Франко Иван Яковлевич
К свету

Lib.ru/Классика: [Регистрация] [Найти] [Рейтинги] [Обсуждения] [Новинки] [Обзоры] [Помощь]
Скачать FB2

 Ваша оценка:
  • Аннотация:
    Перевод с русинского.
    Текст издания: журнал "Міръ Божій", No 2, 1895.

КЪ СВѢТУ.

Разсказъ И. Франко.

Переводъ съ русинскаго.

   Иванъ Франко принадлежитъ къ числу выдающихся галицко-русскихъ писателей нашего времени. Онъ родился въ 1856 году въ достаточномъ крестьянскомъ семействѣ о. Нагуевичи въ Восточной Галиціи. Учился онъ сперва въ такъ-называемой нормальной школѣ, въ Дрогобичѣ, а съ 1868 года перешелъ въ мѣстную же гимназію. И въ школѣ, и въ гимназіи Франко учился прекрасно; въ 1875 году онъ получилъ уже аттестатъ зрѣлости и поступилъ въ Львовскій университетъ. Писать онъ началъ очень рано -- еще въ гимназіи, продолжалъ писать и въ университетѣ. Какъ разъ въ это время среди галиційской молодежи развивалось народническое направленіе, и Франко былъ однимъ изъ видныхъ представителей его. Въ 1876 году онъ окончательно отказался отъ своей прежней фантастической манеры писать въ Гофмановскомъ родѣ и выступилъ съ разсказомъ на народномъ языкѣ "Лесишина челядь".
   Перечисленіе всѣхъ его произведеній представляетъ длинный и разнообразный списокъ, который можно найти въ предисловіи къ сборнику его повѣстей, вышедшихъ въ Львовѣ въ 1890 г. подъ заглавіемъ "Въ поті чола".
   Всѣ разсказы эти, какъ и переведенный нами "До світла", передаютъ, по словамъ ихъ автора, факты, непосредственно ему извѣстные, представляютъ людей, лично ему знакомыхъ, повѣствуютъ о событіяхъ, имъ самимъ пережитыхъ, и рисуютъ страну, "вымѣренную вдоль и поперекъ его собственными ногами". Разсказы эти, такимъ образомъ, могутъ быть разсматриваемы, говоритъ онъ, "какъ части моей автобіографіи".
   Одинъ изъ компетентныхъ цѣнителей галицко-русской литературы прибавляетъ, что подъ перомъ Франко литература вполнѣ сознательно становится правдивымъ отраженіемъ дѣйствительной жизни, согрѣтымъ искреннею любовью къ людямъ. Подъ вліяніемъ этого чувства, авторъ обращается всего чаще къ тѣмъ слоямъ общества, къ которымъ принадлежитъ большинство людей, къ такъ называемому простому народу, зарабатывающему хлѣбъ какъ себѣ, такъ и значительнѣйшей части остальныхъ людей, въ потѣ чела.
   

I.

   Ученые естествоиспытателя говорятъ, что та вода, которая лежитъ на самомъ днѣ морскихъ глубинъ, и есть именно настоящая "мертвая вода". Масса верхнихъ водъ лишаетъ нижнюю всякаго движенія, всякой жизни. Свѣтъ солнца сюда не доходитъ, никакія живыя сушества тутъ не водятся; ни водяныя теченія, ни бури, ни землетрясенія не находятъ себѣ здѣсь даже и самаго слабаго отзвука. Единственное движеніе, которое тутъ можно замѣтить -- это вѣчное, неустанное опусканіе сюда милліоновъ труповъ и скелетовъ существъ, которыя еще недавно жили и гуляли тамъ наверху, грѣлись на солнцѣ, нѣжились въ теплѣ и колыхались на могучихъ морскихъ волнахъ. Погибши, они быстро, быстро падаютъ внизъ. Особенно много оказывается тутъ фораминиферъ, діатомей и всей той мелюзги, которою кишитъ морская жизнь; громадное количество ихъ мелкихъ труповъ ниспадаетъ черезъ сравнительно богатые кислородомъ водяные слои, и, точно сгарая въ нихъ, достигаютъ дна въ видѣ микроскопическихъ крупинокъ, отлагающихся на этомъ необъятномъ кладбищѣ, и мало-по-малу накопляя, такимъ образомъ, матеріалъ для будущихъ мѣловыхъ скалъ. Тяжело и страшно, можетъ быть, тѣмъ низшимъ слоямъ воды оставаться вѣчно на мертвомъ днѣ въ страшной темнотѣ, подъ несноснымъ гнетомъ, среди однихъ труповъ. Тяжело и страшно имъ, особливо, если въ нихъ скрыта та вѣчная неуничтожимая сила, безъ которой не найдется ни одного атома въ природѣ. Живая, не погибшая сила внутри, а кругомъ темнота, гнетъ, страшное и безконечное кладбище! И когда въ тѣхъ несчастныхъ осужденныхъ на вѣчную смерть атомахъ зашевелится въ тысячу лѣтъ разъ легкій отзвукъ мысли -- вамъ это покажется невѣроятнымъ? А вѣдь и нашъ мыслящій мозгъ не иное что, какъ комочекъ тѣхъ же атомовъ кислорода, углерода и другихъ элементовъ?-- горька и обидна такая мысль!
   -- Мать-природа! Отчего такая къ намъ несправедливость? Развѣ мы хуже тѣхъ, которые тамъ наверху надъ нами наслаждаются жизнью и свѣтомъ? И отчего бы тебѣ не установить очереди, отчего бы не пустить насъ хоть на часокъ туда, наверхъ?
   Ахъ, мать-природа не имѣетъ сердца и не поддается мечтаніямъ.
   -- Буду я съ вами, дурнями, носиться!-- ворчитъ она.-- Если чувствуете въ себѣ силу, то сами подымитесь. Нѣтъ у меня, что-ли, иной работы, какъ васъ подсаживать?
   Еще не хватало:-- старайтесь сами вырваться!..
   Не случалось ли вамъ видѣть подобное въ людскомъ житьѣ? Ой, случалось, милые мои, кому не случалось такое видѣть. И отъ каждаго этакого случая щемило ваше сердце, и донынѣ щемитъ; попробуйте перенестись мыслью въ положеніе тѣхъ бѣдныхъ живыхъ атомовъ человѣческаго общества, которые оказываются осужденными завистливою судьбою на вѣчную темноту, на тупую неподвижность, на безвѣстную смерть. А мы сами, развѣ не такой же нижній слой народовъ міра? Развѣ каждое крѣпкое, здоровое движеніе тѣхъ вольныхъ и счастливыхъ народовъ не отзывается болью, раздраженіемъ, страданіемъ, въ нашемъ народномъ организмѣ?
   А развѣ каждый изъ васъ, кто, цѣною страшнаго усилія и цѣною помощи своихъ ближнихъ, хоть сколько-нибудь выбрался изъ того темнаго низу, не чувствовалъ невольнаго страха и боли при воспоминаніи о той юдоли, и при мысли, что, не будь той или этой счастливой случайности, онъ бы на вѣки остался не человѣкомъ, а темною, безполезною частицею массы людской? А развѣ не болитъ наше сердце при мысли про тысячи и тысячи такихъ, которые силились вырваться изъ темноты, горевали о свѣтѣ, рвались на волю, и все напрасно? И не охватитъ ли насъ ужасъ, когда мы вспомнимъ жизнь и смерть такихъ, никому неизвѣстныхъ, затоптанныхъ и оплеванныхъ единицъ, и тогда уяснимъ себѣ, что не разъ одно только наиглупѣйшее какое-нибудь обстоятельство, слѣпой случай, недоразумѣніе, шутка, необдуманное слово, соринка, столкнули ихъ съ дороги и на вѣки кинули назадъ въ тьму, изъ которой они вотъ-вотъ выбрались-было на вольную волю?..
   Такія мысли наполняли мою голову и прогоняли сонъ въ долгіе, долгіе ночи и дни, проведенные въ тюрьмѣ. Мои товарищи по несчастію, которые и сами чувствовали, какъ ихъ сверлило и щемило внутри, не могли найти для меня словъ утѣшенія,-- напротивъ, я видѣлъ, что сами они гораздо больше меня нуждаются въ цѣлительномъ словѣ. Чтобъ не одурѣть отъ горя, мы разговаривали, и разсказывали другъ другу -- не про себя, а про другихъ, но все про то же горе. Одинъ изъ такихъ разсказовъ, который произвелъ на меня особенно глубокое впечатлѣніе, я и предлагаю читателямъ. Тотъ, который мнѣ передалъ его, былъ молодой еще парень, полный силы и отваги, не лишенный всего добраго и искренняго человѣческаго чувства; онъ былъ изъ мѣщанъ, кончилъ народную школу, учился ремеслу, однимъ словомъ, также не мало потратилъ силъ и средствъ чтобы выкарабкаться наверхъ, выйти въ люди -- ну и вышелъ... Да не про это рѣчь!
   Шестой разъ сидѣлъ онъ уже подъ ключемъ, и зналъ весь арестантскій бытъ, мало -- чуть, не исторію каждой камеры: кто въ ней сидѣлъ, за что, на сколько былъ осужденъ, какъ обходились съ арестантами въ прежнее время, и какъ теперь, и т. д. Это была правдивая арестанская лѣтопись. Надзиратели считали его за неспокойнаго бродягу и часто давали ему чувствовать свое о немъ мнѣніе разными дисциплинарными взысканіями. Но онъ не унимался, и вспыхивалъ какъ порохъ, какъ только замѣчалъ неправильное отношеніе къ арестантамъ, какую-нибудь къ нимъ несправедливость. Особенно имѣлъ онъ пререканія съ часовымъ, который ходитъ подъ окнами, наблюдаетъ за тѣмъ, чтобы арестанты не высовывались въ окна и не разговаривали другъ съ другомъ. Сколько разъ грозилъ ему солдатъ, что будетъ стрѣлять, если онъ не отойдетъ отъ окна, а онъ сидѣлъ спокойно, ничего не отвѣчая, а когда часовой начиналъ щелкать куркомъ, онъ соскакивалъ съ окна и кричалъ:
   -- Ну, ну, я вѣдь знаю, что ты не смѣешь стрѣлять...
   -- А откуда вы это знаете?-- спросилъ я его однажды.
   -- Какъ такъ, откуда знаю? Самъ былъ свидѣтелемъ, самъ видѣлъ.
   -- Что видѣли?
   -- А, да это была цѣлая исторія, послѣ которой запретили часовымъ стрѣлять. Вотъ я вамъ лучше разскажу, какъ дѣло было, а бѣдный рекрутъ пусть успокоится. А и впрямъ онъ, бѣдный, долженъ дѣлать то, что ему прикажутъ...
   

II.

   -- Два года тому назадъ,-- началъ онъ,-- да, какъ разъ два года... Сидѣлъ я въ этой же ямѣ подъ слѣдствіемъ. Двое насъ только въ камерѣ и было, я и еще какой-то панъ, Журковскій по фамиліи. Что онъ за человѣкъ такой былъ, и за что сюда попалъ,-- не знаю...
   Вотъ, разъ какъ-то вечеромъ, послѣ вечерней повѣрки, когда мы уже пораздѣвались и легли спать, неожиданно слышимъ шаги надзирателя и побрякиваніе ключами. Дверь отворилась, снопъ желтоватаго свѣта, отбрасываемаго фонаремъ, освѣтилъ какую-то скорченную, на половину голую, худую фигурку. Надзиратель нагнулъ ее и потомъ втолкнулъ въ камеру, такъ какъ сама она, повидимому, шевелилась недостаточно поспѣшно.
   -- Вотъ тебѣ подстилка, а вотъ одѣяло,-- говорилъ надзиратель, кидая на голову фигуркѣ эти вещи и заставляя ее пригнуться чуть не до полу.-- Ложись и спи! Остальное получишь завтра.
   Сказавъ это, надзиратель заперъ двери и ушелъ. Въ камерѣ стало темно, какъ въ погребѣ, и тихо, какъ въ гробу. Только изрѣдка слышимъ, какъ будто кто сѣчкой на столѣ мясо сѣчетъ -- то нашъ товарищъ стучитъ зубами. Осень, видите-ли, была уже поздняя, холодъ такой, что не дай Богъ.
   -- Кто ты такой?-- спрашиваю я у закоченѣвшаго товарища. Грѣшный человѣкъ, я уже согрѣлся и не хотѣлось вставить съ постели; въ камерѣ было довольно холодно, такъ какъ окно должно было быть открыто день и ночь для воздуха.
   Товарищъ нашъ молчитъ, только еще больше стучитъ зубами, а сквозь этотъ стукъ слышно всхлипываніе. Жаль мнѣ стало малаго, я уже догадался, что это какой-то совсѣмъ новичекъ,-- "съ воли"... Всталъ я и постлалъ ему постель.
   -- Ну, ну,-- говорю,-- тише, не плачь! Раздѣвайся, да иди спать.
   -- Не... не... мо...гу,-- едва пробормоталъ онъ.
   -- Отчего?
   -- Очень... я... замерзъ.
   Господи! Я бросился къ нему, а онъ, какъ кость, замерзлый, ни рукой, ни ногой пошевелить не можетъ Какимъ чудомъ дошелъ онъ до камеры -- не понимаю. Всталъ и панъ; поснимали мы съ несчастнаго лохмотья и раздѣли его до гола, растерли хорошенько, укутали въ одѣяло и положили на постель. Черезъ четверть часа, слышу -- вздыхаетъ, шевелится.
   -- А что, лучше тебѣ?-- спрашиваю.
   -- Лучше.
   -- Отошли руки и ноги?
   -- Еще не совсѣмъ, а уже гораздо лучше.
   -- А откуда ты?
   -- Изъ Смерекова.
   -- Тебя навѣрно жандармъ привелъ?
   -- Такъ точно, Гналъ онъ меня сегодня съ утра почти голаго и босого по морозу. Десять разъ падалъ я на дорогѣ, не могъ идти. Билъ онъ меня ремнемъ, и я шелъ поневолѣ. Только въ корчмѣ, въ Збойскахъ, мы немного отдохнули; тутъ корчмарь водки мнѣ далъ.
   -- А какъ же тебя звать?
   -- Іоська Штернъ.
   -- А, такъ ты жидъ?
   -- Именно такъ; жидъ.
   -- Чортъ тебя возьми! Хоть убей, а по говору твоему не разобралъ я, что ты жидъ; такъ чисто ты по нашему говоришь.
   -- Что жъ, пане, я выросъ на селѣ съ мужиками. Я былъ пастухомъ.
   -- А сколько тебѣ лѣтъ?
   -- Шестнадцать.
   -- А за что тебя къ уголовщинѣ прицѣпили?
   -- Ой, пане, не знаю! Сказалъ жандармъ, что мой хозяинъ обвиняетъ меня въ кражѣ со взломомъ, а я, ей-Богу, ничего не кралъ. Только свои бумаги взялъ, ей-Богу, только свои бумаги!
   И онъ сталъ всхлипывать и плакать, какъ малое дитя.
   -- Ну, ну, цыцъ, глупый, говорю,-- скажешь все завтра судьѣ, а меня это совсѣмъ не касается. Спи теперь.
   -- Ой, пане, а жандармъ сказалъ, что меня за это повѣсятъ,-- вопилъ Іоська.
   -- Съ ума ты сошелъ, дурень!-- закричалъ я.-- Наплюй! Развѣ ты слышалъ когда, чтобъ за такіе пустяки вѣшали?
   -- А хозяинъ сказалъ, что меня упрячутъ на десять лѣтъ въ тюрьму...
   -- Ну, ну, не печалься,-- говорю.-- Богъ милостивъ, какъ тамъ еще будетъ -- увидимъ. Спи только теперь, а завтра днемъ поговоримъ.
   Замолчали мы, и скоро я захрапѣлъ. Только для меня и хорошаго въ тюрьмѣ, что сплю, какъ заяцъ въ капустѣ.
   

III.

   На другой день только могли мы хорошо разглядѣть новичка. Смѣшно мнѣ стало, какъ я вчера сразу не узналъ въ немъ еврея. Рыжій съ пейсами, носъ выгнутый, какъ у стараго ястреба, фигура согнутая, не очень толстая, ростъ хорошій. За десять верстъ жида узнаешь.. А вчера, когда мы его растирали въ потьмахъ и слышали только его рѣчь, совсѣмъ невозможно было это угадать.
   Вскочилъ онъ, когда мы оба съ паномъ еще лежали, съ испугомъ оглядѣлъ камеру, умылся, свернулъ постель и сѣлъ на ней въ уголкѣ, не шелохнется, какъ заколдованный.
   -- А ты голоденъ?-- спрашиваю. Молчитъ, только какъ-то еще больше ежится.
   -- Ѣлъ, вѣрно, еще вчера?-- спрашиваетъ панъ.
   -- Да... вчера... какъ меня взялъ жандармъ, войтиха дала немного борщу и кусокъ хлѣба.
   -- Ага, понимаемъ,-- усмѣхнулся панъ.
   Онъ далъ ему добрый кусокъ хлѣба и вчерашнихъ котлетъ. Даже затрясся бѣдняга. Хотѣлъ поблагодарить, да захлебнулся слезами.
   Какъ видите, еще одна интересная черта въ этомъ мальчикѣ: скромность, чуждая всякаго самохвальства, отсутствіе говорливости; говорливостью онъ не отличался и молча всегда спѣшилъ услужить, чѣмъ могъ. Во всей его повадкѣ было что-то чисто-мужицкое, сельское.
   Когда не было никакой работы,-- да и какая у насъ въ камерѣ работа!-- онъ любилъ сидѣть въ уголкѣ молча, скорчившись, обнявъ колѣни и упершись въ нихъ подбородкомъ, только глаза у него блестятъ, какъ у мышенка.
   -- Ну, скажи намъ, что ты за грабежъ такой совершилъ, что жандармъ за него даже висѣлицей грозился?-- спросилъ его одинъ разъ панъ, когда уже видно было, что хлопчикъ немного успокоился и освоился съ нами.
   -- Ой, пане,-- сказалъ Іоська и затрясся всѣмъ тѣломъ,-- долго разсказывать, да и не стоитъ слушать. Очень глупая исторія.
   -- Ну, ну, разсказывай, послушаемъ. Тутъ вѣдь ничего умнаго дѣлать не приходится, такъ и глупую исторію послушаемъ.
   -- Росъ я у Мошки, арендатора въ Смерековѣ,-- началъ Іоська.-- Сперва игралъ я съ его дѣтьми и звалъ Мошку "тятя", а Мошчиху "мама". Думалъ я, что они мои родные. Вскорѣ, однакожъ, сталъ я замѣчать, что Мошка справляетъ своимъ дѣтямъ красивыя бекеши, а Мошчиха даетъ имъ каждую пятницу чистыя сорочки, тогда какъ я ходилъ грязнымъ и оборваннымъ. Какъ только минуло мнѣ семь лѣтъ, заставили меня пасти гусей. Мошчиха не спрашивала, холодно ли, жарко или сыро, гнала изъ дому на выгонъ и все меньше и меньше давала ѣсть. Терпѣлъ я голодъ, не разъ горько плакалъ и жаловался; ничего не помогало. Сельскіе хлопцы были добрѣе ко мнѣ. Давали хлѣба, творогу, позволяли играть съ ними. Привыкъ я къ нимъ, а потомъ сталъ за ихъ гусями приглядывать. Былъ я для своихъ лѣтъ здоровый и крѣпкій мальчикъ, и стали крестьяне сами поручать мнѣ пастьбу гусей, а потомъ и телятъ, когда ихъ дѣти должны были идти въ школу, за то получалъ я отъ нихъ хлѣбъ и горячую пищу, а подчасъ въ праздникъ и пару крейцеровъ. Мошчиха была очень скупа, и радовалась, что я дома не просилъ ѣсть. А когда Мошковы дѣти узнали, что я не отказываюсь отъ крестьянской ѣды, прозвали меня "трефнякомъ", дразнили, а потомъ стали отъ меня сторониться. Сначала все это мнѣ не вредило, но въ концѣ концовъ дало горько себя почувствовать.
   Мошка нанялъ для своихъ дѣтей учителя; стали они учиться читать и писать. Дѣло было зимою и на недостатокъ времени нельзя было жаловаться, я могъ бы учиться, но когда я подсѣлъ къ дѣтямъ, чтобы вмѣстѣ слушать учителя, они подняли крикъ и объявили, что вмѣстѣ съ "трефнякомъ" учиться не станутъ. Сама Мошчиха ихъ на меня науськивала; очень ужъ эта меня вѣдьма ненавидѣла, хоть и не знаю за что. Какъ только дѣти подняли крикъ, она прибѣжала и выгнала меня изъ комнаты, говоря, что наука не для меня, что они и сами бѣдные, и нѣтъ у нихъ денегъ, чтобы еще и нищаго обучать. Заплакалъ я, да нечего было дѣлать! Пойду, бывало, въ село, играю съ сельскими дѣтьми, или гляжу, какъ мужики чинятъ телѣги, сани, и другія какія-нибудь хозяйственныя принадлежности. Не разъ цѣлой гурьбой бѣгали мы къ кузнецу, кузница котораго была на краю села, мы по цѣлымъ часамъ присматривались къ работѣ. Мнѣ, какъ самому сильному изъ всѣхъ хлопцевъ, кузнецъ часто поручалъ раздувать мѣхи, бить молотомъ или вертѣть точило. Ахъ, какъ тогда бывалъ я счастливъ! Какъ я горячо желалъ, разъ ужъ науки не для меня, имѣть въ рукахъ хоть какое-нибудь ремесло!
   Съ весны снова вернулся я на выгонъ къ пастьбѣ гусей и телятъ, которыхъ Мошка скупалъ въ сосѣднихъ селахъ, а зимою, подкормивъ, возилъ въ Львовъ продавать. Выгонъ у насъ, въ Смерековѣ, не очень обширенъ, и бѣгать мнѣ много не приходилось. Сяду себѣ, бывало, гдѣ-нибудь на кочкѣ, наточу ножикъ и стану стругать, долбить, такъ и этакъ мастерить изъ дерева, сначала маленькія лѣстнички, плуги да бороны, потомъ клѣтки, вѣтреныя и водяныя мельницы. Черезъ какой-нибудь годъ сталъ я такимъ мастеромъ, что сельскія дѣти всегда меня окружали. Началъ я мастерить трещетки, вертушки и воробьиныя пугали, которыя ставятся въ пшеницѣ, просѣ и коноплѣ. Пару такихъ пугалъ я продавалъ за десять крейцеровъ, заработалъ я столько, что могъ справить себѣ кой-какіе столярные инструменты: долотца, сверла и пр. Чѣмъ дальше, тѣмъ за болѣе трудныя вещи я хватался: страшная была у меня охота въ мастерству. Что только ни увижу, сейчасъ же берусь самъ сдѣлать. Зимой просиживалъ я цѣлыми днями то у столяра, то у кузнеца, помогая имъ и пріучаясь къ ихъ работѣ. Было мнѣ уже шестнадцать лѣтъ, а у Мошки и помышленія не было куда-нибудь меня пристроить; вывелъ въ пастухи, да и все тутъ. Не зналъ я даже, кто былъ мой отецъ и какого я роду. Въ селѣ знали только, что Мошка привезъ меня откуда-то маленькимъ; былъ даже слухъ, что я сынъ какого-то Мошкина свояка. Послѣ его смерти, какъ говорили, осталось порядочное имущество, но Мошкѣ, будто бы, удалось захватить его и присвоить себѣ.
   -- Жаль тебя, Іоська,-- говорили не разъ мужики,-- такой ты расторопный, и къ ремеслу охочій, и что изъ тебя выйдетъ?
   -- Что можетъ выйти? Буду общественнымъ пастухомъ.
   -- О, конечно! Мошка вѣдь объ тебѣ нисколько не заботится!
   -- Говоритъ, что бѣденъ и ничѣмъ помочь мнѣ не можетъ.
   -- Не вѣрь ты старому цыгану. Есть у него деньги, и порядочныя, да онъ ихъ для своихъ бережетъ. А тебя не научилъ даже Богу молиться.
   Волновался я сильно отъ такихъ словъ и сталъ самъ о себѣ задумываться.
   -- Правда,-- думалъ я.-- и до чего я здѣсь досижусь? Даромъ работать на Мошку я вѣдь всегда успѣю. Хоть бы ремеслу хорошему выучиться, такъ былъ бы вѣрный кусокъ хлѣба. Только какъ этого добиться? Какъ уйти отъ Мошки? Куда обратиться, особенно, если не знаю, откуда я родомъ, кто былъ мой отецъ, и есть ли у меня гдѣ-нибудь родня?
   Корчма наша стояла на большой дорогѣ. Часто въ нее заходили жандармы, водившіе закованныхъ арестантовъ въ Львовъ или Жовкву. Сперва я страшно боялся этихъ суровыхъ и грубыхъ молодцовъ, одѣтыхъ въ темный мундиръ, съ карабинами за плечами, въ треуголкахъ съ черными пѣтушьими перьями. Дрожа всѣмъ тѣломъ, слушалъ я не разъ, прячась за печью, какъ они разговаривали съ Мошкой или съ сельскимъ начальствомъ.
   Разсказывали они, конечно, все про страшныя для меня вещи -- про кражи, про воровъ, про бродягъ; и въ тѣхъ разговорахъ часто слышалось слово бумага: "когда бумаги нѣтъ, сейчасъ надо арестовать", или: "Эге, вижу его бумаги не въ порядкѣ". "Хоть бы одна порядочная бумага была, я бъ его пустилъ". И что то за бумаги такія, думалъ я не разъ, что имѣютъ такую силу; вѣдь могутъ же онѣ защитить прохожаго человѣка отъ жандарма съ карабиномъ и пѣтушьимъ перомъ? Никто, однако, не могъ, или не хотѣлъ отвѣтить мнѣ на этотъ вопросъ, и тѣмъ больше пугалъ меня какими-то бумагами. А какъ же осмѣлюсь я выбраться на свѣтъ Божій безъ тѣхъ бумагъ? Вѣдь меня на первомъ же шагу схватитъ жандармъ и поведетъ Ботъ знаетъ на какія истязанія? Дрожалъ я при мысли объ этомъ. Чѣмъ чаще думалъ объ освобожденіи отъ Мошки, тѣмъ чаще мерещились у меня передъ глазами тѣ бумаги. Даже снились мнѣ паспорта и всякіе документы, старые, пожелтѣвшіе, съ большущими печатями, грезились ихъ злыя, сморщенныя рожи и беззубый смѣхъ. Проснувшись, чувствовалъ я себя крайне несчастнымъ. Всѣ люди, съ которыми я объ этомъ разговаривалъ, подтверждали, что безъ бумагъ нельзя ни въ дорогу тронуться, ни въ ученье никуда поступить. Но откуда же мнѣ взять тѣ бумаги? Кузнецъ посовѣтовалъ спросить объ нихъ самого Мошку; онъ вѣдь долженъ же былъ получить какія-нибудь бумаги послѣ моего отца.
   Ахъ, спросить у Мошки! Если бы мнѣ такъ легко было приступить къ Мошкѣ. Прежде, когда я былъ еще маленькій, былъ онъ ко мнѣ ласковъ, а какъ сталъ подростать, сдалъ меня на руки женѣ своей, вѣдьмѣ, и почти никогда и ни о чемъ со мной не говорилъ. Было очевидно, что онъ сторонился отъ меня. Какъ сказали мнѣ люди, что онъ попользовался батькиными деньгами, сталъ я къ нему пристальнѣе приглядываться, и замѣтилъ, что что-то его тревожитъ. Вертѣлся онъ какъ-то неспокойно, когда иной разъ намъ приходилось быть съ глазу на глазъ, точно его что грызетъ.-- А что, думаю себѣ, еслибъ когда-нибудь, когда нѣтъ бабы дома, понапереть на него неожиданно, можетъ, и возможно было бы что-нибудь узнать. Вотъ я и рѣшился при первомъ же случаѣ такъ поступить.
   Случай такой какъ разъ подошелъ. Мошчиха поѣхала въ Жовкву; въ корчмѣ не было никого, кромѣ Мошки, подошелъ я къ нему и говорю:
   -- Ребъ Мойша, люди говорятъ, что у тебя есть какія-то бумаги моего отца?
   Метнулся Мошка, точно его оса укусила.
   -- А ты это откуда знаешь?
   -- Да люди говорятъ.
   -- Какіе люди?
   -- Да всѣ, по всему селу.
   -- Ну, а тебѣ на что эти бумаги? Вѣдь ты даже и читать не умѣешь!
   -- Такъ. А все-таки я хотѣлъ бы знать. Стало быть, онѣ у тебя есть.
   -- Есть, есть, у меня эти бумаги!-- крикнулъ Мошка раздраженный, какъ будто я ужъ не знаю что сказалъ,-- нищій былъ твой батько, прожилъ все, что имѣлъ, и тебя мнѣ на горе оставилъ. Что мнѣ съ тебя за корысть!
   -- Знаешь что, ребъ Мойше,-- говорю,-- отдай мнѣ тѣ бумаги. Я уйду, если тебѣ не нуженъ.
   -- Что?-- взвизгнулъ Мошка,-- ты бы хотѣлъ уйти? А куда же ты, дуракъ, пойдешь?
   -- Я бы хотѣлъ пристроиться куда-нибудь, чтобы ремеслу научиться.
   Мошка захохоталъ во все горло.
   -- Иди, иди, капустная голова, думаешь, кто тебя возьметъ! За выучку надо платить, а прежде того надо умѣть читать, писать и не только по еврейски, а и по нѣмецки.
   Я остолбенѣлъ, потомъ, овладѣвъ собою, сказалъ:
   -- А все-жъ-таки покажи мнѣ бумаги, хоть погляжу на нихъ.
   -- Тьфу!-- крикнулъ Мошка,-- уцѣпился, какъ репейникъ въ овчину. Ну, пойдемъ, покажу твои сокровища! Счастье твое, что до сихъ поръ я ихъ еще не сжегъ!
   Эти послѣднія слова, какъ ножъ, рѣзанули мое сердце. А что, если бы Мошка, въ самомъ дѣлѣ, сжегъ мои бумаги? Сталъ бы я одинокъ на свѣтѣ, какъ листъ, оторванный отъ дерева. Ни я не зналъ бы своего рода, ни меня никто бы не зналъ. Не могъ бы пошевельнуться, вѣкъ бы былъ прикованъ къ Мошкѣ, до смерти былъ бы его невольникомъ. Дрожь меня пронимала отъ этой мысли, голова шла кругомъ. Съ большимъ напряженіемъ пересилилъ я себя и шелъ спокойно за Мошкой къ чуланчику, гдѣ были спрятаны мои бумаги. Чуланчикъ представлялъ деревянную пристройку къ корчмѣ со входомъ изъ сѣней. Она освѣщалась однимъ только маленькимъ оконцемъ, забраннымъ крестообразно желѣзным иполосами. Тутъ у Мошки были спрятаны разныя вещи, взятыя имъ въ закладъ, и вообще все, что было у него цѣннаго. Было тамъ много тулуповъ, мерлушковыхъ шапокъ, сапогъ; въ сундукѣ лежали кораллы, и говорили даже, что на самомъ днѣ можно было найти старинные дукаты и талеры. Два раза добирались до чуланчика воры, но не могли разломать крѣпкой постройки, а собаки у Мошки были чуткія. Двери были низкія и тѣсныя. Мошкѣ приходилось наклоняться, чтобы влѣзть внутрь. За нимъ влѣзъ и я.
   -- А ты тутъ чего?-- озлился онъ на меня.
   -- Какъ чего, вѣдь ты же велѣлъ мнѣ идти!
   -- Не сюда! Подожди въ сѣняхъ.
   -- Все равно,-- говорю,-- подожду и тутъ. Вѣдь я у тебя ничего не съѣмъ.
   Мошка вытаращилъ на меня глаза, точно въ первый разъ въ жизни видѣлъ. Не знаю, что ему во мнѣ не понравилось, онъ глянулъ и отвернулся. Потомъ влѣзъ на сундукъ и досталъ съ полочки, прибитой подъ самымъ потолкомъ, свертокъ пожелтѣвшихъ бумагъ.
   -- Вотъ твои бумаги!-- буркнулъ онъ, издалека показывая ихъ мнѣ.
   -- Дай, я ихъ разсмотрю,-- говорю я, протягивая руку.
   -- Ну, что ты, глупый, въ нихъ увидишь, -- отвѣчалъ Мошка,-- да и зачѣмъ они тебѣ? Сиди у меня, когда тебѣ здѣсь хорошо и не лѣзь въ бѣду!
   И онъ положилъ бумаги опять на полочку.
   -- Ну, идемъ отсюда,-- говоритъ,-- теперь можешь успокоиться. А то, что люди тебѣ про меня говорятъ, не вѣрь: вѣдь у людей языкъ длинный; все враки!
   -- Что враки?-- спрашиваю.
   -- Э, что съ тобой говорить, что горохомъ въ стѣну бросать,-- буркнулъ Мошка и, выпроводивъ меня изъ чуланчика, заперъ дверь на задвижку, а потомъ и на ключъ, и пошелъ въ корчму.
   

IV.

   Іоська замолчалъ на минуту. Панъ Журковскій, который внимательно слушалъ его разсказъ, усмѣхнулся и сказалъ:
   -- Ой, не смѣйтесь, пожалуйста, мнѣ и подумать страшно про тѣ сны, столько я въ нихъ натерпѣлся. А все напрасно. Судья такой добрый, и говорилъ со мной совсѣмъ по-людски, не кричалъ, не ругался, не билъ меня, какъ жандармъ.
   -- А развѣ жандармъ тебя билъ?-- спросилъ панъ Журковскій.
   -- Ой, пане, я думалъ, что онъ душу изъ меня выбьетъ. Посмотрите-ка на мои плечи.
   И Іоська снялъ сорочку. Мы ахнули! Плечи несчастнаго сплошь были покрыты синяками и рубцами засохшей крови.
   -- Ну, а о чемъ же судья допрашивалъ тебя?-- первый прервалъ молчаніе панъ.
   -- Да все о томъ же несчастномъ грабежѣ; какъ онъ произошелъ?
   -- Ну и что жъ?
   -- Да что жъ? Разсказалъ я ему все какъ было, да и все тутъ. Записалъ показаніе и велѣлъ увести.
   -- Ну, а теперь разскажи и намъ, какъ все это было.
   -- Да, какъ было! Вы вѣдь знаете, какое было мое житье у Мошки. Не хотѣлъ я дольше у него оставаться, а послѣ того раза боялся и напоминать про мои бумаги, думалъ: какъ бы и въ правду онъ не сжегъ ихъ. Вотъ я и придумалъ украсть ихъ. Мнѣ легче было добраться до чуланчика, чѣмъ чужому вору, собаки меня знали, да и мнѣ самому извѣстны были всѣ ходы въ корчмѣ и всѣ привычки семьи. П