Филон Огюстэн
Английские историки - I

Lib.ru/Классика: [Регистрация] [Найти] [Рейтинги] [Обсуждения] [Новинки] [Обзоры] [Помощь]
Скачать FB2

 Ваша оценка:

Англійскіе историки.

[]

I. Фроудъ *).

*) Статья Augustin Filon изъ Revue des Deux Mondes.

I.

   Сорокъ девять лѣтъ тону назадъ молодой человѣкъ, по имени Джемсъ-Антоній Фроудъ, въѣзжалъ въ Оксфордъ, чтобы получить тамъ ученую степень. Университетскій городъ представлялъ тогда почти такой же видъ, какъ и теперь, съ своею медленно текущею рѣкой, нормандскими монастырями, перемежающимися съ зеленью и широкими лужайками, на которыхъ виднѣлись черныя фигуры студентовъ. Но если заглянуть во внутреннюю жизнь обитателей, какая громадная разница между теперешнимъ Оксфордомъ и Оксфордомъ 1838 г.! Страшный нравственный переворотъ совершался тогда въ умахъ, въ особенности молодаго поколѣнія; дѣло шло не болѣе и не менѣе, какъ объ уничтоженіи религіозной реформы XVI столѣтія. Для того, чтобы понять, какъ родилось и выросло это движеніе, нужно представить себѣ тотъ періодъ оцѣпенѣнія и сухой прозы, который ей предшествовалъ. Если бы вамъ случилось войти въ сельскую церковь около 1830 г., вы нашли бы ее такою же, какою оставили ее пуритане: бѣлыя известковыя стѣны; столъ въ качествѣ алтаря; безъ расписныхъ стеколъ, безъ органа; ни креста, ни пѣнія,-- словомъ, ничего такого, что бы помогало молиться, что бы успокоивало, восторгало, трогало,-- ничего, что бы напоминало о присутствіи Бога въ его святилищѣ. Священнослужитель отличался отъ другихъ gentlemen'овъ округа только воротникомъ своего сюртука и заботливостью, съ которой онъ воздерживался отъ клятвы. Онъ охотился, ѣздилъ верхомъ, засѣдалъ въ мировомъ судѣ. Онъ дѣлалъ выговоры матерямъ незаконныхъ дѣтей и отправлялъ въ тюрьму мелкихъ воришекъ. Его призывали, чтобы изгнать дьявола; съ нимъ же совѣтовались и въ случаѣ болѣзни коровъ. Его обязанности относительно церкви ограничивались тѣмъ, что на недѣлѣ онъ справлялъ свадьбы и похороны, а по воскресеньямъ бормоталъ слова божественной службы передъ нѣсколькими сонными старухами. Отецъ Фроуда, архидіаконъ, былъ духовнымъ лицомъ именно такого тина. Это былъ человѣкъ практическій, который, прежде всего, желалъ видѣть своихъ дѣтей "пристроенными" заблаговременно. "Наше религіозное ''бразованіе,-- говоритъ Джемсъ-Антоній,-- никогда не шло дальше Катехизиса^.
   Какъ церковныя стѣны, вѣра была гола и холодна. Кто-то далъ такое опредѣленіе англиканской церкви: католическій молитвенникъ, кальвинистскій символъ вѣры и арминіанское духовенство. Дѣйствительно, Book of Common prayer ничто иное, какъ римскій требникъ, изъ котораго вырвано нѣсколько страницъ, самыхъ прекрасныхъ и наиболѣе выразительныхъ. Что же касается тридцати девяти статей, которыя со времени Елизаветы образуютъ основу ортодоксіи, онѣ своею коварною двусмысленностью долженствовали, по мысли составителей, помирить Римъ и Женеву. Сквозь петли этой мистической ткани, предназначенной для уловленія человѣческой совѣсти, сущность догмата ускользнула... Въ сущности, во что они вѣрили, и вѣрили ли во что-нибудь? Была ли ихъ религія жирой или отжившей? Да и существовала ли даже она когда-нибудь? Вотъ о чемъ должны бы они были себя спросить, если бы стали о чемъ-нибудь спрашивать. Но дѣти машинально повторяли слова отцовъ и тѣмъ кончалось. И даже этотъ призракъ догмата, каковъ бы онъ ни былъ, грозилъ разлетѣться въ прахъ передъ либеральнымъ потокомъ, который хлынулъ въ Англію наканунѣ реформы 1832 г.
   Вдругъ что-то зашевелилось среди этой неподвижности, мертвое тѣло подало признаки жизни. Первымъ проявленіемъ этого было напечатаніе въ 1827 г. Христіанскаго года Кебля. Превосходная книга, -- одна изъ самыхъ благотворныхъ книгъ, какія я знаю,-- точно нарочно созданная для того, чтобы возвѣстить новую эру, напоминающая мягкость и прозрачную свѣжесть разсвѣта, предшествующаго прекрасному дню. Ничего похожаго на какой-нибудь скучный и безцвѣтный сборникъ духовныхъ пѣсенъ. Авторъ былъ истиннымъ поэтомъ, могущимъ поспорить, если бы захотѣлъ, по оригинальности съ Кольриджемъ и по глубинѣ чувства съ Вордсвортомъ. Онъ владѣлъ двумя дорогими талантами: онъ любилъ людей и прекрасно понималъ природу. Шагъ за шагомъ, онъ велъ читателя черезъ всѣ религіозныя торжества, смѣшивая вѣру съ чувствомъ, переплетая фазы жизни Христа съ круговоротомъ времени года. Англиканская вѣра была, въ сущности, католицизмомъ, лишеннымъ свойственной ему поэзіи: Кебль рѣшился возстановить эту поэзію.
   Одними изъ первыхъ, отозвавшихся на звуки новой лиры, были докторъ Пюзей и Джонъ-Генрихъ Ньюманъ, сдѣлавшійся впослѣдствіи тѣмъ великимъ кардиналомъ Ньюманомъ, имя котораго я произношу съ безконечнымъ уваженіемъ и который живетъ еще среди насъ, окруженный почетомъ и отягощенный годами. Вмѣстѣ съ Кеблемъ они образовали тріумвиратъ, гдѣ скоро Ньюманъ получилъ перевѣсъ и ознаменовалъ свою дѣятельность изданіемъ цѣлой серіи Трактатовъ на современныя темы. Надъ этими трактатами работалъ легіонъ авторовъ; вмѣстѣ съ Гладстономъ и Маннингомъ, мы находимъ тутъ старшаго брата нашего историка Гёрреля Фроуда. Это былъ пылкій умъ, воспріимчивый ко всему, податливый передъ силою и авторитетомъ. Эти молодые люди поставили себѣ цѣлью побѣдить раціонализмъ, разъяснить вопросы церковной дисциплины и исторіи, установить догму и оживить вѣрованія. Это настоящій крестовый походъ, въ которомъ каждый, вооружась, какъ съумѣлъ, маршируетъ на свой ладъ и гдѣ энтузіазмъ замѣняетъ тактику. Въ дорогѣ, конечно, не. обходится безъ всякаго рода отщепенцевъ, заблудившихся, отсталыхъ, но ядро арміи продолжаетъ подвигаться впередъ въ цѣломъ облакѣ пыли, какъ бы стремясь къ какой-то невѣдомой обѣтованной землѣ или на встрѣчу плохо извѣстному непріятелю.
   Прошло 2 года съ тѣхъ поръ, какъ старшій изъ братьевъ Фроудовъ былъ преждевременно похищенъ Изъ среды своихъ друзей; въ это время пріѣхалъ въ Оксфордъ Джемсъ-Антоній Фроудъ, предшествуемый шумомъ -своихъ успѣховъ въ Westminster College. Легко догадаться, какъ его принялъ докторъ Ньюманъ. Это было магнетическое вліяніе духовника, пріятное, успокоительное, неотразимо привлекающее. Я помню то вліяніе, которое оказывалъ отецъ Гратри на нѣкоторыхъ молодыхъ людей моего поколѣнія. Онъ очаровывалъ ихъ своею улыбкой, сковывалъ своею діалектикой, ослѣплявъ ихъ своими таинственными видѣніями, уносилъ ихъ съ собою въ тотъ теологическій міръ, въ которомъ существуетъ своя очевидность и логика и гдѣ разумъ, подобно моряку, въ первый разъ видящему созвѣздія южнаго полушарія, сомнѣвается въ самомъ себѣ и не узнаетъ себя. Представляю себѣ эти свойства, достигнувшія апогея у Генри Ньюмана. Онъ былъ такимъ же поэтомъ, какъ и Кебль: онъ помѣщалъ по временамъ превосходныя стихотворенія въ Апостольской Дирѣ. Кромѣ того, онъ былъ критикомъ: объ этомъ свидѣтельствуютъ многочисленныя статьи его въ журналахъ. Онъ отлично владѣлъ сарказмомъ, хотя не любилъ этимъ пользоваться. "Его умъ,-- говоритъ Фроудъ,-- широкій, какъ міръ, былъ, въ то же время, подвижнымъ, воздушнымъ. Безъ всякаго усилія онъ перескакивалъ отъ одного полюса разумѣнія къ другому", "для него не существовало довода черезъ-чуръ тривіальнаго или черезъ-чуръ серьезнаго, только бы этотъ доводъ могъ служить для раскрытія истины" или для побѣды надъ совѣстью. Во всемъ, что онъ говорилъ, чувствовалась "безконечная жалость" къ людской немощи; но это была жалость ангела, жалость высшаго существа, которое не знаетъ этихъ слабостей. Когда онъ проповѣдывалъ, "каждое его слово, каждое движеніе, казалось, было обращено. къ каждому изъ его слушателей въ отдѣльности и производило то же впечатлѣніе, какъ тѣ портреты, смотря на которые каждый какъ будто чувствуетъ ихъ взглядъ на себѣ. Самыя простыя фразы и истины, мимо которыхъ двадцать разъ проходили не останавливаясь, теряли въ его устахъ свою пошлость. Ихъ принимали, задыхаясь отъ волненія, и внезапно открывали въ нихъ новую сторону. Онъ такъ самоувѣренно и съ такою силой приводилъ невыгодные для него аргументы философовъ, что, кажется, готовъ бы создать новыхъ невѣрующихъ. Но скоро зрѣлище мѣнялось, впечатлѣніе искренности его вѣры заразительно дѣйствовало на душу и онъ снова овладѣвалъ тѣми, которыхъ на минуту привелъ въ уныніе. Въ то время въ Оксфордѣ было слово" которымъ отвѣчали на всѣ возраженія: Credo in Neumannum. Чтобы такъ завладѣть молодежью, нужно быть геніемъ, святымъ или чародѣемъ, а, можетъ быть, и всѣмъ этимъ вмѣстѣ.
   По окончаніи года молодой Фроудъ отправился проводить вакаціи въ одну семью ирландскихъ протестантовъ. Это были "евангелики", особый, нѣсколько пуританскій оттѣнокъ установившейся церкви. Ихъ серьезность и простота очаровали Джемса-Антонія и ввели его въ большія сомнѣнія. Если это правда,-- думалъ онъ,-- что о деревѣ надобно судить по тѣмъ плодамъ, которые оно приноситъ, жизнь этихъ людей перевѣситъ всѣ аргументы доктора Ньюмана. Въ самомъ дѣлѣ, англичанинъ рѣдко цѣнитъ достоинства созерцательной жизни; добродѣтель представляется его уму подъ видомъ патріарха, засѣдающаго посреди группы здоровыхъ молодыхъ людей и краснощекихъ дѣвушекъ.
   На столѣ молодой студентъ нашелъ книгу, почти не читавшуюся въ Оксфордѣ, и которой ужъ, конечно, не было мѣста въ библіотекѣ архидіакона -- Путешествіе пилигрима, Бюніана. И вотъ, при чтеніи ея, на будущаго историка реформы повѣяло старымъ и суровымъ духомъ кальвинизма, и внезапно раскрылась передъ нимъ народная душа, во всей ея грубой энергіи, ограниченная, страстная, мстительная и, тѣмъ не менѣе, способная къ нѣжности и поэзіи. Прочитавъ эту книгу, онъ почувствовалъ толчокъ, какъ бываетъ со всякимъ человѣкомъ, въ первый разъ встрѣчающимъ въ жизни или въ книгахъ родственную ему подуху среду, къ которой онъ принадлежитъ по своимъ убѣжденіямъ.
   Послѣ вакацій молодой Фроудъ снова вошелъ въ заколдованный кругъ. Въ это самое время Ньюманъ выпустилъ въ свѣтъ знаменитый трактатъ No 90, съ котораго ведетъ начало англійскій неокатолицизмъ (католицизмъ безъ папы, какъ извѣстно). Въ этомъ трактатѣ докторъ старался примирить католицизмъ съ тридцатью девятью статьями. Поднялись крики о предательствѣ и іезуитствѣ автора; въ сочиненіи его увидали фокусъ казуиста. Въ сущности, это была рѣзко высказанная историческая истина. Дѣйствуя болѣе сильно и болѣе откровенно, Ньюманъ направлялъ противъ авторовъ этого двоедушнаго credo ихъ собственныя богословскія ловушки.
   Фроудъ получилъ ученую степень. Сдѣлавшись въ 1842 г. адъюнктомъ Bxeter-College, онъ былъ посвященъ въ діаконы въ 1844 г. Онъ все еще слѣдовалъ ученію Ньюмана, или только дѣлалъ видъ, что былъ его послѣдователемъ; между тѣмъ, Ньюманъ поручилъ ему написать житія нѣкоторыхъ англійскихъ и ирландскихъ святыхъ. Задача невозможная! Молодой писатель былъ еще доступенъ поэзіи легендъ, но чудеса удивляли его: онъ видѣлъ ихъ научную невозможность, онъ видѣлъ въ нихъ одно ребячество. Между тѣмъ, событія шли быстро. Ньюманъ, оставивъ каѳедру, жилъ въ небольшомъ селѣ, окруженный молодыми людьми, которые вмѣстѣ съ нимъ учились и молились; это былъ настоящій монастырь. Въ оставленномъ послѣ себя завѣщаніи братьямъ Гёррель Фроудъ говорилъ имъ слѣдующее: "Если вы будете свидѣтелями разногласія между Кеблемъ и Ньюманомъ, тогда, но только тогда, возвратите себѣ снова свободу мнѣ-нія и вѣруйте, какъ можете". Умирающій твердо вѣрилъ, что этотъ день никогда не наступитъ. Тѣмъ не менѣе, онъ пришелъ, и когда въ 1845 г. Ньюманъ окончательно перешелъ въ римскую вѣру, Джемсъ-Антоній Фроудъ внезапно очутился безъ духовнаго вождя, на половину священникомъ и на половину міряниномъ, стоя на порогѣ въ святилища и колеблясь туда проникнуть.
   Онъ подумывалъ о писательствѣ. Развѣ это не убѣжище всѣхъ тѣхъ, которые отказываются отъ своей профессіи или отъ которыхъ отказывается ихъ профессія? Въ 1847 г. онъ издалъ, подъ псевдонимомъ Zêta, маленькій томикъ, озаглавленный: Тѣни облаковъ. Двѣ повѣсти, составлявшія его, вполнѣ соотвѣтствовали этому притязательному и туманному заглавію. Положенія были невозможны, характеры были неуловимы. По нѣкоторымъ тонкимъ замѣчаніямъ и проблескамъ юмора, свѣдущій человѣкъ могъ бы разгадать въ этомъ скучномъ ребяческомъ произведеніи скрытый талантъ, пошедшій ложною дорогой. По такъ называемой большой публикѣ нечего было дѣлать съ книгой, гдѣ отступленія, полупризнанія и заимствованія студента и школьника заступали мѣсто событій и чувствъ.
   Гораздо интереснѣе Немезида вѣры, которая появилась въ слѣдующемъ году и произвела нѣкоторый шумъ въ университетскомъ и клерикальномъ мірѣ. Герой этого сочиненія, Маркгамъ Сётерландъ, поставленъ въ такое же затруднительное положеніе, въ какомъ находился и самъ авторъ. Его убѣждаютъ принять на себя духовный санъ, но. онъ отказывается. Онъ пишетъ своему другу съ цѣлью изложить ему свои сомнѣнія или скорѣе для того, чтобы раскрыть передъ нимъ свою измученную душу. Ему невозможно "проповѣдывать" Библію. Можетъ быть, онъ и съумѣлъ бы заставить замолчать свой разсудокъ, но противъ этого протестуетъ его сердце, а сердце не можетъ заблуждаться. БоГъ безнравственный, злопамятный и жестокій никогда не будетъ его Богомъ. Изъ Новаго Завѣта онъ отказывается принять все, что отзываетъ жидомъ и въ особенности адомъ. Эти чувства изображены съ горячею искренностью и съ безпорядочностью неподдѣльной душевной тревоги; передъ нами не комедіантъ, драпирующійся въ свой скептицизмъ, а честный человѣкъ, растерзанный, удрученный тѣмъ, что у него нѣтъ вѣры. Когда Маркгамъ говоритъ о своихъ сомнѣніяхъ людямъ постарше, clergyman'амъ, они вздыхаютъ, поднимаютъ глаза къ небу; онъ чувствуетъ, что въ глубинѣ ихъ совѣсти похоронены все тѣ же сомнѣнія -- неразрѣшенныя, неразрѣшимыя. И у него эти сомнѣнія собственною тяжестью опускаются мало-по-малу на самое дно души. Его увлекаютъ, какъ увлекаютъ молодую дѣвушку, колеблющуюся выйти замужъ безъ сердечной склонности. "Зачѣмъ непремѣнно склонность? Выходи-ка замужъ,-- сживется -- слюбится". Такъ и религіозное призваніе: оно нарождается изъ привычки. Жизнь -- не сонъ, а дѣятельность: надо приниматься за дѣло и бросить праздныя мечтанія. Маркгамъ уступаетъ. Онъ будетъ священникомъ, чтобы доставить удовольствіе отцу и сестрамъ и не обидѣть своего архіерея.
   Едва поступивъ въ приходъ, молодой и холостой clergyman уже окруженъ интригами. Тщеславіе, любопытство, зависть,-- холодныя страсти, самыя худшія изъ всѣхъ,-- роютъ ему яму. Женщины, стоящія всегда на стражѣ правовѣрія во всѣхъ религіяхъ, потому что онѣ ни въ чемъ не сомнѣваются. Чуютъ деиста подъ стихаремъ священника. Мелькомъ проходятъ передъ нами religious tea parties, гдѣ, между псалмомъ и чашкой чаю, сговариваются погубить молодаго священника. Тщательно выслѣженный и вызванный на это, Маркгамъ выдаетъ свою тайну: онъ деистъ, а не христіанинъ. Можно догадаться о развязкѣ. Принужденный покинуть свой приходъ, Маркгамъ дѣлается свободнымъ. Въ Оксфордѣ толковали, хотѣлъ ли Фроудъ разсказать здѣсь свою собственную исторію? Онъ отвѣтилъ гордо въ предисловіи втораго изданія своей книги: "эта книга не исповѣдь, но допустимъ, что она дѣйствительно такова". И дѣйствительно, это была и, въ то же время, не была его автобіографія. Происшествія, описанныя въ книгѣ, конечно, происходили съ Маркгамомъ Сётерландомъ, но чувства принадлежали Фроуду. Университетъ такъ и взглянулъ на дѣло: онъ сдѣлалъ выговоръ автору, который отвѣтилъ отставкой. И вотъ, въ тридцать лѣтъ, онъ очутился въ необходимости искать вѣры, занятія и руководителя.
   

II.

   Почти въ то же самое время, какъ Ньюманъ печаталъ трактатъ No 90, Томасъ Карлейль читалъ въ Лондонѣ свои лекціи о Герояхъ и яумянь героевъ. Въ эти дни Portman square былъ загроможденъ экипажами. Свирѣпая физіономія, длинные непокорные волосы, горящіе грустные глаза, глубоко спрятанные подъ цѣлымъ лѣсомъ бровей, челюсти тигра,-- выраженіе взято у одного изъ современниковъ,-- вся эта внѣшность, которая шла скорѣе къ апостолу, чѣмъ къ лектору, производила впечатлѣніе чего-то необычнаго. Аристократическая компанія, умирающая отъ пресыщенія и скуки, всегда проститъ человѣку, который развлечетъ ее хотя бы грубымъ оскорбленіемъ и насмѣшкой, и скандалистъ всегда будетъ желаннымъ гостемъ въ ея гостиной. Вотъ почему ходили слушать этого мужлана, который своимъ страннымъ провинціальнымъ акцентомъ говорилъ невозможныя вещи. Умъ и ухо привыкали къ этимъ изліяніямъ, къ его страннымъ сравненіямъ и языку, смѣшанному изъ шотландскаго просторѣчія и нѣмецкихъ словъ. Публика весело переносила вспышки его юмора и невоздержность его краснорѣчія. Частную его жизнь любопытство преслѣдовало по пятамъ. Хорошенькія женщины бѣгали за нимъ, англійскіе и американскіе синіе чулки составляли его свиту, графъ д'Орсэ рисовалъ его профиль, а сэръ Робертъ Пиль приглашалъ его къ обѣду. Его показывали другъ другу въ паркѣ, когда онъ появлялся верхомъ на лошади, которую одинъ банкиръ, его обожатель, умолилъ его принять въ подарокъ; онъ былъ въ громадной бѣлой поярковой шляпѣ и въ одномъ изъ тѣхъ длинныхъ сюртуковъ, сдѣланныхъ ему сельскимъ портнымъ, которымъ, подобно кожаному костюму квакера Джорджа Фокса, суждено было сдѣлаться легендарнымъ.
   Не останавливаясь на наружныхъ эксцентричностяхъ человѣка, Фроудъ долженъ былъ попытаться разгадать мыслителя, понять то, что философъ называлъ "своею миссіей". И вотъ какъ понялъ онъ эту миссію.
   По мнѣнію Карлейля, вѣрованія человѣка были до сихъ поръ однѣми иллюзіями религіозной оптики. Какъ прежде въ продолженіе многихъ вѣковъ человѣкъ считалъ себя постоянною точкой, вокругъ которой вертится солнце и звѣзды, такъ теперь онъ ставитъ себя центромъ моральнаго міра. Вещи неподвижныя кажутся ему поэтому движущимися и онъ ошибается, такимъ образомъ, не въ самомъ существованіи этихъ вещей, но въ характерѣ ихъ существованія. Всѣ религіи непремѣнно истинны въ своей сущности: Богъ есть,-- вотъ все, что мы знаемъ, но этого достаточно. Единственная молитва, которая здѣсь приличествуетъ, это -- молчаніе. Существовало ли когда-нибудь откровеніе? Были сотни откровеній чрезъ посреди ство пророковъ, изобрѣтателей, поэтовъ, первосвященниковъ, государей,-- словомъ, всѣхъ явившихся на землю съ миссіей безконечнаго, "героевъ", по терминологіи Карлейля. Постоянный прогрессъ идей -- химера, учрежденія лишь портятся отъ старости. Жестоко заблуждаются тѣ, которые стараются сдѣлать ихъ настолько совершенными, чтобы они отправляли свои функціи, какъ машины, пущенныя въ ходъ первымъ попавшимся. Наоборотъ, здѣсь надо искать человѣка одареннаго, the able man; и предоставить ему поступать такъ, какъ онъ хочетъ. У метафизики не было еще до сихъ поръ своего Галилея; часъ философіи еще не пробилъ. Одна исторія могла бы насъ наставить относительно занимающей насъ проблемы, знакомя насъ близко съ героями прошедшаго, съ моментами просвѣтленія и помраченія религіозной мысли, съ тяготѣніемъ моральнаго міра вокругъ неподвижной истины.
   Для поясненія этой мысли примѣрами, Карлейль написалъ Кромвеля и Исторію французской революціи. По ироніи, съ которой трудно было согласиться его первымъ читателямъ, Оливеръ-цареубійца представленъ какъ образцовый государь, примѣрный правитель, the born ruler of men. Что до французской революціи, то она только разрушала и ничего не соорудила; правда, она заставила исчезнуть старую ложь, но сама она не представляетъ собою истины. У нея нѣтъ героевъ, и она приводитъ къ возстановленію католической церкви. Кромѣ новаго способа понимать исторію, въ этихъ двухъ книгахъ есть еще нѣчто новое: новая манера излагать ее. Карлейль разсказываетъ революцію такъ, какъ если бы онъ былъ ея свидѣтелемъ. Прочитавъ множество мемуаровъ, памфлетовъ и журналовъ того времени, онъ расплавилъ эту охладѣвшую лаву на огнѣ своего воображенія. Онъ снова зажегъ вулканъ и далъ намъ возможность присутствовать при его изверженіи. Вотъ почему это, въ одно и то же время, и самая правдивая, и самая лживая книга, которая когда-либо была написана объ этой эпохѣ,-- книга чудовищная, но живая. Въ ней столько же неточностей, сколько строчекъ, но это неточности современника, который слишкомъ взволнованъ для того, чтобы хорошо видѣть: самыя заблужденія его суть документы. Цеховому историку невозможно подражать этой необыкновенной книгѣ, которая всегда останется совершенно особеннымъ произведеніемъ, геніальною случайностью. Въ Кромвелѣ Карлейль болѣе доступенъ и позволяетъ намъ лучше проникнуть въ его тайну. Здѣсь все подлинно, почерпнуто изъ источниковъ, провѣрено путемъ критики. Это уже не сумасшествіе, не горячка, а жизнь съ ея нормальнымъ біеніемъ пульса. Протекторъ какъ будто на яву передъ вами, такъ близко, что вамъ хочется опустить передъ нимъ глаза. Вы слышите его тяжелое дыханіе и видите, какъ вздрагиваютъ его мускулы, какъ двигаются его вѣки и надуваются жилы у него на лбу. Этотъ человѣкъ изображаетъ себя самъ своими разговорами, своими письмами,-- всѣмъ, что онъ оставилъ послѣ себя. Ничего не ослаблять, ничего не выпускать даже изъ того, что мѣшаетъ, что противорѣчитъ точкѣ зрѣнія автора,-- такова была мысль Кррлейля; онъ ничего не оттѣняетъ для эффекта и не придирается ни къ одной подробности; онъ не устраиваетъ заранѣе позы для своей модели, не выбираетъ удачныхъ моментовъ или красивыхъ сторонъ, какъ это дѣлаетъ живописецъ: всѣ моменты и всѣ стороны принадлежатъ исторіи. Но, исполнивъ эту задачу, историкъ страстно и горячо беретъ сторону Кромвеля. Всегда точный и всегда пристрастный, онъ можетъ быть проклинаемъ вами какъ судья, но вы не отвергнете его какъ свидѣтеля. Составьте свое заключеніе противъ него, если угодно: это будетъ самою лучшею похвалой его добросовѣстности.
   Таковъ былъ человѣкъ, такова теорія, послѣдователемъ которой сдѣлался Джемсъ-Антоній Фроудъ. Доктрина безмолвнаго преклоненія и вѣра безъ догмата, какъ музыка безъ словъ, усыпляли его сомнѣнія, не отвѣчая на нихъ; такая вѣра удовлетворяла потребностямъ его двойственной натуры, соединявшей съ критическимъ умомъ религіозный темпераментъ. Она позволяла ему, попрежнему, симпатизировать пуританамъ, которые при. водили его въ восхищеніе; да она и сама не слишкомъ удалялась отъ этой индивидуалистической религіи, гдѣ всякій человѣкъ является истолкователемъ Св. Писанія въ своемъ внутреннемъ храмѣ. Мало того,-- если не по мнѣнію Фроуда, то по мнѣнію Карлейля,-- она была конечнымъ развитіемъ пуританизма. Въ то же время, новая манера понимать и писать исторію указывала Фроуду дорогу для его таланта. Оставалось найти сюжетъ. Повинуясь указанію своего немного задорнаго ума, заставлявшаго его не довѣряться мнѣніямъ другихъ, онъ взялъ темой англиканскую реформу, потому что никто въ Англіи не смѣлъ о ней говорить. Общее мнѣніе требовало, чтобы Генрихъ VIII былъ тираномъ и негодяемъ, а Елизавета -- геніальною женщиной. Фроудъ рѣшился доказать, что первый былъ честнымъ человѣкомъ и великимъ государемъ, а вторая -- капризною и ограниченною старою дѣвой. Этому двойному парадоксу онъ посвятилъ двѣнадцать томовъ и двадцать лѣтъ своей жизни. Успѣлъ ли онъ въ этомъ, и если да, то въ какой степени?
   

III.

   Фроудъ начинаетъ свое повѣствованіе съ 1529 г.; уже двадцать лѣтъ прошло, какъ царствуетъ Генрихъ. Его чудесная крисота, воспѣтая поэтами и составлявшая предметъ восхищенія всей Европы, уже нѣсколько попорчена дородностью; онъ отяжелѣлъ. По онъ все еще сохранилъ виртуозность во всѣхъ тѣлесныхъ упражненіяхъ. Искусный стрѣлокъ, превосходный наѣздникъ, онъ, кромѣ того, теологъ и инженеръ. Та любовь къ пушкѣ, которую монархи раздѣляютъ съ дѣтьми, развита и у него, хотя онъ предпочитаетъ быть платоническимъ артиллеристомъ. Въ его предисловіяхъ къ законамъ, въ его обширной административной и дипломатической корреспонденціи просвѣчиваетъ вмѣстѣ съ разнообразною ученостью присущая ему извѣстная сила выраженія, которая чувствуется сквозь тяжелые періоды современнаго языка. Его разсужденія объ экономическихъ и соціальныхъ вопросахъ XVI вѣка изобилуютъ добрыми намѣреніями. "Королевство безъ правосудія,-- пишетъ онъ графу Сёррею,-- это тотъ же грабежъ". "По Писанію, государи должны быть отцами и кормильцами своихъ подданныхъ,-- говорится въ другомъ мѣстѣ.-- Они должны наблюдать за тѣмъ, чтобы всюду поддерживалась истинная религія и чистое ученіе и стараться, чтобы подданные управлялись хорошими и справедливыми законами, чтобы всѣ предметы необходимости имъ доставлялись въ изобиліи и чтобы народъ постоянно множился. Государь долженъ защищать ихъ противъ притѣсненій и нападеній не только внутри государства, но и внѣ его; онъ долженъ слѣдить за тѣмъ, чтобы правосудіе одинаково примѣнялось ко всѣмъ, долженъ терпѣливо выслушивать ихъ жалобы и относиться къ нимъ съ отеческою жалостью даже и тогда, когда они виноваты; онъ долженъ, наконецъ, наказы ватъ дурныхъ такимъ образомъ, чтобы имъ было ясно, что государь предпочелъ бы ихъ спасеніе погибели, если бы не идея правосудія и не необходимость поддержанія спокойствія и порядка въ государствѣ". Прекрасныя слова, хотя немного неопредѣленныя; они вызываютъ у Фроуда заключеніе, что "справедливость была преобладающею страстью Генриха". Прекрасныя слова, если только имъ соотвѣтствуютъ поступки; если же нѣтъ, то они обращаются противъ лицемѣра, который ихъ произносить.
   Фроудъ не безъ умысла принялъ за точку отправленія день паденія Вольсея: дѣйствительно, въ этотъ день схизма представилась Генриху наилучшимъ выходомъ. На самомъ дѣлѣ, драма реформы начинается съ тѣхъ поръ, какъ глаза короля упали въ первый разъ на молодую дѣвушку, только что возвратившуюся отъ французскаго двора и взятую королевой въ число своихъ фрейлинъ. Такъ говоритъ исторія, все рано -- католическая или протестантская. Но Фроудъ смотритъ на дѣло иначе. Онъ признаетъ, что женщины повредили его герою. "Съ мужчинами онъ всегда говорилъ и дѣлалъ то, что подобало говорить и дѣлать". При сужденіи о Генрихѣ, въ угоду историку, слѣдовало бы не принимать въ соображеніе "исторій съ женщинами". Но что прикажете дѣлать съ человѣкомъ, который въ продолженіе своей жизни былъ женатъ шесть разъ, не считая любовницъ? Король,-- говоритъ намъ Фроудъ,-- видитъ въ несчастныхъ родахъ Екатерины и въ преждевременной смерти своихъ дѣтей мужскаго пола кару Провидѣнія, наказывающаго его за то, что онъ нарушилъ ложе брата. Притомъ, онъ хочетъ обезпечить престолонаслѣдіе, чтобы избавить страну отъ бѣдствій новой гражданской войны. Вотъ почему, вѣрный принципамъ самоотверженія, только что изложеннымъ имъ выше, онъ готовъ пожертвовать собою для своего народа, мѣняя некрасивую и увядшую сорокапятилѣтнюю женщину на молодую дѣвушку двадцати лѣтъ, въ которую онъ влюбленъ. Притворимся, будто мы не знаемъ, что у Генриха есть двѣ сестры и что у обѣихъ есть дѣти; забудемъ, что внукъ его, Яковъ Y шотландскій, готовъ вступить въ бракъ съ его дочерью, принцессою Маріей, и такимъ образомъ готовъ соединить короны двухъ государствъ; что, помимо Якова и Маріи, кровь Плантагенетовъ течетъ еще въ жилахъ болѣе чѣмъ у десяти лицъ, и всѣ они достойнѣе занимать тронъ, чѣмъ правнукъ Овена Тюдора, простаго валлійскаго дворянина. Разсмотримъ вопросъ въ тѣхъ границахъ, въ которыхъ онъ поставленъ. Дѣло идетъ о политическомъ разводѣ: положеніе Генриха и Екатерины приблизительно такое же, какъ у Наполеона и Жозефины. Но, однако же, кто не увидитъ между ними разницы или скорѣе контраста? Наполеонъ отвергаетъ особу обыкновеннаго званія для того, чтобы жениться на одной изъ знатнѣйшихъ принцессъ Европы; Генрихъ отвергаетъ тетку Еарла Y для того, чтобы жениться на дочери мелкаго дворянина. Наполеонъ думаетъ закрѣпить свою династію, соединяясь съ Габсбургами; Генрихъ компрометируетъ свою, ссорясь съ двумя великими силами, дѣлившими владычество надъ міромъ: съ имперіей и папствомъ. Онъ не только не предотвращаетъ смуты, но самъ начинаетъ безплодную борьбу, которая протянется цѣлыхъ 60 лѣтъ.
   Теперь взгляните на Анну Болейнъ и скажите, не объясняетъ ли вамъ эта женщина тотъ родъ любви, который она внушаетъ? Она не знала дѣтства. Семи лѣтъ,-- другіе говорятъ, что девяти,-- она очутилась въ водоворотѣ фран