я практиковал в Дурбане, служащие моей конторы часто проживали вместе со мной. Среди них были и индусы и христиане, или если определять их по месту происхождения, гуджаратцы и тамилы. Я не могу припомнить, чтобы я когда-нибудь относился к ним иначе, как к своим родным и друзьям. Я считал их как бы членами моей семьи, и у меня бывали столкновения с женой всякий раз, как она шла наперекор такому моему отношению к ним.

Один из служащих был христианин, сын панчамских родителей. Дом был построен по западному образцу, и в комнатах совсем не было стоков для грязной воды. Поэтому во всех комнатах имелись ночные горшки. Вместо того, чтобы опорожнять их с помощью слуг или уборщиков, этим делом занимались или моя жена, или я. Те служащие, которые вполне обжились в доме, конечно, сами опорожняли свои горшки, но этот служащий-христианин был вновь прибывший, и мы считали своим долгом убирать его спальню. Моя жена выносила горшки других квартирантов, но опорожнять горшок, находящийся в употреблении человека, рожденного в панчамской семье, казалось ей невозможным. Между нами происходили ссоры. Она не могла допустить, чтобы его горшок не опорожнялся, сама же она делала это с великой неохотой. Мне вспоминается картина, как она спускается ло лестнице с горшком в руке и ругает меня с красными от гнева глазами, и слезы катятся по ее щекам. Но я был жестоким мужем. Я считал себя ее учителем, и, не взирая на мою страстную любовь в ней, досаждал ей своими наставлениями.

Я далеко еще не был удовлетворен тем, что она выносит горшок. Мне хотелось, чтобы она это делала с радостью. Итак, я ей сказал, возвысив голос: "Я не стану выслушивать этот вздор в моем доме".

Мои слова пронзили ее, как стрела.

Она вскрикнула: "Оставайся в своем доме и отпусти меня". Я потерял голову, и чувство сострадания исчезло в моем сердце. Я схватил ее за руку, протащил беспомощную женщину до ворот, которые как раз были напротив лестницы, и стал отворять их, намереваясь вытолкнуть ее вон. Слезы текли ручьями по ее щекам, и она кричала: "Неужели тебе не стыдно? Можно ли до такой степени забываться? Куда я пойду? Здесь у меня нет ни родных, ни близких, кто бы меня мог приютить. Ту думаешь, что если я. твоя жена, так я обязана сносить твои побои? Ради неба веди себя прилично и запри ворота. А то еще увидят, какие между нами бывают сцены".

Я сдержал себя и затворил ворота. Мне в самом деле было стыдно. Если моя жена не могла меня покинуть, то и я не мог ее оставить. Между нами часто происходили перебранки, но они всегда заканчивались миром. Жена, с ее ни с чем не сравнимым долготерпением, всегда оказывалась победительницей.

Теперь я в состоянии рассказать этот случай достаточно беспристрастно, так как он относится к периоду моей жизни, который по счастью давно для меня закончен. Я уже теперь не тот "слепленный, самонадеянный муж, я уже больше не учитель моей жены. Г-жа Ганди могла бы, если бы захотела, быть со мной теперь столь же нелюбезной, каким я прежде бывал с нею. Мы испытанные друзья, и ни один из нас не рассматривает другого, как орудие для удовлетворения своей похоти. Во время моей болезни жена была моей верной сиделкой, ухаживая за мной без какой-либо мысли о награде.

Рассказанный мною случай имел место в 1898 г., когда у меня еще не было никакого представления о брахмачарье. Это были те времена, когда я думал, что жена есть орудие для удовлетворения похоти мужа, что она рождена, чтобы выполнять его приказания, а не для того, чтобы быть его товарищем, его другом и делить с ним радости и горе.

Только в 1900 г. эти мои взгляды претерпели коренное изменение, которое окончательно оформилось в 1906 г. Но об этом я предполагаю говорить в своем месте. Пока достаточно сказать, что с постепенным отмиранием во мне плотского вожделения моя семейная жизнь становилась все более и более мирной, приятной и счастливой.

Пусть никто не делает вывода из этого рассказа, что мы представляем собою идеальную супружескую чету или что у нас полнейшее совпадение идеалов. Сама г-жа Ганди пожалуй не сможет сказать, есть ли у нее идеалы, независимые от моих. Вполне похоже на то, что даже теперь многие мои поступки не встречают ее одобрения. Мы никогда их не обсуждаем; я не вижу ничего хорошего в их обсуждении. Ибо она не получила воспитания ни от своих родителей, ни от меня, в то время, когда я должен был этим заняться. Но она в весьма значительной мере наделена одним качеством, тем качеством, которым в известной степени обладает большинство индийских женщин. Вот в чем оно заключается: вольно, или невольно, сознательно или бессознательно она считала себя счастливой, следуя по моим стопам, и никогда не останавливалась на том суровом пути жизни, но которому я устремлялся. Поэтому, хотя разница в интеллектуальном отношении между нами велика, у меня всегда был" ощущение, что наша жизнь есть жизнь радости, счастья и прогресса.

"Индийская мысль"

Маданджит, уже раньше занимавшийся издательским делом, предложил мне издавать газету "Индийская мысль". Я одобрил его предложение, и в 1904 г. газета стала выходить. Первым ее редактором был Мансухлал Назар, но все бремя работы легло на меня, и почти все время я был фактическим руководителем газеты. Не потому, что Мансухлал не был к этому приспособлен, -- в бытность свою в Индии он много занимался газетным делом, -- но он не решался писать по таким сложным и запутанным вопросам, как южноафриканские, и предоставлял это мне. Он питал глубочайшее доверие к моим мнениям и поэтому всю ответственность по составлению руководящих статей возложил на меня. Газета была еженедельной. Первоначально она выпускалась на языках гуджаратском, хинди, тамильском и английском. Но я убедился, что издание на тамильском и хинди были излишни и не реальны. Они не достигали цели, для которой были предназначены, и поэтому я упразднил их: я понимал, что продолжение их выпуска как бы вело к обману.

Я не предполагал, что мне придется вкладывать средства в издание этой газеты, но скоро убедился, что издание не может существовать без моей финансовой помощи. В конце концов мне пришлось вкладывать в него все мои сбережения. Иногда я вынужден был тратить на издание по 75 фунтов стерлингов в месяц.

Но, как бы то ни было, газета, по моему мнению, хорошо обслуживала индийскую общину. Она никогда не рассматривалась как коммерческое предприятие. За весь период моего руководства газетой перемены в ее направлении соответствовали переменам в моей жизни. В те времена "Индийская мысль", как теперь "Молодая Индия" и "Навадживан", была зеркалом часта моей жизни. Из недели в неделю я на ее столбцах изливал мою-душу и излагал принципы и практику сатьяграхи, как я понимал ее. В течение десяти лет, т. с. вплоть до 1914 г., за исключением перерывов, вызванных моим сидением в тюрьме, едва ли хоть один номер "Индийской мысли" вышел без моей статьи Сатьяграха едва ли была бы возможна без "Индийской мысли".. Читатели искали в ней достоверных сведений об этом движении и о действительном положении индийцев в Южной Африке. Для меня газета стала средством изучения человеческой природы во всех ее проявлениях и оттенках, поскольку я всегда стремился к установлению тесной и откровенной связи между журналистом: и читателями. Я был завален письмами, в которых мои корреспонденты изливали свою душу. Письма были дружеские, критикующие или ядовитые в соответствии с темпераментом писавших. Изучать, переваривать эти письма и отвечать на них было для меня хорошей школой. Посредством этой переписки со мною община как бы размышляла вслух. Это помогало мне уразуметь высокую ответственность журналистов, а авторитет в общине, достигнутый мною этим путем, способствовал, тому, что наше движение становилось эффективным, возвышенным и непреодолимым.

В самый первый месяц издания "Индийской мысли" я понял, что единственной целью журналиста должно быть служение. Газета -- великая сила, но подобно тому как ничем не сдерживаемый поток затопляет берега и истребляет посевы, так и неподчиненное контролю перо журналиста служит только для разрушения. Если контроль приходит со стороны, он оказывается еще губительнее, чем отсутствие контроля. Контроль приносит пользу лишь тогда, когда он исходит изнутри. Если это мое рассуждение правильно, много ли газет в мире выдержало бы такую проверку? Но кто прекратил издание тех из них, которые бесполезны? И кто будет судьей? Как доброе и злое, так и полезное и бесполезное должно развиваться параллельно, а человек должен выбирать.

Поселки для кули или гетто?

Некоторые профессии, имеющие весьма важное общественное значение, те самые, которые у индусов считаются "неприкасаемыми", вынуждены селиться в отдаленнейших кварталах города или деревни. Эти кварталы называются на языке гуджарати дедвадо, и название это приобрело пренебрежительный оттенок. Совершенно так же и в христианской Европе евреи были когда-то "неприкасаемыми", и кварталы, отведенные для их проживания, носили оскорбительное имя "гетто". Аналогичным образом в наши дни и мы сделались неприкасаемыми в Южной Африке.

В заголовке этой главы я поставил "поселки для кули". Дело в том, что в Южной Африке мы получили презрительное наименование "кули". В, Индии "кули" называются только носильщики и возчики, но в Южной Африке это слово приобрело презрительный характер. Оно означает там то же самое, что у нас "пария", или "неприкасаемый", а кварталы, отведенные этим "кули", называются "поселками для кули". В Йоганнеебурге был такой поселок, но в противоположность другим населенным пунктам, где были такого рода поселки и где индийцы имели :право владения, в йоганнесбургском поселке индийцы получили свои участки, только в аренду на 99 лет. Население в поселке было крайне скучено; площадь поселка не увеличивалась по мере роста населения. Если не считать мероприятий по очистке отхожих мест в поселке, носивших случайный характер, то муниципалитет ничего не предпринимал в отношении санитарного благоустройства, еще меньше делал он в отношении дорог и освещения. Трудно было ожидать, чтобы он стал интересоваться здоровьем этого населения, раз он был вообще равнодушен к его благосостоянию. Сами же индийцы были столь несведущи в вопросах муниципальной санитарии и гигиены, что ничего не могли предпринять без помощи или наблюдения со стороны муниципалитета. Если бы все поселившиеся там индийцы были Робинзонами Крузо, дело бы пошло иначе. Но во всем мире мы не знаем ни одной эмигрантской колонии, состоящей из Робинзонов. Обычно люди выселяются на чужбину в поисках работы и материального достатка. Основная масса индийцев, поселившихся в Южной Африке, состояла из невежественных, нищих земледельцев, нуждающихся в том, чтобы о них заботились, и чтобы их оберегали. Торговцев и образованных индийцев было -среди них чрезвычайно мало.

Преступная небрежность муниципалитета и невежество индийских поселенцев привели к тому, что поселок находился в отвратительном санитарном состоянии. Муниципалитет, решительно ничего не предпринимавший для улучшения условий жизни в поселке, постарался использовать антисанитарное его состояние, вызванное его собственной небрежностью, как аргумент в пользу уничтожения поселка. С этой целью он добился от местной законодательной власти разрешения согнать поселенцев с их участков. Таково было положение, когда я поселился в Йоганнесбурге.

Поселенцам, имевшим право собственности на свои участки, предполагалось, конечно, возместить их убытки. Был назначен особый трибунал для рассмотрения дел об этих земельных участках. Если владелец не соглашался на возмещение, предлагаемое муниципалитетом, он имел право обратиться в трибунал, и если трибунал оценивал участок выше суммы, предложенной муниципалитетом, -этот последний должен был платить судебные издержки.

Большинство владельцев приглашали меня своим поверенным. У меня не было желания наживать деньги на этих делах, и поэтому я сказал владельцам, что буду удовлетворен любой суммой издержек, какую установит трибунал, в случае выигрыша дела, и гонораром в размере 10 фунтов стерлингов по каждому участку безотносительно к результатам процесса. Я также сказал им, что половину вырученных мною денег я предполагаю пожертвовать на постройку больницы или иного подобного учреждения для бедных. Это, конечно, им всем понравилось.

Из 70 примерно дел только одно было проиграно, так что мой гонорар достиг довольно солидной суммы. Но "Индийская мысль" постоянно нуждалась в средствах и поглотила, насколько я могу припомнить, сумму в 1 600 фунтов стерлингов. Я зверски работал в связи с этими процессами. Клиенты постоянно окружали меня. Большинство из них были по своему происхождению наемными рабочими из Бихара и соседних округов и южной Индии. Для защиты своих денежных претензий они образовали свой особый союз, независимый от союза свободных индийских торговцев и ремесленников. Некоторые из них были добрые, отзывчивые, сердечные люди. Их вожаками были Джайрамсинг, председатель союза, и Бадри, который ничем не уступал председателю. Обоих уже нет в живых. Оба были мне в высшей степени полезны. Бадри очень со мною сблизился и принял исключительное участие в движении сатьяграха. Через них и через других моих друзей я вступил в тесную связь со многими индийскими переселенцами из северной и южной Индии. Я сделался не столько их поверенным, сколько их братом, и принимал живейшее участие в их частных и общественных горестях и затруднениях.

Пожалуй здесь будет интересно рассказать, как индийцы обыкновенно называли меня. Абдулла Шет отказывался звать меня Ганди. Никто по счастью не оскорблял меня обращением "сахиб" и не считал таковым. Абдулла Шет возымел счастливую мысль называть меня "баи", т. с. братом. Другие последовали его примеру и называли меня "баи" до самого моего отъезда из Южной Африки. Это имя получало особо сладостный привкус в устах бывших законтрактованных рабочих.

Чума

Когда право собственности в поселке перешло к муниципалитету, индийцев сразу оттуда не выселили. Прежде чем прогнать жителей, необходимо было найти для них подходящее новое место, а так как муниципалитету сделать это было нелегко, то индийцы вынуждены были попрежнему оставаться в том же "грязном" поселке с тою лишь разницей, что их положение стало хуже прежнего. Прежде они были фактически собственниками, теперь они сделались арендаторами у муниципалитета, и в результате местность стала содержаться еще более антисанитарно, чем когда-либо. Когда они были собственниками, они должны были поддерживать какую-то чистоту, хотя бы из-за страха перед законом. У муниципалитета же такого страха не было. Число поселенцев увеличивалось, а вместе с ними увеличивались и запущенность и беспорядок.

Тем временем внезапно вспыхнула эпидемия легочной чумы.

Очагом эпидемии по счастью оказался не поселок, а один из золотых приисков в окрестностях Йоганнесбурга. Рабочими на этом прииске были по большей части негры, за санитарные условия отвечали их белые хозяева. По соседству с прииском работало также немного индийцев, из которых 23 человека внезапно заразились и к вечеру вернулись в свои жилища в поселке с острым приступом заболевания чумой. Случилось, что Маданджит был как раз в это время в поселке, где он собирал подписку на "Индийскую мысль". Он был исключительно бесстрашным человек. При виде этих жертв ужасной болезни его сердце содрогнулось, и он послал мне записку следующего содержания: "Произошло внезапное заболевание черной чумой. Вы должны немедленно сюда явиться и принять скорые меры, в противном случае мы должны быть готовы к наихудшим последствиям. Пожалуйста приезжайте немедленно".

Маданджит смело сломал замок одного пустовавшего дома и поместил туда всех больных. Я на велосипеде приехал в поселок и послал оттуда городскому секретарю записку с сообщением о тех обстоятельствах, при которых мы завладели этим домом.

Доктор Вильям Годфри, практиковавший в Йоганнесбурге, как только до него дошло известие о случившемся, прибежал на помощь и сделался для больных одновременно и сиделкой и врачом. Но больных было 23, а нас только трое и сил наших не хватало.

Я верю, -- и вера моя подтверждена опытом моей жизни, -- что если сердце человека чисто, он всегда найдет нужных людей и нужные средства для борьбы с неожиданно разразившимся бедствием. В ту пору в моей конторе служило четверо индийцев: Кальяндае, Манекла. Гунвантра Десай и еще один, имени которого я не припомню. Кальяндаса препоручил моему попечению его отец. Я редко встречал в Южной Африке человека, более готового к услугам и к беспрекословному повиновению, чем Кальяндае. Он по счастью был тогда не женат, и поэтому я не поколебался возложить на него выполнение обязанности, сопряженной с таким большим риском. Манекла поступил ко мне на службу в Йоганнесбурге. Он также, насколько я могу припомнить, не был тогда женат. Итак, я решил принести в жертву всех четырех, -- Как хотите их называть -- служащих, сотрудников или сыновей. Не было никакой надобности спрашивать мнение Кальяпдаса. Остальные выразили свое согласие, как только я к ним обратился. "Где вы, там будем и мы", -- был их краткий и ласковый ответ.

У Рича была большая семья. Он тоже был готов пойти на страшный риск, но я не допустил его до этого. Совесть не позволяла мне подвергать его такой опасности. Он помогал нашей работе оставаясь в стороне.

Это была страшная ночь, ночь бодрствования и ухода за больными. Мне приходилось и раньше много ухаживать за больными, но никогда еще я не ухаживал за чумными. Смелость доктора Годфри оказалась заразительной. Уход за больными не был обременителен. Давать им лекарства, заботиться об их нуждах, держать их и их койки в чистоте и порядке, и ободрять их -- вот все, что от нас требовалось.

Неутомимое усердие и бесстрашие, с которыми работали мои молодые люди, радовали меня сверх всякой меры. Можно было понять храбрость доктора Годфри и столь много в жизни испытавшего человека как Маданджит. Но сколь прекрасно было мужество этих неоперившихся птенцов!

Насколько я могу припомнить в первую ночь никто из больных не умер.

Но все это событие, не говоря уже о его патетическом величии, представляет столь захватывающий интерес, а для меня исполнено такой религиозной значимости, что я должен подробнее рассказать о нем.

Секретарь городского совета выразил мне признательность за то, что я занял пустовавший дом и позаботился о больных. Он откровенно признал, что городской совет не может сразу принять все необходимые меры для борьбы со случившимся бедствием, но обещал, что будет оказана всяческая помощь, какая только возможна. Осознав лежащий на нем общественный долг, муниципалитет не стал медлить с принятием экстренных мер.

На следующий день муниципалитет отдал в мое распоряжение пустовавший сарай и предложил перевести туда заболевших, но ничего не предпринял для очистки помещения. Все строение было запущено и грязно. Мы сами его вычистили при помощи сострадательных индийцев, достали несколько постелей и другие нужные принадлежности и устроили временный госпиталь. Муниципалитет прислал нам сиделку. Доктор Годфри продолжал оставаться на своем посту.

Сиделка была доброй женщиной и готова была ухаживать за больными, но мы редко позволяли ей прикасаться к ним из боязни, что она заразится.

Нам было предписано давать больным часто порции водки. Сиделка советовала и нам пить из предосторожности водку, как это делала она. Но никто из нас не хотел принимать водку. Я не верил в ее благодетельное действие на больных. С разрешения доктора Годфри я перевел трех больных, которые были готовы обходиться без водки, на лечение землей, прикладывая им компрессы из мокрой земли к голове и груди. Двое из них были спасены. Прочие двадцать умерли в сарае.

Тем временем муниципалитет принимал свои меры. Милях в семи от Йоганнесбурга находился лазарет для заразных. Двое выживших наших больных были переведены в палатки поблизости от этого лазарета, и было решено, что если обнаружатся новые случаи заболевания чумой, то больных будут отправлять туда. Итак, мы были освобождены от нашей работы.

Через несколько дней мы узнали, что славная сиделка заразилась чумой и сразу же скончалась. Нельзя объяснить, каким образом спаслись двое из больных и каким образом не заражались мы, но в общем все это только укрепило мою веру в успешность лечения землей, и усилило мое недоверие к пользе водки, хотя бы только как врачебного средства. Я понимаю, что ни эта моя вера, ни это мое недоверие не опираются на достаточные основания, но я не могу освободиться от впечатления, которое у меня тогда сложилось.

Лишь только обнаружились случаи заболевания чумой, я опубликовал в печати резкое письмо, в котором обвинял муниципалитет в небрежном содержании поселка, перешедшего в его владение, и даже возлагал на него ответственность за появление чумы. Это письмо привело меня к знакомству с Генри Поляком.

Как я уже упоминал выше, я имел обыкновение завтракать и обедать в вегетарианской столовой. Там я познакомился с Альбертом Уэстом. Мы обычно каждый вечер встречались в столовой, вместе оттуда уходили и совершали послеобеденную прогулку. Уэст принимал участие в небольшом издательском предприятии. Он прочел в газете мое письмо и сообщение о появлении чумы и, не найдя меня в столовой, обеспокоился.

С момента появления чумы мои сотрудники и я сократили количество принимаемой за день пищи, так как я давно взял себе за правило меньше есть в периоды эпидемий. Поэтому в те дни я вовсе перестал обедать по вечерам. Завтрак же свой я заканчивал до появления остальных посетителей. Хозяина столовой, с которым я был очень хорошо знаком, я предупредил, что я ухаживаю за чумными и поэтому стараюсь по возможности избегать встреч с друзьями.

Не видя меня в столовой день или два, г. Уэст явился ко мне на дом рано утром, как раз, когда я выходил на прогулку. Увидев меня в дверях, он сказал: "Я не встречаю вас в столовой и перепугался, не случилось ли чего с вами. Поэтому я решил зайти к вам с утра, чтобы быть уверенным, что застану вас дома. Я представляю себя в ваше распоряжение. Я готов помочь вам в уходе за больными. Вы знаете, что у меня нет никого на моем иждивении".

Я выразил ему свою признательность, и, ни секунды не раздумывая, ответил: "Я не возьму вас ухаживать за больными. Если новых случаев заболеваний не будет, мы освободимся через день или два. Но у меня есть к вам другая просьба".

-- Какая именно?

-- Не могли бы вы взять на себя попечение об "Индийской мысли" в Дурбане. Г. Маданджит повидимому задержится здесь, а кто-нибудь должен быть в Дурбане. Если бы вы могли туда поехать, я бы чувствовал себя на этот счет спокойным.

-- Вы знаете, что у меня есть дела по издательству. По всем: вероятиям я смогу поехать, но позвольте мне дать окончательный ответ вечером. Мы поговорим об этом на нашей вечерней прогулке.

Я был в восторге. Вечером мы поговорили. Он согласился ехать. Bonpoc о вознаграждении его не интересовал, поскольку он вообще не руководствовался денежными соображениями. Но все же мы договорились о вознаграждении в размере 10 фунтов стерлингов в месяц, не считая участия в прибыли, если таковая: будет. На следующий день вечером он выехал в Дурбан. С этого дня и до самого моего отъезда из Южной Африки он стал соучастником всех моих радостей и горестей.

Г. Уэст происходил из крестьянской семьи в Линкольншире. Он получил заурядное школьное образование, но многому научился в школе жизни и путем самообразования. Я всегда знал его честным, трудовым, богобоязненным, человеколюбивым англичанином.

Читатель больше узнает о нем и его семье в последующих: главах.

Поселок в пламени

Хотя мои сотрудники и я освободились от ухода за больными, но оставалось еще много другого дела, связанного с последствиями чумы.

Я уже упоминал о крайне невнимательном отношении муниципалитета к поселку. Но когда вопрос касался охраны здоровья белых граждан, муниципалитет был начеку. Он и раньше затрачивал большие средства на это дело, и теперь, когда дело" шло о ликвидации чумы, муниципалитет денег не жалел.

На многочисленные случаи небрежности и попустительства муниципалитета в отношении индийцев я всегда считал своим долгом указывать, но вместе с тем я не мог не восторгаться его заботами о белых гражданах и старался, чем мог, помочь ему ь этой его похвальной деятельности. У меня создалось впечатление, что, если бы я отказал муниципалитету в своей помощи, его деятельность была бы значительно затруднена, и он не поколебался бы прибегнуть к вооруженной силе и пойти на крайние меры.

Но всего этого удалось избежать. Муниципальные власти оставались довольны поведением индийцев, благодаря которому заранее облегчалось выполнение многого из того, что пришлось [предпринять для борьбы с чумой. Я использовал все мое влияние на индийцев, чтобы заставить их подчиниться требованиям муниципалитета. Нелегко было индийцам выполнять все эти требования, но я не могу припомнить, чтобы хотя один не последовал моему совету.,

Поселок был подвергнут весьма строгому наблюдению; доступ туда и выход из него без специального разрешения были воспрещены. Моим сотрудникам и мне были выданы постоянные пропуски на вход и выход. Решено было выселить из поселка все население и разместить его на трехнедельный срок в палатках в открытой местности, милях в 13 от Йоганнесбурга, а поселок предать огню. Для устройства всех этих людей в палатках, дли обеспечения их продовольственными и иными припасами требовался некоторый срок, и на это время необходима была охрана.

Люди были страшно перепуганы, но постоянное мое пребывание с ними утешало их. Многие бедняки имели обыкновение зарывать в землю свои скудные сбережения. Теперь нужно было выкапывать эти клады. У индийцев не было своего банка и никаким банком они не пользовались. Я сделался их банкиром. Потоки денег полились в мою контору. В этой обстановке кризиса я не мог установить, сколько мне причиталось за мои труды. С работой я кое-как справлялся. Я хорошо был знаком с директором моего банка и предупредил его, что принужден отдать ему эти деньги на хранение. Банку не было никакой охоты принимать большое количество медной и серебряной монеты. Кроме того банковские служащие не соглашались прикасаться к деньгам, поступившим из местности, неблагоприятной по чуме. Но директор все это устроил. Было решено перед сдачей денег в банк подвергнуть их дезинфекции. Насколько мне помнится, всего было таким образом сдано на хранение приблизительно 60 тыс. фунтов стерлингов. Тем, у кого было достаточно денег, я посоветовал внести их постоянным вкладом, и они последовали моему совету. В результате некоторые из них привыкли помещать свои деньги в банки.

Жители поселка специальным поездом были увезены в Клип-спруйт-Фарм вблизи Йоганнесбурга; муниципалитет снабдил их продовольствием на общественный счет. Раскинутые палатки напоминали военный лагерь. Люди, непривычные к этой лагерной жизни, впали в уныние и удивлялись, зачем все это нужно. Но в действительности им не пришлось терпеть никаких лишений.

Я обычно каждый день ездил к ним на велосипеде. Через сутки после поселения их там они забыли о своих бедах и стали жить весело. Всякий раз, что я бывал в этом лагере, я находил его обитателей поющими, и веселящимися. Трехнедельное пребывание на открытом воздухе было явно полезно для их здоровья.

Насколько мне помнится, поселок был предан пламени на следующий же день после его эвакуации. Муниципалитет не обнаружил никакой склонности уберечь хоть что-нибудь от пожара. Примерно в то же время и по тем же соображениям муниципалитет сжег принадлежащие ему все деревянные постройки на рынке, потерпев убытку примерно на 10 тыс. фунтов стерлингов. Поводом к этому решительному мероприятию послужило то, что на рынке обнаружены были дохлые крысы.

Издержки муниципалитета были велики, но он достиг того, что дальнейшее распространение чумы было остановлено, и город вздохнул свободно.

Магическое действие одной книги

События, связанные с чумой, усилили мое влияние среди бедных индийцев и усложнили мою деятельность и мою ответственность. Некоторые новые знакомства, связанные с европейцами, приобрели столь дружественный характер, что значительно увеличили мои моральные обязательства.

О г. Поляком я познакомился совершенно так же, как и с г. Уэстом, в вегетарианской столовой. Однажды вечером какой-то молодой человек, обедавший за столиком неподалеку от меня, прислал мне свою карточку, выражая желание со мною познакомиться. Я пригласил его за свой столик.

"Я помощник редактора "Критики", -- сказал он. -- Прочтя ваше письмо в газете по поводу чумы, я испытал живейшее желание познакомиться с вами. Я очень рад, что мне представилась к этому возможность". Меня привлекла к себе искренность Поляка. В тот же вечер мы близко с ним сошлись и обнаружили, что у нас весьма схожие взгляды на важнейшие вопросы жизни., Он любил простую жизнь. У него была изумительная способность осуществлять на практике все то, до чего он доходил разумом. Многие из перемен, произведенных им в своей жизни, были столь же быстры, сколь радикальны.

"Индийская мысль" требовала все больших и больших расходов. Первое же сообщение от г. Уэста носило тревожный характер. Он писал: "Я не рассчитываю, чтобы предприятие приносило ту прибыль, которую вы считали вероятной. Боюсь, как бы вместо прибыли не получился убыток. Издательские дела находятся в беспорядке".

Получив письмо г. Уэста, я выехал в Наталь. К этому времени г. Поляк вошел в мое полное доверие. Он провожал меня на станцию и дал мне на дорогу книгу, которая, по его словам, непременно должна была мне понравиться. Это была книга Рескина "У последней черты".

Раз начав читать, невозможно было оторваться от этой книги. Она захватила меня. Переезд от Йоганнесбурга до Дурбана занимал целые сутки. Поезд приходил в Дурбан вечером. Я не мог заснуть всю ночь. Я решил изменить свою жизнь в соответствии с идеалами этой книги.

Это было первое прочитанное мною произведение Рескина. В мои. Школьные годы я фактически ничего не читал кроме учебников, а впоследствии, окунувшись с головой в свою деятельность, почти не имел времени для чтения. Поэтому начитанностью я похвастаться не мог. Все же я думаю, что не много потерял от того, что мало читал. Наоборот, именно ограниченность моего чтения позволила мне хорошо переваривать то немногое, что я читал. Из всех прочитанных мною книг только эта вызвала немедленную и практическую перемену в моей жизни. Я впоследствии перевел ее на гуджаратский язык под заглавием "Сарводая" ("Всеобщее слово").

Мне кажется, что в этом великом произведении Рескина я нашел отраженными некоторые из моих самых задушевных убеждений. Вот почему оно и захватило меня до такой степени и вызвало переворот в моей жизни. Поэт, это -- тот, у кого есть сила пробудить добро, скрытое в человеческой груди. Поэты не действуют на всех одинаково, потому что не всякий человек в одинаковой степени развит.

Учение, заключающееся в этой книге, сводится, как я понимаю, к следующему:

1) Благо отдельного человека есть часть общего блага.

2) Работа юриста имеет одинаковую ценность с работой цирюльника, поскольку у всех одинаковое право зарабатывать себе пропитание своим трудом.

3) Трудовая жизнь, т. с. жизнь земледельца или ремесленника, есть жизнь, которою стоит жить. "

Первый из этих принципов я знал. Второй я сознавал смутно. До третьего я сам не додумался. Книга Рескина сделала для меня ясным, как день, что второй и третий принципы заключены в первом. Я воспрянул, готовый осуществить на практике эти принципы.

Коммуна в Финиксе

Обо всем этом я переговорил с г. Уэстом, рассказав ему о том впечатлении, какое произвела на меня прочитанная мною книга, и предложил ему перевести издание "Индийской мысли" в сельскую местность, где бы каждый трудился, получая одинаковое содержание, а в свободное время занимался бы в типографии, Г. Уэст принял мое предложение, и было установлено, что каждый из участников без различия расы или национальности будет получать по 3 фунта стерлингов ежемесячно.

Но вопрос был в том, согласятся ли человек десять или больше работников типографии поселиться на уединенной ферме и удовлетворятся ли они столь скудным содержанием? Мы поэтому решили, что те из работников, которые не смогут принять этот план, будут получать свои прежние ставки, покуда они постепенно не возвысятся до нашего идеала и не пожелают сами стать членами коммуны.

Я переговорил в этом смысле с работниками. Мое предложение не пришлось по вкусу Маданджиту, считавшему этот план безумным и губительным для дела, которому он посвятил все свои силы: он полагал, что работники разбегутся, что "Индийская мысль" перестанет выходить и типографию придется закрыть.

Среди людей, работавших в типографии, был мой родственник

Маганлал Ганди. Я изложил ему свой план тогда же, когда и Уэсту. У него были жена и дети, но он с детства привык жить и работать под моим руководством. Он верил в меня всецело. Поэтому безо всяких разговоров он принял мое предложение и с тех пор никогда меня не покидал. Машинист Говиндсвами также выразил свое согласие. Остальные не приняли плана в целом, но согласились ехать, куда бы я ни перевел типографию.

Насколько помнится, все эти переговоры не заняли более двух дней. Сразу же после этого я дал объявление о желании приобрести земельный участок поблизости от железнодорожной станции в окрестностях Дурбана. Получено было предложение относительно участка, расположенного в Финиксе. Г. Уэст и я отправились посмотреть его и в течение недели купили 20 акров земли. Там был премилый ручеек и несколько апельсиновых и манговых деревьев. К нему примыкал другой участок в 80 акров с большим количеством фруктовых деревьев и развалившейся усадьбой. Мы купили и его. Все вместе обошлось 1 тыс. фунтов стерлингов.

Первое время все мы жили в палатках. Большинство наших вещей мы перевезли в Финикс в течение недели. Наше владение находилось в 14 милях от Дурбана и в 2Уг милях от железнодорожной станции Финикс.

Я стал стараться переманить в Финикс тех моих родных и друзей, которые приехали со мной из Индии попытать счастье в Южной Африке и были здесь заняты разного рода деятельностью. Они приехали сюда в поисках материального благополучия, и поэтому трудно было уговорить их, но все же некоторые согласились. Из них я должен упомянуть имя Маганлала Ганди. Остальные вернулись а своим прежним занятиям. Он же совершенно бросил свою прежнюю жизнь и соединил свою судьбу с моею. Его способности, самопожертвование и преданность поставили его в первые ряды первоначальных участников моих нравственных исканий, а его искусство, как ремесленника-самоучки, создало ему исключительное положение.

Так в 1904 г. возникла коммуна в Финиксе и, несмотря на часто возникавшие трения, "Индийская мысль" продолжает издаваться в этой коммуне.

Поляк присоединяется к нам

Для меня было большим горем, что мне, организовавшему коммуну в Финиксе, приходилось бывать там только короткими наездами. Первоначально моим намерением было постепенно освободиться от практики, переселиться на постоянное жительство в коммуну, добывать там себе пропитание физическим трудом и обрести в этой работе радость и удовлетворение. Но этому не суждено было исполниться. Жизненный опыт убедил меня в том, что планы, составляемые человеком, сплошь и рядом нарушаются по воле божьей. Но я вместе с тем убедился и в том, что если поставленная человеком цель есть искание правды, совершенно безразлично, выполняются ли планы или нет, и что результат никогда не разочаровывает, а часто бывает даже лучше предполагавшегося первоначально. Непредвиденный оборот, который приняла жизнь в Финиксе и происшедшие непредвиденные события, конечно, нисколько нас не разочаровывали, хотя затруднительно сказать, были ли они лучше, чем то, на что мы первоначально рассчитывали.

Желая дать каждому из нас возможность добывать себе пропитание физическим трудом, мы поделили землю, окружавшую типографию, на участки по три акра в каждом. Один из них достался мне. На всех этих участках мы построили себе домики, наперекор нашим первоначальным намерениям, из гофрированного железа. Мы предпочли бы глиняные хижины, крытые соломой, или же кирпичные домики, напоминающие обычные крестьянские, но это не оказалось возможным. Они обошлись бы дороже, и постройка их потребовала бы больше времени, а каждому из нас хотелось устроиться как можно скорее.

Редактором продолжал быть Мансухлал Назар. Он не одобрил нового плана и руководил газетой из Дурбана, где было отделение "Индийской мысли". Наборщики у нас были наемные, но мы мечтали, чтобы каждый член коммуны научился наборному делу, этому наиболее легкому, но, пожалуй, самому скучному из типографских процессов. Поэтому те, кто не умел набирать, стали этому учиться. Я до самого конца оставался в хвосте, а Маганлал Ганди превзошел нас всех. Хотя он прежде и не работал никогда в типографии, он сделался искусным наборщиком и не только достиг большого мастерства в этом деле, но, к моей радости и удивлению, скоро овладел всеми другими отраслями типографской работы. Мне всегда казалось, что он сам не отдает себе отчета в своих способностях.

Мы едва успели устроиться, постройки едва были готовы, как мне пришлось покинуть только что свитое гнездышко и уехать в Йоганнесбург. Я не мог допустить, чтобы работа надолго оставалась без присмотра.

По возвращении в Йоганнесбург я рассказал Поляку о предпринятых мною важных переменах. Радость его была беспредельна, когда он узнал, что книга, которую он мне дал, привела к столь благотворным результатам. "Не представится ли и для меня возможным, -- спросил он, -- принять участие в этом новом предприятии?" "Конечно, ответил я, -- вы можете, если пожелаете, примкнуть к коммуне". "Я готов, -- сказал он, -- если только вы примете меня".,

Его решение привело меня в восторг. Он за месяц вперед предупредил своего шефа, что бросает работу в "Критике" и по истечении этого срока переехал в Финикс. Благодаря своей общительности он завоевал всеобщую любовь и скоро стал членом нашей семьи. Простота была столь свойственна его природе, что он не только не нашел жизнь в Финиксе в каком-либо отношении странной или трудной, но, наоборот, почувствовал себя в ней как рыба в воде. Но я не мог оставить его там долго. Г. Рич принял решение закончить юридическое образование в Англии, и для меня стало немыслимым нести одному всю работу по моей конторе. Поэтому я предложил Поляку поступить в мою контору в качестве стряпчего. Я мечтал, что в конце концов мы оба устранимся от этой работы и переселимся в Финикс, но этому никогда не суждено было осуществиться. Характер Поляка был настолько доверчивый, что стоило ему довериться другу, как он уже стремился всегда с ним соглашаться и ни в чем ему не прекословить. Он написал мне из Финикса, сообщая, что хотя он полюбил тамошнюю жизнь, чувствует себя совершенно счастливым и надеется на дальнейшее развитие коммуны, все же он готов был оставить ее и поступить в мою контору в качестве стряпчего, если я нашел, что этим путем мы быстрее достигнем осуществления наших идеалов. Я сердечно обрадовался письму. Поляк покинул Финикс, приехал в Йоганнесбург и подписал со мной договор.

Таким образом, ставя себе целью как можно скорее осуществить свои идеалы в Финиксе, я в действительности все глубже и глубже погружался в противоположное течение, и если бы бог не пожелал иначе, я бы запутался в этой сети, прикрытой лозунгом упрощения жизни.

Потребуется еще несколько глав, чтобы объяснить, каким совершенно непредвиденным и неожиданным образом спасены были мои идеалы.

Кому помогает бог

Я предложил Поляку поселиться вместе со мной, и мы стали жить как родные братья. Г-жа Поляк и он были помолвлены в течение нескольких лет, но свадьба была отложена до более благоприятного времени. У меня создалось впечатление, что Поляк хотел скопить денег, прежде чем зажить семейной жизнью. Он гораздо лучше меня знал Рескина, но его западное окружение служило преградой к тому, чтобы немедленно претворить на практике учение Рескина. Я стал его убеждать: "когда есть обоюдное сердечное влечение, как в вашем случае, едва ли вы имеете нравственное право откладывать свадьбу по одним лишь финансовым соображениям. Если бы бедность была препятствием к браку, бедные люди никогда бы не женились. А кроме того вы теперь живете со мною. Поэтому у вас не стоит вопрос о домашних расходах. По моему мнению вы должны пожениться как можно скорее".. Как я уже говорил раньше, мне никогда не приходилось дважды убеждать Поляка в чем бы то ни было. Он признал правильность моей аргументации и немедленно же вступил об этом в переписку с г-жей Поляк, бывшей в то время в Англии. Она с радостью приняла это предложение и через несколько месяцев приехала в Йоганнесбург. Ни о каких расходах на свадьбу не могло быть и речи, не сочли даже нужным заказывать специальное платье. Для освящения их брачного союза не было необходимости в религиозном обряде. Г-жа Поляк была по рождению христианкой, а сам Доляк еврей. Религия их обоих была нравственная религия.

Расскажу; мимоходом о забавном инциденте, случившемся в связи с их свадьбой. Регистратор браков между европейцами в Трансваале не имел права регистрировать браки черных или вообще цветных людей. На свадьбе, о которой идет речь, я выступал в качестве свидетеля. Не в том дело, что у них не нашлось знакомых среди европейцев для выполнения этой обязанности, но Поляк не хотел об этом и думать. Итак мы втроем отправились к регистратору. Как мог он быть уверен в том, что стороны, вступающие в брак, при котором в качестве свидетеля фигурирую я, были действительно белые? Он предложил отсрочить регистрацию, чтобы навести нужные справки. Следующий день было воскресенье. Понедельник тоже был днем неприсутственным, днем нового года. Откладывать по столь несущественному поводу заранее назначенный день свадьбы казалось нам несносным. Я был знаком с начальником регистрационного департамента. Я предстал перед ним вместе с молодой четой. Рассмеявшись, он дал мне записку к регистратору, и брак был должным образом зарегистрирован.

До этой поры европейцы, поселявшиеся вместе с нами, были все коими давними знакомыми. Но теперь в нашу семью вступила английская женщина, для нас совершенно чужая. Я не могу припомнить, чтобы у нас когда-либо были столкновения с молодой четой, но даже, если между госпожой Поляк и моей женой и бывали такие неприятности, в них ничего не было такого, что не случалось бы в самых дружных, вполне однородных по соседству семействах. И да будет позволено напомнить, что мое семейство было самое разнородное; в него свободно допускались люди самых различных характеров и темпераментов. Стоит только об этом подумать, чтобы убедиться "в том, что различие между разнородными и однородными семействами чисто мнимое. Мы все члены одной семьи.

Упомяну в этой главе и о свадьбе Уэста. Ъ эту эпоху моей- жизни мои мысли о брахмачарья еще не вполне созрели, и поэтому я увлекался идеей переженить всех моих холостых друзей. Поэтому, когда Уэст поехал на побывку на родину для свидания со своими родителями, я советовал ему вернуться по возможности женатым. Нашим общим домом был Финикс, и поскольку мы считали, что мы там сделались все фермерами, нас не пугали браки и их нормальные последствия. Уэст вернулся и привез с собой жену, прекрасную молодую женщину из Лейстера. Она происходила из семьи обувников, работавших на одной из лейстерских фабрик. Г-жа Уэст сама некоторое время работала на этой фабрике. Я назвал ее прекрасной по той причине, что меня сразу же привлекла ее нравственная красота. Истинная красота заключается все-таки в чистоте сердца. С г. Уэстом приехала его теща. Старушка еще и теперь жива. Она всех нас затмила своим трудолюбием, своей душевной энергией и веселым нравом.

Совершенно так же, как я убеждал жениться этих моих друзей европейцев, моих индийских друзей я всячески поощрял выписывать с родины свои семьи. В результате этого Финикс превратился в маленькую деревню; в нем проживало около полудюжины семейств, понемногу увеличивая его народонаселение.

Зулусский "мятеж"

Как раз тогда, когда мне казалось, что я прочно обосновался в Йоганнесбурге, мирное течение моей жизни в этом городе нарушилось вследствие совершенно непредвиденного события. В газетах появилось известие, что в Натале вспыхнул "мятеж" зулусов. У меня не было никакого враждебного чувства к зулусам: они никакого зла индийцам не делали. Кое-какие сомнения., относительно самого "мятежа" у меня были, но я- тогда слишком верил в то, что Британская империя существует для блага всего мира. Настоящее чувство лояльности не позволяло мне даже желать чего-либо дурного для империи. Справедливость, если можно так выразиться, "мятежа" не могла поэтому повлиять на мое решение. В Натале имелась добровольческая организация обороны, имевшая право пополнять свои ряды всеми желающими. Я прочел, что эта организация была уже мобилизована для подавления "мятежа".

Я считал себя гражданином Наталя, поскольку я был тесно с ним связан. Итак, я написал губернатору, выражая готовность сформировать, если это будет признано необходимым, индийский санитарный отряд. Губернатор без промедления прислал мне утвердительный ответ.

Я не ожидал столь быстрого принятия моего предложения. По счастью еще до написания письма я сделал все необходимые приготовления. На случай, если бы мое предложение было принято, я решил ликвидировать мою йоганнесбургскую квартиру. Поляк должен был перебраться в более скромное помещение, а жена должна была переселиться в Финикс. Она была вполне согласна с этим моим решением. Я не могу припомнить, чтобы она когда-либо прекословила мне в подобного рода делах. Поэтому, лишь только я получил ответ от губернатора, я сообщил, как полагалось, домохозяину, что я через месяц освобождаю квартиру, отправил часть вещей в Финикс, а другую часть оставил у Поляка.

Я отправился в Дурбан и стал собирать людей. Большого количества не требовалось. Мы образовали отряд в составе 24 человек, из коих четверо, не считая меня, были гуджаратцы, остальные кроме одного свободного патана -- бывшие законтрактованные рабочие из южной Индии.

Для того чтобы создать мне официальное положение и облегчить работу, а также считаясь с существовавшими на то правилами, главный медицинский начальник произвел меня, на время службы, в чин старшего сержанта (фельдфебеля), троих указанных мною людей назначил сержантами и одного капралом. Форменной одеждой нас снабдило правительство. Наш отряд был на действительной службе в течение примерно шести недель.

Прибыв на место "мятежа", я убедился, что там не произошло ничего такого, что можно было бы назвать "мятежом". Зулусы никакого сопротивления не оказывали. Происходившие беспорядки были квалифицированы как мятеж на том основании, что один из зулусских вождей воспротивился уплате нового налога, коим было обложено подчиненное ему население, и велел убить сержанта, явившегося для взимания этого налога. Во всяком случае сочувствие мое было на стороне зулусов, и я был очень рад, когда по прибытии в главную квартиру узнал, что основной нашей работой должен быть уход за ранеными зулусами. Медицинский чиновник, очень обрадовавшийся нашему приезду, сообщил, что белые весьма неохотно ухаживали за ранеными зулусами, раны которых гноились, и что он совершенно терял голову. Он считал наш приезд благодеянием для! этих несчастных людей, снабдил нас перевязочным, дезинфекционным и иным материалом и направил нас в импровизированный лазарет. Зулусы были в восторге, увидев нас. Белые солдаты поглядывали сквозь решетку, отделявшую нас от них, и старались отговорить нас от ухаживания за ранеными. А так как мы не обращали на них внимания, то они приходили в неистовство и поносили зулусов неприличнейшими ругательствами. Мало-помалу я вошел в более тесное общение с этими солдатами, и они перестали нам мешать. Среди командного состава были полковник Спаркс и полковник Уайли, тот самый, который столь резко выступал против меня в 1896 г. Они были изумлены моим поведением, пригласили меня к себе и благодарили. Они представили меня генералу Маккензи. Пусть читатель не подумает, что все они были профессиональными военными. Полковник Уайли был известный дурбанский юрист; полковник Спаркс был известен как владелец мясной лавки в Дурбане; генерал Маккензи был видный натальский фермер. Все эти господа были добровольцами и как таковые получили военную подготовку и напрактиковались.

Раненые, за которыми мы ухаживали, не были ранены в бою. Одни из них были арестованы как подозрительные, и генерал приказал их выпороть. Порка причинила им серьезные ранения, которые, при отсутствии ухода, стали гноиться. Другие были мирные зулусы. Хотя они носили особые значки для отличия их от "неприятелей", но солдаты по ошибке стреляли в них.

Кроме этой работы на мне еще лежала обязанность приготовлять и раздавать лекарства белым солдатам. Это было для меня делом легким, поскольку я в свое время в течение года работал в небольшом госпитале доктора Бута. Эта деятельность близко меня сталкивала со многими европейцами.

Мы были прикомандированы к летучей военной колонне. Ее задачей было немедленно являться туда, откуда сообщали об опасности. В большей своей части колонна состояла из пехоты, посаженной на коней. Как только получался приказ о выступлении, мы должны были пешком следовать за колонной с нашими носилками на плечах. Два или три раза нам пришлось сделать по 40 миль в день. Но куда бы мы ни направлялись, я всегда с благодарностью сознавал, что мы выполняли угодное богу дело, таща из лагеря в лагерь на своих плечах мирных зулусов, по неосмотрительности раненых и ухаживая за ними как няньки...

Зулусский "мятеж" обогатил меня новым жизненным опытом и дал мне много пищи для размышления. Бурская война обнаружила ужасы войны далеко не с той яркостью, как этот "мятеж". На этот раз была, собственно, не война, а охота за людьми, и не только на мой взгляд, но и по мнению многих англичан, с которыми мне приходилось разговаривать. Слышать каждое утро сообщение о том, как солдатские винтовки трещали, как хлопушки, в убогих поселках ни в чем не повинных жителей, и жить среди всей этой обстановки -- было тяжело, и я преодолевал это мучительное чувство лишь сознанием того, что работа моего отряда состояла только в уходе за ранеными зулусами., Я ясно видел, что не будь нас, о зулусах никто бы не заботился. Таким образом в работе я находил успокоение моей совести.

Но были еще иные поводы для размышления. Мы проходили по скудно населенной части страны. По пути редко встречались, разбросанные по холмам и долинам, краали (деревушки) первобытных, так называемых "нецивилизованных" зулусов. Проходя с ранеными или без них. по этим величественным пустынным пространствам, я часто впадал в глубокое раздумье.,

Зарождение движения сатьяграхи

Принцип, именуемый "сатьяграха", получил осуществление раньше, чем изобретен был этот термин. Первое время я сам не знал, как назвать его. Как на языке гуджарати, так и по-английски, мы первоначально пользовались словосочетанием "пассивное сопротивление". Но однажды в разговоре с европейцами, убедившись, что термин "пассивное сопротивление" слишком узок, что под ним подразумевается оружие слабого против сильного, нечто такое, что внушено ненавистью и что может в конце концов вылиться в насилие, -- я решил предупредить все эти лжетолкования и разъяснить подлинную природу индийского движения. Ясно было, что сами индийцы должны были создать новое слово для обозначения своей борьбы.

Но, как я ни бился, мне не удавалось найти это новое слово. Поэтому я объявил конкурс среди читателей "Индийской мысли" на лучшее предложение в этом смысле. В результате Маганлал Ганди сочинил слово "садаграха" (сат -- правда, аграха -- твердость) и получил первую премию. Но для того, чтобы сделать это слово более понятным, я изменил его на "сатьяграха", и термин этот стал с тех пор на языке гуджарати обозначением нашей борьбы.

К истории этой борьбы практически сводится история всей моей последующей жизни в Южной Африке и в особенности моих исканий правды за время моего пребывания в этой стране. Основную часть этой истории я написал, находясь в тюрьме в Йеравде, и закончил ее, выйдя на свободу. Она была опубликована в журнале "Навадживан" и затем вышла отдельной книгой. Имеется также ее перевод на английский. Я не стану повторять здесь то, что я написал в этой истории, и в последующих главах коснусь лишь некоторых личных событий моей жизни в Южной Африке, которые в этой книге затронуты не были. Поэтому тем, кто хотел бы излагаемые здесь события понять в их правильной хронологической последовательности, полезно было бы иметь под рукой написанную мною историю движения сатьяграхи в Южной Африке.

Дальнейшие опыты диетического питания

Я прилагал все усилия, чтобы соблюдать брахмачарья в мыслях, словах и поступках, а также посвящать максимум времени движению сатьяграхи и делать себя способным на это, культивируя в себе чистоту. Это привело меня к дальнейшим переменам в моей жизни и к усилению возложенных на себя ограничений в отношении питания. Прежде я руководствовался в проводимых мною переменах образа жизни по преимуществу соображениями гигиеническими, теперь же мои опыты этого рода стали носить религиозный характер.

Посты и воздержание в пище стали теперь играть более существенную роль в моей жизни. Человеческим страстям обычно сопутствует склонность к изысканным вкусовым ощущениям. Так было и со мною. Я встречал большие затруднения в своих попытках побороть свои страсти, равно как и свое чревоугодие, и даже теперь я не могу похвастаться, чтобы всецело подавил их в себе. Я считал себя обжорой. То самое, что друзья мои считали воздержанием, мне самому всегда представлялось в ином свете. Если бы мне не удалось развить в себе воздержание в той мере, какой я достиг, я бы опустился ниже животных и выбыл бы из строя уже давно. Поскольку же я ясно осознал свои слабости, я приложил большие усилия к тому, чтобы освободиться от них, и благодаря этим моим стараниям подчинил себе свое тело и смог в течение всех этих лет вынести выпадавшую на мою долю работу.

Сознание моей слабости, и неожиданная встреча с людьми, проникнутыми такими же мыслями, привело к тому, что я стал питаться исключительно фруктами или же поститься в день экадаши, а равно соблюдать джанмаштами и подобные праздники.

Мужество Кастурбай

Три раза в своей жизни моя жена была близка к смерти. Своим выздоровлением каждый раз она была обязана домашнему лечению. В дни ее первой болезни, движение сатьяграха только что началось или должно было начаться. У жены моей случались частые кровотечения. Врач, бывший нашим другом, посоветовал произвести хирургическую операцию, на которую жена согласилась после некоторых колебаний. Она была чрезвычайно истощена, и операцию пришлось делать без хлороформа. Операция прошла благополучно, но она была мучительна; Кастурбай вынесла ее с изумительным мужеством. Доктор и его жена ухаживали за ней с исключительной заботливостью. Это происходило в Дурбане, и доктор отпустил меня в Йоганнесбург, пообещав неослабно наблюдать за больной.

Однако через несколько дней я получил письмо, что жене хуже, что она очень слаба, не может даже сидеть в постели и впадает в беспамятство. Доктор знал, что не имеет права без моего разрешения давать ей вина или мяса. Поэтому он телефонировал мне в Йоганнесбург, прося позволения дать ей мясного бульона. Я ответил, что не могу позволить это, но что, если она в состоянии сама выражать свои желания, надо спросить ее мнения и она вольна поступить, как хочет. "Я, -- возразил доктор, -- отказываюсь спрашивать мнение больной по этому вопросу. Вы должны приехать. Если вы мне не дадите полной свободы предписывать ей диету по моему усмотрению, я снимаю с себя ответственность за жизнь вашей жены".

В тот же день я выехал поездом в Дурбан. Встретив меня, доктор спокойно сказал: "Еще до того, как я вам телефонировал, я дал мясного бульона г-же Ганди".

"Доктор, я считаю это мошенничеством", -- ответил я.

"Не может быть речи о мошенничестве, когда дело идет о назначении лекарства или диеты больному. Мы, врачи, считаем нравственно приемлемым обманывать больных или их родственников, если тем самым можем спасти больного", -- решительно сказал доктор.

Я был глубоко огорчен, но сохранил хладнокровие. Доктор был хороший человек и личный мой друг. Я считал себя в долгу у него и его жены, но я не желал подчиняться его врачебной этике.

"Доктор, скажите, что вы теперь предполагаете делать? Я никогда не позволю, чтобы моей жене давали мясную пищу, даже если бы вопрос шел о жизни и смерти, разве только она сама согласится на это".

"До вашей философии мне дела нет, -- сказал доктор. -- Я говорю вам, что раз вы поручаете вашу жену моему лечению, я должен быть свободным в выборе того, что ей прописываю. Если вам это не нравится, я, к сожалению, вынужден буду просить вас взять ее от меня. Я не могу видеть, как она будет умирать под моей кровлей".

"Хотите ли вы сказать, что я должен ее взять немедленно?" "Разве я просил вас взять ее? Я хочу только одного -- быть совершенно свободным. Если вы предоставите мне свободу, моя жена и я будем делать все, что в наших силах для вашей жены, а вы можете ехать обратно без малейшего беспокойства на ее счет. Но если вы не уразумеете этой простой вещи, я вынужден буду попросить нас взять вашу жену из моего дома".

Кажется, один из моих сыновей был вместе со мною. Он был совершенно согласен со мною и высказал свое мнение, что его матери не следует давать бульона. Затем я поговорил с самой Кастурбай. Действительно, она была так слаба, что не следовало бы спрашивать ее мнения. Но я считал своим печальным долгом сделать это. Я рассказал ей, что произошло между доктором и мною. Она дала решительный ответ: "Я не буду принимать мясного бульона. В этом мире редко приходится родиться человеком, и я предпочитаю умереть на твоих руках, чем осквернить свое тело подобной мерзостью". Я старался представить ей возражения. Я сказал ей, что она не обязана следовать по моему пути. Я указал ей примеры индусских друзей и знакомых, не отказывавшихся от мяса или вина как врачебного средства. Но она была тверда как камень. "Нет, -- сказала она, -- пожалуйста возьми меня отсюда немедленно".

Я был в восторге. Не без некоторого волнения я решился увезти ее. Я уведомил доктора о ее решении. Он воскликнул в бешенстве: "Какой вы черствый человек! Как вам не стыдно было говорить ей об этом в ее нынешнем положении. Уверяю вас, ваша жена не в таком состоянии, чтобы ее можно было взять отсюда. Она не может вынести даже самых легких толчков. Я не удивлюсь, если она умрет по дороге. Но, если вы все-таки настаиваете, дело ваше. Если вы не согласны давать ей мясного бульона, я не рискну держать ее у себя хотя бы один день".

Итак, мы решили тронуться в путь немедленно. Моросило, а до станции было довольно далеко. Нам нужно было ехать поездом от Дурбана до Финикса, откуда до нашей коммуны было еще 2 мили. Я, конечно, брал на себя большой риск, но я уповал на бога и приступил к действиям. Я послал вперед в Финикс человека и предупредил Уэста, чтобы он встретил нас на станции с гамаком, бутылкой горячего молока, бутылкой горячей воды и с шестью людьми, чтобы нести Кастурбай в гамаке. Чтобы поспеть с ней к ближайшему поезду, я нанял рикшу, посадил ее на него, и мы отправились.

Кастурбай не нуждалась в ободрениях. Наоборот, она сама утешала меня, приговаривая: "Ничего со мною не случится. Не беспокойся".

Она была кожа и кости, так как в течение многих дней не принимала пищи. Станционная платформа была очень велика, и требовалось пройти порядочное расстояние, чтобы дойти до поезда. А так как рикша не имел туда доступа, я взял жену, на руки и донес ее до вагона. Из Финикса мы несли ее в гамаке. В коммуне она постепенно стала набирать силы благодаря водолечению.

Домашняя сатьяграха

Случилось, что Кастурбай, после краткой передышки в результате операции, опять стала страдать кровотечениями. Болезнь ее была очень упорная. Водолечение перестало помогать ей. У нее мало было веры в мое лечение, хотя она и не противилась ему. Однако она и не думала искать помощи со стороны. Когда все мои средства оказались тщетными, я предложил ей отказаться от соли и стручковых овощей. Она не соглашалась, как я ее ни уговаривал, подкрепляя мои слова ссылкой на авторитеты. Кончилось тем, что она сделала мне вызов, напомнив мне, что и я сам не мог отказаться от этих пищевых продуктов, хотя я считал это целесообразным. Я был опечален и вместе с тем обрадован, обрадован тому, что могу доказать ей мою любовь. Я сказал ей: "Ты ошибаешься. Если бы я был нездоров, и врач посоветовал бы мне отказаться от этой или какой-нибудь другой пищи, я бы не колеблясь сделал это. Так вот: даже не будучи побуждаем к этому медицинскими соображениями, я отказываюсь на годичный срок от соли и стручковых овощей независимо от того, сделаешь ли ты то же самое или нет".

Она была потрясена и воскликнула в глубокой скорби: "Умоляю тебя прости меня. Зная тебя, я не должна была бы вызывать тебя на это. Я обещаю тебе отказаться от этих вещей, но ради неба возьми обратно свой обет. Это слишком для меня тяжело".

"Для тебя будет очень хорошо отказаться от этих продуктов, -- сказал я. -- У меня нет ни малейшего сомнения в том, что тебе станет лучше, когда ты это сделаешь. Что касается меня, то я не могу пренебречь обетом, данным мною с полной серьезностью. И наверно это будет полезно для меня, ибо всякое воздержание, чем бы оно ни было вызвано, благодетельно для человека. Поэтому не беспокойся обо мне. Это будет для меня испытанием, а для тебя нравственной поддержкой в осуществлении твоего решения"..

Она перестала настаивать. "Ты слишком упрям. Ты больше ничего слушать не будешь", -- сказала она и искала утешения в слезах.

Мне захотелось рассказать об этом случае, как о примере осуществления идеи сатьяграхи и как об одном из сладостных воспоминаний моей жизни.

После этого Кастурбай стала быстро поправляться, в результате ли питания без соли и без стручковых овощей, или от иных систематических изменений в ее диэте, или в результате моего зоркого наблюдения за строгим выполнением других правил жизни, или же, наконец, в результате душевного подъема, произведенного этим случаем, и если так, то в какой именно степени -- я сказать не могу. Но она скоро выздоровела, кровотечения ее прекратились совершенно, а репутация моя как врачевателя еще более укрепилась.

Перед свиданием с Гокале

По окончании движения сатьяграхи в 1914 г. я получил от Гокале указание вернуться на родину, побывав предварительно в Лондоне. В июле Кастурбай, Калленбах и я отправились в Англию.

Во время движения сатьяграхи я взял за правило путешествовать в третьем классе. Поэтому и в данном случае я взял билеты третьего класса. Между условиями путешествия в третьем классе на пароходе, на котором мы теперь ехали, и теми условиями, которые были на индийских каботажных судах и в железнодорожных поездах, была огромная разница. На индийских судах едва хватало мест для сиденья, еще меньше для спанья, и было очень грязно. Здесь же, когда мы ехали в Лондон, было достаточно просторно и чисто, и пароходная компания предоставила нам специальные удобства. Компания предоставила в наше распоряжение отдельный клозет, а пароходный буфетчик, зная, как мы привыкли питаться, распорядился снабжать нас фруктами и орехами. Как общее правило, пассажиры третьего класса получали мало фруктов или орехов. Благодаря этим предоставленным нам удобствам мы весьма приятно провели все четырнадцать дней нашего пребывания на пароходе.

Кое-что из происшедшего с нами во время путешествия достойно быть отмеченным. Г. Калленбах был охотник до биноклей, и у него их было штуки две, очень дорогих. Мы вели об этом ежедневно дискуссии. Я старался ему доказать, что владение этими вещами не соответствовало тому идеалу простоты, которого мы мечтали достигнуть. Однажды, когда мы стояли у люка нашей каюты, наши споры достигли высшей своей точки.

"Вместо того, чтобы делать из них яблоко раздора между нами, не лучше ли бросить их в море и разом все кончить?" -- сказал я.

"Конечно, бросьте прочь эти проклятые вещи", -- сказал Калленбах,

"Я так и думаю", -- сказал я.

"Так сделайте это", -- последовал быстрый ответ.

Я тут же бросил бинокли в море. Они стоили фунтов семь, но ценность их была не столько в рыночной цене, сколько в пристрастии г. Калленбаха к ним. Но освободившись от них, он уже больше не раскаивался в этом.,

Мое участие в войне

По приезде в Англию я узнал, что Гокале застрял в Париже, куда он уехал посоветоваться с врачами. Ввиду перерыва сообщений между Парижем и Лондоном неизвестно было, когда он вернется, а между тем я не хотел возвращаться на родину, не повидав его.

Что же было мне тем временем делать? В чем заключался мой долг в отношении войны? Сорабджи Ададжания, мой сотоварищ по тюремному заключению и сатьяграхе, готовился тогда в Лондоне к юридической карьере. Как один из лучших сатьяграхов он был послан в Англию, чтобы стать там адвокатом и иметь возможность заменить меня по возвращении в Южную Африку. Д-р Прандживандас Мета предоставил ему для этого средства.

У меня происходили собеседования с Дживраджем Мета и другими индийцами, учившимися в Англии. По соглашению с ними, мы созвали собрание индийцев, проживающих в Великобритании и Ирландии. Я изложил перед ними мои взгляды. Я считал, что индийцы, проживающие в Англии, должны принять какое-то участие в войне. Английские студенты поступали добровольцами в армию, и индийцы должны были не отставать от них. Против этого было выдвинуто множество возражений. Утверждали, что между положением индийцев и положением англичан делая пропасть. Мы -- рабы, а они -- хозяева. Как может раб. помогать своему хозяину, если последний очутился в беде? Разве не обязан раб, стремящийся к своему освобождению, использовать затруднения своего хозяина? Эта аргументация в то время не действовала на меня. Я понимал различие в положении индийцев и англичан, но я не постигал, что мы находимся в полном порабощении.

Мне казалось тогда, что дело не в британской системе как таковой, а в отдельных британских чиновниках, и что мы можем воздействовать на них своей любовью. Раз мы можем улучшить свое положение, оказав помощь англичанам и сотрудничая с ними, мы должны стоять с ними плечо к плечу в годину испытания и тем привлечь их на свою сторону. Хотя и тогда британская система представлялась мне ложной, все же я не считал ее тогда совершенно нетерпимой, как считаю теперь. Но если, потеряв веру в эту систему, я отказываюсь теперь сотрудничать с британским правительством, как же могли сотрудничать с ним мои друзья, которые уже тогда окончательно потеряли веру и в систему и в ее представителей.

Друзья, возражавшие мне, полагали, что как раз наступило время для смелого предъявления индийских требований и для улучшения положений индийцев.

Я же думал, что не следует использовать в наших интересах затруднения Англии, что более достойно и предусмотрительно не предъявлять наших требований, пока продолжается война. Я поэтому настаивал на своей точке зрения и призывал желающих записываться добровольцами. Призыв мой нашел широкий отклик: почти все национальности и вероисповедания Индии представлены были среди добровольцев.

Я написал обо всем этом лорду Крю и выразил нашу готовность получить подготовку к госпитальной работе, если это будет сочтено предварительным условием для принятия нашего предложения.

Лорд Крю после некоторых колебаний принял наше предложение и выразил нам благодарность за то, что мы отдали себя на служение империи в годину столь тяжкого испытания.

Добровольцы получили первоначальную подготовку по оказанию первой помощи раненым под руководством известного доктора Кантли. Срок обучения был шестинедельный, но он включал весь курс по оказанию первой помощи.

Нас обучалось человек 80. По истечении шести недель нас подвергли экзамену, который все мы, кроме одного, выдержали. Окончившие курс прошли затем военное обучение под руководством полковника Бекера.

Нравственная дилемма

Как только до Южной Африки дошла весть о том, что я и вместе со мною другие индийцы предложили свои услуги армии, я получил две телеграммы. Одна была от г. Поляка, который запрашивал меня, как согласуется мое поведение с исповедуемым мною принципом ахимсы.

Я до некоторой степени предвидел это возражение, ибо уже в моей книге Хинд Сварадж ("Самоуправление Индии") подверг этот вопрос обсуждению и имел обыкновение изо дня в день обсуждать его с моими друзьями в Южной Африке. Все мы сходились в признании безнравственности войны. Если я отказываюсь сопротивляться нападающему на меня, тем менее могу я участвовать в войне, в особенности, если я ничего не знаю целях и побуждениях воюющих. Друзья, конечно, знали, что я в годы бурской войны находился на военной службе, но они полагали, что взгляды мои с тех пор переменились.

В действительности же тот самый ход мысли, который убедил меня принять участие в бурской войне, оказался для них решающим и теперь. Для меня было совершенно ясно, что участие в войне никогда не могло быть приведено в согласие с принципом ахимсы. Но ведь человеку не всегда дано с одинаковой ясностью представлять себе свои обязанности. Тот, кто дал обет служить правде, часто принужден продвигаться ощупью. Тот самый факт, что он живет, -- есть, пьет и ходит, -- по необходимости включает в себе некоторые моменты нарушения ахимсы, разрушения жизни, пусть даже минимального. Когда два народа воюют, долг приверженца ахимсы заключается в том, чтобы остановить войну. Тот, кто не в силах выполнить этот долг, кто не имеет возможности или способности сопротивляться войне, может принимать в ней участие и одновременно всей душою стремиться к тому, чтобы и себя, и свой народ, и весь мир освободить от войны.

Я надеялся улучшить свое положение и положение моего народа, служа Британской империи. Находясь в Англии, я пользовался защитой британского флота и тем самым, что я искал убежища под охраной его вооруженной мощи, я непосредственно участвовал в его возможных насильственных действиях. Поэтому, если я желал сохранить свои связи с империей и жить под ее покровительством, я мог вступить на один из следующих трех путей: я мог открыто объявить о своем сопротивлении войне и в соответствии с законом сатьяграхи бойкотировать империю, покуда она не изменит своей военной политики. Я мог также добиваться для себя тюремного заключения, оказывая гражданское неповиновение тем из законов империи, которые того заслуживали. Наконец, я мог принять участие в войне и тем самым приобрести силу и способность сопротивляться военному насилию. Мне не доставало этой силы и способности, и я думал, что единственное средство приобрести ее -- это служить войне.

С точки зрения принципа ахимсы я не делал различия между сражающимися и несражающимися. Тот, кто добровольно поступил на службу в шайку разбойников, в качестве ли их возчика, или их сторожа, когда они уходят на свой промысел, или же их сиделки, когда они ранены, в той же мере виновен в разбое, как и сами разбойники. Совершенно так же тот, кто ограничивает свою деятельность уходом за ранеными в бою, не может быть огражден от обвинения в деянии, именуемом войной.

Я внутренне продумал все это таким именно образом, еще до получения запроса я обсудил этот вопрос с некоторыми друзьями и пришел к заключению, что мой долг предложить себя для службы на войне. Даже и теперь я не вижу ни единой трещины в этом ходе мысли и нисколько не раскаиваюсь в моем поступке, придерживаясь, как и тогда, взглядов, благоприятных политике контакта с англичанами.

Я знаю, что и тогда я не был в силах убедить всех моих друзей в правильности занятой мною позиции. Вопрос этот весьма деликатен. Он допускает различия в мнениях, а поэтому я с возможно большей ясностью представил мою аргументацию на обсуждение людей, верующих в учение ахимсы и делающих серьезные усилия для осуществления его на практике во всех случаях жизни. Приверженец правды не должен ничего делать только ради установившейся условности, Он всегда должен быть готов исправляться, и всякий раз как он обнаружит, что ошибается, он должен во что бы то ни стало признать свою ошибку и загладить ее.

Сатьяграха в миниатюре

Хотя из чувства долга я решил принять участие в войне, но мне не только не пришлось непосредственно участвовать в ней, но я даже оказался вынужденным и в эту критическую минуту последовать заветам сатьяграхи, так сказать, в миниатюрном масштабе.

Я уже упоминал, что был назначен особый офицер для руководства пашей военной подготовкой. У всех нас сложился такой взгляд, что этот командир является нашим начальником только в отношении вопросов чисто технических, а что во всех прочих отношениях главою отряда буду я и буду нести непосредственную ответственность за его внутреннюю дисциплину. Иными словами, что командир может распоряжаться в отряде только через мое посредство. Но поведение этого офицера сразу же рассеяло наши иллюзии.

Г-н Сорабджи Ададжания был человек проницательный. Он предупредил меня. "Остерегайтесь этого человека, -- сказал он. -- Он невидимому собирается нами командовать. Мы его слушаться не станем. Мы готовы смотреть на него только как на нашего инструктора. Но ведь и юноши, назначенные для обучения нас, также считают, будто они пришли сюда, чтобы начальствовать над нами".

Эти юноши, присланные обучать нас, были оксфордские студенты, которых командир назначил нашими отделенными.

Я со своей стороны обратил внимание на своевольные замашки командира. Я все же просил Сорабджи не волноваться и постарался успокоить его. Но он не легко поддавался убеждению.

Он с улыбкой возразил мне: "Вы слишком доверчивы. Эти люди надуют вас, а когда вы раскусите их, вы станете убеждать пае прибегнуть к методам сатьяграхи, и в результате и нае и вас вместе с нами ждет горькая участь".

"Что кроме горя может ожидать вас, раз вы соединили свою судьбу о моею? -- ответил Я. -- Сатьяграх рожден, чтобы быть обманутым. Пускай командир обманывает нас. Разве я пе говорил вам тысячу раз, что обманщик в конце концов обманывает лишь себя?"

Сорабджи расхохотался. "Хорошо, -- сказал он, -- продолжайте обманываться. Вы когда-нибудь обретете смерть на путях сатьяграхи и увлечете вместе с собою бедных смертных вроде меня".,

Эти слова напомнили мне о том, что писала мне покойная мисс Эмилн Хобхаус относительно движения отказа от сотрудничества: "Я не удивлюсь, если наступит день, когда ваша борьба за правду приведет вас на виселицу. Да укажет господь вам правильный путь и да защитит вас!"

Разговор с Сорабджи произошел сразу же после назначения командира. Через несколько дней наши отношения с ним достигли кульминационной точки. Когда я начал принимать участие в военных упражнениях, мои силы только что стали восстанавливаться после двухнедельного поста, а до места наших занятий мне приходилось итти около двух миль. Я заболел плевритом и чувствовал себя очень слабым. В виду этого мне пришлось временно остаться дома. Вот тут-то представился случай пустить в ход принципы сатьяграхи.

Командир стал все более развязно проявлять свою власть. Он давал нам ясно понять, что считает себя нашим начальником во всех отношениях, военных и невоенных, и хорошо давал нам почувствовать характер своей власти. Сорабджи прибежал ко мне. Он совсем не был склонен сносить это своеволие. Он сказал мне: "Все приказания мы должны получать через вас. На нас обрушивается целый ряд самых нелепых приказов, возмутительно неодинаковое отношение к нам и к тем юношам, которые присланы обучать нас. Мы должны притти к соглашению с командиром, в противном случае мы не сможем продолжать нашу службу; индийские студенты и все прочие, вступившие в наш отряд, не желают мириться с нелепыми приказами. B таком деле, которое было предпринято в полном сознании своего человеческого достоинства, нельзя терпеливо сносить оскорбления",

Я обратился к командиру и сообщил ему о постудивших ко мне жалобах. Он ответил письмом, в котором предлагал изложить эти жалобы в письменном виде и вместе с тем просил сказать жалобщикам, что нормальный путь представления жалоб -- это направлять их мне через отделенных командиров, которые в свою очередь доложат их мне через инструкторов.

На это я ответил, что не претендую ни на какую власть, что в смысле воинской дисциплины у меня нет никаких особых прав, но что в качестве председателя добровольческого отряда я просил бы разрешения выступать неофициально представителем добровольцев. Я также указал на те жалобы и пожелания, которые были доведены до моего сведения, а именно, что назначение отделенных командиров без внимания к желанию членов отряда вызвало резкое недовольство и что их следует отстранить, предложив отряду самому выбрать отделенных с последующим их утверждением в должности властью командира.

Это предложение не пришлось по вкусу командиру, который ответил, что избрание отрядом своих отделенных командиров противоречит воинской дисциплине и что отстранение уже назначенных отделенных вконец разрушило бы дисциплину.

Мы созвали общее собрание отряда и постановили отказать в повиновении. Я указал отряду на серьезные последствия применения принципов сатьяграхи. Но значительное большинство голосовало за резолюцию, сводившуюся к тому, что в случае, если назначенные капралы не будут отстранены и членам отряда не будет дана возможность выбрать на их место новых по своему усмотрению, члены отряда вынуждены будут воздерживаться от военных упражнений и лагерной службы.

Я тогда направил письмо командиру, сообщая ему, сколь горько разочаровал меня его отказ принять мое предложение. Я старался уверить его, что не требую для себя никакой власти и что прежде всего я хочу исполнить свой долг. Я обратил его внимание на уже имеющийся прецедент. Во время войны, хотя я не занимал никакого официального положения в южноафриканском индийском санитарном отряде, между полковником Галви и отрядом никогда не происходило никаких трений и что полковник ничего не предпринимал, не запросив меня предварительно о желаниях отряда. Я также препроводил командиру копию принятой нами накануне резолюции.

Все это не понравилось командиру, который счел, что наше собрание и принятая на нем резолюция была тяжкими нарушениями дисциплины.

Вслед за этим я обратился с письмом к статс-секретарю по делам Индии, осведомил его обо всем случившемся и приложил к письму копию нашей резолюции. Он прислал мне ответ, в котором разъяснял, что в Южной Африке условия были иные, и указывал, что, согласно существующим правилам, отделенные командиры назначаются старшим командиром; вместе с тем он заверял меня, что в будущем при назначении отделенных командиров старший командир будет принимать во внимание мои рекомендации.

Между нами и дальше продолжался обмен письмами, но мне не хочется далее задерживаться на этой печальной истории. Достаточно сказать, что тогдашний мой опыт был аналогичен тому, который имеет место в Индии. Угрозами и ласками командиру) удалось посеять рознь в отряде. Некоторые из тех, кто голосовал за резолюцию, поддались угрозам или уговорам командира и отступили от своего обещания.

Примерно в то самое время в госпиталь в Нетли неожиданно доставили много солдат и потребовались услуги нашего отряда. Те, кого командир смог убедить, отправились в Нетли. Прочие отказались. Я был прикован к постели, но поддерживал сношения с отрядом. Г. Роберте, помощник статс-секретаря, в эти дни несколько раз обращался ко мне. Он настаивал, чтобы я убедил моих товарищей служить. Он подал мысль выделить их в особый отряд, чтобы, работая в госпитале в Нетли, она были непосредственно подчинены тамошнему начальнику, и чтобы таким образом не было и речи об умалении их достоинства. Правительство будет удовлетворено этим, а вместе с тем будет оказана существенная помощь прибывшему в госпиталь большому количеству раненых. Это предложение пришлось по душе и моим товарищам и мне, и в результате даже те, кто прежде отказывался, отправились в Нетли.

Остался только я, прикованный к своей постели, стараясь выпутаться из неприятного положения, в которое я попал.

Доброта Гокале

Вскоре после того, как я заболел плевритом Гокале возвратился в Лондон. Мы между прочим говорили с ним и о моей болезни. Мои опыты диетического питания продолжались по-прежнему. Пища моя состояла из орехов, спелых и неспелых бананов, лимонов, оливкового масла, помидоров, винограда и т. п. Я совершенно отказался от молока, хлеба, стручковых овощей и всего прочего.

Меня лечил д-р Дживрадж Мета. Он решительно настаивал на том, чтобы я возобновил потребление молока и хлеба, но я был непреклонен. Об этом узнал Гокале. Он не придавал особой цены моим доводам в пользу питания одними фруктами и желал, чтобы я в интересах моего здоровья принимал все, предписываемое врачом.

Мне было нелегко противиться давлению со стороны Гокале. Он не хотел слышать моих возражений, и я просил его дать мне сутки на размышление. Вернувшись от него вечером, я и Калленбах стали обсуждать, как мне следует поступить. Калленбах был свидетелем моих опытов диетического питания и посочувствовал им, но теперь я видел, что ему было бы приятно, если бы я нарушил свою диету, раз это нужно для моего здоровья. Итак, мне предстояло решить вопрос самому, прислушиваясь лишь к голосу моей совести.

Я ночь напролет размышлял об этом. Нарушить мою диету значило для меня отказаться от своих идеалов в этой области, а в них я не видел ни одной слабой точки. Вопрос заключался в том, в какой мере должен был я подчиниться любовному давлению со стороны Гокале и как далеко мог я итти по пути нарушения моей диеты в так называемых интересах здоровья. В конце концов я решил продолжать мой опыт диетического питания там, где оно мотивировалось по преимуществу религиозными соображениями, а там, где мотивы носили смешанный характер, последовать совету доктора. Религиозные соображения преобладали в вопросе об отказе от молока. Я живо представлял себе те отвратительные приемы, при помощи которых калькуттские фермеры выжимают последнюю каплю молока у своих коров и буйволиц. Равным образом я чувствовал, что как мясо не есть пища для человека, так и молоко животного не может быть его нищей. Итак, утром я встал с твердым решением продолжать воздерживаться от молока.

Это решение успокоило меня. Я боялся встретиться с Гокале, но я был уверен, что он отнесется с уважением к моему решению.

Вечером Калленбах и я зашли к Гокале в национальный либеральный клуб. Он первым делом обратился ко мне с вопросом: "Что же, согласны ли вы следовать совету доктора?"

Я ласково, но решительно ответил: "Я готов уступить по всем пунктам кроме одного, относительно которого я прошу вас не оказывать на меня давления. Я не буду есть мяса, молока и молочных продуктов. Если отказ от них был бы равносилен смертному приговору, я предпочел бы умереть".

"Ваше решение окончательное?", -- спросил Гокале.

"К сожалению, я не могу принять иного решения, -- сказал я. -- Я знаю, что мое решение опечалит вас, и прошу вас простить меня".

Гокале, глубоко растроганный, ответил мне с печалью в голосе: "Я не одобряю вашего решения, я не вижу в нем никакого религиозного обоснования, но я больше не буду настаивать". И обернувшись к доктору Дживраджу Мета, он сказал ему "Пожалуйста не приставайте к нему больше. Предписывайте ему, что хотите, но только в тех границах, которые он сам для себя определил".

Доктор выразил свое неудовольствие, но ничего поделать не мог. Он посоветовал мне есть суп из мунга, примешивая в него немного асафетиды. На это я согласился. Я питался им день или два, но это только усугубило мою болезнь. Не считая эту-пищу подходящей для себя, я вновь обратился к фруктам и орехам. Доктор, разумеется, продолжал свое внешнее лечение. Это лечение несколько облегчало мои страдания, но мое решение связывало руки доктору.

Тем временем Гокале уехал на родину, он не в состоянии был выносить лондонские октябрьские туманы.

Однажды во время моей болезни ко мне зашел Роберте и стал меня убеждать уехать на родину. "В вашем положении, -- говорил он, -- вы вероятно не сможете работать в Нетли. Предстоят еще более жестокие холода. Я очень советую вам вернуться в Индию, потому что только там вы можете окончательно поправиться. Если после вашего выздоровления война будет еще продолжаться, вы вполне найдете возможность быть полезным и в Индии. Я считаю, что и так вы уже хорошо послужили общему делу".

Я согласился на его уговоры и стал готовиться к отъезду.

Hа Родину

Калленбах сопровождал меня в Англию, намереваясь поехать оттуда в Индию. Мы жили вместе и хотели, разумеется, ехать на одном пароходе. Но немцы находились под таким строгим наблюдением, что мы сильно сомневались, получит ли Калленбах паспорт. Я принимал к этому все меры, и Роберте, сочувствовавший тому, чтобы он получил паспорт, телеграфировал в этом смысле вице-королю. Ответ лорда Гардинга гласил: "К сожалению правительство Индии не склонно итти на такой риск". Мы все поняли, что означает этот ответ.

Мне было тяжко расставаться с Калленбахом, но я видел, что он страдает еще больше. Если бы ему тогда удалось приехать в Индию, он теперь вел бы простую счастливую жизнь земледельца и ткача. Ныне же он в Южной Африке ведет прежний образ жизни и делает большие дела как архитектор.

Мы взяли с собой сухие фрукты, привезенные нами из Южной Африки, так как большинство из них нельзя было достать на пароходе, тогда как свежие фрукты на нём получить было легко.

Д-р Дживрадж Мета наложил бандажи на мои ребра и просил меня не снимать их пока мы не достигнем Красного моря. В течение двух первых дней я терпел это неудобство, но кончилось тем, что терпение мое лопнуло. С большим трудом мне удалось удалить бандажи и обрести вновь возможность мыться и купаться.

Пища моя состояла по преимуществу из орехов и фруктов. Мое здоровье с каждым днем улучшалось и в Суэцком канале я уже почувствовал себя гораздо лучше. Я был еще слаб, но уже чувствовал себя совершенно вне опасности и постепенно стал увеличивать свои упражнения. Свое выздоровление я приписывал главным образом чистому воздуху умеренной зоны.

Не знаю почему, но на этом пароходе грань, разделявшая пассажиров англичан и индийцев, была резче той, которую мне пришлось наблюдать на моем пути из Южной Африки. Я разговаривал с некоторыми англичанами, но разговор носил скорее формальный характер. Не было с ними тех сердечных бесед, которые бывали на. южноафриканском пароходе. Как мне кажется, причина эта заключалась в том, что в глубине души англичане сознательно или бессознательно чувствовали себя представителями господствующей расы, а индийцы в глубине души чувствовали свою принадлежность к порабощенной расе.

Я с нетерпением рвался на родину, чтобы уйти из этой атмосферы.

Когда мы приехали в Бомбей, я был вне себя от радости, вступая на родную землю после десятилетнего изгнания.

Гокале организовал мне встречу в Бомбее, куда он приехал невзирая на свое болезненное состояние. Я возвращался в Индию в пламенной надежде соединиться с ним душою и тем самым почувствовать себя свободным. Но судьба готовила мне другое.

Часть пятая

Первые впечатления

Группа, выехавшая из Финикса, прибыла в Индиго раньше меня. По первоначальному нашему плану я должен был уже быть на месте к ее приезду, но дела, задержавшие меня в Англии, расстроили все наши планы. Когда стало очевидным, что я задержусь в Англии на- неопределенное время, стал вопрос, где устроить переселенцев из Финикса. Я хотел, чтобы они все, если возможно, обосновались в Индии, и вели там тот же образ жизни, что в Финиксе.

Не будучи в состоянии рекомендовать им какой-нибудь ашрам, я телеграфировал им, чтобы они разыскали мистера Эндрюса и последовали его указаниям.

Таким образом они первоначально попали в Кангри Гурукул, где покойный Свами Шраддананджи принял их как родных детей. Потом они были устроены в ашраме в Шантиникетапе, где "поэт" и его окружающие относились к ним с такою же любовью. Пребывание их в обоих этих местах принесло пользу им, равно как и мне.

Поэт, Шраддананджи и Сушил Рудра, как я бывало говорил Эндрюсу, составляли его "троицу". В Южной Африке он неустанно говорил о них. Из всех приятных воспоминаний, вынесенных мною из Южной Африки, ежедневные рассказы Эндрюса об этой великой "троице" принадлежат к наиболее приятным и наиболее сильно запечатлевшимся. Эндрюс связал теперь переселенцев из Финикса с Сушил Рудра. Последний не имел ашрама, но у него был дом, который он предоставил в полное распоряжение переселенцев. Не прошло и дня, как они уже чувствовали себя в доме Рудры, как в своем доме и, по-видимому, совсем не скучали по Финиксу.

Только по прибытии в Бомбей я узнал, что они находятся в Шантиникетане. Я поэтому горел нетерпением посетить их, и сделал это при первой возможности после свидания с Гокале.

Прием, устроенный мне в Бомбее, представил мне случай организовать нечто вроде сатьяграхи в малом масштабе.

На банкете в мою честь в доме мистера Джехангир Петита я не решался говорить на гуджарати. В его хоромах, полных ослепительного блеска, я, проживший лучшие свои годы с законтрактованными рабочими, чувствовал себя как мужик из деревни. Мое облачение -- катиавадский плащ, тюрбан и доти, -- правда, придавало мне тогда более цивилизованный вид, нежели я имею теперь. Но от блеска и роскоши в доме Петита я чувствовал себя не в своей тарелке. Потом я несколько освоился с окружением, когда Фирозшах Мета взял меня под свое покровительство.

Затем была вечеринка у гуджаратцев: они никак не хотели отпустить меня без торжественного приема. Организатором ее был покойный Уттамлал Триведи. С программой вечера я ознакомился предварительно, чтобы ориентироваться, кто и на каком языке будет говорить. Среди гостей присутствовал, между прочим, Джинна, -- не помню уже, в качестве председателя или главного оратора. Хотя он гуджаратец, но свою коротенькую, довольно милую речь он произнес по-английски. Насколько мне помнится, и большинство других речей произнесено было на английском языке. Когда дошла очередь до меня, я, выразив свою благодарность на гуджаратском языке, объяснил, почему я так отстаиваю языки гуджарати и индустани, и закончил выражением скромного протеста против употребления английского языка на собрании гуджаратцев. Я решился на этот протест не без некоторого колебания: я опасался, что присутствующие сочтут нетактичным, что человек, вернувшийся в Индию после многих лет пребывания на чужбине, позволяет себе критиковать установившиеся местные обычаи и порядки. Но по-видимому все правильно поняли мотивы, побудившие меня ответить непременно на гуджарати, и я с удовольствием констатировал, что мой протест не вызвал возражений у публики.

Вечеринка эта внушила мне решимость впредь не стесняться в изложении моих взглядов и чаяний перед соотечественниками.

После краткого, но полного впечатлений и наблюдений пребывания в Бомбее я по приглашению Гокале направился в Пуну.

У Гокале в Пуне

Сейчас же по прибытии в Бомбей я получил от Гокале сообщение, что губернатор желает меня видеть и что мне следовало бы посетить его до отъезда в Пуну.

Так я и сделал. После обычных приветствий его превосходительство обратился ко мне со словами:

"Я просил бы вас только об одном. Всякий раз, когда будете предпринимать какие-нибудь шаги в отношении правительства, старайтесь предварительно повидаться со мной. Обещаете?". "Охотно даю это обещание, -- ответил я, -- потому что, как сатьяграх, я ставлю себе за правило предварительно уяснить себе точку зрения моего противника, и, если возможно, стараюсь притти к соглашению с ним. Я неукоснительно придерживался этого правила в Южной Африке и буду придерживаться его и здесь".

Лорд Виллингдон поблагодарил меня и сказал: "Можете приходить ко мне, когда вам только угодно. И вы убедитесь, что мое правительство не делает преднамеренно ничего плохого".

"Эта вера, -- ответил я, -- служит мне поддержкой в моей работе".

После этого я отправился в Пуну. Буквально невозможно передать здесь все воспоминания о том столь приятном для меня времени.

Гокале,. равно как и члены "Общества слуг Индии", обласкали меня. Насколько мне помнится. Гокале нарочно пригласил их, чтобы познакомить со мной. Я совершенно откровенно беседовал с ним по самым разнообразным вопросам.

Гокале очень хотел, чтобы я стал членом этого общества. Но другие члены полагали, что ввиду значительных расхождений между мною и ими как в отношении преследуемых целей, так и приемов работы, было бы для меня, пожалуй, неудобно вступить в "Общество слуг Индии", Гокале же был того мнения, что несмотря на стойкость моих убеждений, я способен и склонен терпимо отнестись к убеждениям членов общества.

"Но, -- прибавил он, -- члены нашего общества еще не знают, что вы всегда склонны к соглашению путем взаимных уступок. Они тверды в своих принципах, к тому же они независимы в своих суждениях. Я надеюсь, что они вас примут. Но и в противном случае вы все-таки ни на секунду не сомневайтесь в их глубоком уважении и любви к вам. Отказ в допущении вас будет означать лишь, что они не решаются итти на риск из опасения испортить отношения с вами. Но будете ли вы формальным членом "Общества слуг Индии" или нет, -- я лично буду вас считать таковым".

Я поделился с Гокале моими планами и намерениями. Совершенно независимо от того, примут меня в общество или нет, я хотел бы иметь ашрам, где я мог бы обосноваться вместе с переселенцами из Финикса. Лучше всего было бы устроиться где-нибудь в Гуджарате, так как я сам оттуда, и полагаю, что я могу быть более всего полезен Индии, если буду работать на пользу Гуджарата.

Гокале эта идея понравилась :"Чем бы ни закончились ваши переговоры с членами общества, вы можете рассчитывать на меня в смысле денежной помощи ашраму.

Я был тронут его любезностью и был особенно рад, что он снимает с меня заботу о приискании средств.

Д-р Дев вскоре получил распоряжение открыть для меня в книгах "Общества слуг Индии" текущий счет, откуда я мог бы черпать средства для ашрама и других общественных надобностей.

Накануне моей поездки в Шантиникетан Гокале устроил для меня маленькую вечеринку с участием нескольких избранных друзей, предварительно позаботившись, чтобы угощение было по моему вкусу, т. с. состояло из фруктов и орехов. Хотя вечеринка происходила всего в нескольких шагах от его дома, но он еле мог одолеть это расстояние. Однако симпатия ко мне взяла верх и он захотел обязательно притти. Но на вечеринке с ним приключился обморок, и пришлось отнести его домой. С ним это уже бывало и раньше и потому, придя в себя, он прислал нам сказать, чтобы мы продолжали вечеринку.

"Что это -- угроза?"

Из Пуны я поехал в Раджкот, а оттуда в Порбандар. Там я должен был повидаться с вдовой брата и с другими родственниками.

Со времени кампании сатьяграхи в Южной Африке я изменил свою манеру одеваться, чтобы не слишком отличаться от индийских законтрактованных рабочих. В Англии -- в своих четырех степах -- я не изменил этой одежде. В Бомбей я приехал в ка-тиавадском костюме, т. с. в рубашке, доти, плаще и в белом шарфе -- все из индийской ткани. Но из Бомбея я собирался ехать третьим классом и считал, что шарф и мой прежний плащ будут лишними для такой поездки. Я купил вместо них кашмирский плащ, стоивший 8 или 10 ана. В таком виде меня обязательно должны были принять за бедняка.

В Индии в то время свирепствовала эпидемия чумы. Все пассажиры третьего класса подвергались по дороге медицинскому осмотру, -- не помню уже, в Вирамгаме или Вадване. У меня была легкая лихорадка, и инспектор, установив, что у меня повышенная температура, велел мне явиться к правительственному врачу в Раджкоте, записав при этом мою фамилию.

Кто-то сообщил, что я проезжаю через Вадван, ибо на вокзале в Вадване меня встретил портной Мотилал, местный крупный общественный работник. Он рассказал мне о Вирамгаме и тамошних неприятностях для пассажиров. Меня лихорадило, и я не быя расположен к длительной беседе. Поэтому я коротко спросил:

"Вы готовы сесть в тюрьму?".

Я предполагал, что Мотилал принадлежит к числу тех пылких юнцов, которые имеют привычку говорить, не подумавши вперед. Но Мотилал был не из таких. Он ответил мне твердо и обдуманно:

"Мы, разумеется, пойдем в тюрьму, если вы поведете нас. Мы, жители Катиавада, имеем преимущественное право на вас. Мы не будем вас сейчас задерживать, но вы должны обещать остановиться здесь на обратном пути. Вам понравятся работа и настроения нашей молодежи. Будьте уверены, что мы откликнемся на! первый ваш зов".

Мотилал пленил меня. Его товарищ, расхваливая его, сказал:

"Наш друг -- простой портной. Но он такой мастер своего дела, что легко зарабатывает 15 рупий в месяц (больше ему не надо), работая по часу в день. Остальное время он отдает общественной работе. Он руководит нами, несмотря на то, что мы образованнее его".

Впоследствии, ближе познакомившись с Мотилалом, я нашел, что эти похвалы не преувеличены. Он проводил каждый месяц по нескольку дней в ашраме, учил детей портняжничать и сам шил кое-что для ашрама. Он умер очень молодым, и его смерть была большой потерей для общественной жизни Вадвана.

Сейчас же по приезде в Раджкот я направился к правительственному врачу. Врач меня знал и почувствовал себя очень неловко. Он сердился на инспектора, но совершенно напрасно, ибо тот не знал меня, а если и знал бы, то все равно должен был выполнить свою обязанность и направить меня к врачу.

Осмотр пассажиров третьего класса с точки зрения санитарии необходим. Люди любого положения, путешествующие в третьем классе, должны подчиниться всем тем правилам, которым подчиняются бедняки. Чиновники обязаны быть беспристрастными. Па моим наблюдениям чиновники смотрят на пассажиров третьего класса, не как на равных себе, а как на скот. Они говорят с ними пренебрежительно и не удостаивают их ни ответами, ни объяснениями; пассажиры третьего класса должны подчиняться железнодорожному чиновнику, точно они его лакеи. Чиновник может безнаказанно оскорблять и бить их, задерживать выдачу билетов, заставляя даже опаздывать на поезд. Все это я видел собственными глазами. И это положение не изменится до тех пор, пока богатые не станут добровольно ездить в третьем классе, откажутся от своих преимуществ и привилегий и начнут борьбу с грубостью и несправедливостью.

Повсюду в Катиаваде я слышал жалобы на притеснения, чинимые кордоном в вирамгамской таможне. Я решил немедленно воспользоваться предложением лорда Виллингдона и поговорить с ним. Я собрал и изучил все материалы по этому вопросу и, убедившись в справедливости жалоб, вступил в переписку с бомбейским правительством. Затем отправился с визитом к лорду? Виллингдону.

"Мы бы давно сняли этот кордон, -- сказал лорд Виллингдон, -- если бы это было в наших силах. Вы должны обратиться по этому вопросу к правительству Индии".

Я написал письмо центральному правительству Индии, но не получил ответа. Только позднее, когда мне пришлось беседовать с лордом Челмсфордом, я упомянул об этом факте. Он был очень удивлен, сейчас же затребовал дело о Вирамгаме и обещал снять кордон, если местные власти не дадут удовлетворительных разъяснений. Несколько дней спустя я прочел в газетах, что кордон в Вирамгаме снят.

Я считал это происшествие началом сатьяграхи в Индии. Во время моего пребывания в Бомбее правительственный секретарь выразил недовольство по поводу речи, которую я произнес в Багасре (Катиавад) и в которой я упомянул о сатьяграхе.

"Это что -- угроза? -- спросил он. -- Неужели вы думаете, что сильное правительство уступит угрозам?"

"Это была не угроза, -- ответил я, -- а попытка воспитать массы. Моя обязанность -- указать народу все законные средства, позволяющие избавиться от бедствий, которые причиняют ему страдания. Нация, которая желает стать самостоятельной, должна знать все пути, ведущие к свободе. Обычно она хватается за насилие как за последнее средство. Сатьяграха же представляет собою оружие, не имеющее никакого отношения к насилию. Я считага своей обязанностью разъяснить населению, как им пользоваться и в каких именно пределах. Я не сомневаюсь, что английское правительство сильно, но не сомневаюсь также в том, что сатьяграха -- могущественное оружие".,

Умный секретарь скептически покачал головой.

"Посмотрим", -- сказал он.

Шантиникетан

Из Раджкота я направился в Шантиникетан. Учащиеся и преподаватели осыпали меня знаками внимания.

Колонистам из Финикса были отведены в Шантиникетане особые участки. Во главе колонии стоял Маганлал Ганди. Он взял на себя наблюдение за строгим выполнением в Финиксе всех правил ашрама. Я видел, что благодаря своему любовному отношению, своим познаниям и настойчивости он приобрел влияние во всем Шантиникетане.

В то время там жили Эндрюс и Пирсон. Из бенгальских учителей мы довольно тесно сошлись с Джагаданандбабу, Непалбабу, Сантошбабу, Калибабу, Нагенбабу и другими.

По своему обыкновению я быстро подружился с преподавателями и учащимися и завел с ними беседу о самопомощи. Я утверждал, что если они откажутся от услуг наемных поваров и сами будут варить себе пищу, то учителям это даст возможность следить за кухней в интересах морального и физического здоровья учеников, а ученики научатся сами обслуживать себя. Некоторые качали головами, другие одобряли это предложение.

Ученики восторженно ухватились за мой план вероятно по инстинктивному интересу ко всякой новизне. Мы решили сделать опыт.

Поэт, когда я спросил его мнения, сказал, что он не возражает против плана, если учителя его одобрят. Обращаясь же к мальчикам, он сказал: "Опыт этот является ключом к "свараджу".

Пирсон с жаром принялся за дело. Была организована специальная группа для чистки овощей, другая для очистки зерна. Нагенбабу и другие принялись за уборку кухни и других помещений.

Было трудно рассчитывать, чтобы 125 учеников и преподавателей сразу привыкли к физическому труду. Ежедневно происходили прения. Иные очень скоро уставали. Но Пирсон был неутомим. Он постоянно возился с чем-нибудь на кухне, где брал на себя чистку более крупной посуды. Во время чистки посуды группа учащихся играла в кухне на ситаре, чтобы работа не казалась такой скучной. Во всяком случае в Щантиникетане началась трудовая жизнь.

Переселенцы из Финикса не только сами обслуживали свою кухню, но и чрезвычайно упростили приготовление пищи. Всякие приправы были изъяты. Рис, "дал", овощи и даже белая мука варились в одном котле.

В Шантиникетане учащиеся завели у себя такую же кухню, которая обслуживалась ими самими при участии одного или двух учителей.

Через некоторое время однако дело это было заброшено. Я считаю, что школа ничего не потеряла от того, что проделала этот опыт, а учителя несомненно извлекли из него для себя некоторую пользу.

Я намеревался остаться в Шантиникетане на некоторое время, но обстоятельства сложились иначе. Я не прожил там и недели, как пришла телеграмма о смерти Гокале. В храме ашрама был созван митинг в знак национальной печали. В тот же день я с женой и Маганлалда выехал в Пуну.

Эндрюс провожал меня до Бурдвана.

"Вы все-таки рассчитываете, что в Индии будет сатьяграха? Когда по-вашему настанет этот момент?" -- спросил он меня.

"Трудно сказать, -- ответил я. -- Я лично ровно ничего не буду предпринимать в течение целого года. Гокале взял с меня слово, что я буду путешествовать по Индии, чтобы набраться опыта, и не стану высказываться по общественным вопросам, пока не закончится испытательный срок. Но даже по истечении года я не стану торопиться высказывать свои мнения. Во всяком случае я не думаю, что сатьяграха может явиться в Индии раньше, чем через пять лет".

Должен отметить, что Гокале подсмеивался над некоторыми моими идеями, высказанными в "Hind Swaraj" ("Самоуправление Индии").

Он говорил: "После года пребывания в Индии ваши воззрения изменятся".

Мытарства пассажиров третьего класса

В Бурдване нам пришлось лично испытать все мытарства, которые в Индии приходится претерпевать пассажирам третьего класса уже при самой покупке билета. "Билеты третьего класса так рано не продаются", -- заявили нам в кассе. Я пошел к начальнику станции, до которого не так легко было добраться. Но к он повторил мне то яге самое. Наконец, касса открылась, и я подошел, чтобы купить билеты. Но получить их было не так просто. Здесь действовало право сильного: пассажиры, которые были посмелее и не считались с остальными, подходили все время к кассе и отталкивали меня.

Пассажиры, уже находившиеся в поезде, ругались и толкались и даже дрались между собой. Мы бегали по платформе туда и обратно, всюду получая один ответ: "Мест нет". Я подошел к кондуктору. Он сказал: "Постарайтесь куда-нибудь влезть или ждите следующего поезда".

"Но я еду по спешному делу", -- вежливо ответил я. У него не было времени выслушать меня, и я не знал, что делать. Я сказал Маганлалу, чтобы он как-нибудь проник в поезд, а сам вошел с женою в междуклассный вагон. Кондуктор заметил это и на станции Асансол предложил мне доплатить за билет.

"Вы были обязаны найти нам место. Мы здесь потому, что все: было занято. Мы охотно перейдем в третий класс, если вы нас устроите там".

"Нечего рассуждать, -- сказал кондуктор, -- я не могу устроить вас в третьем классе. Доплачивайте или вылезайте".

Мне необходимо было попасть в Пуну и потому я доплатил за билет до этой станции. Но я был возмущен такой несправедливостью. Утром мы прибыли в Могалсарай. Маганлалу удалось найти свободное место в вагоне третьего класс, куда и мы перешли. Я сообщил контролеру о происшедшем и просил у него удостоверения, что мы на станции Могалсарай пересели в вагон третьего класса. Но он наотрез отказался. Тогда я направился к начальнику станции. Тот ответил: "Обычно мы без соответствующего удостоверения не возмещаем переплаты. Для вас же мы сделали исключение. Но мы не можем возместить перебор со станции Бурдван до Могалсарая".

Подобных недоразумений в поездках третьим классом я имел много. Я мог бы наполнить целый том описанием их. Но здесь я упоминаю о них лишь мимоходом. Я глубоко сожалел и продолжаю сожалеть, что состояние моего организма впоследствии заставило меня отказаться от поездок в третьем классе.

Мытарства пассажиров третьего класса обусловлены несомненно своеволием железнодорожных властей. Но в мытарствах этих повинны и грубость, скверные привычки, эгоизм и невежество самих пассажиров. Хуже всего то, что они сами не сознают своего эгоизма и своей грубости. За все это следует порицать нас, "образованных", которые индифферентно относятся к массе.

Мы приехали в Кальян еле живые. Маганлал и я добыли себе воды для омовения. Только я начал набирать воду для жены, как ко мне подошел Кауль из "Общества слуг Индии" и предложил проводить мою жену в уборную второго класса. Я знал, что она не имеет права пользоваться вторым -классом, но после некоторого колебания я согласился.

Мое согласие, сознаю, было недопустимо для взыскующего истины.

Ходатайства

Прибыв в Пуну, мы после отправлений церемоний "Шрадда" обсуждали судьбы "Общества слуг Индии" и вопрос о моем членстве. Этот вопрос оказался весьма щекотливым для меня. Пока Гокале был в живых, у меня не было надобности вступать в общество. Мне нужно было только следовать его указаниям, -- положение, которое было для меня очень удобно. Плавая по бушующему морю индийской общественной жизни, я нуждался в верной руке искусного кормчего. Таким кормчим был для меня Гокале. G его же смертью я был предоставлен самому себе. И я увидел, что мой долг стать членом "Общества слуг Индии". Вступление в общество я думал, будет приятно покойному.

Большинство членов "Общества слуг Индии" находилось тогда в Пуне. Я стал убеждать их, стараясь рассеять их опасения насчет меня. Но я видел, что мнения у них расходятся: одни члены были за допущение меня, другие -- против. Я не сомневался в преданности и расположении обеих сторон ко мне и объяснял позицию противников тем, что их лояльность по отношению к обществу была сильнее их расположения ко мне. Наши пререкания были поэтому свободны от всякого привкуса горечи, а носили чисто принципиальный характер. Противники указывали, что по ряду важных проблем моя позиция диаметрально противоположна их позиции и что мое пребывание в обществе чревато опасностями для общества и тех задач, ради которых оно было создано. Мы долго спорили, и, наконец, отложили окончательное решение еще на некоторое время.

Возвращаясь домой, я все думал, имею ли я право стать членом общества, если буду допущен только простым большинством голосов. Будет ли это лояльно по отношению к Гокале? И я ясно понял, что при таком резком разногласии среди членов общества по вопросу о допущении меня, с моей стороны будет самым правильным отказаться от мысли вступить в общество и тем избавить моих противников от щекотливого положения. Именно этого требовала от меня лояльность по отношению к обществу и к Гокале. Мысль эта внезапно осенила меня, и я немедленно написал: г. Шастри, чтобы он снял мою кандидатуру. Противники вполне оценили мой поступок и узы нашей дружбы стали еще прочнее.

Кумба Мела

Из Пуны я отправился в Рангун, где хотел повидаться с доктором Мета. По дороге я остановился в Калькутте. Здесь я был гостем покойного бабу Бупендранат Басу. Бенгальское гостеприимство достигло здесь своего апогея. В то время я питался исключительно фруктами, и потому к моему столу доставлялись всякие орехи и фрукты, какие только можно было раздобыть в Калькутте. Хозяйки дома бывало по ночам чистили для меня

орехи. Из свежих фруктов мне с величайшим старанием готовили индийские блюда. Для моих спутников, среди которых был мой сын Рамдас, также приготовлялись всякого рода яства. Конечно, как я ни ценил такое изумительное гостеприимство, но оно меня тяготило". Мне было неловко, что из-за двух-трех гостей хлопочет весь дом. Я не знал, как избавиться от этого смущавшего меня внимания.

В Рангун я поехал палубным пассажиром. Если в доме Басу мы страдали от избытка внимания, то здесь было как раз наоборот. Палубные пассажиры были лишены даже самых элементарных удобств. То, что именовалось ванной, было невероятно грязно. Уборные представляли собой смрадные клоаки. Для того чтобы ими пользоваться, нужно было или переходить вброд через мочу и экскременты или прыгать через них. Положение было невыносимо. Жалобы капитану ни к чему не привели. Нечистоплотность пассажиров довершила картину. Они плевали, пачкали все кругом остатками своей пищи, табака и листьев бетеля. Они без конца орали, ссорились, каждый старался занять как можно больше места.

По прибытии в Рангун я написал обстоятельную жалобу пароходной компании. Она возымела свое действие, и на обратном пути было уже лучше.

Тот год -- 1915 -- был годом ярмарки Кумба, которая устраивается в Хардваре раз в 12 лет.

Ярмарка меня ничуть не интересовала. Но мне хотелось видеть махатму Мунширирамджи, который находился тогда в своем гурукуле. Общество Гокале послало для обслуживания ярмарки большой отряд добровольцев, во главе которого стоял пандит Хридаянат Кунзру. Организацию санитарной части взял на себя д-р Дев. Мне предложили послать им в помощь отряд Финикса, с которым отправился Маганлал Ганди. Я присоединился к отряду, когда вернулся из Рангуна.

Путешествие из Калькутты в Хардвар было особенно мучительным. Нам пришлось испытать всего понемногу. Временами не освещались вагоны. В Сахаранпуре часть из нас перевели в товарные вагоны, а часть в вагоны для скота. Это были просто товарные платформы без крыш, и мы поджаривались на полуденном солнце, сидя на раскаленном железном полу. Несмотря на все мучения от жажды, индусы отказывались от воды, если она была "мусульманской". Они ждали "индусской воды". Но эти же самые индусы! "овеем не раздумывают, если во время болезни доктор предписывал им вино, или мясной бульон, или если ту же воду дает им какой-нибудь аптекарь мусульманин или христианин.

Уже пребывание в Шантиникетане показало нам, что наша главная работа в Индии будет состоять в уборке мусора. В Хардваре палатки для добровольцев были уже расставлены в "дармашала". Д-р Дев велел вырыть несколько ям, которые должны были служить отхожими, местами. Для присмотра за ними ему приходилось пользоваться услугами платных мусорщиков. Это была как раз работа для группы Финикса.

Мы предложили свои услуги, чтобы зарывать экскременты в землю и следить за чистотой. Д-р Дев с благодарностью принял наши услуги. Предложение было сделано мною, но выполнять его должен был Маганлал Ганди. Мои обязанности заключались преимущественно в том, что я сидел в палатке, давал "даршан" и вел религиозные и другие дискуссии с бесчисленным множеством паломников, которые ко мне обращались. У меня пе оставалось ни одной свободной минуты. Жаждущие "даршана" следовали за мной в купальню и не оставляли меня в покое даже во время еды. Только здесь, в Хардваре, я понял, какое впечатление произвела по всей Индии моя скромная работа в Южной Африке.

Но завидного в этом ничего не было. Там, где не знали, кто я, мне приходилось переносить все неприятности, выпадающие на долю миллионов людей при путешествиях по железным дорогам. Там, где меня окружала толпа, прислушивавшаяся ко мне, я становился жертвой ее неистовых домогательств "даршана". Что было хуже -- трудно сказать. Меня часто выводило из себя, а еще чаще до крайности огорчало пристрастие индусов к "даршанвалам".

В то время я был достаточно силен, чтобы бродяжить. Кроме того, был еще не настолько известен, чтобы мне нельзя было пройти по улице без привлечения всеобщего внимания. Во время этих своих хождений мне чаще всего приходилось наблюдать у паломников не набожность, а отсутствие сосредоточенности, лицемерие и неопрятность. Эти "саду" невидимому существовали только для того, чтобы наслаждаться приятными сторонами жизни.

В Хардваре я был поражен, увидев корову с пятью ногами. Но сведущие люди вскоре просветили меня: пятиногая корова была жертвой алчности злых людей. Пятая нога была отрезана от живого теленка и привита к плечу коровы. Результатом этого двойного акта жестокости пользовались для опорожнения карманов у невежественных людей. Ни один индус не мог пройти мимо коровы, чтобы не пожертвовать что-нибудь за подобное чудо.

Я приехал в Хардвар, совсем не испытывая настроений паломника. Я никогда не посещал мест паломничества в поисках благочестия. Но не могли же все толпы народа, собравшиеся здесь, быть сплошь лицемерами или только любителями зрелищ. Я не сомневаюсь, что многие явились сюда для самоочищения и для подвига. Трудно, почти невозможно выразить, до какой степени подобная вера очищает душу.

Лакшиан Джула.

Я почувствовал большое облегчение, когда увидел в гурукуле гигантскую фигуру махатмы Мунширамджи. В гурукуле после шума и гама Хардвара я нашел полный покой.

Махатма отнесся ко мне с любовью. Брахмачари были полны внимание ко мне. Здесь впервые я познакомился с Ачарья Ра-мадевджи и сразу понял, какую огромную силу он представляет собой. Наши взгляды по некоторым вопросам не сходились, но тем не менее наше знакомство скоро перешло в дружбу.

Между прочим я долго обсуждал с Ачарья Рамадевджи и другими профессорами необходимость введения в гурукуле обучения производственным навыкам. Могу сказать, что я неохотно покинул это место.

Я очень много слышал о красоте Лакшман Джула (висячего моста через Ганг), и друзья советовали мне непременно посмотреть его. Я решил пойти туда пешком, -- и сделал это в два приема. По дороге мы остановились в Хришикеше, где многие са-таьяси" посетили меня. Один из них особенно привязался ко мне. Там была и группа из Финикса и ее присутствие вызвало у "свами" много вопросов. Ми дискутировали с ним на религиозные темы.

Когда он увидел меня впервые выходящим из Ганга голым и с обнаженной головой, он огорчился, что у меня нет пучка волос на голове и священного шнура вокруг шеи.

"Мне горестно, что вы, верующий индус, -- сказал он мне, -- не имеете "шика" (пучка волос) и священного шнура на шее. Эти внешние знаки индуизма должны быть у каждого доброго индуса".

Тут я расскажу, каким образом я остался без этих двух символов индуизма.

Когда мне было лет десять, я завидовал мальчикам-брахманам, игравшим связками ключей на своих священных шнурах. Семьи "вайшья" в Катиаваде не носили еще в то время священных шнуров. Затем началось движение за ношение этих шнуров первыми тремя "варна". В результате они появились у многих членов рода Ганди. Брахман, обучавший троих мальчиков из нас "Рамаракше", надел и нам эти шпуры. Связки ключей у меня не было. Но я достал ключ, который и привесил к шнуру, и играл им так часто, что шнур поистерся и оборвался. Горевал ли я, что остался без шнура, не помню. Знаю только, что не обзавелся новым.

Несколько раз в Индии и в Южной Африке меня пытались убедить снова надеть священный шнур. Я не соглашался. Ведь "шудры" же не носили его. Почему другие "варна" должны были его иметь? И я не видел резонной причины усвоить эту ненужную привычку.

Как вайшнав, я естественно носил вокруг шеи "канги", и "шика" считалась в глазах пожилых людей обязательной. Перед отъездом в Англию я избавился от "шика", считая, что если мне случится сидеть с обнаженной головой, то англичане будут смеяться надо мною, как над варваром, увидя "шика". В Южной Африке я заставил своего родственника Маганлала Ганди также уничтожить "шика", хотя он очень дорожил ею.

Я чистосердечно сознался во всем этом "свами" и сказал:

"Я не вижу необходимости носить священный шнур, так как многие индусы не имеют его и все же остаются индусами. К тому же священный шнур должен быть символом духовного возрождения, которое предусматривает со стороны верующего стремление к все более и более высокой и чистой жизни. Я. сомневаюсь, чтобы при теперешнем состоянии индуизма в Индии, индусы могли претендовать на право носить символ, имеющий такое значение. Они смогут получить это право только тогда, когда индуизм очистится от института неприкасаемости, уничтожить существующие различия между высшими и низшими и освободится от всех гнездящихся в нем зол и постыдных обычаев. Мой ум восстает поэтому против ношения священного шнура. Но ваши соображения относительно "шика" не лишены основания. Я перестал носить ее из ложного стыда и хочу снова отрастить себе волосы. Я поговорю с товарищами".

"Свами" не согласился со мной относительно священного шнура. Как раз те доводы, которые я привел против священного шнура, казались ему доказательствами необходимости носить его. Но я и по сие время остаюсь при своем мнении. До тех пор, пока существуют различные религии, каждая из них должна иметь какие-нибудь отличительные признаки. Это я допускаю. Но когда этот символ становится фетишем и доказательством превосходства одной религии над другой, то от него необходимо отказаться.

"Шика" же, от которой я отказался из трусости, я решил после совещания с друзьями восстановить.

Я был очарован живописными видами около Хришикеша и Иакшман Джула и склонял голову в знак почитания наших предков за их понимание красот природы и за их умение придать религиозное значение проявлениям прекрасного в природе. Но меня возмущал способ использования людьми этих красот. Как в Хардваре, так и в Хришикеше люди загрязняли дороги и красивые берега Ганга. Они не остановились даже перед осквернением священной воды Ганга. Мне больно видеть например, как люди отправляют свои естественные потребности на дорогах и на берегах реки, вместо того чтобы делать это где-нибудь подальше, в стороне от мест, посещаемых публикой.

Лакшман Джула -- не что иное, как висячий железный мост. Рассказывают, что некогда на том месте красовался веревочный мост. Но один филантроп, из касты марвади, не пожалел денег на замену его железным мостом, ключи от которого он вручил правительству. О веревочном мосте ничего сказать не могу, так как я никогда не видел его. Что касается железного, я должен сказать, что он здесь совершенно не к месту и он только нарушает красоту окружающего ландшафта. Передачу же ключей правительству я считаю только актом раболепства.

Основание ашрама

Паломничество на ярмарку Кумба я совершил во время второго посещения Хардвара.

"Сатьяграха ашрам" был основан 25 мая 1915 г. Я долго не мог выбрать места. Шрадданаджи хотел, чтобы я остановился на Хардваре. Другие настаивали на Раджкоте. Наконец, я остановился на Ахмедабаде по настоянию ахмедабадских друзей, которые брали на себя издержки по ашраму и предлагали построить для нас дом.

У меня всегда была тяга к Ахмедабаду. Будучи гуджаратцем, я считал, что сумею оказать больше всего услуг своей стране, пользуясь языком гуджарати. И затем Ахмедабад как старинный центр кустарного ткачества представлял благоприятную почву для возрождения кустарной прядильной промышленности. Кроме того в этом городе, как столице Гуджарата, можно было скорее всего рассчитывать на обильную денежную помощь.

Вопрос о неприкасаемых обсуждался мной с ахмедабадскими друзьями не раз. Я сообщил, что воспользуюсь первой возможностью, чтобы провести в ашрам кандидата из неприкасаемых, если, конечно, он будет достоин этого.

"Где найдете вы неприкасаемого, который будет соответствовать вашим условиям"? -- возразил самодовольно один приятель вайшнав.

Я окончательно решил основать ашрам в Ахмедабаде.

Адвокат Дживанлал Десай предложил нам свое бангало, и мы сняли его.

Прежде всего необходимо было найти для ашрама подходящее название. После долгих размышлений мы остановились на названии "Сатьяграха ашрам", что одновременно определяло и нашу цель и метод работы.

Между тем ашрам не мог функционировать без устава. Мы набросали проект и предложили его на обсуждение друзьям. Среди сделанных замечаний мне запомнилось соображение сэра Гурудаса Банерджи. Он одобрил наш проект, но предложил, чтобы! в число требований, предъявляемых к членам ашрама, была включена скромность, так как молодое поколение совершенно лишено ее. Я принял это, хотя считал, что скромность перестанет быть таковой, как только она станет обязательной. Истинная скромность есть не что иное, как полное самоотречение.

В общей сложности нас, первых членов ашрама, мужчин и женщин было около 25 человек, из них 13 человек тамилов, последовавших за мной из Южной Африки.

Так был основан ашрам. У нас была общая кухня, и мы старались жить как одна семья.

На наковальне

Ашрам существовал всего несколько месяцев, когда нам пришлось подвергнуться неожиданному испытанию. Я получил от Амритлала Таккара следующее письмо:

"Скромная и честная семья неприкасаемых хочет поселиться в вашем ашраме. Примите ли вы ее?"

Я смутился. Я никак не ожидал, что неприкасаемые, да еще с рекомендацией Таккара, так скоро выразят желание попасть в ашрам. Я показал письмо друзьям. Они приветствовали это.

Я ответил Амритлалу Таккару, что согласен принять рекомендуемую им семью, если она будет подчиняться всем правилам ашрама.

Семья неприкасаемых состояла из мужа Дудабая, учителя в Бомбее, его жены -- Данибен и младенца -- дочери Лакшми. Они согласились подчиниться всем правилам и были приняты.

Появление в ашраме неприкасаемых взволновало помогавших нам друзей. Неприятности начались прежде всего из-за колодца, которым пользовался и хозяин бангало. Человек, ведавший колодцем, заявил, что капли воды, проливающиеся из нашего ведра, могут осквернить его. Он принялся всячески поносить нас и приставать к Дудабаю. Я распорядился не обращать на него внимания и продолжать брать воду. Увидев, что мы не отвечаем на его выходки, он устыдился и оставил нас в покое.

Гораздо хуже было, то, что приостановилась денежная помощь. Наш друг Таккар, запросивший, допустим ли мы неприкасаемого, видно и не подозревал возможности таких последствий.

Одновременно с приостановкой притока денежной помощи появились слухи о возможном общественном бойкоте. Мы ко всему этому были подготовлены. Я заявил товарищам, что мы не {Оставим Ахмедабада, если даже пае будут бойкотировать и лишать самого необходимого: мы тогда перейдем в квартал неприкасаемых и будем жить на те средства, которые сумеем заработать физическим трудом.

Дошло до того, что в один прекрасный день Маганлал Ганди сообщил мне: "Денег больше нет, и жить нам в следующем месяце не на что".

"Ну что ж, перейдем в квартал неприкасаемых", -- спокойно ответил я.

Мне не впервые приходилось попадать, казалось, в совершенно безвыходное положение, и каждый раз помощь приходила в последнюю минуту. Так было и на этот раз.

Несколько дней спустя после сообщения Маганлала прибежал кто-то из детей и сказал, что меня на улице ждет в автомобиле какой-то шет, который хочет поговорить со мной. Я вышел к нему.

"Мне хотелось бы оказать помощь ашраму, -- сказал он, -- примете вы ее?"

"Конечно, -- сказал я, -- должен сознаться, что у нас как раз иссякли все средства".

"Я буду здесь завтра в это же время. Застану ли я вас?"

"Да".

На другой день в тот же час раздался гудок автомобиля. Дети прибежали за мной. Шет отказался зайти в дом. Я вышел к нему, и он, вручив мне тринадцать тысяч рупий в кредитных билетах, уехал.

Эта помощь и оригинальный способ, каким она была оказана, были для меня неожиданностью. Я только раз видел этого человека, и он никогда не бывал у нас в ашраме. Не заглядывая к нам и без всяких расспросов, он просто помог и скрылся. Это был совершенно исключительный случай в моей практике. Теперь не надо было переселяться в квартал неприкасаемых. Мы были обеспечены почти на год.

Но вместе с внешней над ашрамом пронеслась и внутренняя буря. Хотя в Южной Африке мои друзья из неприкасаемых приходили ко мне, жили и ели со мной, но моей жене и другим женщинам видимо было неприятно их появление в ашраме. Я чувствовал их холодное и даже недоброжелательное отношение к Данибен. Денежные затруднения не так беспокоили меня, как эта внутренняя буря. Это было свыше моих сил. Данибен была, совсем простая женщина. Дудабай был человек с небольшим образованием, но толковый. Я ценил в нем его терпение и просил его не обращать внимания на мелкие обиды. Он не только согласился, но и убедил жену поступать так же.

Допущение семьи неприкасаемых было хорошим уроком для ашрама. Мы с самого начала заявили на весь мир, что ашрам не будет признавать неприкасаемость. То обстоятельство, что все растущие расходы по ашраму покрывались пожертвованиями, поступавшими преимущественно от ортодоксальных индусов, пожалуй, с очевидностью указывает, что неприкасаемость отживает свой век. Есть тому и много других доказательств.

Я сожалею, что вынужден пройти здесь мимо ряда деталей, касающихся данного вопроса и поясняющих, каким образом мы преодолели встречавшиеся затруднения. Я опускаю и много других вопросов, которые весьма важны для описания моих исканий истины, То же самое придется сделать и в последующих главах. Пропуски эти вызываются тем, что большинство лиц, являющихся героями развертываемой мною драмы, еще находятся в живых, и без их разрешения было бы неудобно называть их имена в связи с событиями, в которых они участвовали. Испрашивать у них согласие или предложить им просматривать те главы, в которых они упоминаются, вряд ли было бы целесообразно. Да и вообще, подобная процедура уже выходит из рамок моей автобиографии.

Я опасаюсь поэтому, что остальная часть этой книги при всей ее важности для ищущих истины будет страдать многими пробелами.

Запрещение эмиграции законтрактованных рабочих

Законтрактованными рабочими назывались рабочие, эмигрировавшие из Индии, для работы по договору, так называемому инденчюр, т. с. контракту, заключенному на пять и менее лет. Хотя по так называемому соглашению Смютс-Ганди, заключенному в 1914 г., налог в три фунта, взимаемый с каждого законтрактованного иммигранта, прибывающего в Наталь, был отменен, все же проблема эмиграции из Индии требовала еще внимания.

В марте 1916 г. пандит Мадан Мохан Малавияджи внес в Индийский законодательный совет резолюцию о запрещении контрактации рабочих. Лорд Гардинг заявил, что "он уже получил от правительства его величества обещание со временем отменить эту систему". Но я чувствовал, что Индия не будет удовлетворена недостаточно определенным заявлением и что нужно поднять агитацию за немедленную отмену этого вида рабства. Индия до сих пор терпела контрактацию только по халатности. Я считал, что уже настало время, когда народ мог бы начать с успехом агитировать за устранение этого зла.

Я повидался с видными общественными деятелями, поместил ряд статей в газетах и убедился, что общественное мнение всецело стоит за немедленное уничтожение контрактации.

Я спрашивал себя: не воспользоваться ли сатьяграхой для этой цели? Я не сомневался в пригодности такого средства как сатьяграха. Но я не знал, как наладить дело.

Тем временем вице-король разъяснил, что обещание "со временем отменить систему" следует понимать в том смысле, что контрактация будет отменена через отрезок времени, достаточный для выработки другой необходимой системы.

В феврале 1917 г. пандит Малавияджи внес законопроект о немедленном упразднении системы контрактации. Лорд Челмсфорд не допустил этого билля к обсуждению. Тогда я решил предпринять агитационную поездку по всей стране, чтобы поднять всю Индию против контрактации рабочих.

Предварительно я решил все же поговорить с лордом Челмсфордом и попросил дать мне аудиенцию. Я немедленно получил ee и имел продолжительную беседу с вице-королем, который обещал мне свое содействие, но в неопределенной форме.

Начал я свой агитационный тур с Бомбея. Джехангир Петит взялся созвать массовое собрание от имени "Имперской ассоциации гражданства". Исполнительный комитет ассоциации устроил заседание для выработки резолюций, которые надлежало предложить на массовом митинге. В комитете участвовали: Стенли Рид, Лаллубай Самалдас, Натараджан и Петит. Дискуссия вращалась вокруг вопроса о сроке, в которой правительство должно отменить систему контрактации рабочих. Было внесено три предложения: одно предложение гласило -- "отменить по возможности скорее"; другое -- "отменить не позже 31 июля"; и третье -- "отменить немедленно". Я лично был за второе предложение, т. с. за указание даты. Ибо тогда мы могли решить, что предпринять, если правительство к указанному сроку не выполнит нашего требования. Лаллубай был за немедленную отмену, так как "немедленно" означает скорее, чем "до 31 июля". Я возражал, что выражение "немедленно" допускает различные толкования. Народ может понимать его так, а правительство иначе. Со мной согласились, и была принята резолюция, определяющая 31 июля как предельный срок для упразднения системы контрактации. Резолюция эта была предложена на массовом собрании, которое ее приняло. Она была принята потом также на собраниях в других городах.

Кроме Бомбея я был в Карачи, Калькутте и других крупных городах. Повсюду устраивались многолюдные митинги, все они были охвачены энтузиазмом. Когда я начинал агитацию, я не ожидал такого успеха.

В те времена я обычно ездил один и со мной случались забавные происшествия. За мной по пятам всегда следовали агенты тайной полиции. Но скрывать мне было нечего, поэтому они меня не беспокоили, и я не доставлял им хлопот. К счастью я тогда еще не носил титула "махатмы", хотя иногда меня уже называли так.

Во время одной поездки сыщики почему-то беспокоили меня на каждой станции, спрашивая билет и записывая его номер. Я, разумеется, с готовностью отвечал на все предлагаемые вопросы. Ехавшие со мной пассажиры принимали меня за "саду" или за "факира". Увидав, что ко мне пристают на каждой станции, они возмутились и принялись бранить сыщиков. "Чего вы беспокоите понапрасну бедного саду?" -- говорили они. И советовали мне: "Не показывайте этим негодяям своего билета".

Я возразил им мягко:

"Это -- пустяки. Нельзя ведь не показывать им билет. Они ведь исполняют свои обязанности".

Пассажиры со мною не соглашались и продолжали роптать на сыщиков, приходивших ко мне с расспросами.

Но сыщики -- это еще полбеды. Действительной пыткой были поездки в вагонах третьего класса. Самый тяжелый случай был со мной по дороге из Лахора в Дели. Я ехал тогда из Карачи в Калькутту через Лахор, где мне нужно было пересесть в другой поезд. Я никак не мог найти свободного места в поезде. Вагоны были битком набиты. Иные посильнее кое-как пробирались в вагон нередко через окошко. Мне нужно было попасть в Калькутту в день, назначенный для митинга, и если бы я не попал на этот поезд, я не поспел бы на митинг. Меня никуда не пускали. Я уже- потерял почти всякую надежду, что попаду на поезд. Тогда какой-то носильщик, увидев мое отчаяние, подошел ко мне и сказал: "Дайте 12 ана, и я достану вам место". Я, конечно, согласился. Носильщик обежал все вагоны, умоляя пассажиров потесниться, но никто не обращал на него внимания. В самый последний момент, когда поезд должен был уже тронуться, один пассажир обращается к носильщику: "Места, как видишь здесь нет. Но если хочешь втисни его сюда. Разумеется, ему придется стоять".

"Решайте", -- обратился ко мне носильщик.

Я согласился, и носильщик втиснул меня через окно. Таким образом я очутился в вагоне, а носильщик получил свои 12 ана.

Ночь для меня была пыткой. Пассажиры кое-как уселись. Я простоял два часа, держась за цепь верхней койки. Некоторые пассажиры, которым я докучал своим ворчанием как раз против них, желчно бросали мне свои замечания: "почему вы не садитесь и все торчите?" Я им мягко отвечал, что некуда присесть. Но они не удовлетворялись моими ответами: им надоело мое ворчание. Они продолжали спрашивать, почему я не сажусь, а сами лежали, растянувшись на верхних скамейках во весь рост.

Один из них спросил, как меня зовут. Услышав мое имя, они устыдились и устроили мне место.

Еще до 31 июля правительство объявило, что контрактация рабочих приостановлена.

В 1894 г. я представил первую петицию протеста против си-системы контрактации рабочих и уже тогда надеялся, что эта система полурабства когда-нибудь придет к концу.

Индиго

Чампаран -- страна царя Джанаки. Эта местность изобилует рощами манго, до 1917 г. она была также в значительной части покрыта плантациями индиго. По закону арендаторы в Чампа-ране обязаны были засевать индиго для своего землевладельца по три участка на каждые двадцать участков арендуемой земли. Эта система называлась тинкатия, так как три ката из двадцати, составляющих акр, засевались индиго.

Должен сознаться, что до того времени я никогда не слыхал о Чампаране, не знал даже его географического положения и не имел почти никакого представления об индиговых плантациях. Я видел тюки индиго, но не отдавал себе отчета, что они из Чампарана и что это продукт невероятно тяжелого труда многих тысяч земледельцев.

Раджкумар Шукла был одним из земледельцев, стонавших под тяжестью этого ига. Он горел желанием сбросить гнет индиго не только с себя, но и с тысяч крестьян, которые страдали так же, как и он.

Этот человек встретился со мной в Лакнове, куда я прибыл на конгрессе 1916 г. "Вакил-бабу все расскажет вам о наших бедствиях", -- сказал он и звал меня в Чампаран. Вакил-бабу был не кто иной, как бабу Враджакишор Прасад, который впоследствии стал одним из моих ближайших сотрудников в Чампаране и душой общественной работы в Бихаре. Раджкумар привел его ко мне в палатку. Тогда он не произвел на меня никакого впечатления. Я принял его по платью за одного из тех вакилов, которые эксплоатируют простых земледельцев. Поговорив с ним немножко о Чампаране, я ему ответил, как всегда в подобных случаях: "Пока не могу высказать суждения; я должен лично ознакомиться с условиями". И добавил: "Вы можете внести соответствующую резолюцию в конгресс, но пока до выяснения мною тамошних условий -- не связывайте меня".

Враджакишор Прасад так и сделал: внес в конгресс резолюцию, выражающую сочувствие жителям Чампарана, и эта резолюция была принята единогласно.

Раджкумар Шукла был доволен, но далеко не удовлетворен: он хотел, чтобы я лично посетил Чампаран и собственными главами видел бедственное положение тамошних райогов. Я сказал ему, что включу Чампаран в проектируемый мною тур и пробуду там один или два дня...

"Одного дня, -- прервал он меня, -- достаточно, чтобы измерить лишения населения".

Из Лакнова я отправился в Канпур.

Раджкумар Шукла последовал за мною туда.

"Отсюда рукой подать в Чампаран. Пожалуйста, съездите туда на денек", -- умолял он.

"Пожалуйста, -- умолял я в свою очередь, -- не торопите меня теперь. Я обещаю побывать там".

Я вернулся в ашрам. Вездесущий Раджкумар тут как тут: "умоляю вас, назначьте день".

"Хорошо, -- сказал я, -- мне нужно такого-то числа быть в Калькутте. Приходите тогда ко мне и свезите меня в Чампаран".

Не успел я прибыть к Бупен Бабу в Калькутте, как Раджкумар был уже там. Из Калькутты мы последовали в Чампаран. Я даже не знал, каким поездом надо ехать. Раджкумар усадил меня, и к утру мы приехали в Патну. Я был в первый раз в этом городе и, не имея там никого знакомых, где мог бы остановиться, я думал, что Раджкумар, хотя и простой земледелец, но все же имеет там кой-какие связи. Но в пути я познакомился с ним несколько ближе и утратил всякие иллюзии на счет его. Вакилы, о которых.он говорил, как о своих друзьях, третировали его просто как лакея.

Раджкумар Шукла повел меня к Раджендра Бабу. Оказалось, что Раджендра Бабу отлучился куда-то в Пури или другое место. В бангало была пара слуг, но они на нас не обращали никакого внимания. Мне хотелось покушать, и Раджкумар купил для меня фиников на базаре.

В Бихаре правила неприкасаемости соблюдались строжайшим образом. Я не мог брать воду из колодца, пока им пользовались слуги, так как и капли воды, упавшие из моего ведра, могли осквернить их. Ибо они не знали, к какой касте я принадлежу.

Раджкумар указал мне внутреннюю уборную, а слуги немедленно направили меня во двор. Меня это не удивляло и не раздражало: я был приучен к таким вещам. Ведь слуги выполняли только свой долг, и делали то, что, как полагали, может потребовать от них хозяин. Однако я понял, что Раджкумар для меня неудобный провожатый и решил взять бразды правления в свои руки,

Благородные бихарцы

В Лондоне в свое время я познакомился с мауланой Мазхарул Хаком, который готовился там к адвокатуре. В 1915 г. я возобновил с ним знакомство на конгрессе в Бомбее (он был в том году председателем Мусульманской лиги), и он просил меня заехать к нему, когда мне случится быть в Патне. Теперь я вспомнил об этом и послал ему записку.

Он немедленно приехал в своем автомобиле и стал настойчиво приглашать меня к себе. Я поблагодарил его и попросил указать мне ближайший подходящий поезд, так как в железнодорожном путеводителе совершенно чужой здесь человек разобраться не мог. Переговорив с Шуклой, он предложил мне поехать сначала в Музаффарпур к месту моего назначения.

В Музаффарпуре находился тогда профессор Крипалани, с которым я познакомился во время моего посещения Хайдерабада. От доктора Чойтрама я слышал много хорошего о Крипалани -- о его простом образе жизни, об ашраме, которым руководил доктор на средства, полученные от Крипалани. Он состоял преподавателем в правительственном колледже в Музаффарпуре, -- и незадолго до нашего приезда как раз подал в отставку.

Я телеграфировал ему о своем приезде, и он пришел на вокзал в сопровождении группы студентов встречать меня, хотя поезд прибыл около полуночи. Он не имел собственной квартиры и отвез меня к проф. Малкани, у которого он жил.

Проф. Крипалани ознакомил меня с отчаянным положением в Бихаре, особенно в округе Тирхут и дал мне представление о трудности моей задачи. У него были связи с бихарцами, которых он уже посвятил в мою миссию.

Утром меня навестила группа вакилов, -- в том числе Рамнавми Прасад, серьезность которого особенно запечатлелась в моей памяти.

"Вы ничего не сумеете сделать, -- обратился он ко мне, -- если останетесь здесь (он имел в виду квартиру проф. Малкани). Переезжайте к нам, Гая Бабу весьма популярный здесь вакил, и от его имени я приглашаю вас переехать к нему. Мы все боимся правительства, нечего греха таить. Но мы будем вам оказывать всю ту помощь, какая будет в наших силах. В том, что Раджкума Шукла рассказал вам, очень много правды. Жаль, что наших лидеров сегодня нет здесь. Я телеграфировал уже обоим -- бабу Враджакишор Прасаду и бабу Раджендра Прасаду. Они скоро прибудут и сумеют дать вам все нужные сведения. Пожалуйста, переезжайте к Гая Бабу".

Гая Бабу и семья его приняли меня весьма радушно.

Враджакишор Бабу прибыл из Дарбанги и Раджендра Бабу из Пури. Враджакишор Прасад сейчас произвел на меня гораздо более благоприятное впечатление, чем в Лакнове. Он имел обыкновение вести дела бедных арендаторов; сейчас у него было з производстве два таких дела. Когда он выигрывал дело, он чувствовал удовлетворение от того, что делает что-то для этих бедняков. Конечно, он не отказывался от гонорара. Адвокаты считают, что если они не будут брать денег у своих клиентов, то им нечем будет жить, и они не в состоянии будут помогать нуждающимся в их услугах. Размеры этих гонораров портили его, как и суммы, которые вакилы платили адвокатам в Бенгале и Бихаре. "Мы дали такому-то 10 тыс. рублей за консультацию", рассказывали мне. Меньше четырехзначных цифр мне не показали. Я мягко упрекнул их за это. Они выслушали меня и не спорили.

Ознакомившись с делами, я обратился к присутствующим: "Я прихожу к заключению, что нужно совершенно отказаться от тяжб в судах. Это нас никуда не приведет. Там, где райот угнетен и где запуган, суд бесполезен. Первым делом мы должны излечить райота от страха. Мы не должны успокоиться, пока мы не изгоним тинкатия из Бихара. Я думал было провести здесь день или два. Теперь вижу, что и двух лет мало для выполнения всей работы. Я готов посвятить делу 2 года, если потребуется. Но мне нужна ваша помощь".

Враджакишор Бабу отнесся к моим словам весьма холодно. "Мы готовы оказать вам помощь, -- заявил он, -- но скажите мне определенно, какая вам нужна помощь?"

"Ваши юридические познания мне мало понадобятся, -- сказал я. -- Мне нужны секретари и переводчики. Мне трудно понимать местный диалект хинди и я не могу читать газеты на языках кайти или урду. Я хотел бы, чтобы вы переводили их для меня. Мы не в состоянии оплачивать эту работу. Ее надо делать исключительно из чувства любви и долга. Может быть, придется рисковать тюрьмой, но как бы я ни приветствовал вашу решимость в этом направлении, вы должны брать на себя только то, что в ваших силах. Уже тем, что вы станете моими секретарями и на неопределенный срок откажетесь от вашей профессии, вы сделаете не малое дело".

Враджакишор Бабу сразу понял меня и стал в свою очередь расспрашивать меня и всех присутствующих, чтобы выяснить, как долго будет нужна их помощь, сколько человек потребуется, должны ли будут все работать одновременно или по очереди и т. п. Вакилов он расспрашивал, на какие жертвы они готовы пойти. Наконец он мне сказал: "Столько-то человек из нас будут делать все, что вы потребуете. Некоторые из нас будут работать с вами столько времени, сколько вам понадобится. Мысль о том, что надо быть готовым сесть в тюрьму для нас привычна. Мы постараемся примириться с ней"..

Лицом к лицу с ахимсой

Я поставил себе целью обследовать положение крестьянства в Чампаране и вникнуть в их жалобы на плантаторов. Для этого мне необходимо было переговорить с тысячами крестьян.

Но предварительно я счел нужным узнать, что говорят плантаторы и повидаться с правительственным начальником округа.

Секретарь ассоциации плантаторов, не стесняясь, заявил мне, что я лицо постороннее и не должен вмешиваться в отношения между плантаторами и их арендаторами. Если же у меня имеются какие-нибудь предложения, то я могу представить их в письменном виде.

Начальник округа попытался припугнуть меня, предложив мне немедленно покинуть Тирхут.

Я ознакомил своих товарищей по работе со всеми этими обстоятельствами и предупредил их о возможности моего ареста. Далее я указал, что если мне предстоит арест, то лучше будет для дела, если арест произойдет в Мотихари или, пожалуй, в Беттиа. А потому целесообразнее, чтобы я поскорее перебрался в один из этих пунктов.

Чампаран -- район в округе Тирхут, а Мотихари -- его центр. Земля Раджкумара Щукла находилась по соседству с Беттиа, и крестьяне, арендовавшие землю в окрестностях, были самыми бедными в этом районе. Раджкумар Шукла хотел, чтобы я посетил их. Я также очень хотел этого.

Я отправился туда вместе со своими спутниками. Дом бабу Горак Прасад, где мы остановились, немедленно превратился в караван-сарай. Мы с трудом разместились в нем. В тот же день мы узнали, что в шести милях от Мотихари один арендатор подвергся жестокому обращению со стороны плантатора. На другой день я и Даранидар Прасад выехали на слоне к месту происшествия. (В Чампаране слон такое же обычное средство передвижения, как повозка, запряженная буйволами в Гуджарате). Не проехали мы и половины пути, как нас нагнал курьер, посланный начальником полиции, и передал мне от него "привет". Я нонял, что это означает, и предложил Прасаду продолжать путь, а сам пересел в наемную коляску, на которой приехал курьер. Тогда он передал мне предписание немедленно оставить Чампаран. На требование расписаться в получении предписания, я написал, что не намерен уезжать из Чампарана, пока не закончу своего обследования. В ответ на это он вручил мне повестку, приглашавшую явиться на следующий день в суд в качестве обвиняемого в том, что я отказался подчиниться приказу выехать из Чампарана.

Всю ночь я занимался тем, что писал письма и давал бабу; Враджакишор Прасаду необходимые инструкции.

Весть о моей высылке и вызове меня в суд распространилась с быстротой пожара. К утру дом и двор Горак Бабу были наводнены народом. Я закончил ночью все свои дела и мог разговаривать с толпой. Мои сотрудники оказали мне здесь большую услугу. Они регулировали движение толпы, которая следовала за мною по пятам.

Между должностными лицами, т. с. коллектором, судьей, начальником полиции, с одной стороны, и мной -- с другой, установилось нечто вроде дружественных отношений. Дело в том, что я мог на законном основании протестовать против предъявленного мне предписания и вызова в суд. Вместо этого я принял их, и отношение мое к должностным лицам было вполне корректное. Они видели, что я совершенно не собирался оскорблять их лично, а хотел только оказать гражданское неповиновение их приказаниям. Они облегченно вздохнули и стали помогать мне и моим товарищам в наших усилиях поддержать порядок в толпе. Однако присутствие этой толпы показывало чиновникам, что их власть поколеблена. Население утратило на данный момент всякий страх перед возможным наказанием и покорялось только силе любви, которую проявлял их новый друг.

Необходимо заметить, что в Чампаране до моего появления в этой области обо мне никто ничего не знал. Крестьяне были поголовно неграмотны. Чампаран, расположенный к северу от Ганга у подножья Гималаев вблизи Непала, отрезан от остальной Индии. О конгрессе в этих местах редко кто имел понятие. Даже те, которые краем уха что-то о нем слышали, боялись упоминать о нем. А теперь члены конгресса были у них, в их среде, хотя не or имени конгресса, но зато с гораздо более реальными задачами.

Начиная работу, мы решили, что мы не будем выступать от имени конгресса. Нам нужна была работа, а не фирма. Само же слово "конгресс" было пугалом для правительства и поддерживавших его плантаторов. Для них конгресс был синонимом сутяжничества, юридических уловок для нарушения закона, анархических актов, бросания бомб, лицемерия и дипломатии. Нам нужно было рассеять их ложное представление. Поэтому мы решили не упоминать о конгрессе и не знакомить крестьян с этой организацией. Будет вполне достаточно, думали мы, если они постигнут в чем смысл конгресса и будут действовать в его духе, не цепляясь за букву.

Поэтому конгресс не предпринял никаких мер для того, чтобы подготовить почву к нашему появлению. Один Раджкумар Шукла не мог снестись с тысячами крестьян. Никакой политической работы среди них не велось. Они не знали, что делалось вне Чам-парана, и все же приняли меня, как своего старого друга. Не будет преувеличением, если я скажу, что при этой встрече с крестьянами, я оказался лицом к лицу с богом, с ахимсой, с истиной.

Эти дни, проведенные в Чамнаране, остались незабвенными для меня, они отмечены красными буквами у меня и у крестьян.

Согласно закону, суду подлежал я, но на самом деле под судом оказалось правительство. В сети, закинутые для меня, попалась сама власть.

Суд

Суд начался. Судья, прокурор и остальной судебный персонал находились в замешательстве. Прокурор просил отложить дело. Но я возражал и просил судью не откладывать дела, так как я признаю себя виновным в неподчинении приказу ехать из Чампарана. Затем я попросил разрешения прочесть коротенькое заявление, гласившее:

"С разрешения суда я хочу сделать это коротенькое заявление, чтобы объяснить, почему я решился на такой серьезный шаг, как неподчинение предписанию, караемое по статье 144 уголовного кодекса. По моему скромному мнению, вопрос заключается в расхождении взглядов местной администрации и моих. Я приехал сюда с намерением послужить гуманности и нации. Я сделал это в ответ на настоятельную просьбу помочь райотам, которые жалуются, что плантаторы плохо обращаются с ними. Я не мог оказать помощи, не изучив вопроса. Поэтому я приехал, думая, что могу рассчитывать в этом деле на содействие властей и плантаторов. Других мотивов у меня не было, и я не думаю, чтобы мой приезд мог в какой-либо степени нарушить общественный порядок, повести к убийствам и пр. У меня имеется в этом отношении опыт. Но власти рассудили иначе. Я вполне понимаю их затруднительное положение и признаю, что они не могли поступить иначе, так как они действовали только на основании полученной ими информации. Моим первым движением как законопослушного гражданина, было повиноваться сделанному мне предписанию. Но я не мог этого сделать, не совершив насилия над своим чувством долга по отношению к тем, ради которых я сюда приехал. Я чувствую, что могу служить им только оставаясь в их среде, поэтому добровольно уехать я не могу. Попав в столь затруднительное положение между двумя обязанностями, я решил возложить ответственность за свой отъезд на правительство. Я вполне сознаю, что человек, занимающий в общественной жизни Индии такое положение, какое занимаю я, должен служить во всем примером остальным. Мое твердое убеждение заключается в том, что при той сложной обстановке, в которой мы сейчас живем, единственно правильным и честным образом действий для человека, уважающего себя, будет подчинение наказанию за неповиновение властям.

Я делаю заявление не для того, чтобы смягчить ожидаемое мною наказание, а чтобы показать, что я не подчинился предписанию не из неуважения к законной власти, а исключительно из послушания высшему закону нашего существа -- голосу совести".

Никаких оснований откладывать дело больше не было, но так как судья и прокурор были застигнуты врасплох, то дело отложили.

Я немедленно подробно телеграфировал вице-королю, друзьям в Патну, а также пандиту Мадан Мохан Малавия и другим.

Прежде чем я мог явиться в суд для получения приговора, судья опубликовал предписание вице-губернатора прекратить возбужденное против меня дело.

Коллектор одновременно сообщил мне, что я могу продолжать свое обследование и рассчитывать на всяческое содействие со стороны властей.

Никто из нас не ожидал такого быстрого и благополучного исхода дела.

Я навестил коллектора мистера Хейкока. Он был, по-видимому, хорошим и справедливым человеком. Он заявил мне, что я могу получать все необходимые мне документы и бывать у него, когда мне это только понадобится.

Индия получила таким образом первый наглядный урок гражданского неповиновения. Вся эта история обсуждалась и устно и в прессе, и мое обследование приобрело неожиданную популярность.

Для моего расследования было крайне важно, чтобы власти оставались нейтральными. Вместе с тем оно не нуждалось в поддержке газетных репортеров и газетных передовиц. Положение в Чампаране было настолько щекотливым и сложным, что слишком энергичная критика или сильно прикрашенные отчеты могли бы только повредить делу. В этом духе я написал циркулярное письмо редакторам главных газет и просил не посылать репортеров; я обещал, что буду доставлять нужную информацию и буду держать их в курсе дела.

Я знал, что плантаторам не нравятся отношения, установившиеся между мной и властями. Я понимал также, что власти, хотя они об этом не говорили открыто, желали, чтобы я уехал. Неточные или заведомо искаженные отчеты еще больше озлобили бы как тех, так и других, -- и все это отразилось бы не на мне, а на запуганных и забитых райотах.

Несмотря на все принятые мной меры предосторожности, плантаторы подняли против меня бешеную кампанию. Пресса зашипела клеветой на меня и моих товарищей по работе. Но моя крайняя предосторожность и мои настояния на правде и истине обратили острие их меча против них же.

Плантаторы не оставили камня на камне, обливая грязью Враджакишор Бабу. Но чем больше они клеветали, тем больше росло уважение к нему со стороны населения.

Положение было настолько щекотливым, что я не счел возможным приглашать лидеров из других провинций. Пандит Малавия написал мне, что может приехать в любой день. Но я не решился беспокоить его. Таким образом мне удалось добиться, чтобы эта борьба не приняла политического характера. Всем лидерам и во все главные газеты я рассылал от поры до времени отчеты не для опубликования, а для их сведения.

Этот случай еще раз утвердил мое мнение, что, придавая неполитическому делу политическую окраску, можно только повредить ему.

Борьба в Чампаране показала, что бескорыстная служба народу на каком бы то ни было поприще рано или поздно оказывается полезной, для страны и в политическом отношении.

Методы работы

Для того чтобы дать полное представление о чампаранском обследовании, потребовалось бы изложить всю историю чампаранского райота, -- чего я, конечно, не собираюсь здесь сделать. Интересующихся подробностями я отсылаю к истории чампаранской сатьяграхи, написанной на хинди Раджендра Прасадом.

Но вернемся к изложению дела.

Вести дальнейшую работу в доме Горак Бабу значило бы заставить беднягу переехать из своего дома. Между тем жители Мотихари все еще боялись сдать нам помещение. Но в конце концов Враджакишор Бабу удалось благодаря его такту найти нам дом с довольно большим двором.

Начинать дело без денег было совершенно немыслимо. Но собирать средства на такого рода дела у самого населения до сих пор было не принято. Враджакишор Бабу и его друзья, в большинстве вакилы, доставили средства -- либо из собственного кармана, либо от сочувствующих. Как могли они, вакилы, просить денег у населения, когда они сами имели возможность дать их? Мне это показалось убедительным, и я решил не принимать ни одного медяка от чампаранских райотов, так как это могло быть неправильно истолковано. Я решил также не обращаться за средствами ко всей стране в целом: это придало бы делу политический и всеиндийский характер. Бомбейские друзья предложили мне 15 тыс. рупий, но я отказался. Я решил получить сколько возможно с помощью Враджакишор Бабу от состоятельных бихарцев, живших вне Чампарана, а в случае надобности обратиться к своему ДРУГУ доктору Мета в Рангуне, ибо последний изъявил согласив выслать столько, сколько понадобиться. Оловом, мы совершенно перестали тревожиться на этот счет. Да вообще нам при нашей экономии не нужно было так много денег. Помнится, мы истратили всего около 3 тысяч рупий, сэкономя несколько сотен из собранной суммы.

Образ жизни моих новых сотрудников был в первое время предметом наших постоянных насмешек. У каждого вакила был свой слуга, свой повар и отдельная кухня. Хотя они сами оплачивали свои расходы, но их безалаберность огорчала меня -- и я этого не скрывал. Когда мы сошлись более тесно, они принимали мои замечания добродушно. В конце концов слуги были отпущены, отдельные кухни объединены, часы еды урегулированы. Хотя не все были вегетарианцами, все-таки во избежание расходов на две кухни решено было иметь одну общую вегетарианскую кухню.

Все это сильно уменьшало расходы и сберегало много времени и энергии, -- что было весьма важно для нас. К нам приходили толпами крестьяне с заявлениями. За ними следовала целая армия провожатых, наводнявших сад, двор и помещение до отказа. Как ни старались мои компаньоны спасать меня от посетителей, это им не удавалось: в регулярные часы я вынужден был показываться и давать "даршан". Потребовалось не меньше пяти-семи добровольцев специально для приема заявлений, но и после этого многие уходили, не успев до вечера подать свое заявление.

Не то, чтобы каждое заявление представляло ценность: многие из них являлись в сущности повторениями. Но каждый из крестьян считал свое заявление ценным, и приходилось считаться с его чувствами.

При приеме заявлений соблюдались известные правила. Каждый райот подвергался перекрестному допросу. Это, правда, отнимало очень много времени, но зато только таким путем полученные сведения можно было считать надежными.

Чиновник тайной полиции присутствовал неизменно при этих опросах. Мы могли и не допускать его, но предпочли относиться к нему с величайшей предупредительностью и давать всевозможные сведения. Для нас это было безвредно. Наоборот, тот факт, что показания принимаются при чиновниках контрразведки, делал крестьян более смелыми. С одной стороны, у крестьян мало-помалу исчезал страх перед контрразведкой, с другой -- присутствие чиновников предупреждало всякие преувеличения в показаниях райотов: чиновник норовил поймать райота на слове, и крестьяне невольно становились осторожнее.

Мне не хотелось раздражать плантаторов, наоборот, мне хотелось перетянуть их на свою сторону обходительностью. Поэтому) я считал нужным устраивать свидания с теми из них, против которых были серьезные обвинения. Я передавал "Ассоциации плантаторов" жалобы райотов и одновременно знакомился с их точкой зрения на дело. Одни плантаторы ненавидели меня, другие относились безразлично и только очень немногие -- благожелательно.

Соратники

Враджакишор Бабу и Раджендра Бабу были несравненной парой. Они были так преданы мне, что совестно было бы что-либо предпринять без их участия. Прочие вакилы были неотлучно с нами. Виндья Бабу и Джанакдари Бабу тоже от поры до времени приходили помогать нам. Это все были бихарцы. Работа их состояла главным образом в том, что они принимали заявления от райотов.

Проф. Крипалани тоже не мог оставаться в стороне. Хотя родом из Синда, он оказался лучшим бихарцем, чем иной урожденный бихарец. Судя по его работе, никто не мог бы заподозрить, что он происходит из другой провинции. Он был главным моим телохранителем и оберегал меня от посетителей, добивавшихся "даршана": он выпроваживал их при помощи добродушных шуток и невинных угроз. Вечером он неизменно выступал в роли учителя, услаждая слух приятелей рассказами из древней истории.

Маулана Мазхарул Хак был одним из тех сотрудников, на которых можно было рассчитывать во всякое время. Роскошный и великолепный образ жизни, который он тогда вел, резко отличался от его теперешних простых привычек. По духу он и тогда был нашим, хотя образ его жизни приводил нас в смущение.

Познакомившись поближе с Бихаром, я пришел к убеждению, что пока там не будет ликвидирована неграмотность, невозможна никакая постоянная работа. Невежество в деревнях было потрясающее. Дети или слонялись, ничего не делая, или работали от зари до зари за несколько медяков на плантациях индиго. В то время самая высокая заработная плата мужчины равнялась 10 пайсам, женщины -- 6 и ребенка -- 3 пайсам в день. Зарабатывавшие 4 ана в день считались счастливыми.

Посоветовавшись с товарищами, я решил открыть в шести деревнях начальные школы. Мы условились с крестьянами, что они обеспечат учителей продуктами и помещением, а мы позаботимся обо всем остальном. Денег у крестьян, конечно, не было, но они выразили готовность доставлять натурой муку, крупу и пр.

Но где взять учителей? Во-первых, трудно было найти местных учителей, которые стали бы работать без вознаграждения или за ничтожное жалование. Во-вторых, я был против того, чтобы доверить детей обычным учителям. Мне важна была не столько научная квалификация учителей, сколько их моральные качества.

Я выпустил воззвание, приглашая на работу учителей-добровольцев. Несколько человек на это охотно откликнулись. Приехали трое учителей из Бомбея и учительница из Пуны. Я послал в ашрам за двумя товарищами и своим сыном Девдасом. Кроме того, приехали еще два моих соратника с женами и Кастурбай. Штат учителей был укомплектован, но возникли новые затруднения.

Некоторые из приехавших женщин были хорошо подготовлены, другие читали и писали только на гуджарати, а моя жена и этого не знала. Как могли они обучать детей на языке хинди.

Я объяснил учителям, что дело не столько в проповедовании грамматики и в обучении чтению, письму и арифметике, а в приучении детей к чистоплотности и хорошему поведению, что особой разницы в отношении алфавита между гуджарати и хинди нет и что в младших классах преподавание букваря и цифр не представляет больших затруднений. В результате те группы, где преподавали женщины, оказались наиболее успевающими.

Но мне не хотелось ограничивать свою работу начальным обучением. Деревни были совершенно антисанитарны. Дороги и тропинки непроходимы от грязи, источники и колодцы окружены нечистотами, дворы засыпаны мусором. Взрослое население нужно было приучить к чистоте. Крестьяне страдали самыми различными болезнями. Мы решили провести тщательную санитарную работу и проникнуть во все уголки крестьянской жизни.

Для этой работы в первую очередь понадобились врачи. Я обратился к "Обществу слуг Индии", и оно представило в наше распоряжение доктора Дева. Последний охотно предложил нам свои услуги на шесть месяцев. Учителя стали под его руководством. Все они получили инструкции совершенно не касаться политики. С жалобами все должны были обращаться ко мне.

Должен сказать, что инструкции выполнялись очень точно и случаев нарушений дисциплины со стороны учителей совершенно не было.

Проникновение в деревню

Каждую школу по возможности поручали совместному наблюдению одного мужчины и одной женщины. Эти добровольцы должны были оказывать медицинскую помощь и следить за санитарным состоянием школы. Медицинская помощь была самой простой. В распоряжении добровольцев были касторовое масло, хинин и серная мазь. Если пациент показывал обложенный язык или жаловался на запор, ему давали касторку, в случаях лихорадки давалась сперва касторка, а потом хинин; серная мазь применялась при ожогах и чесотке. Брать медикаменты из школы на дом никому не разрешалось. В более серьезных случаях приглашали доктора Дева. Пациентов было очень много. Но дело не представляло трудностей, так как оказываемая медицинская помощь была крайне элементарной.

Зато санитарная работа была очень тяжела. Население в ней совершенно ничего не понимало: крестьяне не имели даже обыкновения убирать свои нечистоты. Но д-р Дев не терял мужества. Он и добровольцы прилагали все усилия, чтобы ввести в деревне идеальную чистоту. Они очистили дороги, тропинки, вычистили колодцы и источники, наполнили водоемы чистой! водой и убедили крестьян выдвинуть из своей среды добровольцев на эту работу. В некоторых деревнях крестьяне сами принялись прокладывать и очищать дороги, чтобы я мог переезжать с места на место. Наравне с такими проявлениями энтузиазма были, конечно, и примеры невероятной апатии. Иные крестьяне открыто выказывали неприязнь к этой работе. Нелишне будет привести случай, о котором я не раз упоминал в своих выступлениях.

Мы открыли школу в небольшой деревушке -- Битихарве. Мне пришлось как-то раз побывать в соседней деревне. Там я увидел очень грязно одетых женщин. Я попросил жену узнать, почему они не стирают своей одежды. Одна из крестьянок взяла ее за руку и привела в свою хижину. "Посмотри, -- сказала она, -- у меня нет ни сундука, ни ящика с какой-нибудь другой одеждой. Сари, которое на мне, мое единственное платье. Как же мне его стирать? Пусть махатма даст мне другое сари, и я обещаю тогда ежедневно купаться и одевать чистую одежду".

Хижина эта была не исключением, а "правилом" для многих деревень в Индии.

В бесчисленных индийских деревушках население живет без всякой мебели, не имея смены одежды. У многих нет ничего, кроме повязки, которой они прикрывают свою наготу.

Сообщу еще один факт. В Чампаране не было недостатка в бамбуке и траве. Хижина, в которой помещалась школа в Битихарве, была построена из этих материалов. Кто-то -- возможно один из слуг соседнего плантатора -- однажды ночью поджег ее. Отроить ее снова из бамбука и травы было крайне нерационально. Школа эта находилась в ведении моей жены и Сомана. Последний решил построить дом из кирпичей. Таким образом опасность пожара была устранена.

Добровольцы со своими школами, санитарной и медицинской помощью вскоре завоевали у деревенского населения доверие и уважение.

Но я должен с сожалением отметить, что мое стремление придать этой работе постоянный характер не осуществилось. Добровольцы являются обычно на короткий срок, а других постоянных работников я найти не мог. Закончив работу в Чампаране, я должен был покинуть его, так как меня ожидала работа в другом месте. Однако несколько месяцев, проведенных там всеми нами, произвели настолько большой сдвиг, что следы его можно наблюдать и сейчас.

Хороший губернатор

Одновременно с работой в области учебно-санитарного дела подвигалась вперед моя работа по собиранию жалоб. Ко мне поступали тысячи заявлений крестьян о чинимых им несправедливостях, что не могло не произвести впечатления. По мере роста числа райотов, приходивших с жалобами, усиливалось раздражение плантаторов, которые метали гром и молнии, чтобы только помешать моей работе.

Однажды я получил от биххарских властей письмо следующего содержания: "Ваше обследование длилось достаточно долго. Не пора ли положить ему конец и выехать из Бихара?". Письмо было составлено в более вежливой форме, но смысл был именно таков.

Я написал в ответ, что обследование еще далеко не закончено и, пока населению Бихара не будет оказана соответствующая помощь, я не намерен уезжать отсюда. Я добавил, что правительство может прекратить мое обследование, если удовлетворит жалобы райотов или же назначит официальное обследование.

Вице-губернатор сэр Эдуард Гейт предложил мне повидаться с ним. При свидании он выразил намерение назначить комиссию для официального обследования и пригласил меня в члены этой комиссии. Посоветовавшись со своими сотрудниками, я принял приглашение в комиссию с условием, что во время хода работы я буду совещаться со своими сотрудниками, что попрежнему останусь перед правительством ходатаем райотов и что если официальное обследование меня не удовлетворит, то за мной должно остаться право давать райотам советы и руководить их действием.

Сэр Гейт принял мои условия и образовал комиссию по обследованию положения райотов. Покойный Франк Слай был назначен ее председателем.

Комиссия высказалась в пользу райотов и в своем отчете рекомендовала, чтобы плантаторы вернули часть поборов, признанных незаконными и чтобы система тинкатия была отменена в законодательном порядке.

Единогласное решение комиссии было достигнуто в значительной мере благодаря сэру Эдуарду Гейту, который принял все меры для успешного проведения соответствующего аграрного закона.

Таким образом система тинкатия, просуществовавшая около ста лет, была отменена, а с ее отменой пришел конец и господству плантаторов [Подразумевается система эксплуатации на плантациях индиго]. Райоты немного пришли в себя, и ложное убеждение, что от индиго никогда нельзя будет избавиться, рассеялось.

Я намеревался продолжать созидательную работу, открывать школы и все глубже проникать в деревню. Но судьба решила иначе, и я должен был приложить свои силы в другом месте.

Соприкосновение с рабочими

Когда я еще был занят в комиссии Эдуарда Гейта, Моханлал Пандья и Шинкарлал Парик обратились ко мне с письмом, где сообщали о неурожае в районе Кеда и просили взять на себя руководство крестьянами, которые были не в состоянии уплатить подати. Я не склонен был и не умел давать советы, не произведя предварительно обследования на месте.

Одновременно пришло письмо от Шримати Анасуябай о положении текстильщиков в Ахмедабаде. Заработная плата была там очень низкая, и рабочие уже давно добивались прибавки. Мне хотелось руководить их движением, но я не мог взять на себя и этого, сравнительно небольшого дела, не побывав на месте. Поэтому я воспользовался первой возможностью, чтобы съездить в Ахмедабад. Я надеялся быстро покончить с этими двумя делами и вернуться в Чампаран.

Но дело не шло так быстро, как мне хотелось. Я не смог вернуться в Чампаран, и вследствие этого школы там стали закрываться одна за другой. Мои сотрудники и я построили много воздушных замков, и все они теперь рушились.

Одним из этих воздушных замков оказалось дело защиты коров, которое мы взялись наладить в Чампаране наряду со школьным и медицинско-санитарным делом. В своих разъездах по стране я убедился, что делом защиты коров наряду с пропагандой "хинди" занимаются исключительно "марвади". Один "марвади" приютил меня в своей "дармашала", когда я был в Беттиа. Другие марвади водили меня там по своей "гошала". Именно тогда у меня окончательно сложилось мнение относительно защиты коров, которого я держусь и поныне. По моему представлению защита коров включает в себя разведение скота, улучшение его породы, человечный уход за волами, устройство образцовых молочных ферм и т. п. Мои приятели-марвади обещали мне со своей стороны всяческое содействие в этом деле. Но я должен был отлучиться из Чампарана, и наш план остался невыполненным.

Гошала, находившаяся в Беттиа, еще продолжает существовать, но она не стала образцовой; в Чампаране вол продолжает по-прежнему работать сверх силы. Люди, именующие себя индусами, по-прежнему обращаются жестоко с бедным животным, дискредитируя этим свою религию.

Меня все время тяготит мысль, что это дело осталось невыполненным, и когда при посещении Чампарана мне приходится; выслушивать деликатные упреки моих приятелей-марвади и бихарцев, я с тяжелым вздохом вспоминаю о всех тех планах, которых мне не суждено было осуществить.

Учебно-воспитательная работа кое-где с грехом пополам продолжается. Но дело с защитой коров не пустило глубоких корней и не двигается вперед в желательном направлении.

Пока вопрос о крестьянах Кеды находился в стадии обсуждения, я уже успел заняться делом ахмедабадских рабочих.

Я оказался в очень щекотливом положении. Требования рабочих были основательны. Шримати Анаеуябай шла в данном случае против своего собственного брата Амбалала Сарабай, который руководил кампанией со стороны предпринимателей. Мои отношения с обоими были дружественные, и это еще более затрудняло борьбу. Я предложил передать спорный вопрос на арбитраж (третейское разбирательство). Но фабриканты отказались признать самый принцип третейского суда.

Тогда я предложил рабочим начать забастовку. Предварительно я близко сошелся с ними и их вожаками и разъяснил, при каких условиях забастовка может иметь успех:

1. Не прибегать к насилию.

2. Не задевать штрейкбрехеров.

3. Не зависеть от благотворительности.

4. Оставаться стойкими, сколько бы ни продолжалась забастовка и зарабатывать во время забастовки хлеб каким-нибудь другим честным трудом.

Руководители забастовки поняли и приняли эти условия, а. рабочие вынесли на общем собрании постановление не приниматься за работу до тех пор, пока не будут выполнены их условия, или пока фабриканты не согласятся передать спорный вопрос на рассмотрение третейского суда.

Мы ежедневно устраивали митинги бастующих под деревом на. берегу Сабармати. Рабочие тысячами собирались на эти митинги, и я напоминал им об их постановлении, о необходимости поддерживать мирное настроение и не терять чувства собственного достоинства. Они проходили затем мирными процессиями по городу со знаменами, на которых было начертано "эк тек" (помни обязательство).

Забастовка продолжалась 21 день. В течение ее я время от; времени совещался с фабрикантами и упрашивал их отнестись справедливо к рабочим. "У нас имеются свои обязательства, -- отвечали они мне обычно, -- мы относимся к рабочим, как родители к детям... Как можем мы допустить вмешательство третьих: лиц? О каком третейском суде может здесь итти речь?".

Вернемся к ашраму

Хотя в Чампаране я был сильно занят, я все же не упускал из виду ашрама и время от времени наезжал туда.

В этот период ашрам помещался в Кочрабе, небольшой деревушке около Ахмедабада. В деревушке вспыхнула эпидемия чумы, которая грозила перекинуться в ашрам. Как бы тщательно ни соблюдались в ашраме правила чистоты и гигиены, уберечься от последствий антисанитарного окружения было очень трудно.

Нашим идеалом было основать ашрам где-нибудь подальше or городов и деревень. Мы решили приобрести для этого свой участок земли, тем более, что чума была вполне достаточной причиной, чтобы покинуть Кочраб. Ахмедабадский купец Пунджабай Хирачанд уже давно завязал тесные сношения с ашрамом в часто оказывал нам помощь во всевозможных делах. Он предложил мне подыскать подходящий участок. Мы объездили с ним все окрестности к северу и югу от Кочраба, и я попросил его найти участок в трех или четырех милях к северу от теперешнего местоположения. Он остановился на том местечке, где мы живем сейчас. Особая привлекательность местечка заключалась для меня в том, что оно находится по соседству с центральной тюрьмой Сабармати. Ведь пребывание в тюрьме -- это нормальное состояние для последователей сатьяграхи, а тут по крайней мере было близко. Кроме того, я знаю, что обычно для тюрем выбирается здоровая во всех отношениях местность.

Покупка совершилась в течение восьми дней. Участок был расположен на берегу реки и не имел ни построек, ни растительности. Его большим преимуществом была полная изолированность.

Мы решили временно, пока не будет построено постоянное здание, поселиться в палатках. Для кухни соорудили сарай.

Население ашрама все увеличивалось. Нас было уже 40 человек -- мужчин, женщин и детей, живших одной семьей и пользовавшихся общей кухней. Пока мы не построили прочного здания, нам приходилось очень тяжело. Нас мочили дожди, а провизию нужно было доставать за 4 мили от города. Пустырь вокруг кишел змеями и жить в таких условиях с маленькими детьми было не малым риском. Общее правило гласило: змей не убивать, и не один из нас переживал чувство страха перед этими пресмыкающимися. Нужно сказать, что правило не убивать змей выполнялось и в Финиксе и в Толстой-фарм и на Сабармати, причем каждый раз мы поселялись на пустырях, кишевших змеями, но смертельных случаев от их укусов у нас ни разу не было.

Во время забастовки текстильщиков в Ахмедабаде мы организовали в ашраме ткацкую мастерскую, так как главным занятием населения Ашрама было тканье. Прядение было еще недоступно для нас.

Пост

Первые две недели рабочие были полны мужества и самопожертвования. Они ежедневно устраивали митинги. Я напоминал им об их постановлении, и они уверяли меня, что скорее умрут, чем нарушат свое слово.

Но постепенно у них стали появляться явные признаки утомления. Их отношение к штрейкбрехерам становилось все более и более угрожающим, и я начал бояться какой-нибудь вспышки. Митинги посещались все реже, на лицах присутствующих были написаны отчаяние и безнадежность. Наконец, мне сообщили, что забастовщики начинают колебаться. Я очень встревожился и стал размышлять, как мне поступить в дальнейшем. У меня уже был опыт грандиозной забастовки в Южной Африке, но здесь положение было совсем иное. Рабочие вынесли по моему предложению постановление. Они повторяли его мне ежедневно, и самая мысль, что они могут отказаться от него, была для меня невыносима. Что скрывалось за этим -- любовь к рабочим или "страстное искание истины -- кто знает?

Однажды утром на очередном митинге рабочих я внезапно прозрел. О моих губ сами собой на митинге сорвались следующие слова: "Я не притронусь к пище, если вы не сплотитесь для продолжения борьбы, пока не будет достигнуто соглашение".

Рабочие были поражены как громом. По щекам Анасуябай полились слезы. Рабочие закричали: "Не вы, а мы должны поститься. Это будет чудовищно, если вы будете голодать из-за нас. Простите нам нашу слабость, мы будем верны своему постановлению до конца". "Нет необходимости, чтобы вы голодали -- твердил я, -- достаточно будет, если вы не откажетесь от своего постановления. Вы знаете, что средства у нас нет, и мы не можем продолжать забастовку за счет общественной благотворительности. Поэтому вам необходимо попытаться найти себе средства существования Путем какого-нибудь заработка; тогда забастовка, как бы она ни затянулась, будет вам не страшна. Я же буду поститься до тех пор, пока вопрос о забастовке не разрешится".

Валлаббай не раз пытался найти какую-нибудь работу для забастовщиков при муниципалитете, но безрезультатно. Тогда Магандал Ганди предложил нанять часть рабочих для доставки песку, необходимого для постройки нашей ткацкой фабрики. Рабочие шумно приветствовали это предложение. Анасуябай немедленно показала пример. Она первая вскинула на голову корзину с песком, взятым из реки, а за ней потянулся бесконечный поток рабочих с корзинами на головах. На это зрелище стоило посмотреть. Рабочие почувствовали прилив новой энергии и пришли в таком количестве, что нам стало трудно выплачивать им заработную плату.

Однако мой поет был не лишен некоторых отрицательных сторон. Как я уже говорил, я был в очень тесных и дружественных отношениях с фабрикантами, и мой пост не мог не отразиться на их решениях и поведении. B качестве последователя движения сатьяграхи, я не имел права поститься, чтобы вынудить у них то, что желательно было мне. На их поступки должна была влиять только забастовка рабочих. Но я был на стороне рабочих, и мои обязанности были мне ясны.

Я сделал попытку успокоить фабрикантов.

"У вас нет никакой необходимости сдавать ваши позиции", -- сказал я им, но они не только отнеслись очень холодно к моим словам, но даже позволили себе несколько саркастических замечаний, на что имели полное право.

Шет Амбалал проявлял наиболее непримиримое отношение в забастовке и он вел за собой остальных предпринимателей. Его непреклонная воля и искренность были так великолепны, что просто было удовольствием бороться с ним. Но давление, произведенное моим постом на оппозицию, во главе которой он стоял, задело его за живее. Кроме того жена Амбалла Сараладеви была привязана ко мне как сестра и ее скорбь по поводу моего поступка была выше того, что я мог вынести.

В первые дни со мной заодно постилось несколько друзей и рабочих, но я быстро убедил их отказаться от этого.

В результате создалась очень благоприятная атмосфера. Оттаяли сердца фабрикантов, которые принялись изыскивать средства для соглашения. Дом Анасуябай стал местом для сборищ. В это дело вмешался Анандшанкар Друва, который был назначен в конце концов арбитром (третейским судьей), и забастовка была ликвидирована. Постился я всего три дня. Фабриканты ознаменовали это событие раздачей рабочим сладостей. Соглашение было достигнуто на 21-й день забастовки.

На митинге, созванном для празднования соглашения, присутствовал кроме фабрикантов и правительственный комиссар. Последний дал следующий совет рабочим: "Вы всегда должны поступать так, как вам советует Ганди". Мне пришлось столкнуться с этим джентльменом через очень короткий срок. Обстоятельства изменились, и вместе с ним изменился и он: он уже предупреждал население, чтобы оно не следовало моим советам.

В связи с этим я должен отметить еще один инцидент, столь же забавный, сколь печальный. Фабриканты заказали сладости в очень большом количестве, и было задачей, как распределить их среди тысяч рабочих. Было решено сделать это на открытом воздухе вблизи того дерева, под которым было вынесено постановление.

Собирать такую толпу в каком-нибудь другом месте было бы весьма неудобно.

Я считал совершенно непреложным, что люди, сумевшие поддержать в своих рядах строгую дисциплину в течение трех недель, сумеют спокойно постоять во время раздачи сладостей. Но из этого ничего не вышло. Стройные ряды рабочих немедленно же смешались в одну кучу. Фабриканты тщетно прилагали усилия, чтобы восстановить порядок, но поднялся такой шум и суматоха, что большая часть сладостей была растоптана. Пришлось отказаться от раздачи на открытом воздухе. С большим трудом нам удалось отнести оставшиеся сладости в бангало Амбалала. На другой день мы распределили их во дворе этого бангало.

Комическая сторона инцидента ясна. Печальная же заключается в том, что нищее население Ахмедабада, узнав о раздаче сладостей под деревом "постановления", сбежалось туда толпами. Их голодная возня и создала беспорядок и смятение.

Нищета, и голод, царящие в нашей стране, таковы, что ежегодно все новые и новые массы индийского населения становятся нищими. Борьба за хлеб вытесняет у населения всякое чувство самоуважения и приличия. А наши филантропы вместо того, чтобы обеспечить людей работой, подают им милостыню.

Сатьяграха в Кеде

У меня буквально не было времени вздохнуть. Только что закончилась забастовка текстильщиков в Ахмедабаде, как на меня свалилась сатьяграха в Кеде.

В районе Кеды надвигался голод: там был неурожай зерновых хлебов. Патидары Кеды хлопотали о том, чтобы их освободил и, на этот год от податей.

Прежде чем я дал земледельцам определенный ответ, Амритлал Таккар тщательно обследовал этот вопрос на месте и лично беседовал с правительственным комиссаром. Одновременно Виталбай Пател и покойный Кахандас Парек подняли соответствующую кампанию в бомбейском законодательном совете, и несколько депутаций направлено было к губернатору.

Я был в то время председателем гуджаратской "саба". "Саба" отправляла правительству петиции и телеграммы и покорно проглатывала получаемые в ответ оскорбления и угрозы. Трудно поверить, сколь смехотворным и недостойным было поведение правительственных лиц в этом вопросе.

Требования хлеборобов были настолько просты и умеренны, что нелепо было оспаривать их. Согласно Положению о поземельном налоге, крестьяне имели право требовать полного освобождения от податей, если урожай был не выше 4 ана. По официальным данным урожай был выше 4 ана, а крестьяне утверждали, что он ниже. Правительство ничего знать не хотело, и требования крестьян об арбитраже оно рассматривало чуть ли не как оскорбление величества. Я посоветовался с товарищами и предложил крестьянам прибегнуть к сатьяграхе.

Кроме добровольцев из Кеды моими главными соратниками в этой борьбе были: Виталбай Пател, Шанкарлал Банкер, Шри-мати Анасуябай, Индулал Яджник, Мехадев Десай и др. Из них Валлаббай, для участия в этом деле, забросил свою богатую адвокатскую практику, за которую ему потом уже никак не удавалось приняться вновь.

Свою главную квартиру мы устроили в надиадском анаташраме, где и расположились всем штабом.

Участники сатьяграхи подписали следующее обязательство:

"Зная, что урожай в наших деревнях меньше, чем 4 ана, мы просили правительство отложить сбор податей в текущем году, но правительство не вняло нашей мольбе. Поэтому мы, нижеподписавшиеся, торжественно заявляем, что мы, сговорившись между собой, решили не платить правительству причитавшихся с нас в этом году податей. Мы предоставляем правительству предпринимать какие ему угодно законные меры и готовы принять все последствия нашего отказа от платежа податей. Мы предпочитаем, чтобы наши земли были взяты в казну, чем, добровольно уплатив подати, позволить считать наше дело неправым, и тем самым скомпрометировать себя. В случае, если правительство согласится отложить сбор второй половины податей, те из нас, которые в состоянии платить, уплатят всю сумму или остаток налога. Причина почему те, кто могут платить, все же сейчас не платят, заключается в том, что если они уплатят, то бедняки начнут в панике продавать свое имущество или залезут в долги, чтобы также уплатить, и вследствие этого сильно пострадают. Поэтому мы считаем, что в интересах более нуждающихся мы должны воздержаться от уплаты податей".

Не могу больше распространяться о перипетиях нашей борьбы, Я вынужден опустить здесь многие неприятные воспоминания, связанные с ней. Тех же, кто хочет поглубже и пополнее ознакомиться с этой кампанией, я отсылаю к авторитетной истории сатьяграхи в Кеде, которую составил Шанкарлал Парик.

Хищение лука

Чампаран -- очень глухой уголок Индии. Так как пресса не была допущена к участию в поднятой там кампании, то туда никто не ездил. События же в Кеде ежедневно освещались в прессе, -- и тут дело обстояло иначе.

Гуджаратцы сильно заинтересовались борьбой, которая для них была новинкой. Они готовы были дать какие угодно средства для успеха этого дела. Им было тяжело сознавать, что одними деньгами сатьяграхи не проведешь. В деньгах это движение меньше всего нуждалось. Несмотря на все мои протесты, бомбейские купцы послали нам гораздо больше денег, чем было необходимо, вследствие чего к концу кампании у нас еще осталась некоторая сумма.

Добровольцам сатьяграхи пришлось сильно упростить свой образ жизни. Я не знаю, как они к этому отнеслись, но поработать над собой им пришлось основательно.

Борьба эта была новостью и для патидаров. Мы ходили из; деревни в деревню, разъясняя принципы сатьяграхи.

Главное заключалось в том, чтобы вытравить у земледельце" страх перед чиновниками; внушить им, что чиновники не хозяева, а слуги народа, получающие жалованье из кармана налогоплательщика. Еще труднее было вдолбить им, сколь важно сочетать отсутствие страха с учтивостью. Ведь если крестьянин перестает бояться чиновника, то ему очень трудно бывает удержаться и не мстить за свои обиды. Если же он позволит себе насилие и грубость, то это испортит сатьяграху, как капля мышьяка портит молоко. Позднее мне пришлось узнать, что крестьяне не торопились воспринимать уроки учтивости. Я и без того на основании прежнего опыта знал, что учтивость наиболее слабое место сатьяграха. Ибо под учтивостью подразумевается не изысканность речи, выработанная для данного случая, а внутренняя доброта и желание добра противнику. Это должно проявляться в каждом действии сатьяграха.

В первое время несмотря на мужество, проявленное населением, власти не склонны были принимать крутые меры. Но время", шло, крестьяне держались стойко, и правительство начало действовать круче. Податные чиновники начали продавать крестьянский скот и хватать всякую движимость, какая только попадалась, ему под руку. Чиновники описывали вещи, а в некоторых случаях накладывали арест даже на хлеб на корню. Все это многих обескураживало: одни райоты стали уплачивать подати, другие-сами подсовывали чиновникам не особенно нужные им вещи для описи и погашения задолженности. Но были райоты, решившие? бороться до конца.

Как раз в то время один из арендаторов Шанкарлал Парика, неожиданно (уплатил причитавшиеся с него налоги. Это вызвало всеобщее недоумение. Парик немедленно исправил ошибку своего арендатора тем, что отдал землю, за которую была уплачена, подать, на благотворительные цели. Он спас таким образом свою" честь и одновременно подал прекрасный пример другим.

В целях подбодрения напуганных всем происходившим, я предложил крестьянам под руководством Моханлала Пандья снять, лук с поля, на которое был наложен незаконный, по моему мнению, арест. Я не считал это актом гражданского неповиновения. Но если бы даже это и было неповиновением, я все равно предложил бы только что указанную меру, так как наложение ареста, на урожай на корню, пусть он даже допускается законом, есть акт-ненормальный, т. с. просто-напросто грабеж. Поэтому крестьяне были обязаны снять лук невзирая на арест, наложенный на урожай. Крестьянам к тому же было полезно иметь дело с возможными последствиями подобного поступка -- штрафом или заключением в тюрьму. Моханлалу Пандья это было очень по душе" Он не мог перенести мысли, что кампания закончится спокойно, и никто не пострадает за принципы сатьяграхи и не попадет в тюрьму. Он взялся снять лук, и к нему присоединились семь или восемь друзей.

Власти, конечно, не могли не реагировать на этот акт. Арест Моханлала и его товарищей вызвал настоящий взрыв энтузиазма среди крестьян. Репрессии, если страх перед тюрьмой исчезает, только возбуждают дух народа. В тот день, когда слушалось дело, толпы крестьян пришли к зданию суда. Моханлал и его друзья были приговорены к краткосрочному тюремному заключению. Я считал, что приговор был неправилен, так как снятие лука, никак нельзя было подвести под статью уголовного кодекса о краже. Но приговор не был обжалован, ибо мы держались политики -- избегать судебные учреждения. Осужденные проследовали в тюрьму в сопровождении огромной процессии, а Моханлал получил от крестьян почетное звание "похитителя лука".

Конец сатьяграхи в Кеде

Кампания в Кеде закончилась совершенно неожиданно. Было ясно, что население напрягает последние силы, и я колебался, стоит ли доводить до полного разорения тех, кто оставался непреклонным. Я старался найти такой способ окончания борьбы, который удовлетворил бы сатьяграха. Вывод нашелся совершенно неожиданно. Мамлатдар талуки Надиада сообщил мне, что если более состоятельные крестьяне уплатят подати, то беднякам предоставят отсрочку. Я потребовал письменного подтверждения. Так как мамлатдар мог отвечать только за свою талуку, то я просил коллектора (только он мог ответить за весь район в целом) подтвердить правильность заявления мамлатдара. Он подтвердил, что такое распоряжение имеется. Мне это было неизвестно, но если это было так, то это значило, что взятое на себя крестьянами обязательство было выполнено. Обязательство, как известно, заключалось именно в том, что платить будут только богатые, -- так что мы были вполне удовлетворены распоряжением.

Тем не менее меня такой конец не особенно порадовал. Тут не было того завершения, которым должна увенчиваться каждая кампания сатьяграхи. Коллектор действовал так, как будто не имел никакого понятия о соглашении. Бедняки должны были получить отсрочку, но вряд ли кто ее получил. Право определять, кто беден, принадлежало населению, но оно было не в состоянии воспользоваться этим правом. Было печально, что у них не хватало на это сил. Конец кампании был отпразднован как триумф сатьяграхи, но я не был доволен. Кампания сатьяграхи может только тогда считаться удавшейся, когда сатьяграхи выходят из нее более сильными и воодушевленными, чем вначале борьбы.

Кампания, однако, некоторым образом имела положительный результат. Плоды ее мы пожинаем сейчас. Сатьяграха в Кеде отмечает начало пробуждения крестьянства Гуджарата, начало их политического воспитания.

Блестящая агитация Безант за самоуправление Индии несомненно затронула и крестьян, но только кампания в Кеде побудила общественных деятелей-интеллигентов войти в соприкосновение с действительной жизнью крестьянства, научив их отождествлять себя с последним. Они нашли здесь подходящее применение своим силам, и их готовность к самопожертвованию благодаря этому возросла. Пульс общественной жизни Гуджарата забился с новой силой и энергией. Крестьяне раз навсегда осознали свою силу. Полученный урок неизгладимо запечатлелся в общественном сознании: спасение народа зависело от него самого, от его готовности страдать и жертвовать собой. Благодаря Кеде движение сатьяграхи пустило глубокие корни в почве Гуджарата.

И хотя я не видел оснований приходить в восторг по поводу завершения сатьяграхи, но крестьяне Кеды буквально ликовали., Они знали, что достигнутые результаты соответствовали затраченным усилиям и что ими обретен верный способ добиваться выполнения своих требований.

Все же внутреннее значение сатьяграхи было не вполне понятно райотам Кеды, и они признавали его постольку, поскольку это движение было им нужно, как мы это увидим ниже.

Стремление к единению

Кампания сатъяграхи в Кеде происходила в самый разгар мировой войны. Создалось тогда весьма критическое положение, и вице-король созвал целый ряд лидеров в Дели на военную конференцию. Я также был приглашен. Я уже упоминал о моих дружеских (отношениях с вице-королем лордом Челмсфордом.

Я поехал в Дели несмотря на то, что считал неприемлемой конференцию, на которой отсутствовали такие лидеры, как братья Али. В то время они сидели в тюрьме. Я виделся с ними всего раз или два, но слыхал о них очень много. Все отзывались очень хорошо об их работе и о проявленном ими мужестве. К тому времени я еще не был хорошо знаком с Хаким Сахибом, но Рудра и Эндрюс весьма лестно отзывались о нем. С мистером Шуайб Куреши и мистером Хаджа я сошелся в Мусульманской лиге в Калькутте. Вообще в тот период я старался завязать дружбу с хорошими мусульманами, как например с доктором Ансари и с Абдур Рахманом. Я пытался путем знакомства с лучшими и наиболее патриотически настроенными представителями мусульман постичь дух мусульманства. Поэтому я всегда охотно сближался с мусульманами и стремился там, где это было возможно, завязать с ними тесные отношения.

Мне уже в Южной Африке было совершенно ясно, что между мусульманами и индусами искренней дружбы нет. Я никогда не терял случая устранить препятствия к их единению.

Не в моей натуре располагать кого-либо к себе лестью или жертвуя личным достоинством, но работа в Южной Африке уже показала, что моя ахимса в вопросе индусо-мусульманского единения подвергнется серьезному испытанию, и что в то же время вопрос этот представлял большое поле деятельности именно в области ахимсы. Я до сих пор убежден в этом.

Вернувшись в таком настроении из Южной Африки, я сейчас же завязал сношения c братьями Али. Но вскоре они были посажены за решетку. Маулана Мухаммад Али, когда только ему позволили тюремщики, стал писать мне длинные письма. Я не раз просил разрешения навестить братьев Али, но безуспешно.

Вскоре после ареста братьев Али мои мусульманские друзья пригласили меня на сессию Мусульманской лиги в Калькутте.

Меня попросили выступить, и я сказал несколько слов о том, что мусульмане должны приложить все усилия, чтобы освободить братьев Али. Несколько времени спустя те же друзья свезли меня в мусульманский колледж в Алигаде, где я предложил молодежи стать "факирами" в деле служения родине.

Затем я вступил в переписку с правительством и ходатайствовал об освобождении братьев Али. Предварительно я изучил их взгляды и деятельность по вопросу о халифате. Я имел несколько совещаний с мусульманами. Я знал, что в дружеских отношениях с мусульманами я мог быть только в том случае, если бы оказал им помощь в деле освобождения братьев Али и разрешения вопроса о халифате. Детали этого вопроса меня не касались при условии, конечно, если в требованиях мусульман не было ничего безнравственного. Мнения в вопросах религии весьма различны, и каждый отвечает сам за себя. Если бы все придерживались в отношении религии одних и тех же убеждений, то в мире существовала бы только одна религия. С течением времени я убедился, что мусульманские требования в вопросе о халифате не только не грешат против этики, но даже британский премьер признает их справедливость. Поэтому я счел себя обязанным делать все от меня зависящее, чтобы добиться выполнения обещания премьера, -- тем более что обещание было сделано в столь ясных выражениях, что не подвергало никакому сомнению правильность мусульманских требований.

Друзья и критики часто недоумевали по поводу моего отношения к вопросу о халифате. Все же я считаю, что мне нет надобности ни пересматривать его, ни сожалеть о своем сотрудничестве с мусульманами.

Итак я колебался принять приглашение на конференцию. Поэтому, отправляясь в Дели, я твердо решил переговорить с вице-королем о мусульманах. Вопрос о халифате не вылился еще тогда в те формы, какие он принял впоследствии.

В Дели возникло новое затруднение для моего участия в конференции. Дело в том, что Динабанду Эндрюс поднял вопрос о моральной стороне моего участия в военной конференции. Он рассказал мне о сообщениях, которые появились в английской прессе относительно тайного соглашения между Англией и Италией. Он считал, что я не могу участвовать в конференции, если Англия вступает в тайные договоры с другой европейской державой. Я ничего не знал об этом соглашении, но для меня было вполне достаточно сообщения Эндрюса. Я обратился к лорду Челмсфорду с письмом, в котором разъяснил причину моих колебаний по вопросу участия в конференции.

Вице-король пригласил меня для личной беседы. Я переговорил ,с ним и с его личным секретарем Маффи. В результате этих переговоров я согласился принять участие в конференции. Вице-король сказал мне: "Вы, конечно, не полагаете, что вице-король Индии в курсе всего того, что предпринимается британским кабинетом министров? Ни я, ни кто-либо другой не утверждает непогрешимости британского правительства. Но если вы согласны с тем, что империя представляет собой скорее благо, чем зло, если вы считаете, что Индия в общем выиграла от своей связи с Англией, то не думаете ли вы, что в обязанности каждого индийского гражданина входит помощь империи в час нужды?. Смею вас заверить, что я сам знаю о тайных договорах не более того, что было сказано в газетах. А вы, конечно, имеете представление о тех утках, которыми изобилует пресса. Неужели, основываясь только на газетной заметке, вы откажетесь помочь империи в столь критический момент? После того как война кончится, вы можете предъявлять какие угодно моральные требования, -- после войны, но не сейчас".

Аргумент этот не был новым. Но мне он показался новым, благодаря форме и обстоятельствам, при которых он был приведен, -- и я согласился принять участие в конференции.

Вербовочная кампания

Итак я принял участие в конференции. Вице-король считал весьма важным, чтобы я высказался за поддержку резолюции о вербовке рекрут. Я попросил разрешения говорить на языке индустани. Вице-король согласился, но предложил, чтобы я говорил также и по-английски. Но я не собирался произносить целой речи. Я произнес только одну фразу: "С полным сознанием своей ответственности я прошу поддержать эту резолюцию".

На меня со всех сторон посыпались поздравления по случаю того, что я говорил на индустани. Поздравления эти, вызванные тем, что я был первым заговорившим на индустани на заседании в присутствии вице-короля, -- больно задели мою национальную гордость. Какая трагедия, что язык страны объявлен "табу", под запретом на заседаниях, в работе, имеющей прямое отношение к этой стране, и что речь, произносимая на индустани частным, лицом вроде меня, способна вызвать поздравления! Подобные инциденты свидетельствуют о том, до какой степени мы пали.

Единственная фраза, которую я произнес на конференции, имела для меня большое значение. Я не мог забыть ни конференции, ни резолюции, которую я поддержал. Я должен был еще во время пребывания в Дели написать вице-королю письмо. Это было не легко, но в интересах правительства и народа я был обязан объяснить, как и почему я принял участие в конференции, и четко определить, чего народ ждет от правительства.

В этом письме я выразил сожаление о том, что на конференции отсутствовали Тилак и братья Али. Затем я изложил минимум политических требований Индии и также требования мусульман в связи с положением, создавшимся вследствие войны.

Я допросил разрешения опубликовать это письмо, и вице-король охотно дал свое согласие.

Письмо надо было отправить в Симлу, куда вице-король уехал сейчас же после конференции. Для меня письмо имело большое значение, а отправка по почте затянула бы дело. Я хотел ускорить его, и в то же время мне не хотелось воспользоваться случайной оказией. Мне нужен был человек с чистой душой, который лично вручил бы письмо вице-королю. Рудра и Эндрюе рекомендовали мне пастора Айрлэнда, миссионера. Он согласился при условии, если содержание письма ему понравится. Так как из. содержания письма я никак не хотел делать тайну, я разрешил пастору прочесть письмо. Он прочел -- письмо ему понравилось. В тот. же вечер Айрлэнд отправился в Симлу, где он и вручил письмо вице-королю.

Я писал вице-королю:

"Вашему превосходительству угодно будет припомнить, что я вынужден был отклонить приглашение на конференцию по мотивам, изложенным в письме от 26 сего апреля. После аудиенции, которой вы меня удостоили, я убедился, что должен принять приглашение хотя бы из глубокого моего уважения в вам. Одной и, пожалуй, главной причиной моих колебаний было то, что лица, как миссис Безант, Локаманья Тилак и братья Али, которых считаю достойными руководителями общественного мнения, на конференцию приглашены не были. Это было оплошностью, и я почтительно предлагаю исправить ее теперь предоставлением им Возможности участвовать в провинциальных конференциях, которые наверно будут созваны. Осмеливаюсь заметить, что правительство не может себе позволить пренебречь вождями, представляющими широкие народные массы, как это имеет место в данном случае, хотя их мнения совершенно не совпали с правительственными. Одновременно я выражаю свое удовлетворение до поводу того, что на конференции все партии имели возможность высказаться. Что касается меня, то я нарочно воздержался, от речей, излагающих мои взгляды, считая, что могу лучше содействовать целям конференции поддержкой соответствующих резолюций, что и сделал без всяких оговорок. Надеюсь скоро претворить произнесенное мною слово в дело, как только правительство найдет возможным осуществить предложения, которые при сем прилагаю в отдельном письме.

"Я считаю, что в час надвигающейся опасности мы должны, как решили, оказать недвусмысленную, идущую от всего сердца поддержку империи, -- той самой империи, равноправными хозяевами которой по примеру заморских доминионов мы надеемся стать. Эта готовность вызвана надеждой, что наша судьба будет решена в ближайшем будущем... Наша отзывчивость на нужды империи обусловлена именно ожиданием, что наша цель будет тем скорее осуществлена... Если бы я мог, я заставил бы своих соотечественников принять резолюции конгресса и предложил бы не произносить в течение всей войны слов "самоуправление" или "ответственное правительство"... Я заставил бы Индию в критический момент предложить как жертву империи своих лучших сынов. Я знаю, что благодаря этому поступку Индия станет самым любимым членом империи, и расовые различия отойдут в область прошлого. Между тем интеллигенция Индии решила итти по менее правильному пути, и сейчас уже нельзя сказать, что она не оказывает- влияния на массы. С того времени, как я возвратился в Индию из Южной Африки, я вошел в тесное; соприкосновение с индийскими райотами и могу заверять вас, что они очень сильно жаждут участвовать в принятии резолюции о предоставлении Индии полного самоуправления в период, предусмотренный актом парламента. Возможно, что это и смелое: утверждение, но я считаю, что индийский народ удовлетворится только гарантией, что самоуправление будет предоставлено ему, в самый кратчайший срок. В Индии очень многие считают, что нет таких больших жертв, которые нельзя было бы принести,: чтобы достигнуть этой цели. Индийцы достаточно сознательны, чтобы быть готовыми пожертвовать собой для империи, в которой они желают и надеются найти себе место. Из этого следует, что мы можем сами ускорить свою судьбу, молчаливо и просто отдавшись телом и душой делу освобождения империи от грозящей ей опасности. Не признавать такой элементарной истины было бы нелепо. Мы должны сознавать, что, служа делу спасения империи, мы тем самым обеспечиваем себе самоуправление.

"Мне совершенно ясно, что мы должны отдать империи для ее обороны всех годных людей. Но я боюсь, что я не смогу сказать того же в отношении финансовой помощи. Мои беседы с райотами убедили меня, что они уже отдали в имперскую казну больше того, что могли... В своей речи на конференции вы взывали к нам, чтобы мы забыли взаимные споры... Если вы под этим подразумеваете толерантность к тирании чиновников, я бессилен отозваться на ваш призыв. Я буду всеми силами сопротивляться организованной тирании... Ваше воззвание должно быть обращено к чиновникам... В Кеде, где население прежде проклинало правительство..., оно теперь меняет свое отношение, когда убеждается, что правительство толерантно относится к сопротивлению злу... То же в Чампаране... Кеда и Чампаран -- моя лепта в деле ведения войны...".

Вторым моим обязательством была вербовка рекрутов. Где я мог начать это дело кроме Кеды, и кого я мог пригласить в качестве первых рекрутов, как не своих сотрудников? Я приехал в Надиад, я сейчас же устроил совещание с Валлаббаем и другими друзьями. Некоторые из них не хотели принимать участия в этом деле. Другие соглашались помогать мне, но не верили] в успех вербовки. Между правительством и классами, к который я хотел обратиться, не было взаимной симпатии; у населения еще свежо было в памяти все, что ему пришлось перенести от правительственных чиновников.

Все же я принялся за работу, и тут я прозрел. Моему оптимизму был нанесен тяжкий удар. Во время кампании за отказ от уплаты податей население с готовностью и безвозмездно предоставляло нам средства передвижения; и там, где нужен был один волонтер, являлось двое. Сейчас же было трудно получить экипаж даже за деньги, не говоря уже q добровольцах в армию. Все же мы не сдавались и ходили пешком, когда нам не давали средств передвижения. В результате нам приходилось делать по 20 миль в день. Если нам отказывали в средствах передвижения с места на место, то еще труднее было рассчитывать на получение продовольствия. Поэтому было решено, что каждый волонтер берет пищу с собой. Было лето, и поэтому в палатках и постелях необходимости не было.

Всюду, куда мы ни приходили, мы устраивали митинги. Публика собиралась, но рекрут набиралось не больше одного или двух.

"Как можете вы, последователь ахимсы, предлагать нам взяться за оружие? Что хорошего сделало правительство для Индии, что оно требует нашего сотрудничества?" Нам все время предлагали подобные вопросы.

Все же наше упорство побеждало. У нас имелся уже целый список, и я рассчитывал по сдаче первой партии иметь постоянный приток новых волонтеров. Я начал переговоры с комиссаром относительно размещения рекрут.

Комиссары всех округов, следуя примеру Дели, устраивали у себя военные конференции. На такую конференцию в Гуджарате пригласили меня с сотрудниками. Мы присутствовали, но я увидел, что я там еще меньше у места, чем в Дели. Я чувствовал себя неважно в этой атмосфере раболепства. Я не мог к тому же сказать ничего такого, что могло понравиться властям. Наоборот, мне пришлось говорить о довольно неприятных вещах.

Я выпустил листовки, призывающие население записываться в рекруты. Один из приводимых мною в пользу этого дела аргументов был не особенно приятен для комиссара:

"Из всех злодеяний британского владычества в Индии история сочтет наиболее тяжелым закон, лишающий целый народ права носить оружие... Если мы хотим, чтобы закон о ношении оружия был отменен, то сейчас мы получаем прекрасную возможность научиться владеть оружием. Если средние классы добровольно окажут правительству помощь в час испытания, его1 недоверие исчезнет, и запрет на ношение оружия будет отменен". Так писал я в своих листовках. Комиссар обратил на это внимание и заявил, что он ценит мое присутствие на конференции, несмотря на существующие между нами разногласия. И мне пришлось для оправдания моей точки зрения подыскивать вежливые слова.

На пороге смерти

За время вербовочной кампании я совершенно расстроил свое здоровье. Я питался главным образом маслом, земляными орехами и лимонами. Я знал, что масло вредно для здоровья, но все же злоупотреблял им и заболел дизентерией в легкой форме. Н не обратил на нее должного внимания и вечером поехал в ашрам. Лекарств я не принимал, полагая, что пропущу один завтрак и почувствую себя хорошо. Действительно это помогло немножко. Но чтобы почувствовать себя вполне хорошо, мне надо было продолжать воздерживаться от пищи. Я сказал жене, что в полдень я не буду ничего есть. Но она приготовила мне сладкую пшеничную кашу с растительным маслом и полную чащу мунга. Я любил все это и думал, что покушаю лишь столько, чтобы не огорчать жены, но вместо этого я наелся досыта. Не прошло и часа, как у меня был острый припадок дизентерии.. Вечером я должен был вернуться в Надиад. Я еле доплелся до станции Сабармати. Валлаббай, присоединившийся ко мне в Ахмедабаде, видел, что я нездоров. Но я старался скрыть от него невыносимые боли, которые я испытывал. В Надиаде я окончательно свалился. Друзья немедленно позвали врача и прилагали все усилия, чтобы облегчить мое состояние, но я отказался от всякой медицинской помощи, чтобы наказать себя за свою глупость. Пришел д-р Кануга и просил меня принять лекарство -- я отказался. Тогда он предложил мне сделать подкожный укол, но я и от этого отказался. Мое отношение к этим уколам было в то время прямо смехотворно. Позднее я узнал, что предложенное мне врачом впрыскивание под кожу было растительным составом, -- но было уже поздно воспользоваться новоприобретенным знанием. Дизентерия совершенно вымотала меня, и у меня началась лихорадка с бредом. Друзья вызывали все новых и новых врачей, но что они могли сделать с пациентом, который отказывался выполнять их предписания?

В Надиад приехал шет Амбалал с женой. Он посоветовался с друзьями и спешно увез меня в свое бангало в Ахмедабаде. Трудно себе представить больше внимания и забот, чем те, которыми окружили меня друзья, но лихорадка продолжалась, и силы мои падали с каждым, днем. Я чувствовал, что болезнь будет продолжительной, и возможен роковой исход. Несмотря; на все внимание, которым я был окружен у Амбалала, я начал волноваться и потребовал, чтобы меня перевезли в ашрам. Амбалал подчинился моему капризу.

В то время как я метался в постели, терзаемый болью, Валлаббай принес известие, что Германия побеждена и что, по сообщению комиссара нет необходимости в дальнейшей вербовке рекрут. Мне больше не надо было беспокоиться о наборе, и это явилось для меня большим облегчением.

Я попробовал водолечение. Оно немного облегчило мои боли.

Но силы мои не восстанавливались, а врачи давали разные советы: один предлагал бульон, другой яйца и т. Д. Но на всякое предложение я неизменно отвечал: нет. Вопрос о диете был у; меня тесно связан с принципами, которыми я постоянно руководствовался в своей жизни. И я не хотел покупать себе жизнь ценою отказа от принципов. И вообще как я мог лично отказаться от принципов, которые я сделал обязательными для членов моей семьи. Однажды ночью я впал в полное отчаяние. Я чувствовал, что умираю, и послал за Анасуябай. Она прибежала в ашрам вместе с доктором Кануга. Пощупав пульс, он сказал: "Пульс у вас совершенно нормальный, никакой опасности нет. Это -- явление нервного порядка вследствие большой слабости". Но я не успокоился и провел всю ночь без сна.

Настало утро, а я не умер. Но будучи не в состоянии отделаться от ощущения, что конец мой близок, я заставил друзей читать мне по очереди Гиту в те часы, когда я бодрствовал. Сам я совершенно не мог читать: малейший разговор утомлял меня.

Так жил я в ожидании смерти. В один прекрасный день ко мне пришел д-р Талвалкар в сопровождении очень странного человека. Человек этот был родом из Махараштры. Большой славой он не пользовался, но был так же упорен, как и я. Он прошел почти полный курс медицинской школы, но не получил диплома. Позднее я узнал, что он был членом Брахмо Самадж. Келкар, как мы его звали, был человек независимый и упрямый. Против всех болезней он прописывал лед, отчего мы его прозвали "ледяным1 доктором". Так вот ледяной доктор предложил мне испробовать его метод лечения. Доверия к этому методу лечения он мне не внушал, но я позволил ему произвести на мне эксперимент. Он лечил, прикладывая ко всему телу куски льда. Известное влияние это лечение на меня имело: у меня появился аппетит, и я стал гулять по 10 минут в день. Келкар говорил мне, что лечение пошло бы гораздо успешнее, если бы я согласился есть яйца, хотя бы стерилизованные, но я категорически отказался, Я успел уже поправиться настолько, что снова стал интересоваться общественной деятельностью.

Биль Роулетта

Врачи и друзья уверили меня, что перемены места быстро восстановит мои силы. Я поехал в Матеран. Вода там оказалась очень жесткой, и возобновившаяся дизентерия заставила меня бежать оттуда. Шанкарлал Банкер взял на себя попечение о моем здоровье. Однажды он привел ко мне доктора Далала. Осмотрев меня, доктор сказал: "Не могу восстановить ваш организм, если вы отказываетесь от молочной пищи". "Не могу ничего изменить, -- возразил я, -- я наложил на себя обет". Да вообще я считаю, что молоко не является естественной пищей для человека".

"Почему же ты отказываешься и от козьего молока?" -- вмешалась стоявшая тут же моя жена Кастурбай.

"В самом деле, -- подхватил доктор, -- козье молоко также годится".

В конце концов, Кастурбай убедила меня начать пить козье молоко.

Я сдался. Огромное желание принять участие в борьбе сатьяграхи породило во мне большую жажду жизни. Когда я дал клятву не пить молока, я, правда, говорил о буйвольем и коровьем молоке, но ведь естественно, что, говоря о молоке, имеют в виду молоко всех животных. Поэтому, соглашаясь пить козье молоко, я довольствовался тем, что следовал только букве своей клятвы, а не духу ее. Считая, что молоко не является естественной пищей для человека, я не имел права употреблять его. И все же я начал его пить. Жажда жизни оказалась сильнее преданности истине, и последователь истины изменил своему идеалу из желания возбудить борьбу сатьяграхи. Я до сих пор чувствую угрызения совести по этому поводу и постоянно размышляю о том, что хорошо было бы отказаться от козьего молока. Но, с другой стороны, не могу же я устоять перед самым сильным соблазном работать для общества.

Я начал пить козье молоко и поправляться. Но не успел я окончательно поправиться, как я прочел в газетах только что опубликованный отчет комиссии Роулетта. Я был ошеломлен практическими предложениями, которые содержались в отчете., Друзья советовали мне немедленно начать действовать. Приблизительно через месяц я приехал в Ахмедабад. Там я рассказал Валлаббаю, какое впечатление произвел на меня отчет.

"Нужно, что-то предпринять", -- сказал я ему.

"Но что же можно сделать при подобных обстоятельствах?" -- спросил он.

"Если мы найдем хотя бы горсточку людей, согласных подписать протест, и если вопреки этому протесту предположенное мероприятие получит силу закона, то мы начнем сатьяграху. Вначале выступлю я один, и надеюсь, что в конце концов и другие последуют за мной. Боюсь, однако, что при теперешнем моем беспомощном состоянии Я беру на себя непосильную задачу".

В результате этих разговоров было решено созвать небольшое совещание из близких мне лиц. Предложения комиссии Роулетта казались мне совершенно несоответствующими содержанию отчета, и носили такой характер, что ни один уважающий себя народ не мог их принять.

Совещание было созвано в ашраме, и собрать его стоило нам большого труда. Насколько я помню, предложение начать кампанию сатьяграхи было подписано всеми присутствующими. Я в то время никакой газеты не издавал, но время от времени проводил свою точку зрения через ежедневную прессу. Так поступил я и в данном случае.

Я уже давно потерял всякую надежду, что какая-либо из существующих организаций воспользуется кампанией сатьяграхи, как новым методом борьбы. Поэтому по моему настоянию была организована "сатьяграха саба". Ее главная квартира помещалась в Бомбее, так как большинство ее членов проживали в этом городе. Через некоторое время сочувствующие стали приходить толпами и подписывали постановление сатьяграхи. "Саба" начала издавать бюллетени и организовывать общественные митинги по примеру кампании в Кеде.

Председателем "сатьяграха-саба" был я. Вскоре мне пришлось притти к выводу, что между мной и интеллигенцией, вошедшей в "саба", нет ничего общего. Я настаивал на своих особых методах работы и на употреблении языка гуджарати, а их это приводило в смущение и доставляло не мало хлопот. Но должен все-таки сказать, что большинство весьма великодушно примирялось и с моими причудами.

С самого начала мне было ясно, что "саба" недолговечна. Моя любовь к истине и стремление к ахимсе были не по нутру многим ее членам.

Во всяком случае первое время работа шла полным ходом и движение развивалось быстрыми темпами.

Подготовка к гражданскому неповиновению

В то время как агитация по поводу отчета комиссии Роулетта принимала все более и более широкие размеры, правительство со своей стороны твердо решило провести предложения комиссии в жизнь и опубликовало свой законопроект.

Я только раз присутствовал на заседании индийской законодательной палаты, именно при обсуждении этого законопроекта, Шастри произнес при этом страстную речь, в которой он торжественно предостерегал правительство от задуманного им шага., Вице-король слушал как зачарованный, не спуская с него глаз. Один момент мне показалось, что вице-король тронут его речью, столько было в ней искреннего чувства и глубокой правды.

Но разбудить человека можно только тогда, когда он действительно спит; если же он только притворяется спящим, все усилия будут напрасны. Правительство только притворялось, ему необходимо было пройти через фарс формальностей. Решение было готово заранее. Поэтому торжественное предостережение Шастри совершенно не подействовало.

Мое выступление при таких обстоятельствах было бы также гласом вопиющего в пустыне. Я не раз обращался к вице-королю с частными и открытыми письмами, в которых заявлял, что правительство своим поведением вынуждает меня прибегнуть к яатьяграхе. Но все было напрасно.

Новый закон еще не был опубликован, когда я получил приглашение приехать в Мадрас. Хотя я все еще чувствовал себя очень слабым, но все же я решил рискнуть на длительное путешествие. На юге я чувствовал себя как дома. Благодаря своей работе в Южной Африке у меня было ощущение, что я имею какие-то особые права на телугу и тамилов, и эти славные народы никогда не обманывали моих ожиданий.

Приглашение пришло за подписью Ранга Айенгара, но как я узнал дорогой в Мадрас, инициатором приглашения был Раджагопалачари. Это была моя первая встреча с ним. Так как бенгало, где мы жили, принадлежало Айенгару, я сперва думал, что мы его гости. Оказалось же, что мы были гостями Раджагопалачари, человека очень застенчивого, который держался на заднем плане. "Вы должны обратить внимание на этого человека", -- сказал мне Махадев Десай. И я это сделал.

Ежедневно мы обсуждали план предстоящей борьбы, но мне не приходило в голову ничего кроме организации общественных митингов. Никакой другой программы я наметить не мог. Я сознавал, что не знаю, в какую форму должно вылиться гражданское неповиновение против билля Роулетта, если ему будет дана сила закона. Ведь "неповиноваться" можно только в том случае, если правительство дает этому возможность. А если этого не будет, то можем ли мы оказать гражданское неповиновение другим законам? А если можем, то в каком отношении? В каком направлении? Таковы были темы наших диспутов.

Ранга Айенгар созвал для обсуждения этих вопросов небольшое совещание лидеров. Между ними видную роль играл Виджапрагавачари, который предложил поручить мне составить руководство по сатьяграхе, включая самые мельчайшие подробности. Я чувствовал, что это мне не по силам, и откровенно сознавался в этом. Тем временем пришло сообщение, что билль Роулетта опубликован, т. с. стал законом. В ту ночь я не переставал размышлять над этим вопросом, пока сон не овладел мною. И вот, в странном состоянии полубодрствования и полусна, у меня мелькнула правильная мысль. Я изложил ее Раджагопалачари в следующих словах:

"Ночью внезапно во сне мне пришла в голову мысль, что мы должны призвать всю страну к всеобщему харталу. Сатьяграха представляет собой процесс самоочищения, борьба наша -- священная борьба, и мне кажется, что она должна начаться с акта самоочищения. Пусть все население Индии бросит на один день все свои занятия и превратит его в день покаяния и поста. Так как мусульмане не постятся больше одного дня, то пусть пост продолжится 24 часа. Трудно сказать, получит ли наш призыв отклик во всех провинциях, но в Бомбее, Мадрасе, Бихаре и Синде я уверен. Я думаю, что мы сможем считать себя вполне удовлетворенными, если даже только эти провинции строго проведут хартал".

Мое предложение целиком захватило Раджагопалачари. Другие также приветствовали его. Я набросал краткое воззвание. Хартал был назначен на 30 марта 1919 г.; затем он был перенесен на 6 апреля, так как у нас было слишком мало времени для того, чтобы широко осведомить население.

Как это случилось? Вся Индия от одного конца до другого, города и села -- все провели в назначенный день настоящий хартал. Это было необычайное явление.

Достопримечательная неделя

Совершив небольшое путешествие по южной Индии, я, если не ошибаюсь, 4 апреля прибыл в Бомбей, куда Шанкарлал Банкер телеграммой настоятельно просил меня приехать для проведения дня 6 апреля.

Но в Дели хартал был организован уже 30 марта. Слово Свами Шраддананджи и Хаким Аджмал Хана было для населения законом.

Телеграмма относительно переноса хартала на 6 апреля пришла в Дели слишком поздно. Во всяком случае город еще никогда; не видал подобного хартала. Индусы и мусульмане объединились как один человек. Свами Шраддананджи был приглашен произнести речь в Джума масдашде. Властям, конечно, было очень трудно примириться со всем происходящим. Полиция преградила путь процессии хартала в тот момент, когда она направлялась к железнодорожной станции, и открыла по ней огонь. Были раненые и убитые. Немедленно же начались репрессии. Шраддананджи срочно вызвал меня телеграммой. Я ответил, что выеду сейчас после проведения хартала в Бомбее, т. с. после б апреля.

Подобные же события, как в Дели, имели место в Лахоре, в Амритсаре и других городах.

Д-р Кичлу и Сатьянгал, с которыми я совершенно не был тогда знаком, прислали мне из Амритсара настоятельное приглашение приехать туда. Я ответил, что приеду сейчас же после того, как побываю в Дели.

Утром 6 апреля граждане Бомбея тысячами направились в Чаупати выкупаться в море и затем огромной процессией пошли в Такурдрвар. В процессии принимало участие довольно много женщин и детей. Мусульмане присоединялись огромными массами. Мои мусульманские друзья заставили миссис Найду и меня произнести речи в находившейся поблизости мечети. Джераджани предложил, чтобы мы тут же одобрили резолюцию об обязательстве соблюдать индусо-мусульманское объединение и "свадеши", но я запротестовал против немедленного принятия резолюции, так как обязательства нельзя принимать поспешно. Мы должны были пока удовольствоваться тем, что уже сделано народом. Если обязательство принято, то его уже нельзя нарушать. Поэтому необходимо, чтобы все как следует поняли значение "свадеши" и полностью учли бы ту огромную ответственность, которую налагает резолюция об индусо-мусульманском единении. Поэтому я предложил, чтобы все желающие подписать эти резолюции собрались на другой день.

Нужно ли говорить, что хартал в Бомбее увенчался полным: успехом. Было подготовлено решительно все, чтобы начать гражданское неповиновение. Мы решили, что гражданское неповиновение коснется только тех законов, которые массы сами склонны нарушать. Так например, в высшей степени непопулярен был соляной налог, и недавно еще существовало большое движение на его отмену. Я предложил поэтому, чтобы население, невзирая на соляной закон, само изготовляло соль из морской воды. Второе мое предложение касалось запрещенной литературы. Для этого пригодились мои две только что запрещенные книги "Хинд Сварадж" ("Самоуправление Индии") и "Сарводая" (переделка книги Рескина "У последней черты" на гуджарати). Отпечатать их и открыто продавать было самым легким способом оказывать гражданское неповиновение. Так мы и сделали: было отпечатано достаточное количество экземпляров, и все было устроено для распродажи их на грандиозном митинге 6 апреля вечером после окончания хартала.

Вечером 6 апреля целая армия добровольцев взялась за продажу этих книг. Шримати Сароджини и я выехали для этой же цели на автомобиле. Книги были распроданы чрезвычайно быстро. Вырученные деньги должны были пойти на продолжение кампании сатьяграхи. Ни один человек не купил книги за назначенную цену в 4 ана: каждый давал больше; иные давали за одну книжку все, что у них было в кармане. Сплошь и рядом за книжку давали пять и десять рупий, а один экземпляр я сам продал за 50 рупий. Мы при этом предупреждали покупателей, что их могут арестовать и заключить в тюрьму за покупку запрещенной литературы., Но население утратило всякий страх перед тюрьмой.

Между тем правительство встало на ту точку зрения, что продажа этих книг отнюдь не есть нарушение запрещения: последнее по мнению властей наложено было на первое издание этих книг, и на перепечатку они смотрели просто как на второе издание, на которое запрещение совершенно не распространяется. Наше разочарование было очень велико.

На следующее утро мы созвали митинг, чтобы принять резолюцию о свадеши и индусо-мусульманском единении. Тут Джераджани впервые убедился, что не все то золото, что блестит: на митинг явилась лишь небольшая горсточка. Я отчетливо помни сестер, присутствовавших на этом собрании. Мужчин было очень мало. Я имел при себе заранее набросанный проект резолюции. Прежде чем зачитать его, я подробно разъяснил весь вопрос, не смущаясь незначительностью числа присутствующих. Я уже давно заметил характерную разницу в отношении населения к возбуждающей активной и к спокойной, хотя и конструктивной работе: отвращение к последней не исчезло у населения Индии до настоящего момента.

В ночь на 7 апреля я выехал в Дели и в Амритсар. В Натуре до меня дошли слухи о возможности моего ареста. На следующей станции друзья вполне определенно сообщили мне, что я буду арестован, -- и предложили мне свои услуги. Я поблагодарил, обещал. воспользоваться ими, как только в том будет надобность.

Не дошел поезд до станции Палвал как мне вручили письменный приказ с запрещением въезда в Пенджаб на том основании, что мое присутствие в этой провинции может-де вызвать беспорядки. Полиция предложила мне покинуть поезд. Я отказался, заявив: "Я еду в Пенджаб по настоятельному приглашению, и не вызывать беспорядки, а, наоборот, прекращать их. Поэтому, как мне ни жаль, но подчиниться приказу я не могу".

Поезд прибыл в Палвал. Меня сопровождал Махадев. Я предложил ему проехать в Дели -- предупредить о случившемся Свами Шраддананджи и предложить населению сохранять спокойствие. Он должен был разъяснить населению, почему я решил не подчиниться приказу и пострадать за свое ослушание, а также почему полнейшее спокойствие в ответ на любое наложение на меня наказание будет залогом нашей победы.

В Палвале меня высадили из поезда и приставили ко мне полицейского. Вскоре пришел поезд из Дели. Меня в сопровождении полицейского посадили в вагон третьего класса. В Матуре меня высадили и поместили в полицейский барак, причем никто не мог мне ответить, что со мной сделают дальше и куда меня отвезут. В 4 часа утра меня разбудили и посадили в товарный поезд, направлявшийся в Бомбей. Днем меня заставили слезть в Саваи Мадопуре. Я поступил в распоряжение инспектора полиции, который приехал с почтовым поездом из Лахора. Меня поместили вместе с ним в вагон первого класса: я таким образом превратился из обыкновенного арестанта в "арестанта-джентльмена". Инспектор начал с продолжительного панегирика сэру Майклю О'Дуайру: сэр Майкль, мол, против меня лично ровно ничего не имеет; он только боится, что мой приезд в Пенджаб вызовет там беспорядки. Поэтому мне предлагают добровольно вернуться в Бомбей и дать обещание не переступать границ Пенджаба... Я ответил, что, по всей вероятности, не смогу выполнить этого приказа, я вовсе не намерен добровольно возвращаться. Видя, что со мной ничего не поделаешь, инспектор заявил, что в таком случае ему придется действовать согласно закону. "Что же вы со мной сделаете?" -- спросил я. Он ответил, что пока он сам не знает, а потому будет ждать дальнейших распоряжений. "Пока что, -- сказал он, -- я везу вас в Бомбей".

Мы прибыли в Сурат, где меня сдали другому полицейскому офицеру. "Вы свободны, -- сказал он мне, когда мы подъезжали к Бомбею, -- но было бы лучше, если бы вы вышли у Марин-Лайнс, я остановлю там для вас поезд, ибо в Колабе может оказаться слишком много народу". Я ответил, что рад исполнить; его желание. Он поблагодарил меня и я высадился у Марин-Лайнс. Как раз в это время там проезжал в своем экипаже один мой приятель. Он посадил меня к себе и рассказал, что слухи о моем аресте привели население в состояние настоящего бешенства. С минуты на минуту ожидается восстание в Пайдуни. Судья и полиция уже прибыли на место.

Экипаж доставил меня к Ревашанкару Джавери, но не успел я прибыть на место, как ко мне явились Собани и Анасуябай с предложением отправиться на автомобиле в Пайдуни. "Народ так нетерпелив, так возбужден, что мы ничего не можем поделать с ним, -- говорили они, -- ваше присутствие необходимо".

Я сел в автомобиль. Около Пайдуни собралась огромная толпа. Увидев меня, народ буквально обезумел от радости. Немедленно сорганизовалась процессия., и раздались крики "Банде Матарам" и "Аллах акбар". В Пайдуни мы наткнулись на отряд вооруженной полиции. Из толпы полетели кирпичи. Я убеждал ее сохранять спокойствие, но кирпичи все же летели. Процессия вышла из улицы Абдур Рахмана и направилась к базару, где натолкнулась на новый отряд конной полиции, загородившей ей дорогу к форту. Толпа сжалась и прорвалась через полицейский кордон. Шум был такой, что моего голоса совершенно не было слышно. Начальник конной полиции отдал приказ рассеять толпу. Конные полицейские бросились, размахивая пиками, в толпу. Один момент мне показалось, что и я пострадаю, но они пронеслись мимо, только шарахнув пиками по автомобилю, процессия была в один миг смята и рассеяна. Многие участники ее были сбиты с ног и раздавлены. Толпа была настолько густа, что лошади с трудом пробирались через нее, давя всех, кто попадался. Зрелище было ужасное.

Шествие было приостановлено, толпа разбежалась. Наш автомобиль получил разрешение двинуться дальше. Я направился прямо к комиссару жаловаться.

В доме комиссара вся лестница, ведущая в кабинет, была запружена солдатами, вооруженными с ног до головы. Солдаты толпились и на веранде. Я вошел к комиссару и стал описывать ему все- происшествие. Он резко ответил: "Я не хотел пустить толпу к форту, -- беспорядки были бы тогда неизбежны. Я увидел, что толпа не поддается никаким увещаниям, и должен был приказать конной полиции рассеять ее".

"Но, -- возразил я, -- вы ведь знали, какие будут последствия. Лошади буквально топтали людей. Я считаю, что не было никакой необходимости высылать такое количество вооруженных людей".

"Не вам судить об этом, -- сказал комиссар, -- мы, полиция, лучше вас знаем, какое влияние имеет на население ваше учение. Мы не были бы господами положения, если бы вовремя не принимали жестких мер. Уверяю вас, что вам не удастся удержать население под контролем. Оно очень быстро усвоит вашу проповедь неповиновения законам, но не поймет необходимости сохранять спокойствие и порядок. Я лично не сомневаюсь в ваших намерениях, но население не поймет их. Оно будет следовать своим инстинктам".

"В этом я согласен с вами, -- сказал я, -- но у нашего народа мирные инстинкты".

Так мы спорили довольно долго. Наконец, комиссар спросил: "Предположим, что ваша проповедь не произведет никакого впечатления на население, что бы вы тогда стали делать?"

"Я отменил бы тогда неповиновение", -- сказал я.

"Вы думаете? Вы между прочим говорили, что хотите проехать в Пенджаб, как только вас освободят".

"Да, я хотел сделать это. Но сейчас этот вопрос отпал".

"Если вы еще потерпите, то вы еще более укрепитесь в убеждении, что это несвоевременно. Знаете ли вы, что происходит в Ахмедабаде? в Амритсаре? Народ буквально сошел с ума. Я еще не совсем в курсе дела. Телеграфные провода во многих местах перерезаны. И ответственность за все это падает на вас...".

"Я никогда не откажусь от ответственности, если в этом будет необходимость. Я очень огорчен беспорядками в Ахмедабаде. Но за Амритсар я не отвечаю. Я там никогда не был и ни один человек меня там не знает. Я вполне убежден, что если бы правительство не препятствовало моему приезду в Пенджаб, то мне удалось бы оказать ему помощь и поддержать порядок и спокойствие в этой провинции. Задержав меня, правительство только спровоцировало население на волнения".

Так мы спорили и никак не могли сговориться. Я заявил комиссару, что созову митинг в Чаупати и предложу населению сохранить спокойствие. На этом мы распрощались.

Митинг в Чаупати состоялся. Я говорил о долге ненасилия, о требованиях сатьяграхи и заявил: "сатьяграха есть оружие достойных. Последователь сатьяграхи обязуется избегать насилия, и пока народ не будет соблюдать это в мыслях, на словах и в действиях, я не могу объявить массовой сатьяграхи".

Анасуябай получила сведения о беспорядках в Ахмедабаде. Кто-то распространил слух, что она арестована. Текстильщики при этом известии буквально обезумели, бросили работу, совершили ряд насильственных актов и избили до смерти одного сержанта.

Я проехал в Ахмедабад. По дороге я узнал, что была попытка разобрать рельсы около Надиада, что в Вирамгаме убит правительственный чиновник и в Ахмедабаде объявлено военное положение. Население было напугано. Оно позволило себе совершить насилие и должно было с избытком расплачиваться за это.

На вокзале меня встретил полицейский офицер. Он проводил меня к комиссару. М-р Пратт был в состоянии полного бешенства. Я вежливо заговорил с ним и выразил сожаление по поводу происшедших беспорядков. Я заявил, что объявлять военное положение никакой необходимости не было, и выразил готовность приложить все силы для восстановления спокойствия. Я попросил разрешения устроить общественный митинг на территории ашрама. Он согласился. Митинг состоялся в воскресенье 13 апреля, и военное положение было снято не то в тот же самый день, не то через день. На митинге я разъяснил населению совершенные им ошибки и, наложив на себя трехдневный пост, предложил народу последовать моему примеру и наложить на себя однодневный пост, а виноватым в актах насилия покаяться в своей вине.

Мои обязанности были мне совершенно ясны. Мне было невыносимо сознавать, что земледельцы, среди которых я провел большую часть своего времени, которым я служил и от которых я рассчитывал иметь в благодарность только хорошее, принимали участие в бунтах. Я чувствовал себя участником их вины.

Предложив населению сознать свою вину, я одновременно предложил правительству простить эту вину. Ни та, ни другая сторона моих предложений не приняла.

В это время ко мне явился сэр Раманбай и несколько других граждан из Ахмедабада с просьбой приостановить сатьяграху. Это было излишне, так как я сам уже решил приостановить ее, пока народ не усвоит урока мира. Друзья мои ушли совершенно счастливыми. Но были и такие, которые почувствовали себя "несчастными по той же самой причине. Они считали, что массовая сатьяграха никогда не осуществится, если я ставлю непременным условием мирное поведение населения. Мне больно не согласиться с ними. Если те, среди которых я работал и о которых я предполагал, что они вполне подготовлены к исключительно мирному поведению и к самопожертвованию, -- если даже они не могли воздержаться от насилия, то ясно, что сатьяграха невозможна. Я был твердо убежден, что тот, кто руководит народом в движении сатьяграхи, должен уметь удержать его в границах ненасилия. Этого мнения я придерживаюсь до настоящего времени.

Гималайская ошибка в расчете

После митинга в Ахмедабаде я уехал в Надиад. Там-то я впервые употребил выражение "Гималайская ошибка в расчете", которому суждено было стать крылатым. Уже в Ахмедабаде у меня было смутное чувство, что я сделал ошибку. Но когда я в Надиаде ознакомился с положением дел и услышал, что большая часть населения Кеды арестована, я ясно увидел, что совершил непростительную ошибку, преждевременно призвав население Кеды и других районов к гражданскому неповиновению. Я высказал это на публичном митинге. Исповедь моя навлекла на меня насмешки, но я никогда не сожалел о своей исповеди. Ибо я твердо убежден, что только тот, кто рассматривает свои собственные ошибки через увеличительное стекло, а ошибки другого через уменьшительное, -- только такой человек способен постичь относительную ценность того и другого. Я убежден и в том, что неукоснительное и добросовестное соблюдение этого правила обязательно для всякого доброго сатьяграха.

В чем же заключалась моя ошибка? Дело в том, что для того, чтобы стать способным к проведению практики гражданского неповиновения, человек должен прежде пройти школу добровольного и почтительного повиновения законам страны. Ибо в большинстве случаев мы повинуемся законам только из боязни наказания за их нарушение. Особенно это верно в отношении законов, не базирующихся на принципе морали.

Поясню это примером. Честный, порядочный человек не станет вдруг красть, независимо от того, имеется ли в стране закон против кражи или нет. Но этот же самый человек не будет чувствовать угрызения совести, что прокатался ночью на велосипеде без полагающегося фонаря. И если он все же соблюдает предписание о фонаре, то он это делает во избежание привлечения его к суду за несоблюдение установленных правил.

Но не такое вынужденное соблюдение законов требуется от сатьяграха. От него требуется другое: он должен повиноваться законам сознательно и добровольно, потому что он считает своей священной обязанностью это делать. Только человек, неукоснительно выполняющий законы общества, в состоянии судить, какие из них хороши и справедливы и какие дурны и несправедливы. И только тогда он получает право оказывать в отношении некоторых законов при определенных обстоятельствах гражданское неповиновение.

Моя ошибка заключалась в том, что я не учел всего этого. Я предложил начать гражданское неповиновение прежде, чем население было к нему подготовлено. И эта моя ошибка казалась мне величиной с Гималайские горы. По моем прибытии в район Кеда я вспоминал все, что относилось к борьбе сатьяграхи, -- я удивлялся, как это я мог упустить из виду столь очевидные -обстоятельства.

Но вы спросите: разве возможно, чтобы люди, привыкшие к частому нарушению законов -- а таких людей ведь большинство -- разве возможно, чтобы они вдруг прониклись важностью смиренного неповиновения, или стали держаться строго в его пределах? Я допускаю, что для тысяч и десятков тысяч людей совсем не так легко приспособиться к вышеуказанным идеальным условиям. И потому-то я и говорю, что прежде, чем начинать кампанию гражданского неповиновения в массовом масштабе, нужно создать группу прекрасно обученных добросовестных добровольцев, вполне понявших сущность сатьяграхи: они должны разъяснить населению приемы сатьяграхи и не давать ему сбиться с правильного пути.

С такими мыслями я приехал в Бомбей, где организовал отряд добровольцев и с их помощью начал объяснять населению значение и внутреннее содержание сатьяграхи.

Однако скоро мне пришлось убедиться, что заинтересовать население мирной стороной сатьяграхи очень трудно. Записавшиеся не желали учиться систематически, и число новобранцев сатьяграхи не увеличивалось, а уменьшалось с каждым днем. Воспитание в духе гражданского неповиновения шло не таким быстрым темпом, как мне хотелось.

"Навадживан" и "Йонг Индия" (Молодая Индия)

В то время как движение населения хотя медленно, но верно завоевывало почву, Пенджаб страдал от ничем не прикрашенной правительственной политики беззаконных репрессий. Все лидера были арестованы и провинция была объявлена на военном положении. Это означало воцарение полнейшего произвола. Везде были созданы специальные трибуналы, которые были отнюдь не судами для водворения справедливости, а только орудием для выполнения деспотической воли. Приговоры произносились без вызова свидетелей, чем нарушалась самая элементарная справедливость. В Амритсаре совершенно ни в чем неповинных мужчин и женщин заставили ползать на животе, подобно червям. Перед этим беззаконием для меня бледнела даже трагедия Джалианвала Баг, хотя именно эта бойня привлекла к себе внимание Индии и всего мира.

Меня со всех сторон убеждали поскорее поехать в Пенджаб, не взирая ни на что. Я не раз писал и телеграфировал вице-королю, испрашивал разрешения, но тщетно. Если бы я поехал без разрешения, мне не дали бы переехать границу Пенджаба, и мне пришлось бы только удовольствоваться актом гражданского неповиновения. Я очутился перед серьезной дилеммой. При создавшемся положении нарушение запрета въезда в Пенджаб, как мне казалось, вряд ли могло быть принято за акт гражданского неповиновения. Я не видел здесь той мирной атмосферы, которую я стремился создать. Вместе с тем безудержная репрессия в Пенджабе способна была еще более усилить чувство раздражения. Поэтому оказание гражданского неповиновения в такой момент -- если бы даже это было возможно -- было бы равносильно раздуванию пламени. Вот почему, несмотря на просьбу друзей, я решил в Пенджаб не ехать. Принять такое решение было так же тяжело, как проглотить горькую пилюлю, ибо ежедневно из Пенджаба получались сведения о фактах вопиющей несправедливости и произвола..., а я должен был беспомощно сидеть на месте и скрежетать зубами.

Как раз в то время м-р Хорниман, в руках которого газета "Бомбей кроникл" ("Бомбейская хроника") стала грозной силой, был выслан властями из страны. Этот правительственный акт был до такой степени грязным делом, что я до сих пор чувствую, как от него воняет. Я знал, что Хорниман всегда стоял на стороне законности. Ему не нравилось мое желание без разрешения со стороны комитета сатьяграхи нарушить запрещение въезда в Пенджаб, и он вполне одобрил резолюцию отказа от гражданского неповиновения. Я даже получил от него письмо с советом отказа еще прежде, чем принял об этом решение. Только благодаря дальности расстояния от Бомбея до Ахмедабада, письмо его прибыло уже после того, как я приостановил сатьяграху. Поэтому изгнание Хорнимана в такой же мере огорчило, как и поразило меня.

Издатели "Бомбей кроникл" предложили мне взять на себя редактирование газеты. Мне дали помощников, так что работы на мою долю пришлось бы немного, но все же брать на себя ответственность за газету я не хотел.

Но правительство само пришло мне на помощь, прикрыв "Бомбей кроникл".

Мои друзья Собани и Шанкарлал Банкер, издававшие "Бомбей кроникл", выпускали и газету "Йонг Индия". Они предложили мне взять на себя редактирование последней и выпускать ее не один, а два раза в неделю ввиду закрытия "Бомбей кроникл". Это соответствовало и моим желаниям.

Мне давно хотелось познакомить общество с внутренним содержанием сатьяграхи; кроме того, я надеялся, что через газету мне удастся осветить положение в Пенджабе, -- и потому я согласился.

Но разве можно было пропагандировать при помощи газеты на английском языке сатьяграху среди населения, не понимающего по-английски? Моим главным полем деятельности был Гуджарат. К этому моменту Индулал Яджник вошел в компанию с Собани и Банкером. Он редактировал ежемесячник "Навадживан", -- издававшийся на гуджарати и финансировавшийся вышеупомянутыми друзьями.

Они превратили этот ежемесячник в еженедельник и предоставили его в мое распоряжение.

Тем временем с "Бомбей кроникл" было снято запрещение, и "Йонг Индия" снова стала выходить раз в неделю. Выпускать два еженедельника в разных местах было для меня крайне неудобно, не говоря уже о том, что это требовало больших расходов. "Навадживан" выходил в Ахмедабаде, и по моему предложению издание "Йонг Индия" также перенесли в этот город.

Были для этого и другие причины. Я по опыту уже знал, что подобные газеты нуждаются в собственных типографиях. Законы о печати были в то время в Индии таковы., что типографии, работавшие на других, ни за что не стали бы печатать меня, если бы я высказывал свои мысли не стесняясь. Необходимость в собственной типографии становилась все более и более настоятельной, а осуществить это можно было только в Ахмедабаде. Вот почему издание "Йонг Индия" перенесли в этот город.

Я принялся через газеты воспитывать население в духе сатъяграхи. Оба органа получили большое распространение, и одно время тираж каждого из них достигал 40 тысяч с той лишь разницей, что тираж "Навадживан" поднялся быстро, в то время как тираж! "Йонг Индия" рос медленно. Однако с моим арестом тираж обоих изданий стал падать и в настоящий момент спустился уже до 8 ооо.

С первого дня моей работы в этих органах я отказывался от приема объявлений. Я не думаю, что мы от этого что-нибудь потеряли, наоборот, это дало нам возможность сохранить независимость наших органов.

Замечу кстати, что эти органы помогли мне лично сохранить душевное спокойствие. Хотя практически гражданское неповиновение не стояло на очереди, органы печати дали мне возможность проводить свою точку зрения и подбадривать население. Я считаю, что оба издания сослужили народу хорошую службу в час испытания и помогли ему перенести тиранию военного положения.

В Пенджабе

Сэр Майкэль О'Дуайр возлагал на меня ответственность за события в Пенджабе, а молодые пенджабцы сочли меня ответственным за объявление военного положения. Они уверяли, что не останови я гражданское неповиновение, не было бы избиения в Джалианвала Баг. Некоторые из пенджабцев дошли до того, что грозили меня убить, если я появлюсь в Пенджабе.

Но я считал, что моя позиция настолько правильна и настолько бесспорна, что всякий разумный человек должен понять ее.

Я все рвался в Пенджаб. Я там никогда не был, и мне хотелось лично удостовериться во всем.

Д-р Кичлу и пандит Рамбадж Датт Чоудари, приглашавшие меня в Пенджаб, были уже в тюрьме. Но я был уверен, что у правительства не было оснований долго держать в заключении как их, так и других арестованных. Многие пенджабцы навещали меня каждый раз, когда я был в Бомбее. Я подбадривал, утешал их, и это их успокаивало. Моя уверенность в себе заражала их.

Между тем моя поездка все откладывалась. Вице-король каждый раз, когда я обращался за разрешением поехать, отвечал: "Еще рано".

Тем временем была учреждена комиссия Хентера для обследования действий пенджабского правительства за время военного положения. Мистер Эндрюс поехал в Пенджаб и писал оттуда душераздирающие письма, убеждавшие меня, что жестокости, совершенные при военном положении, были гораздо хуже, чем сообщалось в прессе. Эндрюс настаивал, чтобы я приехал поскорее, о том же просил в телеграммах Малавияджи. Я еще раз телеграфировал вице-королю и на этот раз получил разрешение. Если не ошибаюсь, это было 17 октября.

Я никогда не забуду своего приезда в Лахор. Весь вокзал был набит людьми. Все население города высыпало на улицу, как будто оно встречало дорогого родственника после долгой разлуки. Толпа безумствовала от радости. Меня привели в бангало пандита Рамбадж Датта. Обязанности хозяйки занимать и обслуживать меня возложены были на Шримати Сарала Деви. Тяжелые это были обязанности, потому что дом, где я жил, превратился в караван-сарай.

За арестом главных лидеров Пенджаба их место заняли пан-диты Малавияджи и Мотилалджи, а также Свами Шраддананджи. Последнего и Малавияджи я знавал и прежде, но с Мотилалджи я встретился тогда впервые. Эти вожди, равно как и местные вожди, не угодившие в тюрьму, вели себя так, что я чувствовал себя у них как дома.

Мы единогласно решили не давать никаких показаний комиссии Хентера. Причины этого решения были в свое время опубликованы и не требуют разъяснения. Достаточно сказать, что и сейчас после большого промежутка времени я считаю наше решение бойкотировать эту комиссию совершенно правильным,

Как логическое следствие бойкота комиссии Хентера, было решено создать неофициальную комиссию, чтобы вести параллельное обследование от имени конгресса. Пандит Малавияджи назначил в эту комиссию Мотилала Неру, Дешабанду Даса, Аббаса Тайибджи, Джаякара и меня. Мы распределили между собою местности для обследования. Ответственность же за организацию работы комиссии была возложена на меня, на мою долю выпало также производство обследования в наибольшем числе местностей. Благодаря этому я получил возможность близко присмотреться к населению Пенджаба и быту пенджабских деревень.

Во время обследования я знакомился также и с женщинами Пенджаба. Куда бы я ни приходил, они являлись целой толпой и раскладывали вокруг меня свою пряжу. Все это показывало, что Пенджаб представляет собой хорошую почву для производства "кади".

По мере того как моя работа по обследованию зверств, учиненных над населением, подвигалась вперед, я натыкался на такие факты правительственной тирании и деспотизма чиновников, что сердце мое обливалось кровью. Больше всего меня удивляло и удивляет до сих пор то, что все эти зверства были совершены в провинции, которая во время войны дала британскому правительству наибольшее количество солдат.

Составление отчета комиссии тоже было поручено мне. Всякому желающему составить себе представление о жестокостях, учиненных над населением Пенджаба, я рекомендовал бы внимательно изучить наш отчет.

Здесь я хочу только отметить, что в отчете нет ни одного мало-мальски сомнительного факта, ни одного преувеличения: все подтверждается документальными доказательствами. Отчет составлен исключительно с целью выявить истину и только истину, и показать, на что способно британское правительство, до каких зверств и нечеловеческих жестокостей оно доходит, чтобы поддержать свою власть. Насколько мне известно, ни один факт, упомянутый в отчете, не был опровергнут.

Халифат

Прервем на время изложение этих грустных событий в Пенджабе.

Комиссия конгресса по обследованию зверств, совершенных Властями в Пенджабе, только начала, свою работу, когда я получил приглашение принять участие в объединенной конференции индусов и мусульман в Дели по вопросам о халифате. Мусульмане должны были быть представлены Хаким Хан Сахибом и Асафом Али. В приглашении говорилось, что будет присутствовать и Свами Шраддананджи, если не ошибаюсь, в качестве вице-председателя конференции. Конференция должна была обсудить вопрос о халифате и об участии индусов и мусульман в празднествах по поводу заключения мира. В пригласительном письме между прочим говорилось, что одновременно будет обсуждаться и вопрос о защите коров и что, стало быть, конференция представляет возможность разрешить и этот вопрос.

Мне совсем не нравилось, что тут впутывают вопрос 6 коровах. В своем ответном письме на приглашение я обещал постараться прибыть на конференцию, и возражал против одновременного внесения в повестку вышеуказанных двух вопросов. Последнее было сделано очевидно с целью дать каждой из сторон объект для торга и уступок. Между тем следовало каждую проблему разрешить вполне самостоятельно, считаясь только с существом дела.

С такими мыслями я прибыл на конференцию. Последняя была довольно многолюдна, хотя не так, как последующие собрания, на которых присутствовали десятки тысяч людей. Я беседовал по вопросу повестки дня с покойным Свами Шраддананджи, который охотно стал на мою точку зрения.

В своем выступлении на конференции я аргументировал следующим образом: если требования мусульман относительно халифата были справедливы и законны, как я, например полагаю, и если правительство действительно поступало крайне несправедливо, то индусы были обязаны содействовать мусульманам. И было бы нехорошо ставить наряду с этим вопрос о коровах, так как это означало бы, что мы предлагаем мусульманам отказаться от убоя коров в вознаграждение за помощь в вопросе о халифате. Совеем иное дело было бы, если бы мусульмане из чувства любви к индусам, как к детям одной родины, сами решили прекратить убой коров из уважения к религиозным чувствам индусов. По-моему мусульмане обязаны это сделать и притом независимо от того, окажем мы им поддержку в вопросе о халифате или нет.

Мои соображения были приняты во внимание, и вопрос о коровах был снят с повестки конференции.

Несколько человек выразили желание, чтобы на конференции был также подвергнут обсуждению вопрос о пенджабских событиях. Но я воспротивился этому по той причине, что события в Пенджабе имели местный характер и потому не могли повлиять на наше решение принимать или не принимать участие в торжествах по случаю заключения мира. Я считал, что, присоединяя вопрос местного значения к вопросу о халифате, мы совершим весьма нетактичный акт. Мои аргументы подействовали. Среди делегатов был и маулана Хасрат Мохани. Я знал его еще раньше, но никогда не знал, что он такой борец. С самого начала я расходился с ним почти по всем вопросам, а по некоторым мы расходимся и до сих пор.

Одна из многочисленных резолюций, предложенных на конференции, призывала индусов и мусульман включиться в движение "свадеши" и в связи с этим начать бойкот иностранных тканей. Эта резолюция была неприемлема для Хасрат Сахиба. Он считал необходимым отомстить британской власти в случае, если не восторжествует справедливость в вопросе о халифате, он требовал объявления бойкота исключительно английских товаров. Я выступил с возражением против такой точки зрения и между прочим развивал свой взгляд на ненасилие. Я заметил, что мои слова произвели должное впечатление на слушателей. Передо мной говорил Хасрат Мохани, и его речь была принята с энтузиазмом. Поэтому я думал, что мои слова окажутся гласом вопиющего в пустыне. Я осмелился выступить только потому, что считал предательством не изложить перед конференцией своих взглядов. К моему приятному изумлению, мое мнение было выслушано с большим вниманием. И потом один оратор за другим высказывались в защиту моей точки зрения. Лидеры поняли, что бойкот исключительно английских товаров не только обречен на неудачу, но и поставит конференцию в смешное положение, ибо на конференции не было ни одного человека, который не имел бы на себе какого-нибудь предмета английского производства. Большинство поняло, что резолюция бойкота английских товаров ничего кроме беспокойства не принесет.

"Тогда дайте нам что-нибудь такое, что оказало бы немедленное действие на англичан, -- сказал маулана Хасрат Мохани, -- бойкот всех иностранных тканей не устраивает нас хотя бы потому, что мы пока не в состоянии изготовлять отечественные ткани в таком количестве, чтобы удовлетворить потребность всего населения в ткани, и неизвестно еще, когда нам удастся осуществить такой бойкот. Мы не против бойкота. Но дайте нам: какое-нибудь средство, способное быстро подействовать на англичан".

Пока Хасрат Мохани еще говорил, я чувствовал, что нужно выдвинуть что-то новое и именно такое, что в то же самое время; имеет отношение к бойкоту иностранных тканей. Немедленный бойкот казался и мне немыслим. Я тогда еще не знал, что мы, если захотим, сможем вырабатывать достаточно "кади" для удовлетворения всех наших нужд. С другой стороны, я знал, что мы не можем при бойкоте рассчитывать только на свои фабрики. Пока я раздумывал, Хасрат Мохани закончил свою речь -- и настала моя очередь выступать.

Мне мешало, что я не находил нужных слов на языках хинди и урду. Впервые мне пришлось говорить перед аудиторией, состоящей почти исключительно из мусульман севера. На сессии Мусульманской лиги в Калькутте я говорил на урду, но тогда мне пришлось обратиться к слушателям лишь с кратким призывом. Здесь же я имел дело с аудиторией, очень критически, если не враждебно, настроенной, которой я должен был объяснить, мою точку зрения. Но я отбросил всякий страх. Мне вовсе ненужно было произносить речь обязательно на безукоризненном, отшлифованном урду, на котором говорили мусульмане Дели.. Я мог говорить на самом ломаном урду, лишь бы выразить все, что мне было необходимо. И мне это удалось. Эта конференция показала мне, что только хинди-урду может стать общим языком для всей Индии: говори я в тот раз на английском языке, мне не удалось бы произвести такое впечатление.

Я очень долго не мог подобрать подходящего выражения длят выдвигаемой мною мысли, и это несколько сбивало меня. Я описал ее, наконец, словом "несотрудничество", пущенным мной тогда впервые в ход. Пока говорил маулана, я подумал, что напрасно он говорит об активном сопротивлении правительству, с которым во многом сотрудничает, тем более что применение оружия было невозможно и нежелательно. Отсюда я сделал заключение, что единственным действительным сопротивлением правительству будет отказ от сотрудничества с ним. Таким образом я пришел к выражению "несотрудничества". Я тогда еще не имел представления о его "сложности, поэтому в подробности я не вдавался, а просто сказал:

"Мусульмане предложили очень важную резолюцию. Они заявили, что откажутся от всякого сотрудничества с правительством, если условия мира, не дай бог, окажутся для них неблагоприятными. Народ имеет неотчуждаемое право отказываться от сотрудничества. Мы не обязаны сохранять полученные от правительства титулы и почести и продолжать состоять у него на службе. Если правительство обманет нас в таком великом деле, как халифат, нам не останется ничего другого, как прекратить, сотрудничество с ним. Мы так и поступим".

Слово "несотрудничество" стало ходячим только спустя несколько месяцев. А пока оно затерялось в делах конференции. Месяц спустя, на конгрессе в Амритсаре я еще поддерживал резолюцию -о сотрудничестве с правительством: я был тогда убежден, что никакого обмана с его стороны не будет.

Конгресс в Амритсаре

Пенджабское правительство не могло долго держать в заключении сотни пенджабцев, арестованных трибуналами на основании военного положения; слишком силен был взрыв всеобщего возмущения против этих несправедливых арестов. Поэтому большинство заключенных выпустили еще до открытия сессии конгресса. Некоторые лидеры были выпущены во время сессии. Братья Али явились на конгресс прямо из тюрьмы. Радость населения была безгранична. Председателем конгресса был Мо-тилал Неру, который пожертвовал своей богатой практикой и поселился в Пенджабе.

До этого времени мое участие в ежегодных заседаниях конгресса ограничивалось пропагандой языка хинди, для чего я произносил речь на этом языке, в которой знакомил с положением индийцев в других странах. Но в этом году мне неожиданно досталась ответственная работа.

Печать только что опубликовала сообщение правительства о новых реформах. Они показались мне не вполне удовлетворительными; многие сочли их вовсе неудовлетворительными. Но я считал тогда, что реформы, хотя и недостаточны, но приемлемы. По содержанию и стилю декрета я угадал, что автором его является лорд Синха, а это был луч надежды. Опытные политики, как Локаманья (Тилак) и Дешабанду Дас с сомнением покачивали головой. Пандит Малавия придерживался нейтралитета.

В этот приезд я остановился у пандита Малавия и имел возможность наблюдать его повседневную жизнь. Его комната была открыта в любое время дня и ночи для всех нуждающихся. Она была всегда битком набита посетителями. Они, не стесняясь, отнимали у него массу времени. В одном углу этой лачуги торжественно стоял во всем своем величии мой чарпаи.

Я ежедневно беседовал с Малавияджи, который любовно, точно старший брат, разъяснял мне программы различных партий. Я понял, что мое участие в прениях о реформах, провозглашенных королем, было неизбежно. Поскольку я нес ответственность за составление отчета конгрессу о несправедливостях в Пенджабе, я обязан был уделить внимание всему, что еще оставалось сделать по этому вопросу. Необходимо еще было вести переговоры с правительством. На очереди стоял также вопрос о халифате. Я в то время еще верил, что м-р Монтегю сам не изменит и не потерпит измены делу Индии. Освобождение братьев Али и других арестованных казалось мне благоприятным предзнаменованием. Поэтому я думал, что правильнее будет высказаться в резолюции за принятие реформы. Дешабанду Дас, наоборот, считал, что так как эти реформы совершенно недостаточны, то от них необходимо отказаться. Локаманья держался более или менее нейтрально, но он решил присоединиться к той резолюции, которая будет одобрена Дасом.

Мысль о том, что я вынужден разойтись во мнениях с такими опытными, всеми уважаемыми лидерами, меня сильно тяготила; но, с другой стороны, голос совести говорил ясно. Я сделал попытку уехать с конгресса, заявив Малавия и Мотилалу, что мое отсутствие на последних заседаниях будет способствовать общему благу: мне не придется публично демонстрировать свое расхождение во взглядах с такими уважаемыми вождями.

Они не согласились со мной. "Из этого ничего не выйдет, -- сказали они. -- Кроме того это обидит пенджабцев". Я обсуждал этот вопрос с Дасом, Локаманья и Джинна, но не мог найти выхода. Я обратился, наконец, к Малавия: "Я не вижу никакой возможности компромисса, -- сказал я ему, -- а если я предложу свою резолюцию, то раскол неизбежен, и голоса разобьются". Дело в том, что на открытых сессиях конгресса голосование производилось простым подниманием рук, и никакого различия между гостями и делегатами не делалось. Ясно, что никто на таком большом сборище подсчетом голосов не занимался, и следовательно, если даже я и захочу голосования, то из этого ничего не выйдет. Но Лала Харкишанлал пришел к нам на помощь, предложив следующий выход из положения. "В день голосования, -- сказал он, -- гости не будут допущены в пандал конгресса. Я сам возьму на себя подсчет голосов, но вы не можете не присутствовать на конгрессе".

Я сдался. Сформулировав свою резолюцию, я с дрожащим сердцем внес ее. Пандит Малавия и Джинна решили ее поддержать. Я заметил, что несмотря на мирный характер наших расхождений публике они не нравились: она желала полного единогласия.

Даже во время речей делались попытки уладить расхождения. Малавия приложил все старания, чтобы перекинуть мост между мной и остальными. Джерамдас переслал мне записку с просьбой пожалеть делегатов и избавить их от труда решать дилемму разногласия. При этом он предложил поправку к моей резолюции. Поправка понравилась мне; я заявил Малавия, что поправка может быть принята обеими сторонами. Локаманья заявил, что если Дас одобрит ее, то он не возражает. Дешабанду заколебался. Этим воспользовался Малавия. и, не дождавшись пока Дас произнесет свое да"", выкрикнул: "Братья делегаты, должен обрадовать вас, что нам удалось добиться компромисса". Пандал загремел от рукоплесканий, и мрачные лица делегатов засветились радостью.

Вряд ли стоит приводить текст этой поправки. Моей целью было только описать инцидент, как часть моих исканий, которым посвящена эта книга.

Компромисс в дальнейшем только усилил мою ответственность.

Формальное вступление в конгресс

До сессии конгресса в Амритсаре я не принимал настоящего участия в политической деятельности конгресса. Мое участие в предыдущих сессиях было не чем иным, как ежегодно повторяемым изъявлением лояльности конгрессу. Я никогда не думал, что я несу там какие-нибудь функции, и никогда не добивался их.

Амритсар показал мне, что я имею опыт в некоторых вопросах и могу быть полезен конгрессу. Покойный Локаманья, Деша-банду Дас, пандит Мотилал и другие лидеры были довольны, моей работой в связи с пенджабским расследованием. Они приглашали меня на свои заседания, где вырабатывались проекты резолюций. На подобные заседания приглашались только те лица, которые пользовались особым доверием лидеров и в услугах которых последние нуждались.

В наступающем году меня интересовали две вещи. Во-первых, памятник, увековечивающий бойню на Джалианвала Баге. Резолюция по этому вопросу прошла на сессии конгресса с большим энтузиазмом. Для памятника необходимо было собрать сумму в пять лаков. Меня назначили одним из членов комитета по сооружению памятника. Пандит Малавия пользовался репутацией специалиста по собиранию денег для общественных нужд. Но и я не уступал ему в этом деле. Я уже в Африке открыл в себе эту способность. Конечно, я не мог сравниться с Малавией в умении заставлять раскошеливаться правителей Индии. Но нечего было думать являться к раджам и махараджам за лептой на памятник жертвам бойни на Джалианвала Баге. Поэтому главная забота по сбору пожертвований пала на мои плечи. Особенно-великодушны были граждане Бомбея, и в банке собралась довольно большая сумма. Но тут встал вопрос, какого рода должен быть памятник, увековечивающий событие, политое кровью индусов, мусульман и сикхов. И эти три элемента вместо того, чтобы слиться в дружественный союз, до сих пор враждуют друг с другом, а нация не знает, как использовать фонд, собранный, на памятник.

Во-вторых, конгресс использовал меня еще для составления разных бумаг и резолюций. Лидеры конгресса нашли, что я в совершенстве владею даром сжатой речи. Я добился этого путем долгих упражнений. Существовавшая тогда конституция конгресса была наследством, оставшимся после Гокале. Он набросал краткий устав, который послужил основой для работы конгресса, но все уже чувствовали, что этот устав недостаточен для все разрастающейся деятельности конгресса. Фактически конгресс в то время не имел никакого аппарата, который функционировал бы в промежутки между сессиями. Существовавший устав предусматривал трех секретарей, но фактически работал только один, да и то не все время. Каким образом мог он ведать всеми делами конгресса, думать о будущем и выполнять в текущем году обязательства, взятые на себя конгрессом в прошлом? Этот вопрос необходимо было разрешить. Кроме того, конгресс сам по себе был слишком громоздким органом для разрешения общественных вопросов. Не существовало никаких ограничений ни для общего числа участников конгресса, ни для числа делегатов от каждой провинции. Этому хаосу необходимо было положить конец. Я взял на себя миссию набросать конституцию конгресса при одном условии. Я видел, что наибольшим влиянием на населения пользуются двое: Локаманья и Дешабанду Дас, и потому потребовал, чтобы они вошли в комиссию по выработке нового положения о конгрессе. Они согласились, но так как оба не имели возможности лично принять участие в работе, то я предложил, чтобы они вместо себя делегировали двух заместителей, пользующихся их абсолютным доверием. Они приняли мое предложение и делегировали Келкара и Сена. Комиссия по выработке положения ни разу не собралась на заседание; но мы имели возможность совещаться письменно и представили один общий доклад. Я до известной степени горжусь положением о конгрессе. Я считаю, что если бы мы могли полностью провести это положение в жизнь, то уже одно то, что мы выработали конституцию, доставило бы нам сварадж. С принятием этой ответственности я считаю, что формально связал себя с политической деятельностью конгресса.

Рождение "кади"

Я не припомню, чтобы мне случалось видеть ручной ткацкий станок или самопрялку до 1908 г., когда в "Хинд сварадж" я указал на них как на радикальное средство против растущей пауперизации Индии. В этой книге я считал вполне доказанным, что все то, что освободит народные массы Индии от гнета нищеты, будет способствовать также и установлению "свараджа". Даже в 1915 г., вернувшись из Южной Африки, я не видел самопрялки как следует. Основав сатьяграха-ашрам на Сабармати, мы приобрели несколько ручных ткацких станков. Но тут мы наткнулись на новое затруднение. Мы все были людьми свободных профессий, или коммерсантами. Ремесленников среди нас не было. Нам нужно было найти специалиста, который научил бы нас ткацкому делу. Наконец, мы нашли такого человека в Паланпуре, но он не посвятил нас во все тайны своего ремесла. К счастью, Маганлала Ганди нелегко было надуть. Обладая способностью разбираться во всякого рода механизмах, он быстро овладел станком, а вслед за ним в ашраме несколько человек один за другим превратились в ткачей.

Мы поставили себе целью одеваться исключительно в ткани, сделанные собственными руками. Поэтому мы мало-помалу отказались от пользования фабричными тканями. Все члены ашрама решили носить только ткани ручного производства, выделанные из индийской пряжи. Решение это открыло нам новый мир. Оно дало нам возможность познакомиться непосредственно с условиями жизни ткачей, объемом их продукции, с затруднениями при получении пряжи, с эксплоатацией, которой они подвергались, наконец, с их все растущей задолженностью. Мы не могли с первых же шагов вырабатывать то количество ткани, которое было нам необходимо. Следовательно часть тканей мы должны были получать от ткачей-кустарей. Но не так-то легко получить у торговцев или у самих ткачей готовую ткань из индийской пряжи фабричного производства. Тонкие ткани изготовлялись из иностранной пряжи, так как индийские фабрики не производят тонкой пряжи. Даже в настоящее время немногие фабрики производят более высокие номера пряжи, а пряжу самых высоких номеров они и совсем не могут дать. Только после очень долгих поисков нам удалось, наконец, найти несколько ткачей, согласившихся ткать для нас из пряжи "свадеши", и то при условии, что ашрам будет забирать всю их продукцию. Таким образом, согласившись пользоваться фабричной пряжей для своей одежды и пропагандируя ее среди друзей, мы становились добровольными агентами индийских прядильных фабрик. Это в свою очередь ставило нас в более тесные сношения с фабриками и знакомило с их способами вести дело. Мы убедились, что фабрики стремились по- возможности сами ткать изготовленную ими пряжу. Их сотрудничество с ткачом-кустарем было вынужденным и временным, хотя и неизбежным. Нам не терпелось начать выработку своей собственной пряжи. Было совершенно ясно, что пока мы этого не добьемся, мы будем зависеть от фабрики. Между тем мы знали, что в Качестве агентов индийских ткацких фабрик мы не окажем стране никаких услуг.

Мы буквально не видели конца всякого рода затруднениям. Мы не могли достать не только самопрялки, но даже прядильщика, который мог бы инструктировать пас. Однажды Калидас Джавери нашел женщину, славившуюся своим искусством и обещавшую научить нас прядению. Мы послали к ней товарища, который обладал способностью быстро усваивать все новое. Но он вернулся, не постигнув тайны этого ремесла.

Время шло, а с ним росло мое нетерпение. Я расспрашивал всех посетителей ашрама, мало-мальски знакомых с прядением. Но так как этим искусством занимались главным образом женщины, и оно совершенно исчезало, то только женщина могла найти в каком-нибудь медвежьем углу нужного нам человека.

Я нашел такую женщину в лице Гангабен Маджмундар, когда в 1917 г. председательствовал на конференции, организованной моими гуджаратскими друзьями. Она была вдовой и обладала предприимчивостью, не знавшей пределов. Образование ее в обычном понимании этого слова было незначительно. Но в отношении здравого смысла и по смелости своей она была значительно выше среднего уровня наших образованных женщин. Она сбросила с себя предрассудки, связанные с неприкасаемостью, и мужественно служила угнетенным классам. Она располагала средствами, а потребности ее были ничтожны. Она была физически хорошо тренирована и всюду ходила без провожатых. В-седле она чувствовала себя как дома. Я рассказал ей, свои горести, связанные с "чарха", и она обещала мне серьезно приняться: за поиски самопрялки.

Наконец нашли

Наконец, после бесконечных странствований по Гуджарату Гангабен удалось найти самопрялку в государстве Барода, в: городе Виджапуре. Там эти самопрялки имелись у многих, но их. забросили на чердаки как совершенно бесполезные деревяшки. Местные жители с готовностью обещали Гангабен снова приняться за пряденье, если только кто-нибудь будет аккуратно снабжать-их чесаным хлопком и покупать изготовленную пряжу. Гангабен сообщила мне эту радостную новость. Снабжение их чесаным хлопком оказалось затруднительным. Но Умар Собани -- ныне-покойный, -- узнав об этом, немедленно разрешил задачу и обещал снабжать нас со своей фабрики. Я отослал полученный от Умара хлопок Гангабен, и вскоре пряжа стала поступать в таком количестве, что мы не знали, куда ее девать.

Умар Собани проявил, конечно, большое благородство, но все-же нельзя было пользоваться его услугами постоянно. Я чувствовал себя очень неловко, беспрерывно получая от него хлопок. Кроме того, мне казалось, что вообще нельзя было пользоваться хлопком, подготовленным фабричным способом. В таком случае, почему не употреблять фабричную пряжу? В старину, без сомнения, не было фабрик, снабжавших прядильщиков чесаным хлопком. Как же они работали тогда? Размышляя таким образом, я предложил Гангабен разыскать чесальщиков, которые-взялись бы доставлять нам чесаный хлопок. Она энергично взялась за это дело, и ей удалось найти чесальщика, который согласился чесать хлопок. Он потребовал 35 рупий, если не больше? в месяц. В тот момент я никакую цену не считал чрезмерно высокой. Он обучил своему делу несколько мальчиков, я вытребовал хлопок из Бомбея, и таким образом предприятие Гангабен. удалось свыше всяких ожиданий. Она сумела найти ткачей, которые стали ткать пряжу, производимую в Видгкапуре, и вскоре "кади" из Виджалура получило широкую известность.

Тем временем самопрялка быстро завоевала себе положение в ашраме. Маганлал Ганди применил свои блестящие технические способности и внес в самопрялку целый ряд усовершенствований, и ашрам стал выпускать прялки и отдельные части к ним. Первая штука "кади", изготовленная в ашраме, обошлась в 17 ана за ярд. Я без стеснения расхваливал наше весьма грубое "кади" перед друзьями, и они охотно платили эту цену.

Я заболел. Было это в Бомбее. Однако я был достаточно бодр, для того, чтобы продолжать наводить справки относительно самопрялки.. Наконец, мне удалось найти двух прядильщиков, которые брали рупию за зд фунта пряжи. Тогда я еще ровно ничего не понимал в себестоимости производства "кади". Никакая цена не казалась мне чрезмерно высокой за пряжу, изготовленную ручным способом. Но сравнивая эту цену с той, которую платили в Виджапуре, я понял, что меня надували. Между тем прядильщики не пожелали снизить свою заработную плату, и мне пришлось отказаться от их услуг. Но они свое дело сделали. Они "бучили многих из нас прядению, и прялка весело зажужжала в моей собственной комнате. Должен сказать, что ее жужжанье немало способствовало восстановлению моего здоровья. Я готов даже допустить, что ее действие было скорее психологическое, чем физиологическое. Но это только доказывает, как сильно организм человека реагирует на воздействие психических факторов. Я также попробовал сесть за прялку, но в то время у меня ничего не вышло.

В Бомбее снова возник старый вопрос, как достать хлопок, вычесанный ручным способом, но это затруднение быстро устранили, Я нашел чесальщика, который вычесывал хлопок для набивки матрацев. Он согласился чесать нам хлопок, но запросил неимоверную цену, которую я, однако, согласился ему платить. В Бомбее были организованы курсы для прядильщиков. Все это потребовало больших расходов, но патриотически настроенные друзья, проникнутые любовью к родине и верившие в будущность "кади", охотно несли их. По моему скромному мнению, деньги здесь были затрачены недаром. Мне не терпелось самому одеться в "кади".

Мой "доти" был изготовлен из индийской фабричной ткани. Грубый "кади", изготовляемый в ашраме и в Виджапуре, имел всего 30 дюймов ширины. Я заявил Гангабен, что если она в стечение месяца не доставит мне "кади" в 45 дюймов ширины, я надену короткий "доти" из тридцатидюймового "кади". Мой ультиматум ошеломил ее. Но она оказалась на высоте и через месяц прислала мне два "доти" из "кади" в 45 дюймов ширины, выручив меня таким образом из очень затруднительного положения.

Поучительный разговор

С самого начала своего возникновения движение "кади" или "свадеши", как его тогда называли, вызвало критическое отношение к себе со стороны фабрикантов. Покойный Умар Собани, сам очень дельный фабрикант, не только делился со мной своими знаниями и опытом, но и держал меня в курсе настроений других фабрикантов. Мнение одного из них произвело на Умар Собани большое впечатление, и он настоял, чтобы я познакомился с ним.

"Вам известно, что движение "свадеши" существовало и раньше?", -- спросил меня этот фабрикант.

"Да, я знаю", -- ответил я.

"Вам должно быть также известно, что во времена "раздела" мы, фабриканты, широко использовали движение "свадеши". Когда оно достигло своего расцвета, мы подняли цены на ткани и делали даже худшие вещи".

"Да, я слышал об этом и был глубоко огорчен".

"Я понимаю ваше огорчение, но не вижу для него оснований. Мы занимаемся своим делом не ради филантропии, а ради прибыли, нам надо платить дивиденды нашим акционерам. Цена товара зависит от спроса на него. Разве можно не считаться с законом спроса и предложения. Бенгальцы должны были знать, что их агитация, повышая спрос на ткани "свадеши", должна была поднять цены на них".

"Бенгальцы, -- перебил я его, -- подобно мне доверчивы по своей природе. Они не думали, что фабриканты окажутся столь эгоистичны и непатриотичны, что предадут свою родину в час нужды и даже дойдут до того, что станут обманывать публику и продавать иностранные ткани, выдавая их за "свадеши".

"Мне известна ваша доверчивость, -- возразил фабрикант, -- и поэтому я решил побеспокоить вас и вызвал вас к себе, чтобы вы снова не впали в ту же ошибку, как и наивные бенгальцы".

При этих словах фабрикант подозвал конторщика, стоявшего сзади с образцами товаров, изготовляемых на его фабрике.

"Взгляните на эту скверную ткань, -- сказал он, -- это последняя новость нашей фабрики. Она покупается нарасхват. Мы изготовляем ее из оческов, и потому она дешева. Мы посылаем ее далеко на север, в долины Гималаев. Мы имеем агентов по всей стране в таких местах, куда никогда не проникнут ни ваши слова, ни ваши агенты. В пропаганде нашей продукции мы, следовательно, не нуждаемся. Кроме того, вам должно быть известно, что индийские текстильные фабрики не удовлетворяют существующей потребности. Вопрос о "свадеши", следовательно, сводится в значительной степени к вопросу о расширении производства. Импорт иностранных тканей автоматически прекратится, как только мы увеличим свою продукцию и соответствующим образом улучшим ее качество. Поэтому мой совет вам -- прекратите вашу теперешнюю агитацию и обратите внимание на создание новых фабрик. Мы нуждаемся не в пропаганде наших товаров, а в расширении производства".

"В таком случае вы наверно благословите меня, так как я как раз этим и занят", -- заявил я.

"Как это так? -- удивился он. -- Неужели вы предполагаете отроить новые фабрики. В таком случае мне остается только поздравить вас".

"Не совсем так, -- возразил я, -- я пытаюсь возродить самопрялку".

"Это что значит?" -- спросил он с еще большим удивлением.

Я рассказал ему свою историю и добавил:

"Я с вами вполне согласен. Нет смысла агитировать за фабрики, это принесло бы стране больше вреда, чем пользы. Наши фабрики еще долго не будут испытывать затруднений в сбыте. Моя работа заключается в организации производства домотканой материи и ее сбыте. Все мое внимание сосредоточено на производстве "кади". Я стою за эту форму "свадеши", потому что таким способом я даю работу умирающим от голода безработным индийским женщинам. Моя идея заключается в том, чтобы заставить этих женщин производить пряжу и одевать население Индии в "кади", выработанное из этой пряжи. Я не знаю, насколько это движение будет иметь успех. Сейчас оно находится в начальной стадии. Но я верю в него. Во всяком случае оно не принесет вреда, а наоборот, будет полезно, так как хоть сколько-нибудь увеличит продукцию тканей в стране".

"Мне нечего возразить, -- сказал он, -- если вы, организуя свое движение, имеете в виду увеличение продукции. Будет ли прялка иметь успех в век машин, вопрос другой, но я желаю вам всяческого успеха".

Рост движения

Вернемся к истории движения "несотрудничества". Движение халифата, поднятое братьями Али, было в полном разгаре, и мне пришлось иметь длительные беседы с улемами относительно того, насколько мусульманин может соблюдать обет ненасилия. В конце концов они все согласились со мной, что ислам не запрещает своим последователям придерживаться ненасилия как политического метода, а раз согласившись на такой образ действий, они должны строго его придерживаться. Резолюция о несотрудничестве была предложена на конференции халифата и принята после продолжительных прений.

Немного спустя я выдвинул эту же резолюцию на политической конференции в Гуджарате. Оппозиция сначала возражала, что провинциальная конференция не в праве принимать резолюцию раньше, чем ее принял конгресс. Я снова указывал, что такое ограничение неуместно, когда дело идет о будущем, о дальнейшем направлении деятельности. Здесь подчиненная организация не только вполне компетентна, но даже обязана это сделать, если у нее есть для этого необходимая выдержка и смелость. После это предложение обсуждалось по существу, и прения протекали, несмотря на их остроту, в атмосфере приятной сдержанности. Резолюция была принята подавляющим большинством голосов.

Всеиндийский комитет конгресса решил созвать в Калькутте в сентябре 1920 г. специальную сессию для совещания по этому же вопросу. Подготовка велась самая широкая. Председателем был избран Лала Ладжпат Рай. Из Бомбея в Калькутту шли специальные поезда для членов конгресса и халифата. Калькутта кишела делегатами и гостями.

По просьбе Шаукат Али я набросал в поезде проект резолюции о несотрудничестве. До тех пор я старался избегать в своих писаниях слово "ненасилие", хотя неизменно употреблял его в своих речах. Мой словарь в этом отношении находился еще в периоде формирования. Я считал, что чисто мусульманской аудитории санскритский синоним "ненасилия" не будет понятен. Поэтому я просил маулану Абул Калам Азада найти мне что-нибудь подходящее по смыслу. Он предложил слово ба-аман, а для "несотрудничества" он рекомендовал слова "тарк-и-мавалат".

Пока я старался подобрать на хинди и гуджарати слова, соответствующие понятию "несотрудничества", меня заставили набросать для конгресса проект резолюции о несотрудничестве. В первоначальном наброске слово "ненасильственное" у меня отсутствовало. Я передал набросок Шаукат Али, который ехал в том же купе, причем не заметил этого пропуска. Утром я послал Махадева исправить ошибку, прежде чем резолюция попадет в печать. Но проект был уже видимо послан для напечатания. Мне пришлось делать поправки в отпечатанных экземплярах резолюции.

Положение мое было все же очень жалкое. Я абсолютно не знал, кто будет поддерживать резолюцию, и кто выступит против нее.

Я не имел также никакого понятия относительно того, какую позицию займет Лаладжи.

В моей резолюции "несотрудничество" объявлялось только для того, чтобы правительство исправило ошибки, допущенные им по отношению к халифату и во время событий в Пенджабе. Мне возражали на это: "Если мы объявляем "несотрудничество", то почему в отношении только нескольких частных бедствий. Страна страдает от такого огромного бедствия, как лишение ее "свараджа". Это и должно быть выдвинуто как основание для "Heсотрудничества". Пандит Мотилалджи хотел, чтобы в резолюцию было включено также требование "свараджа". Я охотно принял это предложение, исправил соответствующим образом резолюцию, которая прошла после обстоятельных, серьезных и довольно бурных дебатов.

Мотилалджи первым примкнул к этому движению. Он взялся склонить на нашу сторону Дешабанду Даса. Сердцем Дешабанду был за нас, но он относился скептически к способности населения выполнить нашу программу. Он и Лаладжи присоединились к нам только на сессии нагпурского конгресса.

На этой специальной сессии я особенно сильно почувствовал, какую утрату означала для нас смерть Локаманьи. Я был глубоко убежден, что будь он жив, он благословил бы меня в моих начинаниях. Но если бы даже он выступил в оппозиции, я бы усмотрел в этом милость и поучение себе. У нас всегда были разногласия, но они никогда не портили наших отношений.

Какова была бы его позиция в последней стадии "несотрудничества", об этом можно только гадать, а это дело бесполезное. Но одно несомненно: смерть оставила зияющую пустоту, и это тяжело ощущали все участники калькутского конгресса в столь критический момент нашей национальной истории.

Нагпур

Резолюции, принятые на чрезвычайной сессии конгресса в Калькутте, должны были быть подтверждены на очередной ежегодной сессии в Нагпуре. В Нагпур, как и в Калькутту, собралось бесчисленное количество делегатов и гостей. Число делегатов конгресса еще не было ограничено. В результате в Нагпур наехало около 14 тысяч человек. Лаладжи настоял на небольшой поправке к параграфу относительно бойкота школ, которую я принял. Дешабанду также внес несколько поправок, после чего резолюция была принята единогласно.

Резолюция о пересмотре конституции конгресса тоже была включена в программу этой сессии конгресса. Проект подкомиссии уже рассматривался на чрезвычайной сессии, и тема таким образом была достаточно разжевана. В Нагпуре вопрос должен был получить окончательное решение. Комиссия конгресса внесла в мой проект только одно существенное изменение; у меня число делегатов ограничивалось 1 500, комиссия предложила установить цифру 6 000. По-моему, это было сделано опрометчиво, и опыт последних лет еще более укрепил меня в этом мнении. Я считаю крайне ошибочным, будто большое количество делегатов сколько-нибудь способствует лучшему ведению дела или больше гарантирует соблюдение принципов демократии. 1 500 делегатов, преданных интересам народа, правдивых и дальновидных, лучше оберегут интересы демократии, чем 6 000 безответственных, случайно набранных людей. Для того, чтобы оберечь демократию, народ должен обладать сильным чувством независимости, самоуважения и единства, должен настаивать на избрании в качестве представителей только людей хороших и надежных. Но комиссии в своем увлечении большими числами даже 6 000 казалось мало. Цифра эта явилась уже компромиссом. Вопрос о цели конгресса вызвал обостренные прения. В моем проекте цель конгресса была определена как достижение "свараджа" -- если возможно, в пределах Британской империи; в случае необходимости -- и без этого.

Часть делегатов хотела ограничить задачи "свараджа" автономией с пределах Британской империи. Такая точка зрения отстаивалась пандитом Малавия и г. Джинна. Но они не собрали много голосов.

Далее проект допускал только применение мирных и законных средств для достижения этой цели. Это тоже вызвало оппозицию, настаивали на устранении всяких ограничений. Но конгресс после поучительных и откровенных прений принял первоначальный проект. Я полагаю, что если бы эта конституция осуществлялась четко, разумно и старательно, то она стала бы мощным орудием воспитания масс и привела бы нас к "свараджу". Но здесь не имеет смысла рассуждать на эту тему.

Конгресс принял также резолюции о единстве индусов и мусульман, об упразднении неприкасаемости и о "кади". С тех пор индусские члены конгресса взяли на себя обязательство очистить индуизм от проклятия неприкасаемости, а при помощи "кади" конгресс установил живую связь со старой Индией. Принятие "несотрудничества" в интересах халифата имело большое практическое значение как попытка объединения индусов с мусульманами.

Заключение

Пора уже кончать мое повествование. Моя дальнейшая жизнь протекала до такой степени на виду у всех, что в ней не найдется, пожалуй, ни одного штриха, который не был бы известен. Кроме того, начиная с 1921 г., я работал в таком тесном контакте с лидерами конгресса, что я не смогу упомянуть ни об одном эпизоде своей жизни, не говоря в то же самое время и о моих исканиях вместе с ними. Некоторые из них уже умерли, по по счастию многие из старых лидеров конгресса еще живы и работают с нами. История конгресса после тех крупных перемен, о которых я здесь писал, все еще не завершена. И главные мои искания за последние 7 лет завершались все при участии конгресса. Поэтому мне неизбежно пришлось бы говорить о моих отношениях с этими лидерами, если бы я стал продолжать писать о своих исканиях. А этого я не хочу, по крайней мере в настоящий момент, хотя бы только по соображениям приличия. Кроме того выводы, к которым я пришел на основании последних исканий, вряд ли можно считать окончательными. Поэтому я считаю своей обязанностью поставить здесь точку. Мое перо инстинктивно отказывается продолжать.

---------------------------------------------------------------------

Текст издания: Моя жизнь / Махандас Карамчанд Ганди; Пер. с англ. с пред. Р. Ульяновского. Под ред. И. М. Рейснера. -- Москва: Соцэкгиз, 1934 (типо-лит. им. Воровского). -- 336 с., 1 вкл. л. портр.; 22х15 см.

Оставить комментарий Ганди Махатма (перевод: Ростислав Ульяновский) (yes@lib.ru) Год: 1921 Обновлено: 15/02/2025. 742k. Статистика. Книга очерков: Переводы, Публицистика, Политика Сочинения	Скачать FB2 Ваша оценка:
Аннотация: (My Experiments with Truth). Предисловие автора Часть первая Семья Детство Детский брак Игра в мужа и жену В средней школе Трагедия Воровство и раскаяние Смерть отца и мой позор Первое знакомство с религией Приготовление к поездке в Англию. Вне касты Наконец в Лондоне Зараза лжи Знакомство с различными религиями Нараян Хемчандра Вступление в адвокатуру Часть вторая Райчандвай Первое судебное дело Первый удар Сборы в Южную Африку Первые впечатления Поездка в Преторию В Претории Сближение с индийцами Что значит быть "кули" Подготовка к процессу Я поселяюсь в Натале "Индийский конгресс в Натале" Баласундарам Налог в три фунта стерлингов В Индии Митинг в Бомбее Пуна и Мадрас Часть третья Буря Испытание Спокойствие после бури Обучение детей Служение обществу Брахмачарья Простая жизнь Бурская война Возвращение в Индию Конгресс Месяц совместной жизни с Гокале Гокале В Бенаресе Устраиваюсь в Бомбее Снова в Южную Африку Часть четвертая Тщетные усилия Удары Самодуры из Азии Проглотили оскорбление Борьба с властями Неизгладимое воспоминание и покаяние Поселки для кули или гетто? Чума Поселок в пламени Магическое действие одной книги Коммуна в Финиксе Поляк присоединяется к нам Кому помогает бог Зулусский "мятеж" Зарождение движения сатьяграхи Дальнейшие опыты диетического питания Мужество Кастурбай Домашняя сатьяграха Перед свиданием с Гокале Мое участие в войне Нравственная дилемма Сатьяграха в миниатюре Доброта Гокале Hа Родину Часть пятая Первые впечатления У Гокале в Пуне "Что это -- угроза?" Шантиникетан Мытарства пассажиров третьего класса Ходатайства Кумба Мела Лакшиан Джула Основание ашрама На наковальне Запрещение эмиграции законтрактованных рабочих Индиго Благородные бихарцы Лицом к лицу с ахимсой Суд Методы работы Соратники Проникновение в деревню Хороший губернатор Вернемся к ашраму Пост Сатьяграха в Кеде Хищение лука Конец сатьяграхи в Кеде Стремление к единению Вербовочная кампания На пороге смерти Биль Роулетта Подготовка к гражданскому неповиновению Достопримечательная неделя Гималайская ошибка в расчете "Навадживан" и "Йонг Индия" (Молодая Индия) В Пенджабе Халифат Конгресс в Амритсаре Формальное вступление в конгресс Рождение "кади" Наконец нашли Поучительный разговор Рост движения Нагпур Заключение. Перевод Р. Ульяновского (1934).

Ганди Махатма Моя жизнь

Махандас Карамчанд Ганди Моя жизнь

Предисловие

I

II

III

IV

Предисловие автора

Часть первая

Семья

Детство

Детский брак

Игра в мужа и жену

В средней школе

Трагедия

Трагедия

Воровство и раскаяние

Смерть отца и мой позор

Первое знакомство с религией

Приготовление к поездке в Англию

Часть первая. Продолжение

Вне касты

Наконец в Лондоне

Я становлюсь английскимджентльменом

Зараза лжи

Знакомство с различными религиями

Нараян Хемчандра

Вступление в адвокатуру

Часть вторая

Райчандвай

Первое судебное дело

Первый удар

Сборы в Южную Африку

Первые впечатления

Поездка в Преторию

В Претории

Сближение с индийцами

Что значит быть "кули"

Подготовка к процессу

Человек предполагает, а бог располагает

Я поселяюсь в Натале

"Индийский конгресс в Натале"

Баласундарам

Налог в три фунта стерлингов

В Индии

Митинг в Бомбее

Пуна и Мадрас

Часть третья

Буря

Испытание

Спокойствие после бури

Обучение детей

Служение обществу

Брахмачарья

Простая жизнь

Бурская война

Возвращение в Индию

Конгресс

Месяц совместной жизни с Гокале

Гокале

В Бенаресе

Устраиваюсь в Бомбее

Снова в Южную Африку

Часть четвертая

Тщетные усилия

Удары

Самодуры из Азии

Проглотили оскорбление

Борьба с властями

Неизгладимое воспоминание и покаяние

"Индийская мысль"

Поселки для кули или гетто?

Чума

Поселок в пламени

Магическое действие одной книги

Коммуна в Финиксе

Поляк присоединяется к нам

Кому помогает бог

Зулусский "мятеж"

Зарождение движения сатьяграхи

Ганди Махатма
Моя жизнь

Махандас Карамчанд Ганди
Моя жизнь