Флобер Гюстав
Сентиментальное воспитание

Lib.ru/Классика: [Регистрация] [Найти] [Рейтинги] [Обсуждения] [Новинки] [Обзоры] [Помощь]
Скачать FB2

 Ваша оценка:
  • Аннотация:
    L'Éducation sentimentale.
    В более поздних переводах устоялось название "Воспитание чувств".
    Перевод Веры Муромцевой (1915).
    Часть первая. (полностью).

[]

[]

Гюстав Флобер.
Сентиментальное воспитание

Перевод В. Н. Муромцевой

Издательство "Шиповник" СПБ

---------------------------------------

Типография Бр. В. и И. Линник, Невский 126/2

Часть первая.

I.

   Около шести часов утра 15 сентября 1810 года, у набережной Св. Бернарда, из трубы парохода "Город Монтеро", готового к отплытию, валили густые клубы дыма.
   Приезжавшие едва переводили дух; бочонки, канаты, корзины с бельем загромождали проходы; матросы не отвечали на вопросы; все толкались; тюки росли между кожухами, и всю эту суматоху покрывал шум пара, который, стелясь по железным частям, окутывал палубу беловатым облаком, между тем как на баке, не переставая, звонил колокол.
   Наконец, пароход тронулся; и крутые берега, застроенные магазинами, верфями и заводами, потянулись двумя широкими лентами.
   Молодой человек, лет восемнадцати, с длинными волосами и альбомом под мышкой, стоял неподвижно близь руля. Он разглядывал сквозь утренний туман неизвестные ему здания, колокольни; затем окинул прощальным взглядом остров Св. Людовика, Сити, Собор Парижской Богоматери--и глубоко вздохнул вслед исчезающему Парижу.
   Фредерик Моро, новоиспеченный бакалавр, возвращался в Ножан-на-Сене, где ему, до начала изучения права, предстояло томиться целых два месяца.
   Мать, вручив ему необходимую сумму, послала его в Гавр к дяде, наследником которого, она надеялась, будет он. От дяди Фредерик вернулся лишь накануне, и, за невозможностью остаться в столице, вознаградил себя тем, что отправился домой самым длинным путем.
   Суета прекратилась; все разместились по своим местам; некоторые грелись, стоя возле машины, и труба, медленно и мерно хрипя, султан за султаном, выбрасывала черный дым; капельки росы стекали по меди; палуба дрожала от легкого внутреннего сотрясения, и колеса, крутясь, взбивали воду.
   Реку окаймляли песчаные мели. Навстречу попадались плоты, качавшиеся на волнах от парохода; порой -- рыболов в плоскодонке. Туман, наконец, рассеялся, выглянуло солнце, холм, тянувшийся справа, мало-помалу понизился, и надвинулся другой, слева.
   Деревья и низкие домики под итальянскими крышами покрывали его. Глядя на сады по скатам, на новенькие ограды, железные решетки, газоны, теплицы, вазы с геранью, заботливо расставленные на террасах, на которые можно было облокотиться, не один мечтал быть обладателем этих кокетливых, уютных уголков и прожить здесь до конца дней своих, имея хороший бильярд, шлюпку, жену, возлюбленную. Приятность плавания, новизна ощущений развязывали языки. Уже слышались шуточки. Многие запевали. Было весело. Рюмки то и дело наполнялись.
   Фредерик представлял себе комнату, которую он занял бы там, придумывал драмы, сюжеты картин, любовные приключения. Он находил, что счастье, достойное его исключительной души, слишком медлило. Он продекламировал про себя меланхолические стихи; быстрыми шагами ходил по палубе, дошел до самого конца бака, где висел колокол; и там, в кругу пассажиров и матросов, увидел господина, который любезничал с какой-то крестьянкой, теребя золотой крестик, висевший у нее на груди. Это был развязный и веселый мужчина лет сорока с курчавыми волосами. Его плотную фигуру облекала черная бархатная куртка, два изумруда играли на его батистовой рубашке, а широкие белые панталоны ниспадали на очень странные красные сапоги из юфты, с синими разводами.
   Присутствие Фредерика ничуть не смутило его. Он несколько раз обернулся и подмигнул ему; угостил всех окружающих, сигарами. Но, конечно, скоро соскучился в этой компании и направился дальше. Фредерик пошел за ним.
   Разговор вертелся сначала на разных сортах табака, потом, естественно, перешел на женщин. Господин в красных сапогах преподал несколько советов молодому человеку; он развивал теории, рассказывал анекдоты, приводил в пример самого себя -- и все это покровительственным тоном, с простодушием человека распущенного.
   Он был республиканец, много путешествовал, знал закулисную жизнь театров, редакций, был знаком со знаменитыми артистами, которых он фамильярно называл по имени. Фредерик разболтал ему все свои планы; он' их одобрил.
   Но вдруг он замолк, уставясь на машину, затем быстро пробормотал длинное вычисление, чтоб узнать: "сколько раз во столько-то минут должен поршень..." И, найдя искомое, стал восхищаться пейзажем. Он так счастлив, что вырвался на волю, на отдых от дел!
   Фредерик почувствовал к нему уважение и не устоял против искушения узнать, кто он такой? Незнакомец ответил единым духом:
   -- Жак Арну, владелец "Художественной Промышленности", бульвар Монмартр.
   Человек в фуражке с золотым галуном подошел к нему:
   -- Вас просят вниз. Барышня плачет.
   Он исчез.
   "Художественная промышленность" состояла из журнала, посвященного живописи, и магазина картин. Фредерик много раз видал в Ножане на окнах книжных лавок широковещательные объявления, где имя Жака Арну так и било в глаза.
   Солнце стояло над головой, металлические части мачт, обшивки бортов и поверхность воды сверкали, нос рассекал ее, и две волнистые борозды добегали до самых лугов. За каждым поворотом реки встречались все те же ряды серебристых тополей. Кругом было совершенно пусто. В небе стояли белые облачка -- и скука, смутно разлитая всюду, казалось, замедляла движение парохода и придавала пассажирам еще более невзрачный вид.
   Кроме нескольких буржуа в первом классе, все это был народ рабочий и торговый, с женами и детьми. Так как в то время был обычай одеваться в дорогу похуже, то почти на всех были старые, круглые шапочки или выгоревшие на солнце шляпы, черные, плохенькие фраки, вытертые за конторками, или сюртуки с оборванными от долгой службы по магазинам пуговицами; там и сям виднелись коленкоровые рубашки под жилетами, шали, запачканные кофе, дешевые булавки; штрипки, придерживавшие матерчатые туфли; два-три оборванца с бамбуковыми тростями бросали вокруг косые взгляды; отцы семейства таращили глаза, приставая с расспросами. Одни разговаривали стоя, или присев на свой багаж; другие спали по углам; многие ели. На палубе было насорено ореховой скорлупой, окурками сигар, грушевой кожицей, объедками свинины, принесенной в бумаге; три столяра в блузах стояли перед погребцом; арфист в лохмотьях отдыхал, облокотись на свой инструмент; по временам слышался грохот каменного угля, ссыпаемого в машину, громкие возгласы, смех; капитан без остановки ходил по мостику от одного кожуха к другому. Фредерик, возвращаясь к своему месту, толкнул дверцу в первый класс, обеспокоив этим двух охотников с собаками.
   И точно видение поразило его:
   Она сидела посредине скамьи, совсем одна, -- он, по крайней мере, никого более не заметил, ослепленный ее глазами. Она подняла голову, и он невольно согнулся; пройдя немного далее, он пристально взглянул па нее.
   На ней была соломенная шляпа с широкими полями, с розовыми лентами, которыми играл ветер за ее спиной. Низко спускались черные волосы, касаясь длинных бровей, и как будто любовно сжимали овал ее лица. Светлое муслиновое платье в горошке падало многочисленными складками. Она вышивала что-то; ее правильный нос, подбородок, вся она выделялась на фоне голубого неба.
   Так как она не меняла положения, то он несколько раз прошелся взад и вперед мимо нее, притворяясь гуляющим; потом остановился возле зонтика, прислонённого к скамье, и сделал вид, что следит за лодкой на реке.
   Никогда не видал он такой прелестной, смуглой кожи, такого восхитительного стана, таких тонких, нежно просвечивающих пальцев. Он рассматривал ее рабочую корзинку с изумлением, как нечто необыкновенное. Кто она, откуда, как живет, каково ее прошлое? Ему хотелось представить себе обстановку ее комнаты, все платья, которые она носила, людей, с которыми она близка; и даже желание обладать ею было ничто перед этим более глубоким желанием--мучительным, безграничным любопытством.
   Появилась негритянка с фуляром на голове, ведя за руку девочку, из глаз которой катились слезы и которая только что проснулась. Она посадила ее к себе на колени: "Ай, ай, какая глупенькая девочка! Скоро семь лет, а плачет; мама ее больше не любит; ей слишком много прощают". И Фредерик с восторгом слушал все это--точно откровение.
   Он подумал, что она андалузка, креолка, может быть; не с островов ли вывезла она эту негритянку?
   Длинная шаль с фиолетовыми полосами лежала за ее спиной на медной бортовой обшивке. Должно быть, много раз, в море в сырые вечера, закутывалась она ею, укрывала ноги, спала под ней. Бахрома тянула шаль вниз, она понемногу соскальзывала за борт и вот вот могла упасть в воду. Фредерик подскочил и поймал ее.
   Она сказала ему:
   -- Благодарю вас.
   Глаза их встретились.
   -- Ты готова, жена? -- крикнул Арну, появляясь на лестнице.
   Марта подбежала к нему и, уцепившись за шею, стала дергать за усы. Раздались звуки арфы, ей захотелось музыки; вскоре арфист, за которым послали негритянку, вошел в первый класс. Арну узнал в нем прежнего натурщика; и, к удивлению всех присутствующих стал говорить ему "ты". Арфист откинул свои длинные волосы, вытянул руки и заиграл.
   Это была восточная песня, где говорилось о кинжалах, цветах и звездах. Человек в лохмотьях пел резким голосом; вздохи машины невпопад вторили мелодии; он стал сильнее рвать струны: они дрожали, в их металлических звуках слышались рыдания, точно жалобы любви, гордой и неразделенной. Леса по обеим берегам реки спускались прямо к воде; проносились свежие струи воздуха; г-жа Арну смотрела вдаль отуманенным взором. Когда музыка смолкла, она несколько раз закрыла глаза, точно отгоняла сон.
   Арфист смущенно подошел к слушателям. Пока Арну шарил по карманам, Фредерик протянул к шляпе руку и сунул в нее золотой: не тщеславие побудило его к такой щедрости, а благоговение перед ней, почти религиозное движение сердца.
   Арну, указывая ему дорогу, дружелюбно пригласил его в кают-кампанию. Фредерик заявил, что он уже позавтракал; на самом деле, он умирал с голоду, но в его кошельке не осталось больше ни сантима.
   Однако, он подумал, что быть в кают-кампании он имеет право, как и всякий другой.
   За круглыми столами уже ели; официант сновал от одного столика к другому; Арну расположились в глубине направо, он сел на длинный бархатный диванчик, взяв лежавшую на нем газету.
   В Монтеро они должны пересесть в Шалонский дилижанс. Их путешествие по Швейцарии продлится месяц. Госпожа Арну пожурила мужа за потворство ребенку. Он что-то шепнул ей на ухо, должно быть, какую-нибудь любезность, ибо она улыбнулась. Потом он приподнялся, чтоб задернуть занавеску за ее спиной.
   Потолок, низкий и очень белый, резко отражал свет, Фредерик, сидевший напротив, различал тень ее ресниц. Она пригубливала стакан, отламывала кончиками пальцев хлебную корку. Медальон из ляпис-лазури, висевший на ее браслете в виде золотой цепочки, звенел по временам, ударяясь о тарелку. Окружающие, однако, и не замечали ее.
   Иногда в иллюминаторы виден был бок барки, причаливающей к пароходу, чтобы принять или сдать пассажиров. Сидевшие за столом заглядывали в иллюминаторы и называли приречные местности.
   Арну бранил кушанья: он энергично прикрикнул при виде счета, и ему сделали скидку. Потом он увел молодого человека на бак пить грог. Но Фредерик скоро вернулся под тент, где уже опять сидела госпожа Арну. Она читала какую-то тоненькую книжку в серой обложке. Уголки ее рта моментами приподнимались и лицо озарялось. Он завидовал тому, кто выдумал что-то такое, что, казалось, так занимало ее. Он созерцал ее и все живее чувствовал, что между ними -- целая бездна. Он понимал, что вот-вот придется расстаться с ней навеки, не услыхав от нее ни единого слова, не оставив ей даже воспоминания о себе.
   Справа тянулась равнина, пастбище налево незаметно переходило в холм, на котором виднелись виноградники, орешники, мельница, утопающая в зелени, и тропинки, зигзагами бегущие по белой скале, выделяющейся на небе. Какое счастье подниматься по ним, обняв ее за талию, слышать ее голов, видеть ее лучистые глаза! Пароход может остановиться, им останется только сойти; и, однако, осуществить эту мечту, столь простую, не легче, чем изменить путь солнца!
   Немного далее показался замок, с остроконечной крышей, с четырехугольными башенками. Цветник расстилался перед его фасадом; глубины высоких липовых аллей казались черными сводами. Он представил ее себе идущей вдоль грабовых питомников. Как раз в это время показались на крыльце между кадками с апельсинными деревьями молодая дама с молодым человеком. Потом все скрылось.
   Девочка играла возле него. Он захотел поцеловать ее; она спряталась за няню: мать побранила ее за нелюбезность с господином, который спас ее шаль. Не давала ли она этим повод вступить с ней в беседу?
   -- Может быть, она заговорит со мной, наконец? -- думал он.
   Время летело. Как бы добиться приглашения Арну? И он не нашел ничего лучше, как обратить его внимание на осенний вид окрестностей, прибавив:
   -- Вот скоро и зима, время балов и обедов.
   Но Арну был поглощен своим багажом. Показался Сюрвильский берег, мосты приближались, прошел канатный завод, за ним потянулся ряд низких домов; на берегу виднелись котлы с дегтем, щепа; по песку бегали, катались колесом мальчишки.
   Фредерик узнал человека в фартуке и закричал ему;
   -- Сюда, сюда!
   Причалили. Он с трудом отыскали, Арну среди пассажиров, и тот сказал, пожимая ему руку:
   -- Вс его хорошего!
   На набережной Фредерик обернулся. Она стояла около руля. Он послал ей взгляд, стараясь вложить в него всю свою душу; она осталась неподвижной, спокойной. И, не обратив внимания на поклон слуги, он сказал:
   -- Почему же ты не подъехал поближе?
   Слуга стал извиняться.
   -- Вахлак! Дай мне денег!
   И пошел в трактир закусить на скорую руку.
   Через четверть часа ему захотелось зайти, как будто нечаянно на почтовый двор. Не удастся ли увидеть ее еще раз?
   -- Но к чему? -- сказал он себе.
   И, сев в американку, поехал. Из пары лошадей только одна принадлежала его матери. Другую она попросила у Шамбриона, сборщика податей. Исидор, выехавший еще накануне, отдыхал до вечера в Врэ, переночевал в Монтеро, и поэтому лошади бежали шибко.
   Жнивья тянулись без конца. Два ряда деревьев окаймляли дорогу, кучки щебня следовали одна за другой; мало-по-малу Вильнев-Сен-Жорж, Аблон, Шатильон, Корбейль и другие местности -- все путешествие стало воскресать в его памяти с такой ясностью, что перед ним возникло много новых мелочей, тонких черточек: из-под нижней оборки ее платья выступала ее ножка в узком шелковом ботинке каштанового цвета; тиковый тент казался широким балдахином над ней, красная бахрома его безостановочно дрожала под ветром.
   Она походила на женщин из романов. Он не хотел бы ничего ни убавит, ни прибавить к ней. Мир внезапно расширился перед ним. Она стала сияющим центром его, к которому все сходилось; укачиваемый движением экипажа, с полузакрытыми глазами, устремив взгляд в облака, он предался радостным и бесконечным грезам.
   В Брэ задали лошадям овса; он не стал дожидаться, пока они поедят его и один пошел по дороге вперед. Арну называл ее: "Мари". Он очень громко крикнул: "Мари!" Голос его затерялся в пространстве.
   Пурпуром пламенело полнеба на западе. Большие ржаные скирды на гумнах кидали гигантские тени. Вдалеке на ферме залаяла собака. Он вздрогнул.
   Когда Исидор нагнал его, он сел на козлы и взял вожжи в свои руки. Он почувствовал себя твердым, решил во что бы то ни стало проникнуть к Арну и сойтись с ними. У них, должно быть, интересно, да и сам Арну ему правился; наконец--почем знать? Кровь бросилась ему в лицо, в висках застучало, он хлопнул бичом, задергал вожжами и так погнал лошадей, что старый кучер то и дело повторял:
   -- Тише! тише! запалите!
   Понемногу Фредерик успокоился, стал слушать, что рассказывал ему слуга.
   -- Барчука ждут с большим нетерпением.
   Барышня Луиза плакала, ей хотелось ехать за ним.
   -- Кто это -- барышня Луиза?
   -- Почка г. Рока, разве вы не знаете?
   -- Ах, да, я и забыл! -- ответил Фредерик небрежно.
   Между тем лошади выбивались из сил. И та, и другая стали прихрамывать; било уже девять часов на башне Св. Лаврентия, когда въехали на площадь д'Арм и остановились перед домом. Этот просторный дом с садом, выходившим в поле, тоже играл некоторую роль в том почете, каким пользовалась г-жа Моро во всем округе.
   Она происходила из старинного дворянского рода, теперь угасшего. Муж ее, плебей, за которого ее заставили выйти замуж родители, был убит на дуэли, во время ее беременности, и оставил ей запутанное состояние. Она принимала у себя три раза в неделю и время от времени устраивала званные обеды. Но каждая копейка была у нее на счету, и с великим нетерпением ожидала она арендной платы. Недостаток средств, скрываемый как порок, делал ее серьезной. Она проявляла свои добродетели без ложной скромности, без озлобления. Малейшая ее благотворительность казалась всем благодеянием. 'С ней советовались о выборе слуг, о воспитании дочерей, о варке варенья, и его Преосвященство всегда навещал ее во время своих поездок по епархии.
   На счет своего сына г-жа Моро питала честолюбивые мечты и не любила, когда при ней порицали правительство. Ведь вначале Фредерику не обойтись без протекции; затем, благодаря своим способностям, он будет в Государственном совете, посланником, министром: не даром она гордилась его успехами, -- в Санском коллеже он получил первую награду.
   Когда он вошел в гостиную, все с шумом поднялись и стали обнимать его; затем уселись, поставив стулья и кресла полукругом у камина. Г. Гамблен поспешил узнать его мнение о г-же Лафарж. Этот процесс, волновавший всех в то время, не преминул вызвать бурный спор; но г-жа Моро тотчас же прекратила его, к великому, однако, сожалению, г. Гамблена; он считал подобные споры полезными для молодого человека, будущего юриста, и вышел из гостиной, надувшись.
   Иного и нельзя было ожидать от приятеля Рока. От Рока перешли к Дамбрезу, который только что завладел поместьем Фортель. Но тут сборщик податей отвел Фредерика в сторону, чтоб узнать, что тот думает о последнем труде Гизо. Всем хотелось осведомиться о личных делах Фредерика: и г-жа Бенуа весьма ловко завела об этом речь, спросив его о здоровье дяди. Как поживает этот милый старик? О нем давно ничего не слышно. У него нет троюродного брата в Америке?
   Кухарка доложила, что кушать молодому барину подано. Все из скромности удалились. И как только Моро остались одни, мать вполголоса спросила сына:
   -- Ну что?
   Старик принял его очень ласково, но о своих намерениях не сказал ни слова.
   Г-жа Моро вздохнула.
   -- Где-то теперь она? -- думал он.
   Дилижанс катится, и она, конечно, дремлет, закутавшись в шаль и прислонясь своей прелестной головкой к суконной обивке.
   Когда они поднимались в свои спальни, посыльный принес записку.
   -- Что там такое?
   -- Это от Дэлорье, я ему зачем-то нужен, -- ответил Фредерик.
   -- А! твой товарищ! -- презрительно усмехнулась госпожа Моро. -- Выбрал время, нечего сказать!
   Фредерик поколебался. Но дружба пересилила. Он взялся за шляпу.
   -- По крайней мере, не пропадай надолго, -- сказала мать.

II.

   Отец Шарля Дэлорье, старый армейский капитан, выйдя в отставку в 1818 году и возвратясь в Ножан, женился и, на деньги, взятые в приданое, купил должность судебного пристава, которая и дала ему возможность кое как перебиваться. Озлобленный длинным рядом несправедливостей, страдавший от старых ран и вечно оплакивавший Императора, он изливал душивший его гнев на близких. Немногих детей били так часто, как его сына. Мальчишка, однако, был упорен.
   Мать пробовала вступаться за него -- и терпела столь же суровую участь. Наконец, капитан засадил его за дело и с утра до вечера держал согнутым над перепиской актов, отчего правое плечо сделалось у него значительно толще левого.
   В 1833 году, по предложению председателя, капитан продал свое место. Жена его умерла от рака. Он переехал в Дижон; затем открыл посредническую контору для вербовки солдат в Труа; и, выхлопотавши Шарлю половинную стипендию, поместил его в Санский коллеж, где Фредерик и узнал его. Но одному было двенадцать лет, другому пятнадцать; кроме того, они резко отличались друг от друга и по характеру, и по происхождению.
   В комоде Фредерика было много всяческих лакомств, изысканных вещиц, как, например, туалетный прибор. Он любил долго спать по утрам, следить за полетом ласточек, читать драматические произведения и, тоскуя по дому, находил жизнь в коллеже слишком суровой.
   Сыну же судебного пристава она казалась отличной. Он учился так хорошо, что к концу второго года перешел в третий класс. Однако, благодаря ли его бедности или вздорному характеру, глухая недоброжелательность окружала его. Раз, когда дядька, среди двора, наполненного учениками, обозвал его нищим, Шарль схватил его за горло и задушил бы, если бы их не разняли три воспитателя. Восхищенный Фредерик кинулся к нему на шею. С этого дня и установилась их дружба.
   Привязанность старшего, без сомнения, льстила тщеславию младшего, а тот считал за счастье его преданность.
   Отец на время каникул оставлял Шарля в коллеже. Перевод из Платона, случайно прочтенный им, привел его в восторг. Тогда он принялся за изучение метафизики; дела пошли очень успешно, ибо занимался он со всей свежестью юных сил и с гордостью развивающегося ума: Жуффруа, Кузен, Ляромигьер, Мальбранш, Шотландцы -- все, что только было в школьной библиотеке, прошло через его руки. Ему пришлось даже украсть ключ, чтоб доставать книги.
   Фредерик проводил свободное время менее серьезно. В улице Трех-Королей он срисовал родословие Христа, вырезанное на колонне, потом портал собора. После средневековых драм он взялся за мемуары: Фруассара, Комина, Пьера-де-Летуаля, Брантома.
   Образы, вызванные в его уме этим чтением, так сильно завладели им, что он чувствовал необходимость их воспроизвести. Он возмечтал стать со временем французским Вальтер-Скоттом. Дэлорье же создавал грандиозную, всеобъемлющую философскую систему.
   Они вели беседы обо всем этом во время перемен, во дворе, против нравоучительной надписи под часами! они шептались в капелле, под статуей св. Людовика; они предавались мечтам в дортуаре, откуда был вид на кладбище. На прогулках они становились в последнюю пару и говорили без конца.
   Они говорили о том, что они будут делать по выходе из коллежа. Прежде всего они предпримут путешествие на деньги Фредерика, который возьмет часть из того, что ему придется по наследству, по достижении совершеннолетия- Потом они возвратятся в Париж, будут вместе работать, никогда не расставаясь; а как отдых от трудов, у них будут любовные свидания с принцессами в атласных будуарах или блестящие оргии с знаменитыми кокотками. Их сомнения сменялись вспышками надежд. После припадков веселой болтливости они впадали в глубокое молчание.
   В летние вечера, когда они подолгу ходили по каменистым дорожкам вдоль виноградников, или по большой дороге в открытом поле, когда волновались хлеба под солнцем, когда в воздухе разливался запах дягиля, их что-то томило, и, одурманенные, опьяненные, они бросались на землю. Товарищи их, в одних жилетах, играли в городки или запускали змея. Надзиратель скликал их. Они возвращались по садам, прорезанным ручейками, потом по бульварам, затененным старыми стенами; пустынные улицы звонко откликались на их шаги; ворота открывались, они поднимались по лестнице; и предавались грусти, точно после большого кутежа.
   Классный наставник утверждал, что они экзальтируют друг друга. Однако, если Фредерик и работал в старших классах, то лишь благодаря увещаниям друга; на каникулы 1837 года он повез его к своей матери.
   Молодой человек не понравился г-же Моро. Он необыкновенно много ел. Не ходил по воскресеньям в церковь. Высказывал республиканские убеждения. Наконец, до нее дошло, что он водит ее сына в непристойные места. За ними учредили надзор. Они еще больше привязались друг к другу; когда Дэлорье в следующем году кончил курс в коллеже и отправился в Париж, чтоб изучать право, разлука была тягостна им.
   Фредерик рассчитывал соединиться с ним в Париже. Они не видались уже два года; теперь, после долгих объятий, они пошли к мостам, чтоб наговориться досыта.
   Капитан, содержащий бильярдное заведение в Вильноксе, побагровел, когда сын потребовал отчета по опеке, и даже наотрез отказал в дальнейшей поддержке. Надеясь добиться в будущем профессорской кафедры, и не имея ни копейки за душою, Дэлорье принял место старшего клерка у одного адвоката в Труа. Всяческими лишениями он решил скопить четыре тысячи франков; если ему и ничего не достанется из состояния матери, то в течение трех лет он будет спокойно работать в ожидании лучшего положения. Итак, нужно отказаться, по крайней мере, в ближайшем будущем, от заветной мечты поселиться в столице вместе.
   Фредерик опустил голову. Первый из его планов рушился.
   -- Успокойся! -- сказал сын капитана -- Жизнь длинна; мы молоды. Мы-таки будем жить вместе. Не думай больше об этом.
   Он потряс его за руки и, чтоб рассеять, стал расспрашивать о его поездке.
   Фредерику почти нечего было рассказывать. Но он вспомнил госпожу Арну -- и печаль его исчезла. Он не стал говорить о ней, повинуясь чувству стыдливости. Зато распространился о самом Арну, передавая его речи, его манеры, рассказывая об его связях; Дэлорье стал горячо убеждать его поддержать это знакомство.
   Фредерик последнее время ничего не писал. Его литературные вкусы изменились: теперь он выше всего ставил страсть: Вертер, Рене, Франк, Лара, Лелия и другие, менее значительные произведения почти столь же восхищали его. Иногда ему казалось, что только музыка способна выразить его душу; тогда он грезил симфониями; а порой завладевала им внешность предметов и ему хотелось писать красками. Писал он, однако, только стихи; Дэлорье нашел одно стихотворение прекрасным, но другого не попросил.
   Что до него, то он покончил с метафизикой. Социальная экономия и французская революция -- вот что захватило его. Теперь это был малый двадцати двух лет, худой, большеротый, с решительным видом. В этот вечер на нем было плохенькое пальтишко и башмаки, белые от пыли, ибо он пешком отмахал всю дорогу из Вильнокса, чтобы только повидаться с Фредериком.
   Подошел Исидор: барыня просит вернуться домой и, боясь, что он прозябнет, посылает ему плащ.
   -- Успеется, -- сказал Дэлорье.
   И они опять стали ходить из конца в конец по мостам, опиравшимся на узкий островок меледу каналом и рекой.
   Когда они повертывали к Ножану, перед их глазами была тесная куча домов, немного покатая; направо поднималась церковь -- из-за деревянных мельниц с опущенными заторами; налево изгороди из кустарника отделяли от реки сады, чуть видные в темноте. А когда они шли по направлению к Парижу, они видели прямую дорогу и луга, терявшиеся в ночном пару. Она была безмолвна и смутно белела. Доносился запах влажной листвы; запруженная река падала шагах в ста от них с тем широким и мягким шумом, с которым катятся волны в темноте.
   Дэлорье остановился и сказал:
   -- Забавно, каким мирным сном почивают эти добрые люди. Но терпение! Новый 89 год недалек! Довольно этих конституций, хартий, ухищрений, лганья! О, будь у меня газета или трибуна, показал бы я им! Но всякое дело требует денег. Вот проклятие -- быть сыном кабатчика и тратить молодость на поиски куска хлеба!
   Он опустил голову и закусил губы, дрожа в своем легоньком пальтишке.
   Фредерик прикрыл его полой своего плаща. Они обнялись и, закутавшись, опять стали ходить взад и вперед.
   -- Но я не могу представить себе, как я буду жить без тебя? -- говорил Фредерик. Горькие слова друга опять пробудили его печаль. -- Я, пожалуй, еще сделал бы что-нибудь, будь возле меня любящая женщина... Чего ты смеешься? Любовь -- это пища и как бы атмосфера гения. Исключительные чувства порождают возвышенные творения. Но искать ту, которая нужна мне, -- нет, от этого я отказываюсь. Да если бы я и нашел ее, она бы отвергла меня. Я принадлежу к разряду обездоленных и угасну, обладая сокровищем и не ведая, был ли то страз или бриллиант.
   Чья-то тень вытянулась на мостовой и в то же время они услышали голос:
   -- Мое почтение, господа!
   Тот, кто произнес эти слова, был маленький человечек, в широком коричневом сюртуке и в каскетке, из-под козырька которой торчал острый нос.
   -- Г. Рок? -- сказал Фредерик.
   -- Он самый! -- был ответ.
   Г. Рок объяснил свое появление тем, что он возвращается после осмотра волчьих капканов в своем саду, на берегу реки.
   -- Итак вы опять в наших краях? Прекрасно! Я узнал об этом от моей дочурки. В добром здравии, надеюсь? Не скоро уезжаете еще?
   И он отошел, разумеется, обескураженный холодностью Фредерика.
   Действительно, г-жа Моро не бывала у него; Рок был в связи со своей служанкой и не пользовался уважением, хотя и был агентом по выборам и управляющим г. Дамбреза.
   -- Банкир, что живет на улице Анжу? -- спросил Дэлорье. -- Знаешь ли, что тебе нужно сделать, дружище?
   Исидор опять перебил их. Ему было приказано привести Фредерика во что бы то ни стало. Барыню безпокоит его отсутствие.
   -- Хорошо, хорошо, сейчас! -- сказал Дэлорье, -- ночевать будет дома!
   И, когда слуга удалился, прибавил:
   -- Ты должен попросить этого старика ввести тебя к Дамбрезам; нет ничего полезнее как бывать в богатом доме. Пользуйся тем, что у тебя есть черный фрак и белые перчатки. Нужно, чтоб ты вошел в тот круг. Потом ты и меня введешь туда. Миллионер, подумай-ка! Постарайся понравиться ему, ну и жене, конечно. Стань ее любовником.
   Фредерик даже вскрикнул.
   -- Но, ведь, это классическая вещь! Вспомни Растиньяка в "Человеческой комедии". Ты будешь иметь успех, я в этом убежден!
   Фредерик так доверял Дэлорье, что готов был сдаться, забывая г-жу Арну или ставя ее на место другой, и не мог удержать улыбки.
   Клерк продолжал:
   -- Теперь последний совет: сдавай экзамены. Диплом никогда не мешает. Извини за откровенность, но твои католические писатели и сатанические поэты ушли в философии немногим дальше двенадцатого века. Твое отчаяние глупо. Самые выдающиеся люди начинали еще труднее твоего. Взять хотя бы Мирабо! Кроме того, разлука наша будет не долга. Я из горла вырву у мошенника отца свою долю. Мне пора, прощай! Нет ли у тебя ста су? Мне нужно заплатить за обед.
   Фредерик дал ему 10 франков, все, что осталось от взятого у Исидора.
   В двадцати саженях от мостов, на левом берегу реки, в слуховом окне низкого домика светился огонь.
   Дэлорье заметил его. И, сняв шляпу, напыщенно произнес:
   -- Венера, царица богов, привет тебе! Но Нищета-- мать Целомудрия! Ах, мы и так достаточно были оклеветаны!
   Этот намек на их похождения развеселил их. Они громко хохотали, идя по улицам.
   Потом, расплатившись в гостинице, Дэлорье проводил Фредерика до Больничного перекрестка; тут, после долгих объятий, друзья расстались.

III.

   Два месяца спустя Фредерик, приехав на улицу Кок-Херон, решил первым делом сделать свой главный визит.
   Случай помог ему. Рок зашел к Моро и принес сверток бумаг, прося его лично передать это г. Дамбрезу; к посылке было приложено незапечатанное письмо, в котором он представлял своего юного земляка.
   Г-жа Моро, казалось, удивлена была этим поступком. Фредерик затаил свою радость.
   Дамбрез был собственно граф д'Амбрез; но с 1825 года, все более и более пренебрегая своим титулом и своим кругом, он занялся делами промышленности; будучи осведомленным обо всем, что делается во всех конторах, и принимая участие во всяких предприятиях, пользуясь малейшим выгодным случаем, юркий как грек и трудолюбивый как овернец, он нажил себе состояние, и, по олухам, значительное; сверх того, он был кавалером Почетного Легиона, членом Генерального Совета в департаменте Об, депутатом, а в недалеком будущем мог быть и пэром Франции; услуживая кому нужно, он надоедал министру своими беспрерывными просьбами о пособиях, о крестиках, о местах в табачных лавках, из-за собственного недовольства властью, склонялся к левым.
   Его жена, хорошенькая г-жа Дамбрез, о которой упоминалось в отделе мод, председательствовала в благотворительных обществах. Подлаживаясь к герцогиням, она смягчала раздражение высшего света на мужа и заставляла верить, что он может еще раскаяться и вновь быть полезным.
   Молодой человек очень волновался по дороге к ним
   -- Было бы лучше, если бы я надел фрак. Ведь, конечно, меня пригласят на бал на следующей же неделе. Как-то примут меня?
   Но при мысли, что Дамбрез не более, как простой буржуа, к нему вернулась самоуверенность, и он смело выпрыгнул из кабриолета на тротуар улицы Анжу.
   Приотворив одну половину ворот, он прошел двор, поднялся на крыльцо и очутился в вестибюле, с выложенным цветным мрамором полом.
   Двойная прямая лестница, покрытая красным ковром с медными прутьями, подымалась вдоль высоких, блестящих, оштукатуренных под мрамор стен. У нижних ступень лестницы стоял банан, широкие листья которого свешивались на бархат перил. С двух бронзовых канделябров спускались на цепочках фарфоровые шары; зияющие отдушины калорифера испускали тяжелый воздух; слышно было тиканье больших часов, стоявших в другом конце вестибюля под рыцарской арматурой.
   Раздался звонок; появился лакей и проводил Фредерика в небольшую комнату, где он увидал два несгораемых шкафа и полки, набитые папками. Г. Дамбрез по середине комнаты писал за полукруглым бюро.
   Он пробежал письмо Рока, разрезал перочинным ножом холст, в который были зашиты бумаги, и просмотрел их.
   Худощавый и прямой, он издали мог сойти за молодого. Но редкие седые волосы, слабые члены, а в особенности необычайная бледность лица указывали на расшатанное здоровье. Беспощадная сила таилась в его серо-зеленых, холодных, стеклянных глазках. Скулы его выдавались, суставы на руках были узловаты.
   Наконец, поднявшись, он обратился к молодому человеку с несколькими вопросами об общих знакомых, о Ножане, об его занятиях; потом поклонившись, отпустил его. Фредерик вышел другим ходом и очутился в той части двора, где находились каретные сараи.
   Синяя двуместная карета, запряженная вороною лошадью, стояла у подъезда. Дверца открылась, в нее вошла дама, и экипаж с глухим шумом покатился по песку.
   Фредерик в одно время с ней был у ворот, подойдя к ним с другой стороны. Пройти было негде, и он принужден был остановиться. Молодая женщина, высунувшись из окна, тихо говорила с привратником. Он видел лишь ее спину в фиолетовой накидке и устремил взор во внутрь кареты, обтянутой синим репсом с галунами и шелковой бахромой. Всю карету заполнял туалет; из этой выстеганной коробочки исходил запах ириса и как бы неуловимый аромат женского изящества. Кучер ослабил вожжи, лошадь задела за тумбу, и все исчезло.
   Фредерик возвращался домой пешком по бульварам.
   Он жалел, что не смог рассмотреть г-жу Дамбрез.
   Немного выше улицы Монмартра экипажи сгрудились и заставили его повернуть голову; на противоположной стороне, прямо против себя, он прочитал на мраморной доске: Жак Арну.
   Как это он раньше не вспомнил о ней? А все Дэлорье! И он подошел к магазину, но не вошел туда; он ждал, не появится ли она?
   В большие зеркальные отекла были видны искусно размещенные статуэтки, рисунки, гравюры, каталоги, номера "Художественной Промышленности"; условия подписки были выставлены и на двери, украшенной посредине инициалами издателя. На стенах висели большие картины, блестевшие лаком, на заднем плане стояли две горки с фарфором, бронзою и другими редкими вещицами; их разделала маленькая лестница, закрытая вверху триповой портьерой; люстра старинного саксонского фарфора, а также зеленый ковер на полу и стол из разноцветных кусочков придавали магазину скорее вид салона.
   Фредерик сделал вид, что рассматривает рисунки; после бесконечных колебаний он вошел.
   Приказчик приподнял портьеру и сказал, что хозяина не будет в "магазине" до пяти часов. Но если поручение, можно передать...
   -- Нет, я зайду еще раз, -- пролепетал Фредерик.
   Следующие дни были посвящены отыскиванию квартиры; в конце концов, он нанял номер во втором этаже меблированных комнат на улице Сент-Иасент.
   С новеньким бюваром под мышкой он отправился на первую лекцию. Триста молодых людей с непокрытыми головами наполняли аудиторию, где старик в красной мантии читал монотонным голосом; перья скрипели по бумаге; Фредерик вспомнил классы: тот же запах пыли, той же формы кафедра, та же скука были и в этой зале. В продолжении двух недель он посещал лекции. Но еще не дошли до третьей статьи, как он бросил гражданский кодекс и прекратил слушание институций на Summa divisio personarum.
   Радости, которых он ждал, не приходили; просмотрев все интересное в читальне, обегав Лувр и несколько раз под ряд побывав в театре, он предался полной праздности.
   Тысячи мелочей усугубляли его унылое настроение. Нужно было самому считать белье, терпеть привратника, грубого человека с замашками больничного служителя, являвшегося каждое утро оправлять постель, дышавшего алкоголем и вечно ворчавшего. Его комната; украшением которой служили алебастровые часы, ему не нравилась. Перегородки были тонкие; он слышал, как за стенами студенты готовили пунш, пели и хохотали.
   Истомленный одиночеством, он разыскал одного из своих прежних товарищей, Баптиста Мартинона, он нашел его в пансионе на улице Сен-Жак, зубрящим у камина судопроизводство.
   Напротив него женщина в ситцевом платье штопала носки.
   Мартинон был, что называется, красавец: дородный, круглолицый, с правильными чертами и с синеватыми, глазами на выкате; его отец, богатый землевладелец предназначал его для судейской карьеры; и, Мартинон, желая казаться серьезным, отпустил себе американскую бородку.
   Так как серьезной причины для скуки у Фредерика не было никакой, и пожаловаться на несчастия он не мог, то Мартинон так и не понял, почему он сетует на жизнь. Сам он каждое утро отправлялся на лекции, затем прогуливался по Люксембургскому саду, вечером выпивал маленькую чашечку кофе-- и чувствовал себя совершенно счастливым, имея полторы тысячи франков в год и пользуясь любовью швейки.
   -- Ну, благополучие! -- подумал Фредерик.
   В университете он завел еще другое знакомство -- с де-Сизи, который происходил из знатного рода и миловидностью своих манер напоминал барышню.
   Де-Сизи занимался рисованием, ему нравилась готика. Несколько раз они вместе ходили любоваться Святой Капеллой и Собором Парижской Богоматери. Но под изящностью юного патриция скрывался один из самых убогих умов. Все его изумляло; при самой незначительной шутке он долго смеялся и выказывал такую наивность, что Фредерик принял его сначала за шутника, а потом стал смотреть на него как на глупца.
   Раскрыть душу было положительно некому, а приглашение от Дамбрез все еще не приходило.
   На Новый Год он послал им визитные карточки, но в ответ не получил ничего.
   Он во второй раз отправился в "Художественную Промышленность".
   Отправился и в третий; и, наконец, увидал Арну; но в магазине было пять или шесть покупателей и, занятый ими, он едва ответил ему на поклон. Фредерик обиделся. Но мысль так или иначе увидать ее не покинула его.
   Сперва он придумал почаще приходить в магазин и приторговываться к картинам. Потом решил послать в журнал несколько статей "посильнее" и таким образом завязать знакомство. Но, может быть, лучше всего идти прямо к цели, -- просто на просто высказать ей свою любовь? И он написал целых двенадцать страниц, полных лирики и восклицаний; но, одумавшись, порвал их и не предпринял ничего, даже и не и попытался предпринять, боясь неуспеха.
   Над магазином Арну было "три окна, по вечерам всегда освещенных. Было видно, как по комнате двигались тени, в особенности Ля тень; он уже задолго начинал волноваться перед тем, как подойти к окнам, созерцать эту тень.
   Как-то он встретил в Тюльери негритянку, ведущую за ручку девочку, и вспомнил негритянку г-жи Арну. Она, должно быть, как и другие, приходит сюда; в надежде на встречу с ней, сердце его билось, всякий раз, когда он шел по Тюльери. В солнечные дни он доходил до самого конца Енисейских Полей.
   Женщины, небрежно развалившись в колясках, с развевающимися от ветра вуалями, проезжали мимо, слегка покачиваясь, отчего поскрипывала лакированная кожа экипажей. Число карет все увеличивалось, и, замедляя движение у Круглой Площади, они запружали собой улицу -- грива к гриве, фонарь к фонарю; стальные стремена, серебряные цепочки мундштуков, пряжки сверкали там и сям среди коротких рейтуз, белых перчаток и мехов, ниспадавших на дверцы с гербами. Он чувствовал себя затерянным среди этого чуждого ему мира. Его глаза блуждали по женским головкам; и всякое, даже малейшее, сходство с г-жей Арну вызывало в памяти ее образ. Он представлял ее себе в одной из этих двуместных кареток, в роде каретки г-жи Дамбрез. Но солнце садилось и холодный ветер поднимал столбы пыли. Кучера прятали подбородки в воротники, колеса вертелись быстрей, скрежеща по макадаму; экипажи мчались по длинной аллее, задевая, обгоняя и удаляясь друг от друга, а на площади Согласия разъезжались в разные стороны. За Тюльери небо принимало аспидный оттенок. Деревья сада представляли две огромные сплошные массы, подернутые вверху фиолетовой дымкой. Зажигались газовые рожки; Сена, зеленоватая на всем своем протяжении, разбивалась серебряной рябью о быки мостов.
   Обедал он за сорок три су в ресторане на улице Лагарп.
   Он с презрением смотрел на старую конторку красного дерева, на испачканные салфетки, на потемневшее серебро и на шляпы по стенам. Кругом сидели такие же студенты, как и он. Они болтали о своих профессорах и любовницах. Но профессора трогали его мало. А любовницы у него не было. Чтобы не видеть этого веселья, он стал приходить сколь возможно позднее. На всех столах еще валялись объедки. Два замученных лакея дремали в углах, и запах кухни, лампы и табаку наполнял опустевшую комнату.
   Потом он медленно шел по улицам. Колеблющееся пламя фонарей бросало в грязь длинные, желтоватые отблески. Какие-то тени скользили по тротуарам под зонтиками. Мостовая делалась грязной, спускался туман и ему казалось, что сырой мрак окутывает его, незаметно закрадывается в его сердце.
   Угрызения совести стали мучить его. Он снова стал посещать лекции. Но, так как, он ничего не знал из прочитанного, то самые простые вещи затрудняли его.
   Он начал писать роман, под заглавием: "Сильвио, сын рыбака".
   Место действия -- Венеция. Герой -- он сам; героиня -- г-жа Арну, по имени Антония; чтоб овладеть ею, он убивает нескольких знатных людей, сжигает часть города и поет под ее балконом, где колеблются от бриза красные штофные занавески -- с бульвара Монмартр. Роман был переполнен его собственными воспоминаниями, он это заметил, и это его обескуражило; он бросил писать и окончательно перестал чем-бы то ни было заниматься.
   Он стал умолять Дэлорье поместиться в его комнате. Они и вдвоем сумели бы устроиться на две тысячи франков, назначенных ему на содержание; он на все готов променять это невыносимое существование. Но Дэлорье еще не мог уехать из Труа. Он убеждал его развлекаться и почаще бывать у Сенекаля.
   Сенекаль был репетитор, математик, человек упрямый, с республиканскими убеждениями, будущий Сен-Жюст, как говорил клерк. Фредерик три раза поднимался к нему на пятый этаж, но Сенекаль ни разу не зашел к нему. И он прекратил свои посещения.
   Он решил развлечься. Отправился на бал в Опера. Но уже при входе шумное веселье обдало его холодом. Кроме того, его сдерживал страх, что не хватит денег, ибо он воображал, что ужин с домино обойдется очень дорого, поведет к чему-нибудь очень серьезному.
   Между тем, ему казалось, что он должен нравиться. Иногда он просыпался с сердцем, полным надежд, тщательно одевался, точно па свидание, и совершал по Парижу бесконечные прогулки. О всякой женщине, идущей впереди него или навстречу ему, он думал: "Вот она"! И всякий раз разочаровывался. Мысль о г-же Арну не покидала его. Может быть, им еще придется встретиться на жизненном пути; он представлял себе какое-нибудь исключительное стечение обстоятельств, необыкновенные опасности, которые сведут их и от которых он спасет ее.
   Так скучно и однообразно, по заведенному порядку, протекали его дни. Он перелистовал брошюры под аркадами Одеона, ходил читать "Revue de deux mondes" в кафе, заходил в College de France, прослушивал лекции китайского языка или политической экономии. Каждую неделю он писал длинные письма Дэлорье, время от времени обедал с Мартиноном, иногда видался с де-Сизи.
   Он взял на прокат пианино и сочинил несколько немецких вальсов.
   Как-то вечером в театре Пале-Рояль он заметил в ложе на авансцене Арну с какой-то дамой. Не с женой ли? Экран из зеленой тафты у барьера ложи закрывал лицо дамы. Наконец, занавес поднялся; экран опустился. Это была длинная поблекшая особа, лет тридцати, толстые губы которой при смехе обнажали чудесные зубы. Она фамильярно болтала с Арну и била его веером по пальцам. Потом молоденькая блондинка, с покрасневшими точно после слез веками, поместилась между ними. С этого момента Арну все сидел, наклонившись к ее плечу, все что-то говорил ей, а она слушала и молчала. Фредерик старался понять, что это за женщины, скромно одетые в темные платья с гладкими отложными воротниками.
   По окончании представления он поспешил к выходу. Коридоры заполняла толпа. Арну впереди него медленно спускался по лестнице, под руки с обеими женщинами.
   Вдруг свет от газового рожка упал на Арну. На шляпе его был креп. Быть может, она умерла? Эта мысль так взволновала его, что он побежал на другой день в "Художественную Промышленность" и, наскоро расплачиваясь за одну из выставленных гравюр, спросил приказчика, как здоровье г. Арну.
   Приказчик ответил:
   -- Очень хорошо.
   -- А хозяйки?
   -- И хозяйки тоже.
   Фредерик забыл взять с собой гравюру.
   Зима прошла. Весной ему было уже не так скучно, он принялся готовиться к экзаменам и, посредственно выдержав их, уехал тотчас в Ножан.
   Он ни разу не съездил в Труа, чтоб повидаться с другом, боясь замечаний со стороны матери. Потом, возвратясь в Париж, бросил свою прежнюю квартиру, снял на набережной Наполеона две комнаты и сам обмеблировал их. Надежда на приглашение к Дамбрез пропала; страсть к г-же Арну начала угасать.

IV.

   В одно декабрьское утро, идя на лекцию процессуального права, Фредерику показалось, что на улице Сен-Жака царит большее оживление, чем обыкновенно. Студенты поспешно выходили из кафе, переговаривались друг с другом через открытия окна своих квартир; лавочники, стоя на тротуаре, озирались с беспокойством. Дойдя до улицы Суффло, он увидел громадное сборище у Пантеона.
   Молодые люди, взявшись под руки, прогуливались небольшими кучками, примыкали к более многочисленным группам, стоявшим там и сям в глубине площади; у решетки произносили речи блузники, между тем, как полицейские в треуголках набекрень и с заложенными за спину руками шагали вдоль стен, звонко ступая по каменным плитам тяжелыми сапогами. Все имели таинственный и удивленный вид; очевидно, чего-то ждали, каждый сдерживал вертевшийся на языке вопрос.
   Фредерик очутился рядом с молодым белокурым человеком приятной наружности, с усами и бородкой, которые носили щеголи времен Людовика XIII. Он спросил его о причине беспорядков.
   -- Я и сам ничего не знаю, -- ответил тот, -- да и они не знают. Теперь это в моде. Фарс -- и прекрасный!
   И он разразился смехом.
   Петиции о реформах, под которыми подписывались в здании национальной гвардии, в связи с переписью Гуманна и с другими событиями, привели к тому, что в Париже за последние шесть месяцев неизвестно каким образом собирались целые толпы народа; это повторялось так часто, что газеты перестали даже упоминать о них.
   -- Ни яркости, ни оригинальности! -- продолжал сосед Фредерика. -- Несомненно, мы выродились. В добрые времена Людовика XI--сошлюсь хоть на Бенжамена Констана, среди школяров было куда больше мятежного духа. Теперь они, по-моему, смиренны как бараны, глупы, как пробки, способны лишь на то, чтобы стать бакалейными торговцами. Помилуй Бог, это называется теперь учащейся молодежью!
   Он широко развел руками, как Фредерик Лемерт в "Роберте Макер".
   -- Учащаяся молодежь, благословляю тебя!
   И, обращаясь к тряпичнику, который копался в устричных раковинах около тумбы у винного погреба, спросил:
   -- И ты соучастник этой учащейся молодежи?
   Старик обратил к нему свое безобразное лицо, заросшее седыми волосами, с красным носом и с пьяными бессмысленными глазами.
   -- Нет! ты мне представляешься скорей одним из тех людей с обликом висельника, что на разных сборищах щедрой рукой сыплют золото- Сыпь, старче, сыпь! Обольщай и меня сокровищами Альбиона. Are you English? Я не отказываюсь от даров Артаксеркса. Поговорим-ка немного о таможенном союзе.
   Фредерик почувствовал, что кто-то трогает его за плечо; он оглянулся. Саади стоял Мартинов, страшно бледный.
   -- Ну, произнес он с глубоким вздохом, -- опять бунт!
   Он боялся быть скомпрометированным и выражал крайнее беспокойство. Блузники, как принадлежащие к тайным сообществам, особенно тревожили его.
   -- А разве существуют тайные сообщества? -- сказал молодой человек с усами. -- Это старая басня, которой правительство пугает обывателей!
   Мартинон посоветовал ему говорить потише ввиду близости полиции.
   -- Вы, значит, еще верите в полицию? Впрочем, уверены ли вы, что я не сыщик?
   И он так посмотрел на него, что Мартинон, смутясь, не сразу понял его шутку. Толпа напирала, все трое были принуждены подняться на крылечко, ведущее через коридор в новую аудиторию.
   Вдруг толпа расступилась; многие обнажили головы приветствовали знаменитого профессора Самюэля Рондело, который, в своем толстом сюртуке, поднявши на лоб серебряные очки и, как всегда, задыхаясь, спокойно шел на лекцию. Этот человек был одним из юридических светил 19-го века, соперником Цахария, Рудорфа. Его недавно произвели в пэры Франции, но это не изменило его привычек. Знали, что он беден, и окружали его особым почетом.
   Между тем, с площади неслись крики:
   -- Долой Гизо!
   -- Долой Придчарда!
   -- Долой продажные души!
   -- Долой Луи-Филиппа!
   Толпа заволновалась, и, притиснувшись к воротам во двор, которые были заперты, не давала профессору пройти. Он остановился у крыльца. И вскоре его увидали на верхней ступеньке. Он заговорил, но шум заглушил его голос. Только что все глядели на него с любовью; теперь его ненавидели, ибо он олицетворял власть. При всякой его попытке заставить себя слушать, крики возобновлялись. Он важным жестом пригласил студентов следовать за ним. Единодушный крик был ему ответом. Он презрительно поднял плечи и скрылся в коридоре. Мартинон воспользовался случаем, чтобы исчезнуть в то же время.
   -- Какой трус! -- сказал Фредерик.
   -- Он благоразумен, -- возразил другой.
   Толпа разразилась аплодисментами. Отступление профессора было для нее победой. Изо всех окон смотрели любопытные. Кое-кто затянул Марсельезу, некоторые предлагали идти к квартире Беранже.
   -- К Лаффиту!
   -- К Шатобриану!
   -- К Вольтеру! -- заорал молодой человек с русыми усами.
   Полицейские старались проходить среди толпы, говоря как можно мягче:
   -- Расходитесь, господа, расходитесь, по домам!
   Кто-то крикнул:
   -- Долой убийц!
   После сентябрьских волнений это была обычная брань. Все ее подхватили. Шикали, свистали стражам общественного порядка; те начали бледнеть; один из них не выдержал и, увидев подростка, который подошел слишком близко, смеясь ему прямо в лицо, оттолкнул его так грубо, что тот отлетел шагов напять и упал навзничь перед винным погребом. Все отступили; но почти в то же мгновение он сам покатился, сбитый с ног каким-то Геркулесом, волосы которого, похожие на паклю, выбились из-под клеенчатой фуражки.
   Задержавшись на минуту на углу улицы Сен-Жак, он быстро отбросил в сторону широкий картон, который нес, чтобы кинуться на полицейского и, подмяв его под себя, стал изо всей силы наносить ему удары по лицу. Сбежались другие сержанты. Но страшный человек был так дюж, что нужно было, по меньшей мере, четыре человека, чтобы укротить его. Двое трясли его за воротник, двое тащили за руки, пятый поддавал коленкой в поясницу, и все ругали его разбойником, убийцей, бунтовщиком. С обнаженной грудью, в разорванной в клочья одежде, он доказывал, что он не виноват: не мог же он смотреть хладнокровно на то, как бьют ребенка.
   -- Имя мое Дюссардье. Я служу у братьев Валенсар: "Кружева и Новости", на улице Клери. Где мой картон?.. Дюссардье... Мой картон... Клери"... -- повторял он.
   Однако успокоился и, с видом стоика, позволил проводить себя в участок на улицу Декарта. Толпа народа следовала за ним, Фредерик и молодой человек с усами шествовали за ним по пятам, исполненные восхищения перед этим приказчиком и возмущенные насилием властей.
   По мере приближения к участку толпа редела.
   Полицейские время от времени яростно оглядывались; буяны, не зная, что им дальше делать, и любопытные, не видя более ничего интересного, мало-помалу стали расходиться. Встречные рассматривали Дюссардье и громко делали оскорбительные предположения. Какая-то старуха, стоя у своей двери, даже крикнула: что он украл булку; такая несправедливость, увеличивала раздражение двух приятелей. Наконец, они дошли до участка. Осталось всего человек двадцать; но при виде солдат, они мгновенно рассеялись.
   Фредерик со своим товарищем смело требовали освобождения арестованного. Полицейский грозил им, что, если они будут настаивать, то и их отправят туда же. Они вызвали начальника, назвали себя, сказали, что они студенты-юристы, и утверждали, что арестованный их сотоварищ.
   Их ввели в комнату с голыми, совершенно закопченными стенами, вдоль которых стояли четыре скамьи. У задней стены открылось окошечко: появилось дюжее лицо Дюссардье, который, со своими всклокоченными волосами, маленькими доверчивыми глазами, четырехугольным носом, слегка напоминал ласковую собаку.
   -- Ты не узнаешь нас? -- сказал Гюссонэ.
   Так звали молодого человека с усами.
   -- Но... -- пробормотал Дюссардье.
   -- Не прикидывайся дураком, -- продолжал другой, -- ведь все знают, что ты такой же студент-юрист, как и мы.
   Но Дюссардье, несмотря на их подмаргиванья, ничего не понимал. По-видимому, он собирался с мыслями, потом вдруг брякнул:
   -- Нашли ли мой картон?
   Фредерик посмотрел на него растерянно. Гюссонэ ответил:
   -- Ах! твой картон, куда ты кладешь лекционные записки? Да, да, будь покоен!
   Они еще энергичнее стали делать ему знаки. Дюссардье, наконец, понял, что они пришли помочь ему; и умолк, боясь их скомпрометировать. Сверх того, он ощущал нечто вроде стыда, видя себя возведенным в звание студента и приравненным к этим молодым людям, с такими белыми руками.
   -- Не нужно ли что-нибудь передать кому-либо? -- спросил Фредерик.
   -- Нет, спасибо, не надо.
   -- А семье твоей?
   Он молча опустил голову; бедняк был незаконнорожденный.
   Оба приятеля были удивлены его молчанием.
   -- Есть-ли у тебя что курить? -- спросил Фредерик.
   Он ощупал карман, вытащил обломки трубки, -- чудесной пенковой трубки с чубуком черного дерева с серебряной крышечкой и с мундштуком из янтаря.
   Уже три года он работал над ней, чтоб сделать из нее шедевр. Он держал ее постоянно в замшевом футляре, курил насколько возможно медленнее, никогда не клал ее на мрамор, а на ночь вешал над своим изголовьем. Теперь, потряхивая кусочки в руке, из-под ногтей которой выступила кровь, он опустил голову на грудь и с остановившимися глазами и открытым ртом, в невыразимой грусти, созерцал остатки своей радости,
   -- Дать ему сигар, что ли? -- сказал Гюссонэ, делая движение, чтобы достать их.
   Но Фредерик уже положил на окошко полный портсигар.
   -- Бери, бери! Прощай, мужайся!
   Дюссардье схватил протянутые ему руки, неистово сжал их и голосом, прерывающимся от рыданий, заговорил:
   -- Как?.. Это мне?.. Мне?..
   Приятели поспешили избегнуть его благодарностей и отправились завтракать в кафе Табурэ, против Люксембурга.
   Разрезая бифштекс, Гюссонэ сообщил своему компаньону, что он работает в модных журналах и составляет рекламы для "Художественной Промышленности".
   -- У Жака Арну? -- сказал Фредерик.
   -- А, вы с ним знакомы?
   -- Да. Нет...То есть, я видал его, встречался с ним...
   И небрежно спросил Гюссонэ, видается ли он с женой Арну?
   -- Время от времени, -ответил тот.
   Фредерик не решился расспрашивать больше. Этот человек занял вдруг в его жизни необычное место; он заплатил по счету, без всякого протеста с его стороны.
   Симпатия была взаимная, они обменялись адресами, и Гюссонэ дружески пригласил его пройти вместе до улицы Флерюс.
   По середине сада сотрудник Арну задержал дыхание, сделал ужасную гримасу и крикнул по-петушиному. Все соседские петухи откликнулись протяжным ку-ка-ре-ку.
   -- Это сигнал! -- заметил Гюссонэ.
   Они остановились близь театра Бобино перед домом, с узким входом. На чердаке, в окошечке, между настурцией и душистым горошком, показалась молодая женщина, с непокрытой головой, в корсете, и оперлась на желоб.
   -- Здравствуй, ангел мой, здравствуй, крошка! -- сказал Гюссонэ, посылая ей воздушные поцелуи.
   Он открыл ударом ноги калитку и скрылся.
   Фредерик поджидал его всю неделю. Сам он не смел пойти к нему, чтобы тот не подумал, что он ждет ответного угощения; но он всюду искал его в Латинском квартале. Наконец, как-то вечером встретил его и повел к себе, на набережную Наполеона.
   Беседа затянулась надолго, они разоткровенничались. Гюссонэ пламенно жаждал славы и театральных доходов. Он участвовал в составлении водевилей, не принимаемых на сцену, "имел массу планов", сочинял куплеты и некоторые из них исполнил. Затем увидав на этажерке Гюго и Ламартина, он разразился сарказмами по адресу романтиков. У этих поэтов нет ни здравого смысла, ни правильного стиля, да они и не французы, собственно. Он хвастался знанием родного языка и выискивал ошибки в наиболее красивых фразах, с вздорной академической придирчивостью, какой отличаются все легкомысленные люди, когда касаются истинного искусства.
   Фредерик был обижен за своих любимцев; ему хотелось прервать его. Почему бы сейчас же но попробовать то, отчего зависит все его счастье? И он спросил юного литератора, не может ли он ввести его в дом Арну?
   Оказалось, что это было очень легко; и они условились пойти туда на следующий же день.
   Гюссонэ не явился в условленное время, и так обманывал трижды. Но раз в субботу, около четырех часов, пришел-таки. Наняли извозчика и, пользуясь этим, остановились сначала у театра, чтобы добыть билеты в ложу, потом заехали к портному, к белошвейке, писали записочки у швейцаров. Наконец, добрались до бульвара Монмартра. Фредерик прошел через магазин и поднялся по лестнице. Арну узнал его, увидал в зеркало, повешенное над конторкой; и, продолжая писать, через плечо протянул ему руку.
   Пять или шесть человек стояли, заполняя почти все помещение, освещенное одним окном во двор. У задней стены, в алькове, находилось обитое коричневым шерстяным штофом канапе, между двумя портьерами из такой же материи. На камине, заваленном бумагами, он увидел бронзовую Венеру; два канделябра с розовыми свечами находились по бокам ее. Направо, у этажерки с картонами, сидел в кресле человек в шляпе и читал газету; стены были сплошь увешаны эстампами и картинами, дорогими гравюрами, эскизами современных художников, с надписями, свидетельствовавшими искреннейшую преданность Жаку Арну.
   -- Как поживаете? -- сказал он, повернувшись к Фредерику.
   И, не дожидаясь ответа, тихо спросил Гюссонэ: -- Как зовут вашего приятеля?
   И потом громко:
   -- Не хотите ли сигару? Вон там на этажерке, в ящике!
   "Художественная Промышленность", помещавшаяся в центре Парижа, была удобным местом для всяких встреч, нейтральной почвой, на которой запросто сходились художники, соперничавшие друг с другом. В этот день собрались там Антенор Брев, портретист, писавший королей, Жюль Бюррье, который начал популяризировать своими рисунками Алжирские войны, карикатурист Сомбаз, скульптор Бурда и многие другие, и все они оказались не таковы, какими их представлял сабе студент. Манеры их были просты, речи вольны. Мистик Ловариас рассказал неприличную историю, а создатель восточного пейзажа, знаменитый Диттмер, носил вязаную кофту под жилетом и поехал домой в омнибусе.
   Говорили сначала о некой Аполлонии, бывшей натурщице, которая, как утверждал Бюррье, катается теперь по бульварам цугом. Гюссонэ объяснил эту метаморфозу целым рядом лиц, у которых она была на содержании.
   -- Как этот ветреник знает женщин Парижа! -- сказал Арну.
   -- После вас, если что останется, государь -- возразил молодой человек по-военному, подражая гренадеру, предложившему Наполеону свою фляжку.
   Потом заспорили о нескольких полотнах, для которых служила моделью голова Аполлонии. Отсутствующих собратьев раскритиковали. Удивлялись плате за их картины; и все стали жаловаться, что недостаточно зарабатывают, когда вошел человек среднего роста, во фраке, застегнутым на одну лишь пуговицу, с живыми глазами, немного сумасшедший на вид.
   -- Ах, буржуа! -- воскликнул он. -- Помилуйте, что же это творится! Вот старики, создавшие шедевры, не заботились о миллионах. Корреджио, Мурильо...
   -- Прибавьте Пеллерена, -- вставил Сомбаз.
   Но, не обратив внимания на насмешку, тот продолжал разглагольствовать с такой запальчивостью, что Арну был вынужден два раза повторить ему:
   -- Моя жена ждет вас в четверг! Не забудьте.
   Эти слова возвратили Фредерика к мысли о госпоже Арну. Без сомнения, к ней проходят в дверь, что около дивана? Арну, чтобы взять носовой платок, только что отворил ее, и Фредерик заметил в глубине комнаты умывальный прибор. Но тут послышалось из угла, где сидел господин, читавший газету, какое-то урчанье. Он был пяти футов девяти дюймов ростом, с полуопущенными веками, седыми волосами с величественным видом, -- звали его Режембар.
   -- Что такое, гражданин? -- спросил Арну.
   -- Еще новая мерзость со стороны правительства.
   Дело шло об отрешении от должности одного школьного учителя. Пеллерен начал проводить параллель между Микель-Анджело и Шекспиром. Диттмер собирался уходить. Арну задержал его, чтоб вручить ему два банковых билета. Тогда Гюссонэ, считая, что настал благоприятный момент, сказал:
   -- Не можете ли вы мне дать аванс, дорогой патрон?
   Но Арну уже снова уселся и стал отчитывать какого-то старика с отталкивающим видом, в синих очках:
   -- Нечего сказать, хороши вы, дядюшка Исаак! Эти три негодные картины осрамили меня! Все издеваются надо мной! Теперь это уже всем известно! Ну, что мне с ними делать? Отослать в Калифорнию? К дьяволу... Уж, молчите лучше.
   Специальность этого старика заключалась в том, что он подделывал подписи старых мастеров под картинами. Арну отказался заплатить ему и грубо выпроводил его. И тотчас же изменил выражение лица, кланяясь господину, в орденах, изысканному, с бакенбардами и белом галстухе.
   Облокотись на оконную задвижку, он долго и сладко что-то говорил ему. И под конец воскликнул:
   -- Ах, граф, я не имею недостатка в маклерах.
   Аристократ сдался. Арну подал ему двадцать пять луидоров и, как только тот скрылся за дверью, крикнул:
   -- Как несносны все эти господа!
   -- Все мерзавцы! -- проворчал Режембар.
   По мере того, как время шло, дела у Арну все прибавлялось, он сортировал статьи, распечатывал письма, подводил итоги, выходил на стук молотка в магазин, чтобы наблюдать за упаковкой вещей, потом снова продолжал свои прерванные занятия; и пока его стальное перо бегало по бумаге, быстро отвечал на шутки. Сегодня он должен был обедать у своего адвоката, а на следующий день уехать в Бельгию.
   Прочие беседовали на злободневные темы: о портрете Керубини, о полукруглой зале в Академии Художеств, о предстоящей выставке. Пеллерен обрушился на Институт. Сплетни смешивались со спорами. Комната с низким потолком была так полна, что невозможно было пошевельнуться; свет розовых свечей проходил сквозь дым сигар, как солнечные лучи сквозь туман.
   Дверь около дивана открылась, и вошла высокая, худая женщина, с такими резкими движениями, что брелоки так и звякали на ее платье из черной шелковой тафты.
   Эту самую женщину он видел прошлым летом в Пале-Рояле. Некоторые, называя ее по имени, обменивались е ней рукопожатиями. Гюссонэ удалось, наконец, вырвать полсотни франков. Часы пробили семь; все удалились.
   Арну попросил Пеллерена остаться и увел Ватназ в уборную.
   Фредерик не слыхал их слов; они шептались. Затем раздался женский голос:
   -- Уже шесть месяцев как дело слажено, а я все жду!
   Наступило долгое молчание; Ватназ вышла. Арну опять что-то пообещал ей.
   -- Ну, ну, после, увидим!
   -- Прощайте, счастливый человек! -- сказала она, уходя.
   Арну быстро вернулся в уборную, притер помадой усы, подтянул подтяжки, чтобы натянуть штрипки, и, моя руки, сказал:
   -- Мне нужны две картинки, чтобы вставить над дверями, по двести пятьдесят за каждую, в жанре Буша, -- согласны?
   -- Идет, -- сказал художник, покраснев.
   -- Прекрасно! Да не забывайте моей жены!
   Фредерик проводил Пеллерена до конца предместья Пуассоньер и попросил позволения как-нибудь зайти к нему, на что и получил любезное разрешение.
   Пеллерен прочитывал все работы по эстетике, чтобы открыть истинную теорию красоты, будучи убежден, что когда он найдет ее, то создаст шедевры. Он окружал себя всевозможными пособиями, рисунками, гипсовыми слепками, моделями, гравюрами; искал он мучительно, обвиняя погоду, свои нервы, мастерскую, выходил на улицу за вдохновением, весь дрожал, полагая, что оно охватило его, бросал начатую работу, мечтая о другой, более прекрасной. Терзаемый жаждою славы проводя дни в спорах, он верил в тысячи пустяков, в системы, в критику, в необходимость какого-то упорядочения искусства, или переворота в нем; он еще не сделал до пятидесяти лет ничего, кроме набросков. Но гордость мешала ему унывать, и всегда был он возбужден, всегда был в экзальтации, в одно и то же время искусственной и естественной, как бывает это у актеров.
   Прежде всего бросались в глаза, при входе к нему, два большие холста, на которых, по белому, была там и сям сделана подмалевка и положены коричневые, красные и голубые пятна. Начертанные мелом линии спускались сверху, в виде сети с множеством петель -- и нельзя было понять, что это такое. Пеллерен объяснял сюжеты этих двух картин, указывая большим пальцем на нарисованные части их. Одна должна была изображать "безумие Навуходоносора", другая -- "пожар Рима", произведенный Нероном. Фредерик был в восхищении от них.
   Он восхищался этюдами женщин с растрепанными волосами, пейзажами, которые изобиловали деревьями, искривленными бурей, и особенно набросками пера, напоминающими Калло, Рембрандта или Гойа, оригиналов которых он не знал. Пеллерен относился теперь без всякого уважения к этим юношеским своим работам; теперь он стоял за высокий стиль: он красноречиво говорил наставительным тоном о Фидии и Винкельмане. Впечатление от его речи увеличивали окружавшие предметы: череп на аналое, ятаганы, монашеское одеяние; Фредерик надел его на себя.
   Когда он приходил рано, то заставал Пеллерена в жалкой складной кровати, покрытой изорванным ковром; Пеллерен вставал поздно, посещая усердно театры. Ему прислуживала старая женщина в лохмотьях обедал он в кухмистерской, любовницы не имел. Его знакомые, подобранные как попало, повторяли его забавные парадоксы. Его ненависть к простому народу и к буржуазии выливалась в сарказмы пышного лиризма; к старым мастерам он относился с таким благоговейным чувством, что это поднимало его до них самих.
   Но почему он никогда не говорил о г-же Арну? Что до ее мужа, то он называл его то славным малым, то шарлатаном. Фредерик все ждал с его стороны дружеских признаний.
   Однажды, перелистывая одну из его папок, он наткнулся на портрет цыганки, чем-то напоминающий г-жу Ватназ, и так как эта особа интересовала его, то он захотел узнать, кто она такая.
   Она была прежде, как полагал Пеллерен, учительницей в провинции; теперь она дает уроки и пробует писать в маленьких газетках.
   По ее обращению с Арну, можно, по мнению Фредерика, принять ее за его любовницу.
   -- Ну, вот еще! У него хватит и других!
   Молодой человек отвернул в сторону свое лицо, стыдясь своего гнусного предположения, и прибавил развязным тоном.
   -- Жена тоже изменяет ему, вероятно?
   -- Совсем нет! Она честная женщина!
   Фредерик почувствовал угрызения совести и усердно стал посещать редакцию.
   Большие буквы, составляющие имя Арну на мраморной доске над магазином, казались совершенно особенными, значительными, как какая-нибудь священная надпись. По широкому покатому тротуару ноги его так и неслись, дверь перед ним открывалась, как будто, сама собой; гладкая ручка казалась нежной рукой. Незаметно он стал так же пунктуален в своих посещениях, как и Режембар.
   Режембар ежедневно садился у камина в свое кресло, брал в руки "National" и, уже не выпуская его, выражал свои мысли восклицаниями или же просто пожатием плеч. Время от времени он вытирал лоб носовым платком, свернутым валиком, который носил он на груди между двумя пуговицами своего зеленого сюртука. Панталоны его были в складках; он носил полусапожки и длинный галстук; по шляпе с загнутыми полями его можно было узнать в толпе издали.
   В восемь часов утра он спускался с Монмартрских высот, чтобы выпить белого вина на улице Нотр-Дам-де-Виктуар. Завтрак его, за которым следовало несколько партий на биллиарде, затягивался до трех часов дня. После этого он направлялся к пассажу Панорама--выпить абсенту. После сборищ у Арну он заходил в кабачок Борделэ, где выпивал вермута; вместо обеда дома, с женой он предпочитал ходить в маленькое кафе на Гальонской площади, где требовал, чтобы ему готовили "что-нибудь простое, натуральное". Напоследок он шел в какое-нибудь другое место, играть на биллиарде и оставался там до полночи, до того момента, когда тушится газ и запираются ставни, до тех пор, пока истомленный хозяин не начинал умолять его удалиться.
   Не любовь к выпивке тянула Режембара в такие места, а старая привычка поговорить о политике; с годами пылкость пропадала, и у него не оставалось ничего, кроме молчаливой угрюмости. Можно было подумать, видя его серьезное лицо, что он решает мировые вопросы. Но ровно ничего из этого не выходило; и никто, даже его приятели, не знали, чем он занимается, хотя он и говорил, что у него имеется деловая контора.
   Арну, казалось, питал к нему бесконечное уважение. Однажды он сказал Фредерику:
   -- Этот хитер, его не подденешь. Этот--человек знающий!
   Как-то Режембар разложил на его конторке бумаги, касающиеся залежей каолина в Бретани. И сразу было видно, что Арну вполне полагался в этом деле на его опытность.
   Фредерик ухаживал за Режембаром, иногда угощал его абсентом и, хотя считал его весьма недалеким, подолгу оставался в его обществе, единственно из-за того, что он был другом Арну.
   Способствуя при первых шагах современным художникам, продавец картин, чело век прогресса, оставался на высоте артистичности, но в то же время старался, как можно более извлекать прибыли. Он стремился к эмансипации искусств, к удешевлению лучших образцов его. Все роды промышленности по изготовлению предметов парижской роскоши подпали под его влияние, которое, будучи благоприятно для мелких произведений, было гибельным для крупных. Со свойственным ему пристрастием к лести он сбивал с пути хороших художников, развращал сильных, изнурял слабых и прославлял посредственных; он располагал ими, как хотел с помощью своих связей и посредством своего журнала. Плохие живописцы пламенно желали видеть свои картины в витрине его магазина, обойщики брали у него модели для обмеблировки. Фредерик смотрел на него как на миллионера, и как на дилетанта, и как на человека дела. Однако, многое в нем поражало его, ибо Арну был не совсем чистоплотен в своей торговле.
   Он нередко получал из Германии или Италии полотно, купленное в Париже за полторы тысячи франков и, предъявляя накладную на четыре тысячи, перепродавал его за три с половиной, как будто из любезности. Одной из его обычных проделок было требовать от художников, в придачу к купленной картине, небольшую копию ее, под тем предлогом, что он хочет сделать гравюру с нее; затем копия продавалась, а о гравюре и помину не было. Тех, кто начинал жаловаться на эксплуатацию, Арну, вместо ответа, похлопывал по животу. Кроме того, всегда обходительный, он не жалел сигар, быстро переходил на "ты" с малознакомыми; восхитившись каким-либо произведением искусства или человеком, он упорно, несмотря ни на что, всюду усиленно хлопотал о нем, вел переписку о нем, рекламировал его. Считая себя очень честным, и чувствуя потребность в откровенности, он наивно рассказывал о своих темных делишках.
   Однажды, чтобы досадить одному собрату, основывавшему другой художественный журнал, и устроившему по этому случаю большое пиршество, он просил Фредерика написать за час до назначенного времени письма приглашенным, что обед отменяется.
   -- Это ведь не затрагивает его чести, вы понимаете?
   И молодой человек не посмел отказать ему в такой услуге.
   На следующий день, входя вместе с Гюссонэ в контору, Фредерик увидел в дверь, выходящую на лестницу, подол мелькнувшего платья.
   -- Извините, ради Бога! -- сказал Гюссонэ. -- Если б я знал, что здесь женщины...
   -- О, не беспокойтесь, это жена, -- возразил Арну -- Она мимоходом зашла нанести мне короткий визит.
   -- Как? -- возразил Фредерик.
   -- Ну, да, и пошла себе домой.
   Вся прелесть окружающего вдруг исчезла. То, что ему казалось неясно разлитым здесь, пропадало бесследно или, вернее, его как бы и не бывало никогда. Он испытывал бесконечное удивление и точно горечь.
   Арну, роясь в своем ящике, улыбался. Не насмехается ли он над ним? Приказчик положил на стол кипу серых листов бумаги.
   -- А, афиши! -- воскликнул купец. -- Не скоро же удастся мне сегодня пообедать!
   Режембар взялся за шляпу.
   -- Как, вы покидаете меня?
   -- Семь часов! -- сказал Режембар.
   Фредерик последовал за ним.
   На углу улицы Монмартра он обернулся; посмотрел на окна в первом этаже; и мысленно усмехнулся от жалости к самому себе, вспомнив с какой любовью он так часто созерцал их. Где же живет она? Как же теперь встретиться с ней? Одиночество вновь овладело им с еще большею силой.
   -- Пойдем, хватим! -- сказал Режембар.
   -- Хватим -- чего?
   -- Полынной.
   И, уступая его неотвязчивым уговорам, Фредерик позволил повести себя в кабачок Борделэ. Пока его компаньон, облокотясь на стол, внимательно рассматривал графин, он кидал взгляды то направо, то налево. Но вдруг он увидел на тротуаре Пеллерена в профиль и застучал ему в окно. Не успел художник сесть, как Режембар спросил, почему его более не видно в "Художественной Промышленности"?
   -- Пусть я лопну, если вернусь туда! Это -- скотина, буржуа, негодяй, плут.
   Эта брань пришлась по сердцу Фредерику. Но в то же время он был ею и оскорблен, ибо ему казалось, что она задевает немного и г-жу Арну.
   -- Что же он вам такое сделал? -- спросил Режембар.
   Пеллерен топнул ногой и крепко надулся вместо ответа.
   Он брался за разные таинственные работы, например, писал портреты в два цвета, подделывал для мало сведущих любителей картины великих мастеров и, так как, эти работы унижали его, то обычно он предпочитал умалчивать о них. Но "низость Арну" вывела его из терпения, и он облегчил свое сердце.
   По его заказу, свидетелем которого был Фредерик, он принес ему две картины. Купец позволил себе раскритиковать их. Он порицал композицию, краски и рисунок, особенно рисунок, -- одним словом, ничего не хотел платить за них. Вынужденный срочной уплатой долга по векселю, Пеллерен уступил их еврею Исааку; через две недели Арну их продал за две тысячи франков одному испанцу.
   -- Ни одним су не дешевле! Какая низость! Да, и сколько их было уже, этих низостей! Ей Богу, мы увидим его в один прекрасный день на-скамье подсудимых!
   -- Как вы все преувеличиваете! -- заметил Фредерик робким голосом.
   -- Преувеличиваю! -- вскричал артист, ударив кулаком по столу.
   Это вернуло молодому человеку его самоуверенность. Без сомнения, можно было бы поступить деликатнее, однако, если Арну находил эти два полотна...
   -- Плохими? Говорите уж прямо! Но вы их видели? И, наконец, разве это ваша профессия? Я, голубчик, не признаю любителей.
   -- Да это и не мое дело! -- сказал Фредерик.
   -- Какой же смысл вам защищать его? -- возразил Пеллерен.
   Молодой человек пробормотал:
   -- Да... потому что он мой друг.
   -- Поцелуйте же его от меня! Прощайте!
   И художник выскочил в ярости, не упомянув, само собой разумеется, о счете.
   Фредерик, защищая Арну, убедил самого себя в его невинности; и. разогретый собственным красноречием, почувствовал нежность к этому умному и хорошему человеку, оклеветанному друзьями, который теперь оставленный всеми, одиноко работает. Он не устоял против охватившего его желания увидать его сейчас же. Через десять минут он отворял дверь в магазин.
   Арну составлял со своим приказчиком афиши огромных размеров для выставки картин.
   -- Ба! Что это принесло вас сюда?
   Этот простой вопрос смутил Фредерика; и, не зная, что ответить, он спросил, не забыл ли он случайно здесь своей маленькой памятной книжки в синем кожаном переплете.
   -- Той, куда вы кладете письма женщин? -- сказал Арну.
   Фредерик, покраснев, стал защищать себя от подобного обвинения.
   -- Ну, тогда с вашими стихами?
   Он перебирал разложенные образцы, обдумывая их форму, цвет, бордюр, и Фредерик чувствовал, что его все более и более раздражает озабоченный вид Арну, и, в особенности, его руки, которыми он водил по афишам, -- мясистые, немного влажные, с плоскими ногтями. Наконец, Арну поднялся со словами: "вот и кончено", фамильярно взял его за подбородок. Такая вольность не понравилась Фредерику, и он попятился; потом переступил порог конторы--в последний раз в жизни, как решил он. Сама г-жа Арну как бы упала в его глазах из-за вульгарности мужа.
   На этой же неделе он получил письмо, в котором Дэлорье извещал его, что приедет в Париж в будущий четверг. И с новой силой предался этой привязанности, более возвышенной. Подобный человек стоил всех женщин. Ему не нужны более ни Режем- бар, ни Пеллерен, ни Гюссонэ, никто. Чтобы лучше устроить своего друга, он купил железную кровать, второе мягкое кресло, разделил надвое свои постельные принадлежности и уже одевался в четверг утром ехать встречать Дэлорье, как вдруг раздался звонок. Вошел Арну.
   -- На пару слов. Вчера мне прислали из Женевы форель. Мы рассчитываем на вас ровно в семь часов... Улица Шуазель, 24 bis. Не забудьте же!
   Фредерик принужден был сесть. У него дрожали колени. Он повторял про себя: "Наконец-то. Наконец!" Затем написал своему портному, шляпочнику, башмачнику и отправил эти' записки с тремя разными посыльными. Ключ в замке повернулся и появился привратник с деревянным сундуком на плечах.
   Фредерик, увидев Дэлорье, начал дрожать, как изменившая жена под взглядом супруга.
   -- Что с тобой? -- сказал Дэлорье, -- Ты ведь должен был получить от меня письмо?
   Фредерик не в состоянии был лгать.
   Он распростер объятия и бросился к нему на грудь.
   Затем клерк рассказал свою историю. Его отец не захотел дать ему отчета по опеке, он полагал, что его обязанности покрыты десятилетней давностью. Но Дэлорье, будучи тверд в процессе, все-таки вырвал у него материнское наследство -- чистых семь тысяч франков, которые и держал при себе в старом бумажнике.
   -- Это про черный день. Нужно подумать, куда поместить их и где устроиться мне самому, но это уж завтра. Сегодня же я совершенно свободен и весь принадлежу тебе, старина!
   -- О! не стесняйся! -- сказал Фредерик. -- Может у тебя есть что-нибудь важное на сегодняшний вечер...
   -- Ну, вот еще! Я был бы большим негодяем...
   Этот эпитет, сорвавшийся случайно, задел Фредерика до глубины сердца, как оскорбительный намек.
   Привратник поставил у камина котлеты, заливное, лангуста, дессерт и две бутылки бордоского вина. Такой прием тронул Дэлорье.
   -- Ты меня принимаешь по-царски, честное слово!
   Они разговаривали о своем прошлом, о будущем; и время от времени протягивали через стол руки, с нежностью смотря друг на друга. Но вошел посыльный с новой шляпой. Дэлорье восхитился, как блестит тулья.
   Потом портной самолично принес фрак, который брал разглаживать.
   -- Можно подумать, что ты собираешься к венцу, -- скакал Дэлорье.
   Через час явился сапожник и вытащил из большого, черного мешка великолепную пару лаковых ботинок; и, пока Фредерик примеривал их, насмешливо осматривал обувь провинциала.
   -- Вам, сударь, ничего не надо?
   -- Благодарю, -- ответил клерк, пряча под стул свои старые со шнурками башмаки.
   Эта выходка покоробила Фредерика. Он все медлил сделать признание. Наконец, он вскрикнул, как будто вспомнил только что:
   -- Ах, черт возьми, я и забыл!
   -- Что еще?
   -- Сегодня я приглашен на обед.
   -- К Дамбрезам? Почему ты никогда не упоминал мне о них в письмах?
   -- Нет, не к Дамбрезам, а к Арну.
   -- Ты должен был бы меня предупредить. Я приехал бы днем позже.
   -- Не было никакой возможности! -- резко возразил Фредерик. -- Меня только что пригласили, нынче утром.
   И чтобы загладить свою вину и отвлечь внимание друга, он развязал сундук, уложил в комод все его вещи, хотел отдать ему собственную постель, чтобы самому спать в темной умывальной. Потом, е четырех часов, начались заботы о туалете.
   -- Да у тебя еще много времени, -- сказал Дэлорье.
   Наконец, Фредерик оделся и отправился.
   -- Вот они, богатые-то! -- подумал Дэлорье.
   И пошел на улицу Сан-Жак, в маленький ресторан, с хозяином которого он был знаком.
   Фредерик останавливался несколько раз на лестнице, так сильно билось у него сердце. Одна из его перчаток, слишком тесная, лопнула; и в то время, как он старался запрятать под манжету разорванное место, Арну, поднимавшийся следом за ним, схватил его за руку и ввел в переднюю.
   В передней, отделанной в китайском вкусе, спускался расписной фонарь, по углам красовались бамбуки. Проходя по гостиной, Фредерик споткнулся о тигровую шкуру. Свечи еще не были зажжены, в глубине будуара горели две лампы.
   Марта пришла сказать, что мама одевается. Арну поднял ее до уровня лица и поцеловал; потом, желая самолично выбрать в подвале несколько бутылок вина, оставил Фредерика с ребенком.
   Она сильно выросла со времени путешествия на "Монтеро". Темные волосы ее спускались длинными локонами на голые руки. Из-под короткого, более пышного, чем у танцовщицы, платьица были видны розовые икры, и вся ее миловидная фигурка благоухала свежестью, точно букет цветов. Она слушала комплименты молодого человека с видом кокетки, устремила на него свои голубые глаза, потом, пробираясь среди мебели, исчезла как кошка.
   Он не испытывал больше никакого волнения. Ламповые шары, покрытые бумажными кружевами, разливали мягкий молочный свет на стены, обтянутые атласом, цвета мальв. Сквозь полоски экрана, похожего на веер, видны были уголья в камине, на каминной полочке около часов стоял ящичек с серебряными застежками. Там и сям были разбросаны домашние вещицы; на козетке кукла, на спинке стула косынка, на рабочем столике вязанье из шерсти, откуда торчали две спицы из слоновой кости остриями вниз. Это был мирный уголок с благородной и привычной для него обстановкой.
   Вошел Арну; из-за другой портьеры появилась г-жа Арну. Так как она была в тени, то он сначала увидел только ее голову. Она была в черном бархатном платье, на волосы ее была накинута длинная алжирская сетка из красного шелка, которая, обвив гребень, падала на левое плечо.
   Арну представил Фредерика.
   -- О! я отлично помню вас! -- ответила она.
   Потом явились приглашенные, почти все в одно и тоже время: Диттмер, Ловариас, Бюррье, композитор Розенвальд, поэт Теофиль Лоррис, два художественных критика, коллеги Гюссонэ, какой-то владелец писчебумажной фабрики, и, наконец, знаменитый Пьер-Поль Мейнсиус, последний представитель старой, строгой живописи, бодро носивший, вместе со своей славой, свои восемьдесят лет и свой большой живот.
   Когда направились в столовую, г-жа Арпу взяла его под руку. Один прибор был оставлен для Пеллерена. Арну, эксплуатируя, любил его. Кроме того, он боялся его злого языка настолько, что для того, чтобы задобрить, напечатал в "Художественной Промышленности" его портрет, снабженный гиперболическими похвалами; и Пеллерен, более чувствительный к славе, чем к деньгам, явился к восьми часам, совершенно запыхавшись. Фредерик вообразил, что они давно уже помирились.
   Общество, кушаньем -- все нравилось ему. Столовая, похожая на приемную в средние века, была обтянута тисненной кожей; голландская этажерка стояла против поставца для трубок с длинными чубуками; разноцветные богемские стаканы, украшавшие стол, похожи были среди цветов и фруктов на фонарики для иллюминации в саду,
   Ему пришлось выбирать, по крайней мере, из десяти сортов горчицы. Он ел какие-то овощи, кари, имбирь, корсиканского черного дрозда, крупную римскую лапшу; пил редкие вина, Либ-Фрау-Мильх, токайское. Арну недаром гордился, что умеет угостить. Он завязывал сношения с почтовыми кондукторами для получения гастрономических редкостей, у него были связи с поварами богатых домов, сообщавшими ему секреты того пли иного соуса.
   Но особенно занимательными казались Фредерику разговоры. Его склонность к путешествию была поощрена Диттмером, который говорил о востоке; любознательность свою он насытил, слушая Розенвальда, рассказывающего об Опере; жизнь богемы, прежде казавшаяся ужасной, казалась ему теперь забавной, благодаря веселости и картинности, с которой Гюссонэ рассказывал, как он провел всю прошлую зиму, питаясь лишь голландским сыром. А среди спора между Ловариасом и Бюррье о флорентийской школе он узнал о многих шедеврах искусства; новые горизонты открывались ему, и он едва сдерживал свой энтузиазм, когда Пеллерен вскричал:
   -- Подите вы с вашим реализмом! Что значит реальность? Одни видят черное, другие -- синее, большинство видит -- глупое. Нет ничего менее реального, чем Микель-Анджело, и в то же время ничего более сильного. Забота о внешней точности указывает на современную низменность вкусов: искусство, если так будет продолжаться, станет я не знаю, чем менее поэтичным, чем религия и менее интересным, чем политика. Ваши мелкие вещицы -- не искусство, несмотря на всю тонкость их. Вот картины Бассолье, например: красиво, кокетливо, чисто и не тяжело! -- можно положить в карман, можно взять с собою в путешествие. Нотариусы покупают их по двадцати тысяч франков за штуку, а идеи в них на три су; но без идеи нет великого! без великого нет прекрасного! Ведь Олимп -- гора! Самым великим памятником на всегда останутся пирамиды. Смелость ценнее вкуса, пустыня-тротуара, дикарь--парикмахера!
   Фредерик, выслушивая эти мнения, смотрел на г-жу Арну. Они западали в его душу, как металлы в горнило, сливались с его страстью и превращали ее в любовь.
   Он сидел через три места от нее на той же стороне стола. Время от времени она немного наклонялась, повертывала к нему голову, чтобы сказать несколько слов своей маленькой дочке; она улыбалась, и на щеке ее появлялась ямочка, которая придавала ее лицу выражение еще более очаровательной доброты.
   Когда подали ликеры, она ушла. Разговор сделался очень вольным; Арну особенно блеснул, и Фредерик был удивлен цинизмом этих людей. Однако то, что они преимущественно толковали о женщинах, как бы уравняло их с ним и подняло его в собственных глазах.
   Выйдя в гостиную, он из приличия взял один из разбросанных на столе альбомов. Великие современные. артисты украсили его рисунками, были там и проза их, и стихи, или просто подписи; среди знаменитых имен он нашел много неизвестных, а интересные мысли лишь мелькали среди потока, глупостей. Все заключалось в прямом или косвенном излиянии нежных чувств к г-же Арну. Фредерик не решился написать от себя ни строчки.
   Она принесла из своего будуара ящичек с серебряной застежкой, который он давеча заметил на камине. Это был подарок мужа, работа времен Ренессанса. Друзья Арну расхвалили его, жена благодарила; на него напал прилив нежности, он при всех поцеловал ее.
   Затем общество разделилось на группы, и разговор слышался и там, и сям; старик Мейнсиус сидел около г-жи Арну в мягком кресле, у камина; она нагнулась к его уху, их головы соприкасались, и Фредерик желал бы стать глухим, дряхлым и безобразным, лишь бы иметь седые волосы, что-нибудь такое, чтобы иметь право пользоваться подобной интимностью Сердце его сжималось от злобы на свою молодость.
   Но она пришла в тот угол, где он сидел, спросила его, знает ли он кого-нибудь из гостей, любить ли он живопись, давно ли учится в Париже. Каждое ее слово казалось Фредерику чем-то новым, свойственным ей одной. Он внимательно рассматривал бахрому ее головного убора, скользившую концом по ее обнаженному плечу, не сводил с нее глаз и всем существом проникал в белизну этого женского тела; однако, он не смел поднять глаз, чтобы взглянуть ей в лицо.
   Розенвальд их прервал, прося г-жу Арну спеть что-нибудь. Он играл прелюдию, она выжидала; губы ее приоткрылись и чистый, протяжный, серебристый звук огласил воздух.
   Фредерик ничего не понял --с лова были итальянские.
   Начало было величественно, подобно церковному пению, потом звуки оживлялись, нарастали, множились, и вдруг стихали; и возобновлялась страстная мелодия, лившаяся широкой, медленной волной.
   Она стояла у рояля е опущенными руками, с рассеянным взором. Иногда, чтобы взглянуть на ноты, она щурила глаза, наклоняя голову. ее контральто принимало на низких нотах печальный оттенок, который обдавал холодом, и тогда ее красивая головка с удлиненными бровями склонялась к плечу; грудь подымалась, руки раздвигались, ее шея, когда неслись рулады, мягко откидывалась, точно от незримых поцелуев; она взяла три высоких ноты, затем, сойдя вниз, взяла еще выше, и, после паузы, кончила одной протяжной нотой.
   Розенвальд продолжал играть для себя самого. Время от времени, один за другим, исчезали гости. В одиннадцать часов, когда уходили последние, Арну вышел за Пеллереном, под предлогом проводить его. Он принадлежал к числу тех людей, которые говорят, что делаются больными, если они не совершат послеобеденной прогулки.
   Г-жа Арну вышла в переднюю; Диттмер и Гюссонэ откланивались ей, она протянула им руку; протянула ее и Фредерику; и это прикосновение потрясло его
   Он покинул своих приятелей; ему нужно было побыть одному. Сердце его было переполнено. Что значит эта протянутая рука? Был ли это нечаянный жест или ободрение? "Полно! Я с ума схожу!" Главное, теперь можно посещать ее когда угодно, жить в ее атмосфере.
   Улицы были пустынны. Иногда проезжала тяжелая двухколесная телега, сотрясая мостовую. Дома следовали один за другим со своими серыми фасадами и закрытыми окнами; и он с презрением думал о всех этих человеческих существах, спящих за этими стенами, которые прозябают не видя ее, которые даже и не подозревают об ее существовании. Он потерял представление о времени, пространстве, -- обо всем; стуча каблуками, постукивая тростью по запертым ставням магазинов, он все шел вперед, наугад, сам не зная, куда. Сырость пронизала его; он очнулся на набережной.
   Фонари блестели двумя прямыми линиями, и длинные, красные языки пламени дрожали в глубине воды. Она была аспидного цвета в то время, как небо, более светлое, как будто опиралось на громадные темные массы, поднимавшиеся по берегам реки. Некоторых зданий не было видно и это усиливало темноту. Туман белел над крышами; все звуки слились в один гул; дул легкий ветер.
   Он остановился посредине Нового моста и с обнаженной головой, с открытой грудью вдыхал воздух. Он чувствовал, что из глубины его души катится неиссякаемый, обессиливающий его поток нежности, подобный волнам, движущимся перед его глазами. На колокольне пробило час -- медленно, так, точно какой-то голос призывал его к себе.
   Тогда его охватило одно из тех душевных волнений, когда кажется, что вы перенеслись в иной, высший мир. Он почувствовал в себе какой-то необычайный талант, но к чему, -- он не знал. Он серьезно спрашивал себя, будет ли он великим художником или великим поэтом, и решил в пользу живописи, ибо эта профессия могла сближать его с госпожой Арну. Итак, он нашел свое призвание! Цель его жизни была теперь ясна, будущее определено. Когда он запер за собою дверь, он услыхал, что кто-то храпит рядом со спальней. Это был Дэлорье, о котором он совсем позабыл.
   В зеркале он увидел свое лицо. Он нашел его красивым; и на минуту остановился, чтобы посмотреть на себя.

V.

   На другой день утром Фредерик купил себе ящик с красками, кисти, мольберт. Пеллерен соглашался давать ему уроки, и Фредерик привел его к себе, чтобы тот посмотрел, не нужно ли еще чего купить.
   Дэлорье был дома. В другом кресле сидел какой-то молодой человек. Увидев вошедших, клерк сказал:
   -- Вот, это и есть Сенекаль!
   Молодой человек не понравился Фредерику. Волосы его были острижены ежиком и от этого лоб его казался больше. В серых глазах было что-то жестокое и холодное; от длинного, черного сюртука, от всего его костюма отдавало педагогом и духовной особой.
   Сначала говорили на темы дня, между прочим, о "Stabat" Россини. Спрошенный об этом, Сенекаль заявил, что он никогда не бывает в театре. Пеллерен открыл ящик с красками.
   -- Неужели все это для тебя? -- спросил мерк.
   -- Ну, конечно!
   -- Гм, что за идея!
   И он наклонился к столу, у которого репетитор перелистовал том Луи-Блана. Он принес его с собой, и в полголоса читал некоторые места в то время, как Пеллерен и Фредерик рассматривали палитру, ножик, пузырьки с красками, а потом заговорили об обеде у Арну.
   -- Это продавец картин? -- опросил Сенекаль. -- Нечего сказать, хорош гусь!
   -- А что? -- спросил Пеллерен.
   Сенекаль ответил:
   -- А то, что это -- человек, набивающий политикой свои карманы.
   И он начал говорить о знаменитой литографии, изображавшей все королевское семейство за весьма назидательными занятиями: Луи-Филипп держит свод законов, королева -- молитвенник, принцессы вышивают, герцог Немурский пристегивает саблю, принц Жуанвильский показывает своим младшим братьям географическую карту; а в глубине виднеется двуспальная кровать. Под картиной -- надпись: "Доброе семейство". Она восхищала буржуа и вызывала негодование у патриотов. Пеллерен неприязненно, точно он сам был ее-автором, возразил, что всякий волен иметь свое мнение, Сенекаль запротестовал. Искусство должно стремиться исключительно к улучшению нравов массы. Нужно брать только те сюжеты, которые побуждают к добродетельным поступкам; все остальные вредны.
   -- Но все зависит от исполнения! Я могу создать шедевр и в этом роде.
   -- Тем хуже для вас, вы не имеете в таком случае права...
   -- Права?
   -- Да, не имеете права интересовать меня вещами, которые я отвергаю. Что нам за дело до всех этих тщательных безделушек, из которых невозможно извлечь никакой пользы, до всех этих Венер, например, до всех ваших пейзажей? Какая в них польза для народа? Покажите нам его нищету лучше. Побудите нас к жертвам. Боже мой, мало ли сюжетов! фермы, мастерские...
   Пеллерен бормотал что-то невнятное от негодования и, думая, что нашел, наконец, существенное доказательство, спросил:
   -- Мольера вы признаете?
   -- Допустим, -- сказал Сенекаль. -- Я восхищаюсь им как предшественником французской революции.
   -- А, революции! Нечего сказать, хорошо было в то время искусство! Никогда не было более жалкой эпохи!
   -- Более великой, милостивый государь!
   Пеллерен скрестил руки на груди, и, смотря на него в упор, сказал:
   -- Положительно, вы один из славной национальной гвардии.
   Его противник, изощренный в спорах, возразил.
   -- Ну, нет-с, я ненавижу ее так же, как и вы. Просто подобные принципы раздражают толпу. Это принимает в соображение и правительство, оно никогда не было бы так сильно без соучастия таких господ, как Арну.
   Художник взял Арну под свою защиту, ибо мнения Сенекаля раздражали его. Он даже дошел до того, что стал доказывать, что у Арну золотое сердце, что он предан друзьям, обожает жену.
   -- О, поверьте, -- если бы ему предложили хорошую сумму, он не отказался бы сделать из нее натурщицу.
   Фредерик побледнел.
   -- Он, должно быть, очень обидел вас чем-нибудь, г-н Сенекаль?
   -- Меня? Ни чуть. Я видел его один только раз, в кафе, с приятелем. Вот и все.
   Сенекаль говорил правду. Но рекламы "Художественной Промышленности" ежедневно возмущали его. Арну был для него представителем того мира, который он считал гибельным для демократии. Суровый республиканец, он находил вредным всякое изящество, не чувствуя к тому же никакой потребности в нем и будучи непреклонно честен.
   Разговор не клеился. Художник вспомнил вдруг о назначенном свидании, репетитор о своих учениках; когда они ушли, Дэлорье, после долгого молчания, задал несколько вопросов об Арну.
   -- Ты представишь меня им впоследствии, не правда ли, старина?
   -- Конечно, -- ответил Фредерик.
   Потом они обсудили, как устроиться. Дэлорье без труда получил место второго клерка у одного адвоката, записался на юридический факультет, купил необходимые книги, -- и жизнь, о которой они столько мечтали, началась.
   Она была очаровательна, благодаря их молодости. Так как Дэлорье не заговаривал о деньгах, то и Фредерик молчал о них. Он один платил за все, приводил в порядок шкап, вел хозяйство; если нужно было сделать нагоняй привратнику, клерк брал это на себя, продолжая, как в коллеже, играть роль покровителя и старшего.
   Разлученные целый день, они сходились вечером. Каждый садился на свое место у камина и предавался своим занятиям. Вскоре они, однако, прерывались и начинались бесконечные излияния, беспричинная веселость, а порой из-за накоптившей лампы или затерянной книги, минутные вспышки, кончавшиеся смехом.
   Дверь в темную уборную оставалась открытой, и они переговаривались, лежа в постелях.
   По утрам они прохаживались без сюртуков по террасе; солнце вставало, легкие туманы поднимались над рекой, доносились крики с соседнего цветочного рынка; дым их трубок клубился в чистом воздухе, который освежал их еще заспанные глаза; вдыхая его, они чувствовали, что все вокруг сулит им радость.
   В воскресные дни, если не было дождя, они выходили вместе и под-руку шли по улицам. Почти одна и та же мысль сразу приходила им в голову, или же они просто болтали, не видя ничего вокруг себя. Дэлорье страстно желал богатства, как средства властвовать над людьми. Ему хотелось возбуждать массы, производить шум, иметь под своим началом целых трех секретарей и давать раз в неделю большие политические обеды. Фредерик меблировал себе дворец в мавританском вкусе, чтоб проводить время, лежа на диванах, обитых кашемиром, под журчание фонтана, имея в услужении пажей-негров; предметы, о которых он мечтал, делались под конец настолько живыми, что он приходил в отчаяние возвращаясь к действительности, точно он уже владел ими и потерял их.
   -- К чему все эти разговоры! -- восклицал он. -- Ведь у нас ничего этого никогда не будет.
   -- Кто знает! -- говорил Дэлорье.
   Несмотря на свои демократические взгляды, он убеждал Фредерика проникнуть к Дамбрезам. Тот указывал на свои бесплодные попытки.
   -- А ты зайди еще раз. Тебя и пригласят.
   В половине марта, среди других довольно крупных счетов, они получили счета от ресторатора, который отпускал им обед. Фредерик, не имея нужной суммы, занял сто экю у Дэлорье; через две он опять обратился к нему с такой же просьбой, и клерк выбранил его за траты, которые он производит у Арну.
   И, действительно, он но проявлял в этом умеренности. На трех стенах его комнаты висели: вид Венеции, вид Неаполя, Константинополя; и это, не считая рассеянных там и сям изображений лошадей Альфреда де-Дре; на камине стояла группа Прадье, на пианино лежали номера "Художественной Промышленности*, а на полу и по углам валялись разные папки, делавшие квартиру столь тесной, что с трудом можно было положить книгу, шевельнуть локтем. Фредерик утверждал, что все это нужно для его живописи.
   Он работал у Пеллерена. Пеллерен часто отсутствовал, имея обыкновение бывать на всех похоронах и при всех событиях, о которых в газетах давались отчеты; Фредерик проводил в мастерской целые часы совершенно один. Тишина этой большой комнаты, где слышалось только шуршание мышей, свет, падающий с потолка, и даже гудение в печи, -- все вызывало в нем сначала чувство духовного удовлетворения. Потом, прервав работу, он блуждал взором по стенам, по безделушкам на этажерках, по торсам, на которых густая пыль казалась лоскутьями бархата; как путник, заблудившийся в лесу, возвращается беспрестанно к одному и тому же месту, так и он находил в глубине каждой своей мысли воспоминание о г же Арну.
   Он назначал себе дни, когда пойти к ней; поднявшись во второй этаж, к ее двери, он долго не решался позвонить. Затем слышались приближающиеся шаги; дверь открывали со словами: "Барыня вышла", -- и он чувствовал себя так, точно какая-то тяжесть свалилась с его сердца.
   Но все-таки иногда он заставал ее. Первый раз у нее сидели три дамы, в другой, днем, пришел учитель чистописания Марты. Впрочем, мужчины, бывавшие у г-жи Арну, не делали ей дневных визитов. Из скромности и он прекратил их.
   Но, чтобы не пропустит приглашения на четверг, он аккуратно являлся каждую среду в "Художественную Промышленность" и оставался там дольше всех, дольше Режембара, до самой последней минуты, притворяясь, что рассматривает гравюры или дочитывает газету. Наконец, Арну говорил ему: -- "Свободны ли вы завтра вечером?" -- И он принимал приглашение, не давая ему кончить фразы. Арну, казалось, полюбил его. Он учил его распознавать вина, варить пунш, приготовлять салме из бекаса. Фредерик покорно следовал его советам, любя все, что имело отношение к г же Арну, -- ее мебель, прислугу, дом, улицу.
   Он почти не говорил во время обедов; он созерцал ее. У нее на правом виске была маленькая родинка; ее волосы, спущенные вдоль лица, были более темны, чем остальные, и всегда как будто немного влажны по краям; она приглаживала их время от времени двумя пальцами. Он знал форму каждого ее ногтя, он наслаждался шелестом ее шелкового платья, когда она проходила мимо двери; он втягивал в себя украдкой запах ее носового платка; ее гребень, перчатки, кольца, были для него предметами особенными, значительными, как произведения искусства, почти живыми, имеющими свою душу; все это трогало его, увеличивало его любовь.
   У него не хватило сил скрыть ее от Дэлорье. Когда он возвращался от г-жи Арну, он будил его, как будто нечаянно, чтоб только поговорить о ней.
   Дэлорье, спавший в темной уборной около умывальника, продолжительно зевал. Фредерик усаживался у его ног, на постели. Сначала он говорил об обеде, потом рассказывал о тысяче незначительных мелочей, в которых усматривал знаки прозрения или симпатии. Один раз, например, она отказалась идти с ним под-руку, чтобы взять Диттмера, и Фредерик предался глубокому отчаянию
   -- Ах, как это глупо!
   А то раз она назвала его своим "другом".
   -- В таком случае, не робей!
   -- Но у меня нет никакой решимости, -- говорил Фредерик.
   -- Ну, так и не думай больше о ней, и покойной ночи!
   Дэлорье повертывался на другой бок и засыпал. Он ничего не понимал в этой любви, он на нее смотрел, как на остатки мальчишества. Близость с Фредериком более уже не удовлетворяла его, и он придумал раз в неделю приглашать общих друзей.
   Собирались по субботам около девяти часов. Все три алжирские занавески тщательно задергивались, зажигались лампы, четыре свечки; посредине стола ставились табачница, полная трубок, между бутылок пива -- чайник, графинчик с ромом и печенья. Спорили о бессмертии души, проводили параллели между профессорами.
   Гюссонэ однажды притащил рослого молодого человека, смущенного, в сюртуке со слишком короткими рукавами. Это был юноша, за которого они хлопотали в прошлом году в участке.
   Не будучи в состоянии возвратить своему хозяину папки с кружевами, потерянной в свалке, он был обвинен в воровстве, хозяин грозил ему судом; теперь он служил приказчиком в транспортной конторе. Гюссонэ утром встретил его на углу какой-то улицы и привел его к Фредерику, ибо Дюссардье, из благодарности, хотел видеть и .другого".
   Он протянул Фредерику его портсигар с нетронутыми папиросами, который он берег свято, в надежде возвратить. Молодые люди пригласили его заходить. Он не преминул воспользоваться этим.
   Все симпатизировали друг другу. Ненависть к правительству была первым и непогрешимым догматом. Один Мартинов защищал Луи-Филиппа. Его заваливали общими местами, фактами, почерпнутыми из газет, -- сооружением фортов вокруг Парижа, сентябрьскими законами, Притчардом, лордом Гизо -- и Мартином умолкал, боясь кого-нибудь обидеть. За все семь лет в коллеже он ни разу не был наказан, а в университете умел нравиться всем профессорам. Обыкновенно он носил широкий сюртук цвета мастики и резиновые галоши; по однажды он явился одетый женихом: бархатный жилет шалью, белый галстук, золотая цепочка.
   Но удивление всех еще возросло, когда узнали, что он приехал от Дамбреза. Дамбрез купил у отца Мартинона большую партию леса, старик представил ему сына, тот пригласил их обоих к обеду.
   -- А много ли было трюфелей? -- спросил Дэлорье, -- и обнял ли ты его супругу за дверью?
   И начался разговор о женщинах, Пеллерен не признавал, что существуют красивые женщины, он предпочел бы тигриц; кроме того, самка человека -- низшее создание в эстетическом отношении.
   -- То, что вас соблазняет в ней, является именно тем, что уничтожает ее в идеальном смысле; я хочу сказать: груди, волосы...
   -- А между тем, -- заметил Фредерик, -- длинные черные волосы при больших, черных глазах...
   -- О, старо! -- вскричал Гюссонэ. -- Довольно этих андалузок, античных созданий! Слуга покорный! Ибо если уж говорить правду, любая лоретка приятнее Венеры Милосской. Будем галлами! От брюнеток пора перейти к блондинкам! Что вы скажете на это, Дюссардье?
   Дюссардье ничего не ответил. Тогда все стали приставать к нему, чтобы узнать его вкус.
   -- Ну хорошо, -- начал он краснея, я скажу: я желал бы любить всегда одну и ту же.
   Это было сказано таким тоном, что на минуту наступило молчание; одни были удивлены этой чистотой, другие почувствовали в своей душе тайное желание того же самого.
   Сенекаль поставил на наличник свою кружку пива и объявил догматически, что проституция -- тирания, а брак -- безнравственность; лучше всего -- воздержание. Дэлорье смотрел на женщин, как на развлечение, и только. Де-Сизи относился к ним с каким-то страхом.
   Воспитанный под надзором набожной бабушки, он находил общество этих молодых людей заманчивым, как неприличное место, и поучительным, как Сорбонна. На наставления не скупились; и он проявлял к ним столько усердия, что стал, несмотря на тошноту, которую неизменно испытывал при этом, курить. Фредерик окружил его заботами. Он восхищался оттенками его галстуков, мехом его пальто и в особенности его башмаками, тонкими, как перчатки, чистыми и мягкими. У подъезда его всегда ждал экипаж.
   Однажды после его отъезда, когда шел снег, Сенекаль стал жалеть его кучера. Потом восстал против желтых перчаток, против духов Jokey Club; он уважал гораздо больше всякого рабочего, чем этих господ!
   -- Я, по крайней мере, работаю, я -- беден!
   -- Это и видно, -- сказал выведенный, наконец, из терпения Фредерик.
   Репетитор затаил злобу на него за эти слова.
   Но, когда Режембар сказал, что знаком с Сенекалем, то Фредерик, желая сделать приятное другу Арну, стал просить его бывать на субботних собраниях, и эти встречи доставили не малое удовольствие обоим патриотам.
   Но во мнениях они все же расходились.
   Сенекаль, у которого голова была клином, во всем усматривал только системы. Режембар, напротив, видел в фактах лишь факты. Его главным образом беспокоила Рейнская граница. Он утверждал, что сведущ в артиллерии, и одевался у портного Политехнической школы.
   В первый раз, когда ему предложили сладких пирожков, он пожал с презрением плечами, говоря, что такое угощение прилично лишь женщинам, да и в следующие разы был не вежливее. Как только беседа касалась чего-нибудь необыденного, он бормотал:
   -- Довольно утопий, довольно мечтаний!
   По части искусств (хотя он и заходил частенько в мастерские художников, где, из любезности, давал урок фехтования) его взгляды совсем не были возвышенными. Он сравнивал стиль Мараста со стилем Вольтера и стиль Ватназ со стилем г-жи Сталь, ибо в ее оде в честь Польши "была душа". В конце концов Режембар надоел всем и в особенности Дэлорье тем, что "Гражданин" был близок с Арну. Клерк страстно желал бывать у них, надеясь завести там полезные знакомства.
   "Когда же ты сведешь меня туда?" -- говорил он Фредерику, но тот все отнекивался, ссылаясь или на то, что Арну завален делами, или на то, что он уезжает куда-то, или просто говоря, что теперь уже не к чему, так как обеды скоро прекратятся.
   Если нужно было рискнуть жизнью для друга, Фредерик пошел бы на это. Но тут, стараясь показаться у Арну в наиболее выгодном свете и настолько следя за своими выражениями, манерами и костюмом, что являлся в "Художественную Промышленность" всегда в безукоризненных перчатках, он боялся, что Дэлорье в своем старом черном фраке, со своими прокурорскими манорами и дерзкими речами не понравится г же Арну, скомпрометирует и унизить его самого в ее глазах. Он примирялся со многими другими, но именно Дэлорье стеснял бы его там в тысячу раз больше всех. Клерк заметил, что Фредерик не хочет сдержать своего обещания, и его молчание было для него величайшей обидой.
   Он хотел руководить им во всем, видеть, как он развивается, согласно идеалу их юности; праздность Фредерика возмущала Дэлорье, как неповиновение, как измена. Кроме того Фредерик, весь переполненный мыслями о г же Арну, часто говорил об ее муже; Дэлорье принялся невыносимо донимать его, повторяя раз сто в день, в конце всякой фразы, с настойчивостью идиота, имя Арну. Когда стучали в дверь, он отвечал: "Войдите, Арну!" В ресторане он спрашивал сыр Бри à la Арну; ночью, притворяясь что у него кошмар, будил приятеля воплями: "Арну, Арну!" Наконец, в один прекрасный день Фредерик, изнуренный всем этим, сказал ему плачущим голосом.
   -- Да, оставь ты меня в покое с этим Арну.
   -- Никогда! -- возразил Клерк.
   Всегда и всюду он, пылающий иль хладный Арну, Арву...
   -- Замолчи! -- вскричал Фредерик, сжимая кулаки.
   Потом тихо добавил:
   -- Ты прекрасно знаешь, что это тяжелый для меня вопрос.
   -- О, прости, старина, -- отвечал Дэлорье очень низко кланяясь, -- мы уважаем ваше нервное девичье расстройство! Прости, еще раз прошу! Тысяча извинений!
   Тем и кончилась шутка.
   Но неделе через три, как-то вечером он сказал ему:
   -- Ну-с, я видел г-жу Арну.
   -- Где?
   -- В суде, с адвокатом Бландаром; не правда ли, -- брюнетка, среднего роста?
   Фредерик сделал утвердительный знак. Он ожидал, что Дэлорье еще что-нибудь скажет. При малейшем его восхищении, одобрении он излил бы всю свою душу, был бы готов страстно полюбить его. но тот молчал. Наконец, не выдержав, Фредерик спросил с безразличным видом, что же думает он о ней.
   Дэлорье нашел ее "недурненькой" и только!
   -- Ах, вот что! -- сказал Фредерик.
   Наступил август месяц, время второго экзамена. По общему мнению, было достаточно двух недель, чтоб приготовиться. Фредерик, не сомневаясь в своих способностях, проглотил одним духом четыре первых книги устава судопроизводства, первые три книги уголовного уложения, несколько отрывков из уголовного судопроизводства, часть гражданского кодекса с примечаниями Понсле. Накануне экзамена Далорье устроил репетицию, которая и продолжалась до утра; да и в последнюю минуту, уже идя по улице, он не переставал спрашивать Фредерика.
   Шло несколько экзаменов сразу; на дворе было много народу, между прочим, Гюссонэ и Сизи: они не преминули прийти на испытание, раз дело касалось товарища. Фредерик облекся в традиционную черную мантию; потом он вошел, вслед за толпой, вместе с тремя другими студентами, в большую комнату, освещенную окнами без штор и уставленную по стенам скамейками. Посредине комнаты вокруг стола, покрытого зеленым сукном, стояли кожаные кресла. Стол отделял экзаменующихся от господ экзаменаторов в красном одеянии, с горностаем через плечо, в беретах с золотым галуном.
   Фредерик был предпоследним в группе -- несчастное место. При первом вопросе, о разнице между условием и договором, он перепутал определения; профессор, человек добродушный, сказал ему:
   -- Не волнуйтесь, молодой человек, придите в себя.
   Потом, задав два легких вопроса, на которые последовали неясные ответы, он перешел к четвертому. Фредерик потерял бодрость от такого плохого начала. Дэлорье, стоя напротив, в публике, делал ему знаки, что не все еще потеряно, и на второй вопрос по уголовному праву, он ответил сносно. Но после третьего, о тайном завещании, экзаменатор, оставаясь бесстрастным, только усилил его беспокойство. Гюссонэ уже сложил руки для аплодисментов, тогда как Дэлорье пожимал плечами. Наконец, наступил момент, когда нужно было отвечать по процессуальному праву.
   Вопрос шел об участии третьих лиц, и профессор, шокированный изложением учения, противоположного его теории, грубо оборвал его.
   -- Это ваше мнение, милостивый государь? Как же вы примирите принцип статьи 1351 гражданского кодекса с этим необычайным путем зашиты?
   Фредерик чувствовал сильную боль в голове от бессонной ночи. Луч солнца, проникая через жалюзи, ударил ему в лицо. Стоя за столом, он переминался с ноги на ногу, теребил усы.
   -- Я жду вашего ответа! -- сказал человек в золотом берете.
   И, так как жесты Фредерика, видимо, раздражали его, то он заметил.
   -- Этого вы не найдете в вашей бороде!
   Его сарказм вызвал смех в аудитории. Польщенный им, профессор приосанился. Он предложил еще два вопроса, о вызове в суд и об ускоренном судопроизводстве, потом опустил голову в знак одобрения; публичное испытание было закончено. Фредерик вышел в вестибюль.
   Пока швейцар снимал с него парадное одеяние, чтобы тотчас же облечь в него другого, друзья окружили его. и привели в тупик своими противоречивыми мнениями о результатах экзаменов. Но тут звучный голос возвестил из залы, что "третий экзамен отложен".
   -- Провалили! -- сказал Гюссонэ. -- Идем!
   У каморки привратника они встретили Мартинона, раскрасневшегося, взволнованного, со смеющимися глазами и победно сияющим лицом. Он только что выдержал без сучка, без задоринки свой последний экзамен. Осталась только диссертация. Он сделается лицензиатом ранее, чем через две недели. Его семья знакома с министром, "блестящая карьера" открывается перед ним.
   -- Этот тоже перегнал тебя, -- заметил Дэлорье.
   Ничего нет унизительнее, как видеть, что глупые преуспевают в делах, в которых ты терпишь неудачу. Фредерик, уязвленный, возразил, что он презирает все это. Его стремления выше. И, так как, Гюссонэ уже уходил, то он отвел его в сторону и сказал:
   -- Само собой разумеется у них об этом ни слова.
   Скрыть это было тем более легко, что Арну на другой день уезжал путешествовать по Германии.
   Вечером, возвратясь домой, клерк, нашел своего друга странно изменившимся: он скакал, свистал. Дэлорье удивился такому настроению. Фредерик объявил, что он не поедет к матери, а употребит каникулы на работу.
   При известии об отъезде Арну он очень обрадовался. Он может являться туда, когда только пожелает, не боясь, что кто-нибудь помешает его визитам. Уверенность в полной безопасности придаст ему храбрости. Наконец, он не будет вдали от нее, не будет разлучен с нею. Что-то более крепкое чем железная цепь, приковало его к Парижу, внутренний голос говорил ему остаться.
   Те препятствия, которые у него были, он преодолел. В письме к матери он прежде всего признался в своем провале, объяснивши его тем, что изменили некоторые части программы, случаем, несправедливостью; впрочем, прибавлял он, ведь всех знаменитых адвокатов (он назвал их имена) прогоняли с экзаменов. Он рассчитывает пойти опять на экзамен в ноябре месяце. И, так как, у него мало времени, то он не приедет на каникулы домой. Кроме денег, приходящихся ему за три месяца, он просил еще двести пятьдесят франков, так как будет очень полезно пригласить репетитора. Все письмо было разукрашено сожалениями, жалобами, притворными ласками и уверениями в сыновней любви.
   Г-жа Моро, ожидавшая его приезда на следующий день, опечалилась вдвойне. Она скрыла ото всех ого неудачу и ответила, чтобы он "приезжал во всяком случае". Но все же к концу недели он получил деньги за три месяца вперед и просимую сумму 'на репетитора, которая и ушла на светло серые панталоны, белую фетровую шляпу и тросточку с золотым набалдашником.
   Когда он во все это облекся, он подумал:
   -- Может быть, у меня вид парикмахера?
   И сильно смутился.
   Чтобы решить, идти ли ему к г же Арну, он трижды бросал в воздухе монеты. Всякий раз предзнаменование оказывалось счастливым. Итак, сама судьба приказывала ему. Он нанял извозчика на улицу Шуазель.
   Быстро поднялся он по лестнице, потянул за шнур колокольчика, но звонка не последовало. Он почувствовал, что теряет сознание.
   Потом он из-за всей силы дернул за тяжелую кисть красного шелка. Раздался трезвон, постепенно затихнувший. И опять молчание. Фредерик испугался.
   Он приложил ухо к двери: ни звука. Он посмотрел в скважину замка -- и ничего не увидел в передней, кроме двух ручек тростей и цветочков на обоях. Он уже собирался было ретироваться. Но одумался и постучал, на этот раз несильно. Дверь отворилась: на пороге с всклокоченными волосами, малиновым лицом и злым видом стоял Арну
   -- Ну? Какого черта вас принесло? Входите!
   Он ввел его не в будуар, не в спальню, а в столовую, где на столе стояли бутылка шампанского и два бокала; резким тоном он спросил:
   -- У вас ко мне есть какое-нибудь дело?
   -- Нет, ничего, ничего, -- забормотал молодой человек, ища предлога для своего прихода.
   В конце концов он выдумал, что пришел узнать о ном, ибо он думал, что он в Германии, как сообщил ему Гюссонэ.
   -- Ничего подобного' -- ответил Арну. -- Какой ветер!
   Чтобы скрыть свое волнение, Фредерик ходил взад и вперед по комнате. Задев стул, он уронил зонтик, лежавший на нем; ручка из слоновой кости разбилась.
   -- Боже мой! -- вскричал он, -- я в отчаянии, я разбил зонтик г-жи Арну!
   При этих словах купец поднял голову и как-то особенно улыбнулся. Фредерик воспользовался представившимся случаем и заговорил о ней, скромно добавив:
   -- Нельзя ли видеть ее?
   -- Она у себя на родине, у больной матери.
   Он не посмел спросить о том, как долго она пробудет там, спросил только, где ее родина.
   -- Шартр. Вас удивляет это?
   -- Меня? Нет, почему же? Ничуть!
   Затем, совершенно не зная, что сказать друг другу, Арну вертел папиросу, отдувался, ходил вокруг стола, а Фредерик, стоя у печки, смотрел на стены, этажерки, паркет, и чарующие образы проходили в его памяти, вернее, перед его глазами. Наконец, он откланялся.
   Скомканный кусок газеты валялся в передней, Арну поднял его и встав на цыпочки, засунул его в колокольчик, чтобы продолжать, как сказал он, прерванный послеобеденный сон. Потом, пожимая Фредерику руку, добавил:
   -- Предупредите, пожалуйста, привратника, что меня нет дома.
   И с силою хлопнул за ним дверью.
   Фредерик спускался со ступеньки на ступеньку. Неуспех этой первой попытки отнял у него надежду на следующие. И наступили целых три месяца скуки. Так как у него не было никакой работы, то безделье только усиливало его печаль.
   Он по целым часам глядел со своего балкона на реку, текущую между сероватыми набережными, местами потемневшими, благодаря водосточным трубам, на плот для прачек, укрепленный у берега, где мальчишки, забавляясь, купали иногда в иле собачонку. Не обращая внимания на каменный мост, Нотр-Дам и на три висячих моста, находящихся слева от него, он всегда устремлял свой взор к набережной на густую листву старых дерев, похожих на липы, у пристани Монтеро. Башня Сен-Жака, городская Дума, Сен-Жерве, Сен-Луи, Сен-Поль возвышались напротив, среди крыш, -- и Гений на вершине Июльской колонны сверкал на востоке подобно крупной золотой звезде, тогда как в другом конце выпукло круглился в небе купол Тюльери своей тяжелой голубой массой. За ними, по ту сторону их, должен был находиться дом г-жи Арну.
   Потом он входил в свою комнату; и растянувшись на диване, предавался беспорядочным думам: здесь были и планы работ, и проекты, как вести себя, и мечты о будущем. Наконец, чтобы избавиться от самого себя, он выходил из дому.
   Он брел в Латинский квартал, обычно столь оживленный, но пустынный в это время года, ибо студенты уже разъехались по домам. Большие стены коллежей, казавшиеся более длинными при царившем безмолвии, имели вид еще более хмурый; кругом были слышны всевозможные звуки: звуки мирной жизни, удары крыльев в клетках, скрип токарного станка, стук сапожного молотка; продавцы платья, шедшие по средине улицы, напрасно заглядывали в каждое окно. В глубине безлюдных кафе приказчицы зевали перед полными графинчиками; газеты в порядке лежали на столах в читальнях; в прачечной белье развевалось от порывов теплого ветра. Время от времени он останавливался у лавок букинистов, но каждый омнибус, задевая тротуар, заставлял его оборачиваться; достигнув Люксембурга, он обыкновенно возвращался назад.
   Иногда надежда развлечься влекла его к бульварам. После темных переулков, дышавших свежею сыростью, он выходил на большие, пустынные площади, ослепительно освещенные, где монументы бросали на мостовую зубчатые тени. Появлялись телеги, вновь ожили магазины, и толпа оглушала его, особенно по воскресеньям, когда от Бастилии до Мадлен двигалась по асфальту громадная колеблющаяся волна народа, среди пыли и немолчного крика; он чувствовал тогда омерзение к этим полным фигурам, к ничтожным разговорам, довольству, написанному на потных лицах. Только сознание своего превосходства уменьшало усталость от этого зрелища.
   Он ходил ежедневно в "Художественную Промышленность"; чтобы узнать, когда приедет г-жа Арну, он очень тщательно справлялся о здоровье ее матери. Ответ Арну бывал неизменно один: "идет на улучшение", жена с девочкой возвратится на будущей неделе. Чем более медлила она приездом, тем более Фредерик выказывал беспокойства, так что Арну, тронутый таким вниманием, водил его пять или шесть раз обедать в ресторан.
   Фредерик, за время этих продолжительных свиданий с ним с глазу на глаз, убедился, что продавец картин не отличался большим умом. Он опасался, как бы Арну не заметил его охлаждения к себе, да кстати, пора было и отплатить ему за любезности.
   Желая угостить наилучшим образом, он продал старьевщику все свои новые костюмы за восемнадцать франков, прибавив еще оставшиеся у него сто, и пришел к Арну, чтоб пригласить его на обед.
   У него сидел Режембар. Отправились в ресторан Трех братьев Провансальцев.
   Гражданин начал с того, что снял верхнюю одежду и, уверенный в уступчивости своих приятелей, составил меню по своему вкусу. Однако несмотря на то, что он ходил в кухню для переговоров с поваром, спускался в подвал, где ему были известны все закоулки, призывал хозяина, которому "намыливал голову", он не остался доволен ни кушаньями, ни вином, ни сервировкой. При каждом новом блюде, при каждом новом сорте вина, после первого куска, после первого глотка, он бросал вилку или далеко отодвигал свой стакан; потом, навалившись на стол, восклицал, что в Париже невозможно стало пообедать. Наконец, не зная, что придумать, Режембар заказал себе бобов в прованском масле, "попросту", которые и утихомирили его немного, хотя и не удались как следует. Потом он завел с официантами разговор о прежних лакеях "Провансальцев": "Что сталось с Антуаном? С тем, кого авали Эженом? С маленьким Теодором, прислуживавшим всегда внизу? В то время все приготовлялось иначе, а бургундское было такое, какого теперь не сыщешь".
   Затем возник вопрос о цене на пригородную землю, -- это была спекуляция Арну; медля, он терял на ней; ну, да ничего: так как он не хочет продавать ни за по какие деньги, Режембар отыщет ему кой-кого. С карандашами в руках они производили бесконечные вычисления до самого конца дессерта.
   Кофе пошли пить с пассаж Сомона, в кофейню, находящуюся в антресолях. Фредерик все время стоял и следил за бесконечными бильярдными партиями, поливаемыми бесчисленными кружками пива. Пробыл он там до полуночи, сам не зная зачем, -- по малодушию, по трусости, тайно надеясь, что случится что-нибудь благоприятное для его любви.
   Когда же он увидит ее вновь? Он уже отчаялся в этом.
   Наконец, однажды вечером в конце ноября Арну сказал ему.
   -- Знаете, вчера вернулась жена.
   На другой день, в пять часов, он входил к ней.
   Он начал с поздравлений по поводу выздоровления ее матери, хворавшей столь серьезно.
   -- Хворавшей? Кто это вам сказал?
   -- Арну!
   Она сделала легкое "а", потом прибавила, что правда, сначала у нее были серьезные опасения, теперь же они исчезли.
   Она сидела у камина в вышитом глубоком креоле. Он же присел на канапе, держа на коленях шляпу. Разговор был натянутый; она умолкала ежеминутно, он тоже не находил ничего подходящего, никакой возможности, чтобы хоть что-нибудь сказать о своих чувствах. Но, так как он жаловался на то, что ему приходится тратить время на изучение крючкотворства, то она ответила:
   -- Да... я сочувствую... дела... -- и, склонив голову, впала в задумчивость.
   Он жаждал узнать причину этой задумчивости и даже не думал ни о чем ином. Тени сгущались вокруг них.
   Она встала, -- ей нужно идти по делам, -- и вскоре вышла в бархатной шляпке и в черной накидке, отороченной беличьим мехом. Он осмелился предложить проводить ее.
   Ничего не было видно; на дворе стоял холод, густой туман, заволакивая фасады домов, наполнял воздух зловонием. Фредерик вдыхал его с наслаждением; он чувствовал через ватную одежду форму ее локтя, ее ручка в замшевой перчатке на двух пуговицах, ее маленькая ручка, которую ему хотелось осыпать поцелуями, опиралась на его руку. Благодаря гололедице они немного скользили, и ему казалось, что их обоих укачивает в облаках ветер.
   Свет фонарей на бульварах вернул его к действ-тельности. Случай был удобный, но время летело. Он отложил объяснение в любви до улицы Ришелье. Но почти в это же самое время у магазина фарфоровой посуды она, остановясь, четко проговорила:
   -- Мы пришли, благодарю вас! В четверг, не правда ли, как всегда?
   Обеды возобновились, и чем чаще он посещал г-жу Арну, тем более увеличивалось его томление.
   Созерцание этой женщины изнуряло его, как слишком сильный аромат. Это состояние охватывало его всего, оно сделалось почти обычной формой его чувств, новым его существованием.
   Проститутки, попадавшиеся ему навстречу при свете газовых фонарей, певицы, выводящие рулады, наездницы на галопирующих лошадях, мещанки, шедшие пешком, гризетки в окошках, -- все женщины вызывали у него в памяти "ее" или по сходству, или по сильному контрасту. Он разглядывал в магазинах шали, кружева, подвески из драгоценных камней и воображал, как эта шаль драпирует ее стан, как эти кружева украшают ее корсаж и какими огнями играют драгоценные камни в ее черных волосах. На лотках у продавщиц распускались цветы для того только, чтобы она выбирала их, идя мимо; выставленные в башмачных магазинах, за стеклом, маленькие атласные туфельки, отороченные лебяжьим пухом, казалось, ждали ее ножек; все улицы вели к ее дому; экипажи стояли на площадях только для того; чтобы можно было скорее доехать к ней; весь Париж был связан о ной, -- огромный, со всеми своими шумами, он гудел как громадный оркестр вокруг нее.
   Когда он шел по Ботаническому саду, вид пальмы влек его в отдаленные страны. Они путешествовали вместе на спине верблюда, под палаткой на слонах, в каюте яхты по лазурному архипелагу, или рядом на двух мулах с колокольчиками, которые спотыкались в траве о разбитые колонны. Иногда он останавливался в Лувре перед старинными картинами; любовь всюду сопровождала его даже в прошлых веках, и он заменял ею персонажи картин. Вот она молится на коленях за стеклянной дверью со свинцовыми полосками, с высоким убором на голове времен XI столетия. Владычицей обеих Кастилий или Фландрии она сидит в накрахмаленной фризе и в стянутом лифе с пышными буфами. Окруженная сенаторами, в парчовом платье и под балдахином из страусовых перьев, она спускается по большой порфировой лестнице. Иногда он грезил, как она лежит в шелковых желтых шароварах на подушках гарема; все, что было прекрасного в мире -- сверкание звезд, известные музыкальные арии, фразы, очертания -- все внезапно и незаметно наводили его на мысль о ней. Что же касается того, чтобы сделать ее своей любовницей то он был уверен, что всякая попытка будет напрасной.
   Однажды вечером Диттмер, войдя к ней, поцеловал ее в лоб, Ловариас сделал тоже самое, говоря:
   -- Вы позволите, не правда ли, на правах друга?
   Фредерик пробормотал:
   -- Мне кажется, что мы все друзья.
   -- Но, не все старые, -- возразила она.
   Значит, косвенным образом она отстраняла его.
   Что же делать? Сказать ей, что он любит ее? Она, без сомнения, вежливо отклонит этот разговор, или же, в негодовании, откажет ему от дома. Он же предпочитал всевозможные терзания ужасной участи не видеть ее.
   Он завидовал таланту пианистов, шрамам солдат. Он желал тяжело заболеть, надеясь таким образом заинтересовать ее собой.
   Его удивляло одно, -- он не ревновал ее к Арну; он не мог иначе представить ее, как только одетой -- так стыдливость, казалось присуща ей, так она облекала свой пол в таинственную тень.
   Между тем, он мечтал о счастье жить с нею, говорить ей "ты", проводить медленно по ее волосам, стоять на коленях, охватив обеими руками ее талию, упиваться ее взглядом. Но для этого нужно было перевернуть жизнь; а он, неспособный действовать, проклиная Бога и обвиняя себя за малодушие, обуреваемый желаниями, метался, как узник в камере. Постоянная тоска снедала ого. По целым часам он оставался неподвижным, или же разражался слезами; однажды, когда у него не хватило сил сдержаться, Дэлорье сказал ему:
   -- Да, что с тобой, черт возьми?
   Фредерик страдал нервами. Дэлорье этому не поверил. Перед таким горем он чувствовал, что у него просыпается нежность, и он стал его утешать. Такой человек, как он, позволяет себе падать духом, какая глупость! Ну, случись это в юности, а теперь -- это только потеря времени.
   -- Ты портишь моего Фредерика. Я требую обратно прежнего. Человек, подать мне того, каким он был всегда! Ну, кури же трубку, животное! Встряхнись немного, ты огорчаешь меня!
   -- Это правда, -- сказал Фредерик, -- я сумасшедший!
   Клерк возразил:
   -- А, старый трубадур! Я хорошо знаю, что сокрушает тебя! Сердечко? Признайся? Э, одну потеряешь, четверых найдешь. Спасаются от добродетельных женщин с другими... Хочешь, я сведу тебя с женщинами? Тебе стоит лишь отправиться в Альгамбру? -- (Это были публичные балы, недавно открытые в конце Елисейских полей; предприятие прогорело со второго сезона от излишней роскоши для подобного рода учреждений). Там, кажется, весело. Поедем туда! Возьми с собою своих приятелей, если хочешь; я ничего не буду иметь даже против Режембара.
   Фредерик не пригласил "Гражданина". Дэлорье лишил себя общества Сенекаля. Они взяли с собой лишь Гюссонэ и Сизи с Дюссардье, и все впятером подкатили на одном извозчике к подъезду Альгамбры.
   Две галереи в Мавританском стиле тянулись направо и налево параллельно одна другой. Стена дома напротив занимала весь задний план, а четвертая сторона (та, где был ресторан) изображала монастырь в готическом стиле с цветными стеклами. Род китайской крыши покрывал эстраду, где играли музыканты; площадка была залита асфальтом, венецианские фонарики, привешенные к столбам, производили издали впечатление короны из разноцветных огней над танцующими. Там и сям на пьедесталах стояли каменные чаши, откуда поднималась тонкая струя воды, среди зелени виднелись гипсовые статуи Гебы или Купидона, липкие от не успевшей высохнуть масляной краски; аллеи, посыпанные ярко-желтым песком, были старательно выметены и выравнены, отчего сад казался больше, чем был на самом деле.
   Студенты гуляли со своими возлюбленными; приказчики из галантерейных магазинов с тросточками в руках важно прохаживались; гимназисты курили сигары; старые холостяки расчесывали гребешком свои крашенные бороды; были англичане, русские, уроженцы Южной Америки, трое восточных людей в фесках. Лоретки, гризетки и девицы пришли сюда в надежде найти покровителя, любовника, получить золотую монету или просто потанцевать; их платья цвета зеленой воды, сине-вишневые и лиловые, проносились и мелькали между ракитников и сиренью. Почти на всех мужчинах были костюмы из клетчатой материи, некоторые надели белые панталоны, несмотря на прохладный вечер.
   Зажигались газовые рожки.
   Гюссонэ, благодаря связям с модными журналами и мелкими театрами, знал многих женщин; он посылал им воздушные поцелуи и время от времени бросал своих друзей, чтобы поболтать с ними.
   Дэлорье завидовал его уменью. Он грубо пристал к рослой блондинке, одетой в бумажное желтое платье. Осмотрев его скучающим взглядом, она сказала: -- Нет! Не внушаете доверия, голубчик! -- и пошла прочь.
   Он принялся тогда за толстую брюнетку, которая, вероятно, была сумасшедшей, ибо при первых же словах его отскочила, пригрозив, что если он не отстанет, то она позовет полицию. Дэлорье силился рассмеяться, потом, отыскав женщину, сидевшую в уголке под фонарем, пригласил ее на кадриль.
   Музыканты, разместившись на эстраде в обезьяньих позах, пиликали и дули немилосердно. Капельмейстер, стоя, автоматически отбивал такт. Все веселились; развязавшиеся ленты шляпок задевали за галстухи, сапоги путались в юбках; все прыгали в такт; Дэлорье прижимал к себе свою дамочку, и, охваченный безумием канкана, бесновался среди танцующих, как огромная марионетка. Сизи и Дюссардье продолжали прогуливаться; молодой аристократ лорнировал девиц, и, несмотря на увещевания приказчика, не смел заговорить с ними, воображая, что всегда у подобных женщин находится "спрятанный в шкафу человек с пистолетом, выходящий оттуда для того, чтоб заставить подписать вас вексель".
   Они подошли к Фредерику. Дэлорье уже не танцевал. Все обращались друг к другу с вопросами, как закончить вечер. Вдруг Гюссонэ воскликнул:
   -- А, вот и маркиза Амаэги!
   То была бледная женщина с вздернутым носиком, в митенках до локтей и длинными, черными локонами, спадавшими на щеки, точно собачьи уши.
   Гюссонэ сказал ей:
   -- Мы должны устроить у тебя маленький праздник, восточный раут! Постарайся собрать из твоих подруг букет для этих французских рыцарей? Что же смущает тебя? Уж не ждешь ли ты своего гидальго?
   Андалузка опустила голову; зная неблестящее положение своего приятеля, она боялась, что ей придется потратиться самой. Но, как только она произнесла слово "деньги", Сизи предложил ей пять золотых, все что у него было в кошельке: дело было слажено. Но Фредерик исчез: ему показалось, что он узнал голос Арну, и увидел дамскую шляпку, он моментально нырнул под группу деревьев, стоящих невдалеке.
   Г-жа Ватназ сидела вдвоем с Арну.
   -- Извините! Я помешал вам?
    -- Менее всего на свете! -- возразил купец.
   Фредерик, по последним словам, их разговора понял, что он прибег к Альгамбре для того, чтобы переговорить с г-жей Ватназ о безотлагательном деле; по-видимому, Арну был не спокоен, ибо он сказал ей с тревогой:
   -- И вы вполне уверены?
   -- Вполне! Вас любят! Ах! Вот человек!
   И она надулась, выпятив свои толстые кроваво-красные губы. Но глаза у нее были дивные, карие с золотистыми точками, полные ума, страсти и чувственности. Они озаряли, точно светильники, желтоватый цвет худого лица. Арну, казалось, наслаждался ее раздражением.
   Он наклонился к ной со словами:
   -- Вы прелестны, поцелуйте меня!
   Она ваяла его за уши и поцеловала в лоб.
   В этот момент танцы прекратились; на месте капельмейстера появился молодой человек, очень жирный и, как воск, белый. Его черные волосы ниспадали как у Христа, бархатный жилет лазуревого цвета был украшен большими золотыми, пальмовыми ветками, вид у него был гордый, как у павлина, и глупый, как у индейского петуха; раскланявшись публике, он запел шансонетку. В ней говорилось, как поселянин, побывавший в столице, рассказывал о своем путешествии; артист пел на нижне-нормандском наречии, изображая пьяного; после каждого припева публика топала от восторга ногами. Дельмас, "певец с экспрессией", был слишком хитер, чтоб дать остыть энтузиазму. Ему быстро передали гитару, и он запел романс под названием "Брат Албанки".
   Фредерик вспомнил, что пел человек в лохмотьях на пароходе. Его глаза, помимо воли, устремились на подол юбки, расстилавшейся перед ним. После каждого куплета следовала длинная пауза, а ветер шелестел листвой, подобно плеску воды.
   Ватназ, отведя рукой ветку, которая мешала ей видеть эстраду, не отрывала взора от певца, расширив ноздри, сдвинув брови; она, казалось, была подавлена глубоким восхищением.
   -- Отлично! -- сказал Арну. -- Я понимаю, почему вы сегодня в Альгамбре. Дельмас нравится вам, дорогая.
   Она не хотела в этом сознаться.
   -- Ах, что за стыдливость!
   Iн, указав на Фредерика, Арну прибавил:
   -- Это скромнейший юноша!
   Компания, ища повсюду своего приятеля, зашла в беседку.
   Гюссонэ всех представил. Арну сейчас же предложил каждому сигару и угостил всю компанию шербетом.
   Ватназ покраснела, увидав Дюссардье. Она тотчас же поднялась и протянула ему руку:
   -- Вы не узнаете меня, г. Огюст?
   -- Как, вы и с ней знакомы? -- спросил Фредерик.
   -- Мы служили в одном магазине, -- ответил Дюссардье.
   Сизи тянул его за рукав; они вышли; едва он скрылся, Ватназ принялась восхвалять его характер. Она даже прибавила, что у него "гениальное сердце".
   Потом заговорили о Дельмасе, который, благодаря своей мимике, может пользоваться большим успехом на сцене; закипел спор; в одну кучу валили Шекспира, цензуру, стиль, народ, доходы с театра, Порт- Сен-Мартена, Александра Дюма, Виктора Гюго и Дюмерсана. Арну был знаком со многими знаменитыми актрисами; молодые люди наклонились к нему, чтобы не проронить ни слова. Но грохот оркестра заглушал его слова. Как только кадриль или полька кончались, все с хохотом бросались к столикам и подзывали лакеев; бутылки пива, лимонной воды так и хлопали среди зелени, женщины вскрикивали, точно куры, два господина чуть не подрались; задержали вора.
   Во время галопа танцующие хлынули в аллеи. Задыхаясь, смеясь, с раскрасневшимися лицами, они вихрем неслись, отчего развевались платья и полы сюртуков; тромбоны ревели все сильнее; ритм ускорялся; у средневекового монастыря послышался треск, начался фейерверк: разрывались петарды; завертелись солнца; свет бенгальских огней изумрудом осветил на минуту весь фасад, и при последней ракете публика испустила глубокий вздох.
   Толпа медленно расходилась. Облако порохового дыма плыло в воздухе. Фредерик и Дэлорье двигались шаг за шагом среди толпы, когда их поразило странное зрелище: Мартинон расплачивался там, где хранятся зонтики; он сопровождал даму лет пятидесяти, некрасивую, шикарно одетую, загадочного общественного положения.
   -- Этот гуляка, -- сказал Дэлорье, -- не так прост, как можно думать. Но, где же Сизи?
   Дюссардье указал на курительную комнату, и они увидели потомка рыцарей перед чашей пунша, возле розовой шляпки.
   Гюссонэ, пропадавший где-то уже минуть пять, снова показался в этот момент.
   Молоденькая девица опиралась на его руку и громко называла его "мой котеночек".
   -- Не следует, -- сказал он, -- не следует называть меня так публично. Зови лучше меня виконтом. Это придает свободный стиль, во вкусе Людовика XIII и мягких сапог, и нравится мне. Да, добрейшие, вот моя прежняя. Не правда ли, она мила?
   Он ваял ее за подбородок:
   -- Поклонись этим господам! Все это -- сыновья пэров Франции! Я вожусь с ними только для того, чтобы они назначили меня посланником.
   -- Вот, безумный! -- со вздохом произнесла Ватназ.
   Она попросила Дюссардье проводить ее до дому.
   Арну посмотрел им вслед, и, обратясь к Фредерику, спросил его:
   -- Нравится ли вам Ватназ? Впрочем, вы в этом отношении неоткровенны, мне думается, что вы скрываете свою любовь.
   Фредерик, побледнев, клялся, что ему нечего скрывать.
   -- А между тем, никому неизвестно, кто ваша возлюбленная, -- возразил Арну.
   Фредерик хотел было назвать наобум чью-нибудь фамилию. Но это могло дойти до нее. Он ответил, что так оно и есть -- у него нет любовницы.
   Купец побранил его:
   -- Сегодня вечером представлялся удобный случай. Почему вам было не воспользоваться, не поступить, как другие -- вон все уходят отсюда с женщинами.
   -- Ну, а вы? -- сказал Фредерик, выведенный из терпения его настойчивостью.
   -- Я что, голубчик мой! Я особая статья, я иду к собственной.
   Он кликнул кабриолет и исчез.
   Друзья шли пешком. Дул восточный ветер. Ни один не прерывал молчания. Дэлорье жалел, что не блеснул перед редактором журнала, а Фредерик впал в свою тоску. Наконец, он сказал, что бал в кабаке ему показался глупым.
   -- Чья же вина? Не бросал бы нас для своего Арну!
   -- Ну, чтоб я ни делал, все равно...
   Но у клерка на этот счет была совсем особая теория: достаточно только чего-нибудь сильно пожелать -- и все будет.
   -- А, между тем, ты сам...
   -- Меня это не трогает! -- сказал Дэлорье, поняв намек -- Стану я навязывать себе на шею женщину!
   И он обрушился на них за их резвость, глупость; короче, они ему противны.
   -- Но позируй, пожалуйста, -- сказал Фредерик.
   Дэлорье замолчал. Потом, вдруг, сказал:
   -- Хочешь пари на сто франков, что со мной пойдет первая встречная?
   -- Хорошо! Идет!
   Первая, кто попалась им на пути, была отвратительная нищая; они потеряли уже надежду на подходящую встречу, как на улице Риволн увидали высокую девушку с маленькой картонкой в руках. Дэлорье нагнал ее под аркадами.
   Она круто повернула по направлению к Тюльери; быстро достигла Карусельной площади; она кидала взгляды справа налево; побежала к извозчику; Дэлорье догнал ее. Он пошел рядом с ней и, говоря, выразительно жестикулировал. Наконец, она взяла его под руку, и они пошли по набережной. Потом свернули на площадь Шатлэ, где двадцать минут по крайней мере, прогуливались по тротуару, точно два моряка на вахте. Но вдруг они перешли мост Шанж, пересекли Цветочный рынок, набережную Наполеона. Фредерик шел за ними. Дэлорье дал ему понять, что он их стесняет, и что ему остается только последовать его примеру.
   -- Сколько у тебя еще осталось?
   -- Две монеты по сто су.
   -- Этого вполне достаточно! Покойной ночи!
   Фредерика охватило то изумление, которое испытывают Люди, при виде удавшейся шутки: "Он издевается надо мной, -- подумал он. -- Не подняться ли к себе -- Дэлорье, может быть, подумает еще, что он завидует? Как будто у меня нет любви во сто раз благородной, более редкой, более сильной!" Что-то в роде гнева толкало его вперед. Он очутился у подъезда г-жи Арну.
   Ни одного окна из ее квартиры не выходило на улицу. Однако, он не сводил глаз е фасада, точно мог взглядом пронизать стены. Теперь она лежит спокойно, как уснувший цветок, со своими прелестными волосами, утопающими в кружевах подушки, с полуоткрытым ртом, положив голову на руку.
   Но вдруг рядом с ней появилась голова Арну. Он пошел прочь, чтобы избавиться от этого видения.
   Ему вспомнился совет Дэлорье; ужас охватил его; он стал скитаться по улицам.
   Когда кто-нибудь приближался к нему, он старался рассмотреть его лицо. По временам луч света падал между его ног, описывая на гладкой мостовой дугу в четверть круга огромных размеров; из темноты выступал человек с корзиной и фонарем. Ветер в некоторых местах шелестел железом каминных труб; отдаленные звуки поднимались, перемешиваясь с шумом в его голове, и ему казалось, что он смутно слышит звуки кадрили. Ходьба поддерживала в нем это опьянение. Он очутился на мосту Согласия.
   И ему припомнился вечер в прошлом году, когда, выйдя от нее первый раз, он принужден был остановиться, -- так сильно билось его сердце от нахлынувших надежд. Теперь все они умерли.
   Темные тучи набегали на лик лупы. Он созерцал ее, думая о величии мировых пространств, о нищете жизни, тщете всего. Рассветало; зубы его отучали; полусонный, просыревший от тумана и весь в слезах, он спросил себя, почему не покончить со всем этим? Нужно сделать лишь одно движение. Голова своею тяжестью тянула его вниз, он видел свой труп, плывущий по воде; он нагнулся; перила были широки, и только благодаря усталости он не перескочил через них.
   Ужас охватил его. Он добрался до бульвара и упал на скамью. Полицейские разбудили его, убежденные, что он пропьянствовал всю ночь.
   Он поднялся и пошел. Но так как ему сильно хотелось есть, и так как все рестораны были закрыты, он зашел поужинать в кабачок на рынке, потом, рассудив, что еще слишком рано, прошатался вокруг Городской Думы до четверти девятого.
   Дэлорье уже давно отпустил свою Дульцинею; он писал за столом, стоявшим по середине комнаты. Около четырех часов дня явился Сизи.
   Благодаря Дюссардье, накануне вечером он заговорил-таки с одной дамой, даже проводил ее в экипаже вместе с ее мужем до дверей ее квартиры; она пригласила и его; он только что оттуда, но там не знают даже ее фамилии. "
   -- Что же вы хотите от меня? -- спросил Фредерик.
   Тогда аристократ стал молоть всякий вздор, болтал о Ватназ, об Андалузке и о всех остальных. Наконец, после многих обиняков, он объяснил цель своего прихода: полагаясь на скромность приятеля, он пришел для того, чтобы тот помог ему в одной попытке, после которой он будет смотреть на себя окончательно как на мужчину; Фредерик не отказал ему. Не называя имен, он рассказал об этом Дэлорье.
   Клерк нашел, что "все идет теперь прекрасно". Такое уважение к его советам еще более улучшило его хорошее настроение.
   Он с первого же дня пленился Клеманс Давиу, вышивательницей золотом военных мундиров, необыкновенно кротким существом, гибким, как тростник, с большими голубыми глазами, вечно изумленными. Клерк до того злоупотреблял ее доверчивостью, что уверил ее, будто ему пожаловали орден; он нацеплял на свой сюртук красную ленточку, когда они были наедине, но прятал ее на людях, чтобы, как он говорил, не оскорблять своего патрона. Впрочем, он держал ее на известном расстоянии, позволял, как паша, ласкать себя и, шутя, называл ее "дочерью народа". Она приносила ему всякий раз по маленькому букетику фиалок. Нет, Фредерик не хотел бы такой любви.
   Однако, когда они под руку уходили обедать в отдельный кабинет к Пинсон или Бариллоту, ему становилось как-то особенно грустно. Он и не предполагал, что вот уже год каждый четверг причинял страдания Дэлорье, когда чистил когти перед тем, как уйти на улицу Шуазель.
   Однажды вечером, проводив их взглядом со своего балкона, Фредерик увидел Гюссонэ, который издали знаками звал его. Фредерик спустился со своего пятого этажа.
   -- Дело в том, что в следующую субботу, двадцать четвертого, день ангела г-жи Арну.
   -- Как так, ведь ее зовут Марией?
   -- Но также и Анжелой. Празднование будет у них на даче, в Сфн-Клу; на меня возложена обязанность предупредить вас. В три часа дня вы найдете у редакции колымагу. Итак, дело кончено. Извиняюсь что побеспокоил вас. Но у меня еще столько дел!
   Едва вернулся Фредерик, как привратник принес ему письмо.
   "Г-жа и г. Дамбрез просят Фредерика Моро сделать им честь и быть у них на обеде в субботу 24 сего месяца. Соблаговолите ответить".
   -- Слишком поздно! -- подумал он.
   Однако, он показал письмо Дэлорье. Тот воскликнул:
   -- А, наконец! Но у тебя недовольный вид! Почему это?
   Фредерик, немного поколебавшись, признался, что на этот день у него другое приглашение.
   -- Сделай милость, брось ты улицу Шуазель! Не глупи! Я отвечу за тебя, если это затрудняет тебя.
   И клерк написал от третьего лица, что приглашение принято.
   Думая о светском обществе с лихорадочным вожделением, он воображал его себе каким-то искусственным созданием, действующим по математическим законам. Званный обед, встреча с влиятельным лицом, улыбка красивой женщины, -- целый ряд поступков, цепляющихся один за другой, дает гигантские результаты. Некоторые парижские салоны являются как бы машинами, принимающими материал в сыром виде и выбрасывающими его, в сто раз увеличив его ценность. Он верил в куртизанок, дающих советы дипломатам, в выгодные браки, в гений каторжан, в покорность случаю в руках сильных. Словом, он считал, что бывать у Дамбрез чрезвычайно полезно и доказывал это так хорошо, что Фредерик не знал в конце концов, на что решиться.
   Не сделать ли ему, по крайней мере, подарок г-же Арну, как имениннице? Само собой разумеется, он вспомнил о зонтике и хотел загладить свою неловкость. Он нашел очень изящный зонтик с тонко-резной ручкой из слоновой кости, вывезенный из Китая.
   Но стоил он сто семьдесят пять франков, а у него за душой не было и гроша, даже жить приходилось в кредит, надеясь на следующую получку. А между тем ему хотелось удержать его за собой, и несмотря на все свое отвращение, он прибег к Дэлорье.
   Тот ответил, что у него денег нет.
   -- Но мне необходимо, -- повторил Фредерик, -- крайне необходимо.
   Но Дэлорье повторил отказ.
   Фредерик вспылил.
   -- Ты мог бы иногда...
   -- Что?
   -- Ничего!
   Клерк понял. Он вынул из своих сбережений просимую сумму и, высыпав ее монета за монетой, произнес:
   -- Я не требую от тебя расписки, потому что живу на твой счет.
   Фредерик бросился ему на шею, искренне запротестовав. Дэлорье остался холоден. На следующий день, увидав на пианино зонтик, он сказал:
   -- А, вот для чего нужны были деньги!
   -- Я, вероятно, пошлю его, -- робко сказал Фредерик.
   Но случай пришел ему на помощь, -- он получил вечером конверт с черным ободком, -- г-жа Дамбрез, извещая его о смерти дяди, выражала сожаление, что приходится отложить удовольствие с ним познакомиться.
   Около двух часов он уже был в редакции журнала. Но Арну вместо того, чтобы ждать его и везти в своем экипаже, уехал еще накануне, не устояв против желания подышать свежим воздухом.
   Каждый год ранней весной он удирает из города и в течение нескольких дней сряду совершает большие прогулки, пьет молоко на фермах, заигрывает с поселянками, осведомляется об урожаях и уносит с собою в носовом платке пучки салату. Наконец, исполнилась давнишняя его мечта, -- он купил себе дачу.
   Пока Фредерик разговаривал с приказчиком, пришла Ватназ. Она была очень озадачена, не застав Арну. Кто знает, может он проведет там еще дня два? Приказчик советовал "съездить туда", но ей ехать туда было невозможно; послать письмо она боялась -- письмо может пропасть. Фредерик предложил передать его. Она быстро написала его, но поставила условием отдать его без свидетелей.
   Через сорок минуть Фредерик был в Сен-Клу.
   Дом находился в ста шагах от моста, на склоне холма. Забора не было видно за двумя рядами лип, луг спускался к самому берегу реки. Калитка была открыта; Фредерик вошел.
   Арну, растянувшись на траве, играл с котятами. Эта забава, по-видимому, поглотила его совершенно. Письмо Ватназ вывело его из оцепенения.
   -- Черт возьми, черт возьми! В самом деле тоска, она права, мне пора уезжать!
   Потом, сунув послание в карман, он с охотой стал показывать все свое хозяйство. Он водил Фредерика всюду: в конюшню, сарай, на кухню. Гостиная была направо, окна, в сторону Парижа, выходили на решетчатую террасу, увитую ломоносом. Но вдруг над их головами раздалась рулада; г-жа Арну, думая, что она. одна, занималась пением. Она пропела гамму, поупражнялась в трелях, арпеджиях. Были звуки, которые, казалось, то неподвижно стояли, то как капельки каскада быстро сыпались; ее голос, проходя сквозь жалюзи, нарушал глубокую тишину и возносился к голубым небесам.
   Вдруг пение прекратилось, пришли соседи, супруги Удри.
   Потом на верхней ступеньке лестницы появилась и она сама; она стала спускаться по лестнице; и он увидел ее ногу. На ней были открытые ботинки бронзово-золотистой кожи с тремя поперечными перекладинками, образовавшими на чулке золотую решетку.
   Приглашенные прибывали. Кроме Лефоше, адвоката, все были обычными гостями четвергов. Каждый привез какой-нибудь подарок: Диттмер -- сирийский шарф, Розенвальд -- альбом романсов, Бюррье -- акварель, Сомбаз -- собственную карикатуру, а Пеллерен -- рисунок углем, изображающий пляску мертвецов. Гюссонэ не привез никакого подарка.
   Фредерик выждал и после всех преподнес свой зонтик.
   Она очень благодарила его. Тогда он сказал:
   -- Но... Ведь это почти долг. Я был так огорчен.
   -- Чем? -- спросила она. -- Я не понимаю.
   -- К столу! -- закричал Арну, схватив его под руку, и шепнул ему: "Да вы опасный человек"!
   Нет ничего приятнее столовой, выкрашенной в цвет зеленой воды. На одном конце ее каменная нимфа окунала кончик ноги в бассейн в форме раковины. Через открытые окна был виден весь сад с продолговатым лужком, на краю которого росла старая шотландская сосна, на три четверти обнаженная; выпукло выделялись цветы на клумбах; а за рекой развертывались широким полукругом Булонский лес, Нейли, Севр, Медон. За оградой, на реке скользила парусная лодка.
   Сначала шла беседа о виде, растирающемся перед глазами, затем перешли к пейзажу вообще; начались споры; Арну между тем отдал приказание лакею запрячь американку к половине десятого: кассир вызывает его в город.
   -- Хочешь, и я с тобой поеду? -- спросила г-жа Арну.
   -- Ну, конечно! -- И он сделал низкий поклон в ее сторону: -- Вы знаете, сударыня, что жить без вас я не могу!
   Все стали делать ей комплименты, -- у нее такой прекрасный муж.
   -- Ах, это ведь не из-за меня одной, -- возразила она тихо, показывая на дочь.
   Потом разговор опять перешел на живопись, заговорили о неком Рюнодале, на котором Арну надеялся хорошо поживиться, и Пеллерен спросил его, правда ли, что знаменитый Саул Матиас приезжал из Лондона в прошлом месяце и предлагал ему двадцать три тысячи франков?
   -- Совершенно верно! -- и, обратившись к Фредерику, он сказал: -- Это тот самый господин, с которым я был в тот раз в Альгамбре, не по своей воле, уверяю вас, ибо эти англичане такой прескучный народ.
   Фредерик подозревал, что письмо Ватназ касалось какой-то истории с женщиной, восхитился той непринужденностью, с какой Арну нашел благовидный предлог, чтобы уехать, но его новая совершенно бесцельная ложь заставила его вытаращить глаза.
   Купец прибавил простым тоном:
   -- Как фамилия того высокого человека, вашего друга?
   -- Дэлорье, -- ответил Фредерик.
   И, чтоб загладить вину, которую он чувствовал перед ним, Фредерик стал его расхваливать, как человека необыкновенно умного.
   -- Ах, неужели! А он не показался мне таким славным, как тот юноша, приказчик из транспортной конторы.
   Фредерик проклял Дюссардье: она подумает, что он водится лишь с простыми людьми!
   Вскоре разговор коснулся украшения столицы, новых кварталов, и старик Удри упомянул среди крупных спекулянтов г. Дамбреза.
   Фредерик воспользовался случаем, чтоб поднять себе цену, и сказал, что знаком с ним. Но Пеллерен разразился громовой речью против лавочников: купцы мало чем отличаются друг от друга. Потом Розенвальд и Вюррье разговорились о фарфоре; Арну болтал с г-жей Удри о садоводстве, Сомбаз, шутник старой школы, подтрунивал над ее супругом. Он то называл его Одри (по фамилии какого-то актера), то доказывал, что он должен происходить от Удри-художника, писавшего только собак, ибо на его лбу шишки четвероногих. Он хотел даже ощупать его череп, но тот воспротивился, так как был в парике; дессерт закончился общим смехом.
   После кофе и куренья под липами вся компания, сделав несколько кругов по саду, отправилась гулять по берегу реки.
   Остановились около рыболова, чистившего угрей в рыбном садке. Марте захотелось рассмотреть их. Он вытряс их на траву; девочка, упав на колени, стала ловить их, то смеясь от удовольствия, то вскрикивая от страха. Рыба пропала. Арпу заплатил.
   Ему пришла мысль покататься на лодке.
   С одной стороны горизонт начал бледнеть, а в это же время, с противоположной, широкая оранжевая полоса протянулась по небу и перешла в красноватый тон у вершин холмов, которые уже окутались тьмой. Г-жа Арну сидела на большом камне и это зарево пожара служило ей как бы фоном. Все разбрелись; Гюссонэ, стоя у воды, бросал рикошетом камешки.
   Арну вернулся со старой шлюпкой, в которую, несмотря на увещевания наиболее благоразумных, усадил всех своих гостей, Лодка стала тонуть, пришлось высадиться.
   В гостиной, обитой ситцем, были уже зажжены свечи в хрустальных бра. Старушка Удри сладко спала в кресле, а другие слушали Лефоше, разглагольствующего о прелестях адвокатской деятельности. Г-жа Арну была у окна, Фредерик подошел к ней.
   Они заговорили о том же, о чем все. Она восхищалась ораторами; он предпочитал славу писателей. Но, возражала она, -- разве не испытываешь самую высшую радость, если непосредственно действуешь на толпу и видишь, как вся твоя душа, все твои чувства передаются ей. Но такая слава нисколько не манила Фредерика, -- у него не было честолюбия.
   -- Ах, почему же! -- заметила она. -- Его нужно иметь хотя бы немного.
   Они стояли друг подле друга у открытого окна. Ночь раскинула перед ними огромный вуаль в серебряных точках. Впервые, они вели беседу не о пустяках. Он узнал даже ее антипатии и вкусы: некоторых ароматов она не переносила, исторические книги интересовали ее, она верила снам.
   Он затронул вопрос о чувствах. Она говорила о тех невзгодах, которые несет за собою всякая страсть, но возмущалась лицемерной пошлостью, и эта прямота души так хорошо гармонировала с классической красотой ее лица, что, казалось, она в зависимости от нее.
   Иногда она с улыбкой останавливала свой взор на нем. В эти моменты он чувствовал, что ее взгляд проникает в его душу, как могучие лучи солнца, которые проникают через воду до самого дна. Он любил ее безо всякой надежды на взаимность; в своих нежных порывах, похожих на восторги благодарности, он хотел бы покрыть все ее чело потоком поцелуев. Под влиянием какой-то внутренней силы он стал выше душой; явилось желание жертвовать собою, и это было, тем сильнее, что он не мог насытить своего желания.
   Он не уехал вместе с другими, Гюссонэ тоже. Они должны были возвращаться в экипаже. Американка уже стояла у крыльца, когда Арну пошел, чтобы нарвать букет роз- Потом он связал цветы ниткой, и, так как стебли торчали в разные стороны, то он, порывшись в кармане, наполненном бумажками, ваял первую попавшуюся и завернул ею букет, 'скрепив очень толстой булавкой, и с чувством преподнес его жене:
   -- Простите, дорогая, что я не подумал об этом раньше.
   Она слегка вскрикнула; булавка, неловко воткнутая, уколола ее, и она пошла в спальню. Четверть часа ждали ее. Наконец, она появилась, схватила Марту и вскочила в экипаж.
   -- А твой букет? -- сказал Арну.
   -- Нет! Нет! Не стоит он того.
   Фредерик побежал за ним, она крикнула ему вслед:
   -- Мне его не надо!
   Но он все-таки принес его, говоря, что ему пришлось завертывать его снова, ибо цветы валялись на полу. Она сунула его под кожаный. фартук экипажа, и они поехали.
   Фредерик, сидевший с ней рядом, заметил, что она сильно дрожала. Проехав мост. Арну повернул налево.
   -- Да нет же! Но туда, ты ошибаешься, направо!
   Она казалась раздраженной, все сердило ее. Наконец, Марта закрыла глазки. Она вытащила букет вышвырнула его, потом схватила за руку Фредерика, и сделала знак, чтобы он об этом не заводил больше речи.
   Она приложила носовой платок к губам и более уже не шевелилась
   Сидевшие на коалах разговаривали о типографии, о подписке. Арну правил без внимания, -- обился с пути в Булонском лесу, и они попали на по какие-то лесные дороги. Лошадь шла шагом: ветви деревьев били по верху экипажа. Фредерик ничего не видел в темноте кроме двух глаз г-жи Арну; Марта лежала на ее коленях, он поддерживал ее головку.
   -- Она беспокоит вас? -- спросила мать.
   Он ответил:
   -- Нет! Нет!
   За ними медленно поднимались столбы пыли; проезжали через Отейль, все дома были заперты; изредка фонарь освещал угол стены, потом они попадали в темноту; раз он увидел, что она плачет.
   Что это? Угрызения совести? Желания? Что это такое? Эта печаль, которую он не мог объяснить, интересовала его как нечто личное; теперь между ними -- новая связь, нечто в роде соучастия; он сказал тоном настолько ласковым, насколько он был способен:
   -- Вам нехорошо?
   -- Да, немного, -- ответила она.
   Экипаж все катился, жимолость и сирень, окаймлявшие заборы, распространяли одуряющие ночные ароматы. Складками ее платья были покрыты ноги Фредерика. Ему казалось, что он сообщается со всей ее особою через тело ребенка. Он наклонился к девочке, и, отстранив ее красивые темные волосы, нежно поцеловал ее в лоб.
   -- Вы добрый! -- сказала г-жа Арпу.
   -- Почему?
   -- Потому что вы любите детей.
   -- Не всех!
   Он ничего более не оказал, но протянул левую руку ладонью вверх, воображая, что и она, быть может, поступит также, и руки их встретятся. Потом он устыдился и отдернул ее.
   Скоро выехали на мостовую. Экипаж покатился быстрее, число газовых рожков все увеличивалось, -- это уж Париж. Гюссонэ спрыгнул с козел у Гард- Мебель. Фредерик ждал, покуда въедут во двор; потом он постоял за углом улицы Шуазель, и увидал Арну, медленно направляющегося к бульварам.
   Со следующего дня Фредерик принялся изо всех сил работать.
   Он воображал себя в зале суда в зимний день, доканчивающим защитительную речь, когда присяжные уже бледны от усталости, а публика, притаив дыхание, напирает на потрескивающие перегородки судилища; он говорит уже четыре часа, резюмируя все свои доводы, подыскивая новые, и чувствуя при всякой фразе, при всяком жесте, как нож гильотины, висящий над его подзащитным, поднимается все выше и выше; потом он видит себя на трибуне в Палате Депутатов, оратором, несущим на своих устах спасение целому пароду; он топит противников своими прозопеями, уничтожает их быстрыми ответами, пронзает громовыми стрелами, побеждает музыкальными интонациями голоса, то иронически, то патетически, то величественно; "о н а" сидит в публике, скрывая под вуалью слезы энтузиазма; затем они встречаются; пи разочарования, пи клеветы, ни несправедливости не тронут его, если она скажет: -- Ах, как хорошо! -- и нежно проведет по его лицу ручками.
   Эти видения сверкали подобно маякам на горизонте его жизни. Его возбужденный ум делался все более эластичным и все более креп. До августа месяца он заперся и выдержал последние экзамены.
   Дэлорье. натаскивавший его с большим трудом на второй экзамен в конце декабря и на третий в феврале, удивлялся его рвению. Стали воскресать прежние надежды. Через десять лет Фредерик должен быть депутатом; через пятнадцать -- министром; почему и нет? При помощи отцовского состояния, которое в скором времени попадет в его руки, он может на первых порах основать газету, а что потом, будет видно. Что касается его, то он по-прежнему страстно жаждет кафедры на юридическом факультете: он защищал свою тезу на доктора так хорошо, что заслужил похвалы от профессоров.
   Фредерик свою тезу защитил через три дня. Перед отъездом на вакансии у него явилась мысль устроить вечеринку, чтоб завершить субботние собрания.
   Фредерик был весел. Г-жа Арну гостила у своей матери в Шартре. Но он скоро увидится с ней и кончит тем, что сделается ее любовником.
   Дэлорье, назначенный в этот самый день в говорильню на набережной Орсэ, произнес речь, вызвавшую гром аплодисментов. Хотя он вообще был воздержанным, но тут напился и за десертом сказал Дюссардье:
   -- Ты честный малый! Когда я буду богатым, то сделаю тебя своим управляющим!
   Все были счастливы; Сизи не стал кончать курса. Мартинон уезжал в провинцию продолжать стаж, его назначили туда товарищем прокурора. Пеллерен готовился приступить к картине: "Гений Революции", Гюссонэ на следующей неделе должен был прочесть директору одного маленького театра план своей пьесы, и не сомневался в ее успехе:
   -- За мной все признают уменье строить драму. Страсти! Я достаточно потерся среди людей! А что до остроумия, то это моя специальность.
   Он сделал прыжок, упал на обе руки и прошелся несколько раз вокруг стола вверх ногами.
   Эта мальчишеская выходка не развеселила Сенекаля. Ему только что отказали от места в пансионе за то, что он побил сына аристократа. Бедность увеличилась, он во всем винил социальный строй, проклинал богатых и все это изливал Режембару, делавшемуся все разочарованнее, недовольнее и брюзгливей. "Гражданин" принялся теперь изучать бюджетный вопрос и обвинял камарилью, что тратятся миллионы на Алжирию.
   Так как он не мог никогда заснуть, не побывав в кофейне Александр, то к одиннадцати часам он исчез. Другие разошлись позднее. Фредерик, прощаясь с Гюссонэ, узнал, что г-жа Арну должна была вернуться накануне.
   Он пошел в контору "Мессажери" и обменял взятый билет на другой. Около шести часов вечера он был у ее квартиры. Привратник сказал, что возвращение ее отложено еще на неделю. Фредерик пообедал один, потом слонялся по бульварам.
   Розовые облака тянулись в виде шарфов за крышами домов; над окнами магазинов начали подниматься маркизы; оросительные бочки дождем прибивали пыль, и свежесть смешивалась с запахом кафе, в открытые двери которых можно было видеть среди серебра и позолоты огромные букеты цветов, отражавшиеся в больших зеркалах. Толпа медленно двигалась. Мужчины, стоя группами на средине тротуара, разговаривали, женщины проходили с особенной негой в глазах и с тем оттенком камелий, который придает женской коже утомление от сильной жары. Что-то необыкновенное чувствовалось в воздухе и окутывало дома. Никогда Париж не казался ему столь прекрасным. Будущее рисовалось ему бесконечной вереницей лет, полных любви.
   Он остановился перед театром Порт-Сен-Мартен, чтоб просмотреть афишу, от нечего делать взял билет.
   Давали старинную феерию. Зрителей было мало; в слуховые окошки райка были видны маленькие голубые квадратики, а рампа образовывала сплошную полосу желтого цвета. На сцене был рынок рабов в Пекине, с колокольчиками, тамтамами, султаншами, остроконечными шапками и каламбурами. После первого действия он одиноко бродил по фойе и любовался стоящим у подъезда на бульваре большим ландо, запряженным парою белых лошадей; кучер был в коротких панталонах.
   Фредерик уже снова сел на свое место, когда в бельэтаж, в первую ложу вошли дама и господин. Муж с бледным, обрамленным полоской седой бороды, лицом, имел орден и то выражение холодности, какое присуще дипломатам. Жена была лет на двадцать по крайней мере моложе его, ни высокая, ни маленькая, ни дурная, ни хорошенькая, блондинка в английских локонах, в платье с гладким лифом и с большим веером из черного кружева. Для того, чтобы люди их круга поехали в театр в это время года, нужно было предположить какую-нибудь случайность или скуку при мысли провести вечерь вдвоем. Дама покусывала веер, господин сдерживал зевоту. Фредерик никак не мог вспомнить, где видел он это лицо.
   В следующем антракте, когда он шел по коридору, он встретил их обоих; на полупоклон, обвешанный им, г. Дамбрез, узнав его, подошел и стал извиняться за непростительную небрежность. Это был намек на многочисленные визитные карточки, посылаемые Фредериком по совету клерка. Однако, он перепутал года, думая, что Фредерик был лишь второй год в университете. Потом г. Дамбрез стал завидовать ему, что он едет в-деревню. Ему и самому необходимо отдохнуть, но дела удерживали его в Париже.
   Г-жа Дамбрез, опираясь на его руку, слегка наклоняла головку; оживленная любезность не соответствовала грустному выражению ее лица, только что бывшему.
   -- Однако, здесь много приятных развлечений -- возразила она на последние слова мужа. -- Как глупа эта пьеса! Не правда ли, молодой человек?
   И все трое продолжали стоять, разговаривая о театре, о новых пьесах-
   Фредерик, привыкший к ломанью провинциалок, не видал еще ни у одной женщины такой непринужденности, такой простоты, которая есть ни что иное, как известная утонченность в обращении и в которой наивные люди усматривают проявление к себе внезапной симпатии.
   Они рассчитывают на него, когда он вернется в Париж; г. Дамбрез поручал передать поклон Року.
   Фредерик, возвратясь домой, рассказал Дэлорье об этой встрече.
   -- Славно! -- воскликнул клерк. -- И не позволяй своей мамаше забрать себя в руки! Возвращайся-ка назад поскорее!
   На другой день по его приезде домой, г-жа Моро после завтрака повела его в сад.
   Она сказала, что счастлива видеть его на ногах, ибо они не так богаты, как думают; земля приносит мало дохода; фермеры платят неаккуратно; она принуждена была продать свой экипаж. Она изложила положение дел так. Когда она овдовела, один ловкий человек, а именно Рок, одолжил ей денег, и без всяких просьб с ее стороны, все возобновлял и оторачивал векселя. И вдруг он предъявил их ко взысканию. Ей пришлось пойти на все, уступить за бесценок Прэльскую ферму. Через десять лет она потеряла капитал, благодаря краху банка в Мелеве. Боясь заложить недвижимость, и в то же время желая сохранить прежний образ жизни для будущности сына, она еще раз согласилась на предложение со стороны Рока. Теперь долгов нет. Короче, у них осталось около десяти тысяч франков годового дохода, из которых две тысячи триста его, проценты с отцовского наследства.
   -- Не может быть! -- вскричал Фредерик
   Она сделала движение головой, означавшее, что это очень и очень может быть.
   -- Но, ведь, дядя же оставит ему что-нибудь?
   -- В этом нельзя быть уверенным.
   И они молча обошли весь сад. Она привлекла его к своей груди и сдавленным от слез голосом сказала:
   -- Ах, бедный мой мальчик! От скольких мечтаний приходится мне отказываться!
   Она советовала поступить ему клерком к г. Пруарам, адвокату, который в будущем передает ему свою контору. Поставив ее на более широкую ногу, можно будет перепродать ее, и найти богатую невесту.
   Фредерик не слушал. Он бессознательно смотрел в соседний сад, как раз напротив. Девочка лет двенадцати с рыжими волосами была там совершенно одна. Ина привесила себе серьги из ягод рябины, на ней был полотняный лифчик серого цвета, открытый на плечиках, золотившихся на солнце; ее белая юбочка была кое-где запачкана вареньем, во всей ее нервной и тонкой фигурке чувствовалась грация дикого зверька. Присутствие незнакомца, понятно, удивило ее; с лейкой в руках она остановилась, как вкопанная, устремив на него свои светлые, зелено-голубые глаза.
   -- Это дочь Рока, -- сказала г-жа Моро, -- он недавно повенчался со служанкою и узаконил своего ребенка.

VI.

   Разорен, ограблен, погублен!
   Он сидел на скамейке, ошеломленный, потрясенный. Он проклинал судьбу, у него явилось желание побить кого-нибудь; отчаяние его усиливалось от сознания, что ему предстоят оскорбления, позор; ибо Фредерик, вообразив, что отцовское состояние будет приносить ему доходу до пятнадцати тысяч ливров в год, косвенно дал понять это супругам Арпу. Теперь ого сочтут за хвастуна, негодяя, темную личность, которая проникла к ним, надеясь тем или иным способом извлечь из них пользу. А она, г-жа Арпу, -- как встретиться с ней теперь?
   Это совершенно невозможно, имея лишь три тысячи франков ренты! Не может же он постоянно квартировать в четвертом этаже, иметь вместо собственного слуги -- привратника, и круглый год появляться в одних й тех же жалких черных перчатках, посипевших на кончиках, в просаленной шляпе, в одном и том же сюртуке. Нет, нет, никогда' А между тем жизнь без нее невыносима. Ведь живут же многие недурно и без состояния, Дэлорье, например. Не малодушие ли -- придавать такое значение столь маловажным событиям! Бедность, быть может, в сто раз разовьет его способности. II он пришел в сильное возбуждение при мысли о великих людях, работавших в мансардах. Такая душа, как у г-жи Арну, должна быть тронута этим, она придет в умиление. Итак, эта катастрофа в конце концов -- счастье; подобию тем землетрясениям, которые обнаруживают сокровища, она пробудит к жизни скрытые богатства его натуры. Но на земле есть лишь одно место, где можно использовать их, -- Париж! По его понятиям, искусство, наука и любовь (эти три лица Божества, как бы сказал Пеллерен) зависели исключительно от столицы.
   Он объявил вечером матери, что возвращается туда. Г-жа Моро была изумлена н возмущена. Это безумие, нелепость! Он сделает гораздо лучше, если последует ее советам, т. ф. останется около нее и поступить в контору. Фредерик пожал плечами: "В контору!" Он находил оскорбительным подобное предложение.
   Тогда добрая женщина прибегла к другому способу воздействия. Нежным голосом и тихо всхлипывая, она стала говорить ему о своим одиночестве, старости, жертвах, ею принесенных. Теперь, в несчастье, он оставляет ее! Потом намекая на свою близкую кончину, она произнесла:
   -- Боже мой, потерпи немного! Скоро ты будешь свободен!
   Эти жалобы повторялись раз двадцать в день в течение трех месяцев; подкупали и удобства домашней жизни; он радовался мягкой постели, салфеткам без дыр; наконец, обессиленный, притупленный, побежденный неодолимой силой кротости, Фредерик позволил отвести себя в контору Пруарам.
   Там он не обнаружил ни знаний, ни способностей. До сих пор на ново смотрели, как на. молодого человека с большими задатками, который будет гордостью своего департамента. Теперь все были разочарованы им.
   Сначала он говорил себе: -- нужно уведомить г-жу Арпу, -- и целую неделю обдумывал то целые дифирамбы, то коротенькие записочки, в сжатом и возвышенном стиле. Его удерживала боязнь сознаться в своем положении. Потом он подумал, что было бы гораздо лучше написать мужу. Арну знает жизнь и сумеет понять все. Через недели две его сомнения разрешились.
   -- Э! встречам нашим все равно конец -- и пусть забудут обо мне. Тогда, по крайней мере, я не упаду в ее глазах- Она подумает, что я умер, и пожалеет меня... может быть.
   Склонный к крайним решениям, он и на этот раз дал себе клятву никогда не возвращаться в Париж и даже не справляться о г же Арну.
   А между тем он грустил о запахе газа и о грохоте омнибусов. Он размышлял о каждом сказанном ею слове, представлял себе тембр ее голоса, блеск ее глаз, -- и смотря на себя, как на мертвеца ровно ничего не делал больше.
   Он вставал очень поздно, и смотрел в окно на тянувшиеся мимо возы. Особенно дурно он провел первый полгода. Иногда он испытывал негодование на самого себя. Тогда он выходил из дому, шел за город, прямо по лугам, на половину затопленным зимним разливом Сены. Ряды тополей отделяли их один от другого. Кое-где возвышались мостики. Он скитался до самого вечера, шурша опавшими листьями, вдыхая туман, перепрыгивая через канавы; по мере того, как кровь начинала в нем циркулировать быстрее, у него являлось желание какой-нибудь необычайной деятельности; то он хотел сделаться северо-американским охотником, то слугой у паши на Востоке, то поступить на службу матросом; и изливал свою печаль в длинных письмах к Дэлорье.
   А тот изо всех сил старался пробиться вперед. Малодушное поведение друга и его вечные иеремиады казались ему глупыми. Скоро их переписка свелась почти на нет. Фредерик подарил всю свою обстановку Дэлорье, который оставил их квартиру за собою. Время от времени мать заговаривала об этом, и в один прекрасный день он наконец, сознался в том, что сделал. В тот момент, когда она начала бранить его, ему подали письмо.
   -- Что с тобой? -- сказала мать, -- Ты дрожишь?
   -- Со мной? Ничего! -- ответил Фредерик.
   Дэлорье сообщал ему, что он дал у себя пристанище Сенекалю; они, вот уже две недели, живут вместе. Итак, Сенекаль поселился теперь среди вещей, купленных у Арпу. Он может их продавать, делать по их поводу замечания, отпускать шуточки. Фредерик почувствовал себя уязвленным до глубины души. Он поднялся к себе в комнату. Ему хотелось умереть.
   Мать позвала его. Ей нужно было посоветоваться относительно какой-то посадки в саду.
   Сад, на подобие английского парка, разделялся по средине частоколом: одна половина принадлежала Року, у которого еще был огород на берегу реки. Поссорившиеся соседи избегали выходить в сад в одно и то же время.
   Но с приездом Фредерика, старик прогуливался там чаще и не скупился на любезности по адресу сына г-жи Моро. Он высказывал сожаления, что тому приходится жить в маленьком городишке. Как-то он сообщил, что г. Дамбрез справлялся о нем. В другой раз Рок распространился на счет того, что в Шампани существует обычай, по которому легко можно было сделаться дворянином.
   -- В те времена вы были бы важным господином, ибо девичья фамилия вашей матушки де-Фуван. А что там нп говори, фамилия кое-что да значит! Впрочем, -- прибавил он с лукавым видом, -- все зависит от министра.
   Аристократические претензии особенно не шли к его особе. Он был мал ростом, длинный сюртук каштанового цвета еще больше удлинял его талию. Когда он снимал свое фуражку, лицо его с остроконечным носом становилось почти женским; желтые волосы его были похожи на парик; при встрече со знакомыми он низко кланялся, прижимаясь к стене.
   До пятидесяти лет он довольствовался услугами Катерины, женщины с лицом, изрытым оспою, его ровесницы, родом из Лотарингии. Но в 1834 году он вывез из Парижа прекрасную блондинку с овечьим лицом, но с "царственной осанкой". Скоро увидели ее важно расхаживающей в огромным серьгах, а после рождения девочки, записанной под именем Елисаветы- Олимпиады-Луизы Рок, дело стало и совсем понятным.
   Катерина ожидала, что, из-за ревности, она возненавидит ребенка. Но наоборот, полюбила ее. Она окружила ее заботами, вниманием и ласками, чтобы занять место матери и выставить последнюю в дурном свете; это было тем легче сделать, что г-жа Элеонора совершенно забросила малютку, предпочитая болтать в лавках у своих поставщиков. На следующий день после венчания, она поехала с визитом к жене супрефекта, перестала говорить прислуге "ты", и решила, что хороший тон обязывает ее быть строгой к дочери. Она присутствовала на уроках; учитель, старый чиновник из мэрии, не знал, как взяться за дело. Ученица оказалась строптивой, получала оплеухи, шла плакать на колени Катерины, которая неизменно находила ее правой, и женщины бранились, а Рок приказывал им молчать. Он женился из-за любви к дочери и не хотел, чтоб ее мучили.
   Нередко она ходила в изодранном платьице, в панталонах, обшитых кружевами, по большим праздникам ее выводили на улицу, разодетую, как принцессу, в пику местным обывателям, не позволявшим своим мартышкам водиться с нею, незаконнорожденной.
   Она росла одиноко в своем саду, качалась на качелях, гонялась за бабочками, замирала, наблюдая за жуком, падающим на розовый куст. Подобный образ жизни, разумеется, придавал ее лицу выражение смелости и мечтательности. Ростом она была с Марту, поэтому Фредерик сказал ей при встрече:
   -- Позвольте поцеловать вас, барышня?
   Маленькая особа подняла головку и ответила;
   -- Хорошо, пожалуйста!
   Но частокол разделял их друг от друга.
   -- Надо лезть, -- оказал Фредерик.
   -- Нет, ты лучше подыми меня.
   Он перегнулся через ограду и схватил ее подмышки, поцеловал ее в обе щеки и снова поставил ее на прежнее место. С этих пор это вошло у них в обычай.
   Заслышав его шаги, она всякий раз без обиняков, точно четырехлетний ребенок, бросалась ему навстречу, или же, спрятавшись за дерево, начинала лаять, желая испугать его.
   Однажды, когда г-жи Моро не было дома, Фредерик привел Луизу в свою комнату. Она открыла все флаконы с духами и сильно напомадила собе волосы; потом, без малейшего стеснения легла на его постель и пролежала все время, пока была у него.
   -- Я воображаю, что я -- твоя жена, -- сказала она.
   На следующий день он застал ее всю в слезах. Она призналась, "что оплакивает свои грехи", и так как оп допытывался о них, то она сказала, опустив глаза:
   -- Не расспрашивай меня.
   Наступил день первого причастия. Утром ее водили к исповеди.
   После принятия Святых Тайн она не сделалась благоразумней; иногда ею овладевало настоящее бешенство, и чтоб успокоить ее, прибегали к помощи Фредерика.
   Часто он брал ее на прогулку. И в то время, как он, шагая, мечтал, она на опушке хлебов рвала мак, а если замечала, что он грустнее обыкновенного, старалась утешить его ласковыми словами. Его сердце, лишенное взаимной любви, откликнулось на эту детскую привязанность; он рисовал ей разных господинчиков, рассказывал сказки, стал читать ей вслух.
   Он начал с "Романтической хроники", сборника стихов и рассказов, тогда нашумевшего. Потом, забывая ее возраст, плененный ее сообразительностью, прочел ей "Аталу", "Пятое марта", "Осенние листья". Но один раз ночью (вечером она прослушала "Макбета" в прозаическом переводе Летурпера). она проснулась с криком. "Пятно! пятно!" Зубы ее стучали, она дрожала, и, устремив испуганные глаза на правую руку, вытирала ее, крича: Пятно! пятно!" Наконец, явился врач, предписавший ей избегать всяких волнений.
   Обыватели усмотрели в этом лишь плохое предзнаменование для ее нравственности. Пошел слух, что "Моро-сын" хочет сделать из нее в будущем актрису.
   Вскоре все занялись другим событием, именно приездом дяди Бартелеми. Г-жа Моро уступила ему свою спальню и довела свою угодливость до того, что готовила скоромное в постные дни.
   Старик был не очень-то любезен. Шли бесконечные сравнения Гавра и Ножава, в котором он находил и воздух тяжелым, и хлеб плохим, и улицы дурно вымощенными, и провизию посредственной, и жителей лентяями.
   -- Что за жалкая у вас торговля!
   Он порицал за сумасбродство покойного брата; сам-то он сколотил капиталец, приносящий двадцать семь тысяч ливров в год! Наконец, прогостив неделю, он уехал, и поднимаясь на подножку экипажа, кинул малоутешительные слова:
   -- Очень был рад видеть вас в достатке.
   -- Тебе ничего не достанется! -- сказала г-жа Моро, входя в столовую.
   Дядя приезжал, уступив лишь ее неотступным просьбам; всю неделю она добивалась узнать что-либо об его намерениях, может быть, даже слишком явно. Теперь она раскаивалась в этом и сидела в своем кресле с опущенной головой, с поджатыми губами. Фредерик, сидя напротив, наблюдал за ней; оба хранили глубокое молчание, как пять лет тому назад, когда он приехал из Монтеро. Такое совпадение невольно вызвало в нем воспоминание о г-же Арну.
   В этот момент под окнами раздалось щелканье бича, и чей-то голос окликнул его.
   То был Рок в своей корзинке. Он ехал на целый день в Фортэль к Дамбрезам и радушно приглашал Фредерика сопутствовать ему.
   -- Вам нет надобности иметь особое приглашение, раз вы со мной.
   Фредерик хотел согласиться. Но чем он объяснит им свое окончательное переселение в Ножан? Не было у него и приличного летнего костюма; наконец, что скажет мать? Он отказался. С этих пор сосед стал менее дружелюбен. Луиза подрастала. Элеонора вдруг опасно заболела; к великому удовольствию г-жи Моро, дружеская связь с ними ослабела: она боялась, что близость с подобными людьми может дурно отозваться на карьере сына.
   Она мечтала купить для него место в судебной канцелярии; Фредерик не очень восставал против этого. Теперь он сопровождал ее к обедне, по вечерам играл с нею в империал. Он привыкал к провинции, погрязал в ней; даже любовь его приняла какую-то мрачную нежность, какое-то усыпляющее очарование. В письмах он изливал свою печаль, примешивал ее и ко всякому чтению; не оставляла она его и во время загородных прогулок, и разливаясь повсюду, почти иссякла в нем самом, так что г-жа Арну казалась ему умершей, могилу которой, к своему удивлению, он даже не знал,--такой тихой и безропотной стала его страсть.
   Однажды, 12 декабря 1845 года, около девяти часов утра, кухарка принесла ему письмо в спальню. Адрес был написан крупным почерком, незнакомой рукой; Фредерик, еще не совсем очнувшись, не спешил распечатать его.
   Наконец, он прочел; "Гаврский Мировой Суд III округа". "Милостивый Государь, "Г. Моро, Ваш дядя, умер ab intestat"...
   Он -- наследник!
   Как будто за стеной случился пожар, он вскочил с постели босыми ногами, в одной рубашке: провел рукой по лицу, не веря глазам, думая, что он еще грезит, и, чтоб утвердиться в действительности, настежь распахнул окно.
   Выпал снег; крыши были белы; он узнал даже лохань для стирки белья, на которую он наткнулся накануне вечером.
   Он перечитал письмо три раза кряду; неужели это истинная правда? Все состояние дяди? Двадцать семь тысяч ливров ежегодного дохода? И бешенная радость охватила его при мысли, что он снова увидит г-жу Арну. С четкостью галлюцинирующего он увидел себя возле нее с подарком, завернутым в шелковую бумагу; у подъезда его ждет тильбюри... или нет, лучше двуместная черная карета со слугою в коричневой ливрее; он слышит, как лошадь бьет копытом о мостовую, и позвякивание металлической уздечкой сливается со звуком их поцелуев. И так будет ежедневно, и без конца! Он станет их принимать у себя; столовая будет обита красным сафьяном, будуар -- желтым шелком, н всюду диваны, диваны! А какие этажерки! Какие китайские вазы! что за ковры будут у него! Картины сменялись столь без-порядочно, что он ощущал головокружение. Он вспомнил о матери и сошел вниз, держа письмо в руках.
   Г-жа Моро старалась сдержать свое волнение, по потеряла сознание. Фредерик обнял ее и поцеловал в лоб.
   -- Добрая мать, ты теперь снова будешь с экипажем! Смейся же, не плачь больше! радуйся!
   Через десять минут новость долетела до самого предместья. Бенуа Гамблен, Шамбион, все сбежались. Фредерик урвал минутку, чтобы написать Дэлорье. Визиты следовали за визитами. Весь день после обеда прошел в приеме поздравлений. За ними позабыли и о жене Рока, которая, между тем, была "очень плоха"!
   Вечером, когда Моро остались одни, мать сказала Фредерику, что она советует ему поселиться в Труа и сделаться адвокатом: на родине гораздо легче получать выгодные дела.
   -- Ну, это уж слишком! -- вскричал Фредерик.
   Едва он почувствовал счастье в своих руках, как хотят его отнять! Он объявил о своем непреложном решении -- жить в Париже.
   -- Что ж ты там будешь делать?
   -- Ничего!
   Г-жа Моро, удивленная его тоном, спросила, кем же он хочет быть?
   -- Министром! -- ответил Фредерик.
   Он утверждал, что он нисколько не шутит, -- он имеет намерение пойти по дипломатической части, -- знания и склонности влекут его именно на это поприще. Он поступит сначала в Государственный Совет по протекции г. Дамбреза.
   -- Разве ты знаком с ним?
   -- Ну да! Через Рока.
   -- Странно! -- проговорила г-жа Моро.
   Он пробудил в ее душе прежние честолюбивые мечты. Она мысленно предавалась пм и не заговаривала более о других планах.
   Если бы Фредерик поддался чувству нетерпения, то оп тотчас же и уехал бы. Но на другой день все места в дилижансе были взяты; приходилось скрепи сердце, остаться до семи часов вечера, еще на день.
   Они садились обедать, когда церковный колокол протяжно ударил три раза; вошла служанка и объявила, что г-жа Элеонора скончалась.
   Эта смерть, впрочем, не была ни для кого горем, даже для ее собственной дочери. В будущем для молодой девушки могло быть даже лучше от этого.
   Благодаря соседству домов было слышно, как приходили и уходили; доносились звуки голосов; мысль, что так близко от лих находится покойница, внесла что-то печальное в их расставание. Г-жа Моро раза два-три вытирала глаза. У Фредерика сжималось сердце.
   После обеда Катерина остановила его в дверях. Барышня хочет непременно его повидать. Она ждет его в саду. Он вышел, перелез через забор и, натыкаясь на деревья, направился к дому Рока. Одно из окон во втором этаже было ярко освещено; в темноте он увидел тень, потом послышался шепот:
   -- Это я!
   Луиза показалась ему выше обыкновенного, верно, благодаря черному платью. Не зная, что сказать, он ограничился тем, что взял ее за руки и со вздохом произнес:
   -- Ах, моя бедная Луиза!
   Она молчала, внимательно всматриваясь в него. Фредерик боялся пропустить дилижанс; ему чудился вдалеке грохот колес и, чтоб покончить, он сказал:
   -- Катерина Передала мне, что ты хочешь что-то...
   -- Да. Я хотела сказать вам...
   Это "вы" удивило его.
   -- Что же именно? -- прервал он ее молчание.
   -- Я не знаю... Я забыла... Правда ли, что вы уезжаете?
   -- Да, сейчас.
   Она повторила:
   -- Ах! Сейчас? Навсегда? Мы больше не увидимся?
   Рыдания душили ее.
   -- Прощай, прощай, обними же меня!
   И она горячо обняла его.
   
   

ЧАСТЬ ВТОРАЯ.

I.

   Когда Фредерик занял свое место в переднем, отделении, и дилижанс, запряженный пятью лошадьми, тронулся, он почувствовал, что он точно опьянел. Как архитектор чертить план дворца, так и он обдумывал заранее свою жизнь. Он наполнил ее утонченностью и великолепием; она. возносила его на небеса; всего было в изобилии; это созерцание было столь глубоко, что окружавшие его предметы исчезли.
   Под Сурденским косогором он опомнился и понял, где ехали. Самое большое сделали пять километров. Он был возмущен. Он опустил окно, чтобы лучше видеть дорогу. Много раз он обращался с вопросом к кондуктору, в котором часу, наверное, они приедут. В конце концов он успокоился и сидел в своем углу с открытыми глазами.
   Фонарь, привешенный к козлам, освещал крупы коренников. Немного далее можно было различить лишь гривы остальных лошадей, колеблющиеся подобно белым волнам; от лошадиного дыхания сгущался пар по обеим сторонам упряжи; железные цепочки звенели, стекла дрожали в рамах; тяжелая карета, ровным ходом катилась по шоссе. То там, то сям мелькнет стена сарая, или одинокая гостиница. Когда приходилось проезжать по деревням, хлебная печь в булочной отбрасывала пламя пожара, и чудовищный силуэт лошадей бежал по противостоящему дому. На станциях, пока перепрягали лошадей, на минуту воца-<...>
   

(Продолжение следует)

--------------------------------------------------------------------------------------

   Источник текста: Полное собрание сочинений: новые переводы / Гюстав Флобер. -- Санкт-Петербург: Шиповник. Том 4: Сентиментальное воспитание / пер. с фр. В. Н. Муромцевой. -- 1915. -- 536 с.
   
   
   
   
 Ваша оценка:
Связаться с программистом сайта.

Рейтинг@Mail.ru