Феваль Поль
Сын тайны

Lib.ru/Классика: [Регистрация] [Найти] [Рейтинги] [Обсуждения] [Новинки] [Обзоры] [Помощь]
Скачать FB2

 Ваша оценка:
  • Аннотация:
    Le Fils du diable.
    Текст издания: "Отечественныя Записки", NoNo 5-8, 10-12, 1846, No 1 1847.


   

СЫНЪ ТАЙНЫ.

Романъ Поля Феваля.

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ.

ТРИ КРАСНЫЕ ЧЕЛОВѢКА.

I.
Юденгассе (Жидовская-Улица).

   Двери почтамта во Франкфуртѣ-на-Майнѣ только-что были отворены, и множество разнаго народа толпилось уже передъ ними; биржевые маклеры толкались тутъ вмѣстѣ съ разнощиками газетъ; проворные прикащики перегоняли конторщиковъ; лакеи въ богатыхъ ливреяхъ гордо оттѣсняли болѣе-скромно одѣтыхъ слугъ и давали дорогу только дипломатическимъ посланцамъ, которыхъ можно было узнать по портфелямъ, украшеннымъ гербами.
   Движеніе было безпрерывное, шумное. Между рослыми гайдуками скользили тамъ-и-сямъ женщины; англійскіе туристы перекликались на своемъ мудрёномъ языкѣ; почтальйоны трубили оглушительныя фанфары, курьеры хлопали бичами, для предупрежденія толпы, разступавшейся предъ живыми мекленбургскими лошадками.
   Было девять часовъ утра. Одни приходили за письмами, другіе нанимали мѣста, третьи справлялись о днѣ отъѣзда.
   Дворы обширнаго почтамта были заставлены экипажами всѣхъ формъ и видовъ. Тамъ, возлѣ сѣверныхъ дрожекъ, былъ видѣнъ эксцентрическій тендэмъ, тонкоколесый тильбюри возлѣ тяжелой, покойной кареты.
   Это происходило въ октябрѣ 1824 года.-- Въ залѣ для путешественниковъ, обширномъ и удобномъ покоѣ съ желѣзной рѣшеткой, отдѣлявшей чиновниковъ отъ путешественниковъ, одни лица безпрестанно смѣнялись другими. Въ озабоченной толпѣ, говорившей на всѣхъ извѣстныхъ нарѣчіяхъ, мы укажемъ читателю на двухъ человѣкъ, находившихся на двухъ противоположныхъ концахъ залы.
   Первый изъ этихъ двухъ путешественниковъ нанималъ мѣсто въ каретѣ, отправлявшейся въ Гейдельбергъ. Костюмъ его былъ страненъ даже въ этой толпѣ, гдѣ видно было столько различныхъ одѣяній. На немъ былъ багровый плащъ, драпированный съ студенческою изъисканностью; шляпа съ широкими полями, походившая на шляпы временъ Кромвеля, совершенно закрывала лобъ и глаза его.
   По незакрытой части лица можно было судить о красотѣ почти женской и чрезвычайной молодости путешественника. Черныя, тонкія, длинныя кудри вились изъ-подъ шляпы на плеча.
   Другой путешественникъ ждалъ у конторы экстра-почты. Онъ стоялъ прислонившись къ одному краю рѣшетки. Печальная мысль лежала на широкомъ, открытомъ челѣ его. Онъ, казалось, былъ погруженъ въ глубокія, горестныя размышленія.
   Ему было около сорока лѣтъ. Съ лица его, кроткаго и прямодушнаго, стерлись всѣ слѣды молодости. Рѣдкіе волосы съ просѣдью покрывали виски его. Можно было еще замѣтить, что на этомъ лицѣ нѣкогда выражались безпечность человѣка счастливаго и гордость дворянина; но теперь на немъ была написана одна мрачная безнадежность.
   Возлѣ него уже цѣлую четверть часа спорилъ какой-то толстый Флит-стритскій купецъ, путешественникъ по страсти, вѣроятно, продававшій въ Лондонѣ сыръ, а за границей называвшій себя милордомъ. Онъ энергически торговался, требовалъ, чтобъ ему подали регламентъ и просилъ лажу на свои банкноты.
   Путешественникъ, погруженный въ размышленія, терпѣливо ждалъ. Сосѣди пользовались его задумчивостью и пробирались помаленьку впередъ, стараясь оттереть его, чтобъ прежде пробиться къ кассѣ. Онъ ничего не замѣчалъ и, машинально вынувъ изъ-за пазухи медальйонъ, висѣвшій на шеѣ его на золотой цѣпочкѣ, скрылъ его въ рукѣ, чтобъ нескромные взгляды не замѣтили его, и любовался имъ тихонько.
   То былъ портретъ молодой женщины, нѣжные голубые глаза которой, казалось, улыбались ему. Вокругъ портрета, подобно рамкѣ, были сплетены русые волосы.
   Путешественникъ прослезился... потомъ, какъ-бы внезапно пришедъ въ себя, поднялъ голову и поспѣшно скрылъ портретъ на груди.
   -- Я хочу ѣхать въ замокъ Блутгауптъ, сказалъ онъ чиновнику, отдѣлавшемуся отъ докучливаго Англичанина.
   Чиновникъ взглянулъ на таблицу.
   -- Между Обернбургомъ и Эссельбахомъ не ходитъ почта, отвѣчалъ онъ:-- почтовая дорога идетъ только до Обернбурга.
   -- Сколько миль? спросилъ незнакомецъ.
   -- Восемь,-- двѣ надо пройдти полемъ... хотите проводника? Незнакомецъ освѣдомился о цѣнъ. Разница была въ нѣсколькихъ флоринахъ. Онъ подумалъ, потомъ отвѣчалъ:
   -- Я пойду одинъ.
   -- Скупъ, должно-быть, или нищій! подумалъ чиновникъ, выдавая билетъ.
   Незнакомецъ заплатилъ и пошелъ къ дверямъ.
   Въ то же время туда шелъ и молодой человѣкъ въ красномъ плащѣ. Они прошли дворъ вмѣстѣ, но не замѣчая другъ друга. Оба были такъ озабочены, что имъ было не до прохожихъ.
   Когда они подошли къ главному выходу, туда подскакалъ во весь галопъ курьеръ. На немъ была ливрея графа Блутгаупта: черная съ краснымъ.
   Усиліе, сдѣланное имъ, чтобъ разомъ остановить коня, набѣжавшаго почти на пожилаго путешественника, заставило его поднять голову въ ту самую минуту, когда онъ замѣтилъ молодаго человѣка въ красномъ плащѣ.
   Изумленіе выразилось на лицѣ курьера, раскраснѣвшемся отъ скорой ѣзды.
   Видно было, что оба путешественника были ему знакомы.
   Онъ колебался, смотря то на того, то на другаго; но лошадь его заупрямилась; усмиривъ ее, онъ увидѣлъ, что младшій поспѣшно удалялся вдоль длиннаго ряда домовъ, между-тѣмъ, какъ другой такъ же поспѣшно уходилъ въ противоположную сторону.
   -- Чтобъ мнѣ ввѣкъ не пить пива, проворчалъ курьеръ:-- если этотъ молодецъ не одинъ изъ трехъ побочныхъ сыновей Блутгаупта!.. Что же касается до другаго, такъ волосы его были черные, пять лѣтъ назадъ, когда онъ сватался за графиню Елену... но все равно! Мнѣ ли не узнать виконта д'Одмера!
   Разсуждая такимъ-образомъ, онъ соскочилъ съ лошади, отдалъ поводья конюху и пошелъ по Цейльскому-Кварталу.
   Но скоро онъ опять остановился въ нерѣшимости. Тотъ, кого онъ называлъ побочнымъ сыномъ, поворотилъ налѣво, а виконтъ направо. Въ которую же сторону идти? Простоявъ въ нерѣшимости нѣсколько секундъ, онъ побѣжалъ за г. д'Одмеромъ; но множество улицъ и переулковъ пересѣкали главную улицу: вѣроятно, виконтъ поворотилъ въ одну изъ нихъ. Курьеръ, котораго звали Фридомъ, вскорѣ отчаялся догнать его, вернулся назадъ и пошелъ отъискивать младшаго, но также безуспѣшно.
   Курьеръ почесалъ лобъ, покрытый потомъ, приподнявъ маленькую двухцвѣтную, черную и красную, фуражку.
   -- Мнѣ бы слѣдовало кликнуть обоихъ, ворчалъ онъ: -- но я остолбенѣлъ, увидавъ ихъ вмѣстѣ; да притомъ проклятая лошадь заупрямилась... Они какъ-будто не узнавали другъ-друга... Уродливыя поля совсѣмъ закрыли лицо молодаго человѣка... Впрочемъ, можетъ-быть, это и не сынъ графа Ульриха!
   Онъ остановился посреди улицы, чтобъ отдохнуть. Прохожіе толкали его справа и слѣва, а онъ, съ простодушіемъ Нѣмца стариннаго покроя, кланялся всѣмъ толкавшимъ его.
   -- Впрочемъ, продолжалъ онъ разсуждать про-себя: -- графъ Гюнтеръ и управляющій его не слишкомъ любятъ гостей... мнѣ кажется, эти двое были бы приняты еще хуже другихъ въ замкѣ Блутгауптъ!.. Мейстеръ Цахеусъ далъ мнѣ порученіе: лучше пойду скорѣе исполню его.
   Онъ пошелъ къ Новому-Вольфграбенскому-Кварталу, украшенному разноцвѣтными, пестрыми, затѣйливыми домами.
   Тамъ онъ остановился у хорошенькаго домика, походившаго на бонбоньерку, поднялъ чугунный позолоченный молотъ и спросилъ слугу, отворившаго дверь:
   -- Дома кавалеръ де-Реньйо?
   Слуга ввелъ его въ будуаръ, надушенный до-нельзя, гдѣ молодой человѣкъ, въ шелковомъ халатѣ съ узорами, подставлялъ голову напомаженнымъ рукамъ Франкфуртскаго парикмахера.
   Этотъ молодой человѣкъ, которому было, однакожь, лѣтъ подъ тридцать, былъ очень-малъ ростомъ. У него была улыбающаяся физіономія, которой очень хотѣлось быть любезной. Черты лица его были довольно-пріятны, но въ нихъ проявлялась какая-то сладкая любезность, подъ которою скрывалась маска притворнаго прямодушія. Усилія его казаться благороднымъ и свѣтскимъ во всѣхъ своихъ движеніяхъ были не безуспѣшны. Въ глазахъ людей недальновидныхъ, г. де-Реньйо могъ казаться человѣкомъ вѣтреннымъ, но благороднымъ.
   -- Что нужно этому доброму человѣку? спросилъ онъ не оглядываясь.
   -- Я изъ замка Блутгаупта, отвѣчалъ Фрицъ.
   -- А!.. съ письмомъ отъ Цахеуса Нссмера?..
   -- Безъ письма, отвѣчалъ курьеръ.-- Мейстеръ Цахеусъ приказалъ мнѣ только явиться къ вамъ и повторить слова, сказанныя имъ... только не при свидѣтеляхъ.
   Ріавалеръ пожалъ плечами.
   -- Эти Нѣмцы таинственны, какъ привидѣнія въ ихъ балладахъ! проговорилъ онъ.-- Подойди, любезный, и шепни мнѣ на ухо свою великую тайну.
   Парикмахеръ отошелъ на нѣсколько шаговъ; Фрицъ же приблизился и приложилъ губы почти къ самому уху Француза.
   -- Пора, шепнулъ онъ.
   -- А дальше что? спросилъ Реньйо.
   -- Ничего.
   Кавалеръ громко захохоталъ.
   -- Ну, такъ и есть! вскричалъ онъ.-- Этотъ почтенный человѣкъ приглашаетъ меня къ ужину точно съ такими предосторожностями, какъ-будто бы дѣло шло о преступленіи!.. Благодарю, почтеннѣйшій... Жерменъ, дай этому доброму человѣку вина, и пусть онъ идетъ съ Богомъ!
   Кавалеръ опять подставилъ голову парикмахеру съ прежнею веселостью и безпечностью.
   Фрицъ проглотилъ цѣлую кружку рейнвейна и признался, что Французы славный народъ.
   Онъ охотно пробылъ бы въ томъ же занятіи еще нѣсколько часовъ, по надобно было идти.
   Фрицъ, по-видимому, очень-хорошо зналъ улицы во Франкфуртѣ и, особенно, въ Новомъ-Кварталѣ. Онъ пробирался вдоль прелестныхъ садовъ, замѣнившихъ старыя, обрушивавшіяся ограды. Надъ дверьми многихъ частныхъ домовъ и всѣхъ публичныхъ зданій, Фрицъ читалъ надпись: Freye Stadt (вольный городъ); но тамъ-и-сямъ онъ встрѣчалъ австрійскихъ и прусскихъ солдатъ, присутствіе которыхъ противорѣчило честолюбивому хвастовству имперскаго города.
   Фрицъ продолжалъ идти къ центру города, и вскорѣ красивенькія вольфграбенскія бонбоньерки замѣнились строгой, дебелой архитектурой старинныхъ временъ. Въ нѣсколькихъ шагахъ отъ Ремера (ратуши), древняго зданія, наружность котораго не имѣла ничего общаго съ историческими воспоминаніями, связанными съ существованіемъ этого дома,-- Фрицъ постучался у каменнаго дома фламандской архитектуры.
   Слуга, въ голубой курткѣ со множествомъ серебряныхъ пуговицъ, отворилъ дверь.
   -- Я желалъ бы поговорить съ г. Яносомъ Георги, сказалъ Фрицъ.
   Слуга ввелъ Фрица въ большую залу, гдѣ два человѣка, въ желѣзныхъ маскахъ, бились на эспадронахъ.
   При входѣ Фрица, одинъ изъ этихъ людей поднялъ маску.-- Онъ былъ высокаго роста и воинственнаго вида, въ красныхъ гусарскихъ панталонахъ и въ венгерскихъ полусапожкахъ со шпорами. На диванѣ лежалъ долманъ, вышитый золотомъ.
   Подъ полураскрытой рубахой видна была широкая, мускулистая грудь. Человѣкъ этотъ былъ хорошъ собою, но красота его была грубая, дикая.
   -- Я пришелъ къ вашей милости, сказалъ Фрицъ: -- отъ Мейстера Цахеуса Несмера, управляющаго графа Гюнтера фон-Блутгаупта.
   Маджаринъ устремилъ на курьера гордый, жестокій взглядъ; потомъ знакомъ приказавъ ему слѣдовать за собою, пошелъ на другой конецъ залы.
   -- Говори, сказалъ онъ Фрицу.
   -- Одно слово, проговорилъ послѣдній, потомъ прибавилъ громко:-- Пора!
   Маджаринъ ждалъ еще секунду, но видя, что Фрицъ молчалъ, опустилъ маску на лицо и вернулся на середину залы.
   -- Дать ему вина, сказалъ онъ слугѣ, указавъ на курьера.
   Сходя съ лѣстницы, курьеръ слышалъ, какъ Венгерецъ опять сталъ биться на сабляхъ. Фрицъ выпилъ еще кружку рейнвейна и пошелъ далѣе исполнять порученіе мейстера Несмера.
   Отъ Рёмера, онъ пошелъ далѣе въ старый городъ. По-мѣрѣ-того, какъ онъ приближался къ нему, домы все болѣе и болѣе сближались, улица становилась уже, грязнѣе.
   Фрицъ подходилъ къ Юденгассе, улицѣ, обитаемой одними Жидами. Тамъ ему труднѣе было отъискать указанный ему домъ; воздухъ въ узкихъ переулкахъ, надъ, которыми виднѣлась только узкая полоса неба, былъ тяжелъ, наполненъ зловредными испареніями. Вездѣ слышалось глухое жужжанье дѣятельности постоянной, безпрерывной, но скрытой, тайной, какъ-бы страшащейся шума и свѣта.
   Казалось, древнія зданія разсказывали своимъ обитателямъ о притѣсненіяхъ и гоненіяхъ среднихъ-вѣковъ. Казалось, все трудолюбивое, озабоченное населеніе этой части города вспоминало прошедшія столѣтія и страданія своихъ праотцевъ.
   Фрицъ съ изумленіемъ замѣчалъ великолѣпные экипажи, красивыя, блестящія колеса которыхъ перерѣзывали слякоть, покрывавшую мостовую; экипажи эти останавливались у лавчонокъ, стоившихъ со всѣмъ своимъ товаромъ не болѣе флорина. Но посреди молчаливыхъ прохожихъ ясно можно было отличить настоящихъ обитателей того квартала, по родственному сходству ихъ рѣзкихъ чертъ, по высокимъ мѣховымъ шапкамъ, по странному костюму...
   Сильный вѣтеръ гналъ тяжелыя тучи по небу. По-временамъ накрапывалъ дождь, сильно стучавшій въ стекла оконъ при каждомъ порывѣ вѣтра. Иногда солнечный лучъ пробѣгалъ между двумя рядами грязныхъ зданій; тогда освѣщались самые мрачные закоулки, и надъ остроконечными окнами, съ непрозрачными отъ пыли стеклами, можно было прочесть нумера домовъ и вывѣски, исписанныя еврейскими именами.
   Потомъ опять набѣгали тучи и опять наступала темнота, пересѣкаемая мѣстами слабымъ свѣтомъ лампъ въ окнахъ мрачныхъ мастерскихъ...
   Было, однакожъ, еще очень-рано. Десять часовъ утра пробило на многочисленныхъ башняхъ христіанскаго города.
   Въ одну изъ тѣхъ минутъ, когда солнце скрывалось за тучами, Фрицъ вошелъ въ улицу, болѣе-мрачную и грязную, нежели та, которую онъ только-что оставилъ.
   Онъ осмотрѣлся съ видомъ человѣка, сбившагося съ дороги. Онъ не припоминалъ ни одного изъ окружавшихъ его предметовъ. Посреди улицы протекала широкая канава, въ которой журчала грязная вода; по сторонамъ высились высокіе домы, почти касавшіеся навѣсами крышъ. Фрицъ прошелъ еще нѣсколько шаговъ, потомъ остановился, отчаяваясь найдти дорогу безъ проводника.
   -- Гдѣ Юденгассе? спросилъ онъ перваго прохожаго.
   -- Это она и есть.
   Фрицъ вздохнулъ радостно.
   -- Не знаете ли вы домъ Моисея Гельда? спросилъ онъ еще.
   Прохожій указалъ ему на старый, обрушивавшійся домъ, и сказалъ:
   -- Вотъ онъ.
   Фрицъ поспѣшно пошелъ къ указанному дому, находившемуся противъ маленькой кофейни. Съ улицы былъ входъ въ лавчонку. Нигдѣ не было ни вывѣски, ни надписи, по которой можно бы узнать имя или ремесло хозяина. Только возлѣ сырой, гнившей двери стояла пара сапоговъ, заржавленный треножникъ и картонная подзорная труба.
   Кромѣ этихъ вещей, въ лавкѣ ничего не было.
   Курьеръ вошелъ и спросилъ Моисея Гельда. Старуха, сидѣвшая въ лавочкѣ, встала, не говоря ни слова и, сдѣлавъ знакъ курьеру, чтобъ онъ слѣдовалъ за нею, вошла въ мрачный корридоръ, на концѣ котораго свѣтился огонёкъ.
   По обѣимъ сторонамъ корридора были затворенныя двери.
   Только одна изъ нихъ была полураскрыта. Мимоходомъ курьеръ съ любопытствомъ заглянулъ въ нее и увидѣлъ обширную, хорошо-освѣщенную комнату, увѣшанную дорогими драпировками; полъ былъ покрытъ драгоцѣннымъ ковромъ; мебель, странныхъ формъ, далеко превосходила нѣмецкую роскошь; даже Фрицъ, васаллъ благороднаго графа Гюнтера Фон-Блутгаупта, не видалъ никогда ничего подобнаго!
   Посреди комнаты смѣялись и играли трое прелестныхъ дѣтей на шелковыхъ подушкахъ -- двѣ дѣвочки, изъ которыхъ старшей было около десяти лѣтъ, и мальчикъ лѣтъ шести.
   На диванѣ сидѣла женщина среднихъ лѣтъ, прелестная собою; она читала большую книгу въ бархатномъ переплетѣ и, по-временамъ, съ улыбкой любовалась дѣтьми.
   При видѣ этой роскоши, рѣзко противорѣчившей съ несчастною наружностію дома Жида Моисея, Фрицъ невольно вскрикнулъ съ изумленіемъ.
   Старуха оттолкнула его, и, сердито ворча, затворила дверь.
   Курьеръ невольно обратилъ взоръ къ свѣту въ концѣ корридора. Тамъ былъ прилавокъ Моисея Гельда, то-есть довольно-обширная комната, вся меблировка которой состояла изъ конторки съ нумерованными ящиками и двухъ соломенныхъ стульевъ. Множество самыхъ разнородныхъ вещей, покрытыхъ густымъ слоемъ пыли, лежали по угламъ: картины, опрокинутый диванъ, шелковые занавѣсы, связанные въ узелокъ вмѣстѣ съ бѣльемъ, двѣ арфы безъ струнъ, охотничьи ружья, матрацы, золоченые столовые часы, простыя фаянсовыя миски и дорогія фарфоровыя вазы.
   Изъ-за конторки торчала сѣдая головка Моисея Гельда.
   Это былъ человѣкъ чрезвычайно-худощавый, близкій къ дряхлости. Знавшіе его, увѣряли, что ему нѣтъ еще пятидесяти лѣтъ, но, по лицу, ему казалось за шестьдесятъ. Лицо его было блѣдно, щеки впалы и испещрены желтоватыми пятнами, придававшими ему болѣзненный видъ. Черты его были неподвижны. Только въ глазахъ сверкала жизнь. Онъ говорилъ мало.
   Передъ нимъ на конторкѣ лежали круглыя желѣзныя очки, съ оконечностями, обвернутыми кожей.
   Возлѣ него стоялъ человѣкъ, обращенный спиною къ двери и показывавшій Жиду золотой перстень, украшенный гербомъ. Лица этого человѣка, закутаннаго въ широкій дорожный плащъ, нельзя было разсмотрѣть.
   -- Я уже сказалъ вамъ: -- что больше восьмнадцати брабантскихъ талеровъ не дамъ, говорилъ Жидъ рѣзкимъ, дребезжащимъ голосомъ:-- берите, или съ Богомъ!
   -- Дайте двадцать талеровъ, прошу васъ, возразилъ путешественникъ:-- мнѣ необходимо нужно двадцать талеровъ!
   Въ это время Фрицъ перешагнулъ черезъ порогъ. Моисей услышалъ шаги его.
   Онъ надѣлъ очки на узкій носъ, загнутый внизъ, какъ клёвъ хищной птицы.
   -- Что тебѣ надобно? спросилъ онъ.
   -- Я изъ замка Блутгауптъ, отвѣчалъ посланный.
   Незнакомецъ вздрогнулъ, но не оглянулся. На неподвижномъ лицѣ Жида внезапно выразилось безпокойство.
   -- Ступайте, ступайте! сказалъ онъ скоро путешественнику.
   -- Дайте двадцать талеровъ! проговорилъ послѣдній:-- займитесь пока своимъ дѣломъ; я, пожалуй, подожду.
   Онъ надѣлъ шляпу и удалился, пробираясь между нагроможденными, запыленными вещами.
   Фрицъ хотѣлъ-было посмотрѣть ему въ лицо, но оно было закрыто.
   Ростовщикъ безпокойнымъ взоромъ слѣдилъ за незнакомцемъ.
   -- Подойди, сказалъ онъ Фрицу.
   Потомъ прибавилъ шопотомъ;
   -- Ты пришелъ сюда?..
   -- По порученію мейстера Цахеуса Несмера, управляющаго замка Блутгауптъ, возразилъ Фрицъ.
   Сѣрые глаза Жида съ жадностію устремилисъ да него.
   -- Мейстеръ Цахеусъ прислалъ меня сюда, чтобъ я сказалъ вамъ одно слово:-- Пора!
   Жидъ выслушалъ это слово совсѣмъ не такъ стоически, какъ кавалеръ де-Реньйо или Маджаринъ Яносъ. Дрожащею рукою сталъ онъ поправлять очки.
   -- Пора! повторилъ онъ:-- пора!..
   Потомъ онъ прибавилъ мысленно и опустивъ глаза:
   -- Я бѣдный человѣкъ, и отецъ!.. Господи, Ты даровалъ мнѣ дѣтей... не покарай же меня за то, что я хочу сдѣлать ихъ сильными, могущественными на землѣ!..
   Фрицъ стоялъ на одномъ мѣстѣ.
   -- Хорошо! сказалъ Моисей: -- ты можешь идти.
   -- Мнѣ хочется пить, возразилъ посланный, ожидавшій третьей кружки рейнвейна.
   -- Ревекка! вскричалъ Моисей старухѣ: -- дай ему воды напиться.
   Фрицъ пожалъ плечами, отвернулся и вышелъ ворча.
   Моисей поспѣшно всталъ и накинулъ на свой изношенный кафтанъ клеёнчатый плащъ. Онъ забылъ о незнакомцѣ.
   -- Двадцать талеровъ! проговорилъ послѣдній, медленно приближаясь.
   Жидъ вздрогнулъ, открылъ одинъ ящикъ конторки и отсчиталъ эту сумму.
   Путешественникъ отдалъ перстень.
   -- Можетъ-быть, сказалъ онъ, пристально смотря на ростовщика: -- мы увидимся въ замкѣ Блутгауптѣ, почтенный мейстеръ Гельдъ... до свиданія!...
   Жидъ сжалъ обѣими руками морщинистый лобъ.
   -- Господи, Господи! проговорилъ онъ: -- не-уже-ли этотъ человѣкъ узналъ? не-уже-ли онъ угадалъ?... Прости мнѣ, Господи, я забочусь о счастіи моихъ бѣдныхъ дѣтей!...
   Онъ пошелъ въ великолѣпно-убранную комнату, куда проникъ нескромный взглядъ Фрица.
   -- Руѳь, сказалъ онъ женщинъ, сидѣвшей на софѣ: -- мнѣ надобно ѣхать... Я жду двухъ товарищей; съ ними поѣду я къ христіанину, у котораго купилъ имѣніе... Я пробуду тамъ два дня... можетъ-быть, и болѣе.
   -- Да сопутствуетъ тебѣ Господь, Моисей! отвѣчала женщина, подставивъ свой бѣлый лобъ поблекшимъ губамъ Жида.
   Улыбаясь и прося ласки, дѣти подбѣжали къ нему. Онъ обнялъ ихъ и съ наслажденіемъ любовался ими.
   -- Моя Сара! говорилъ онъ; -- какъ ты будешь мила!... Эсѳирь, моя милая надежда!... Авель, возлюбленный сынъ мой!... Для васъ, для васъ однихъ!...
   Онъ прижалъ ихъ къ своему сердцу съ страстною нѣжностью.
   -- Запри хорошенько всѣ двери, Руѳь, сказалъ онъ удаляясь; -- у тѣхъ, кого я жду, проницательные взоры... они не должны знать, что заключается въ моемъ бѣдномъ жилищѣ... Господи, прибавилъ онъ вполголоса: -- если они увидятъ мои сокровища, то могутъ подумать, что я богатъ, и ограбятъ меня!
   Дверь затворилась за нимъ, когда онъ входилъ въ сосѣднюю комнату, находившуюся въ-уровень съ улицей.
   Нѣсколько минутъ спустя, послышался стукъ копытъ на мостовой. Три всадника остановились у лавчонки: то были кавалеръ де-Реньйо, Венгерецъ Яносъ Георги и слуга съ лошадью для Моисея.
   -- На коня! вскричалъ г. де-Реньйо, не сходя съ лошади.-- Торопись, мейстеръ Гельдъ, намъ далекая дорога... Сейчасъ, въ концѣ улицы, я увидѣлъ человѣка, съ которымъ не хотѣлъ бы встрѣтиться еще разъ...
   Жидъ съ трудомъ взобрался на лошадь, а старая Ревекка стучала желѣзными запорами, снутри запиравшими лавку.
   Сосѣди съ изумленіемъ спрашивали, по какой причинѣ Моисей Гельдъ такъ рано заперъ свою лавку.
   Три всадника выѣхали изъ улицы.-- Впереди скакалъ Маджаринъ. Онъ ловко сидѣлъ на лошади, и воинственный нарядъ былъ ему къ-лицу. Не одна Юдиѳь, не одна Рахиль засматривались на красавца.
   За нимъ ѣхалъ кавалеръ де-Реньйо, одѣтый по послѣдней парижской модѣ: во фракѣ яркаго краснаго цвѣта, съ неимовѣрно-пышными рукавами, съ закругленными тугими отворотами, съ узенькими фалдами, походившими на рыбій хвостъ; въ широкихъ панталонахъ съ безчисленнымъ множествомъ складокъ и прикрѣпленныхъ подъ сапогами узенькими ремешками; въ черномъ галстухѣ съ огромнымъ бантомъ; въ шляпѣ, съуживавшейся кверху; съ прической à la Charles X и бакенбардами, подстриженными à la Guiche.
   Онъ какъ двѣ капли воды походилъ на картинку Журнала Портныхъ 1824 года.
   И на него смотрѣли дочери Израиля, но не такъ охотно, какъ на Яноса.
   Жидъ ѣхалъ послѣдній, закутавшись въ свой клеёнчатый плащъ и закрывъ лицо отвислыми полями старой шляпы, замѣнявшей, въ извѣстные случаи, мѣховую шапку.
   Сначала, мосьё де-Реньйо осматривался по сторонамъ съ видимымъ безпокойствомъ; по, по мѣрь удаленія отъ этой улицы, онъ принималъ болѣе-веселый видъ, и улыбка опять появилась на устахъ его. Жидъ былъ мраченъ: онъ не могъ забыть словъ незнакомца, продавшаго ему перстень.
   Рысью выѣхали они изъ жидовскаго квартала и вступили въ христіанскій городъ. Г. де-Реньйо сдѣлался очень-веселъ, и разговоръ его приносилъ честь французской любезности.
   Но вдругъ онъ поблѣднѣлъ какъ мертвецъ, и начатая шутка замерла на языкѣ его.
   Они подъѣзжали къ старому валу.
   Всадникъ, закутанный въ дорожный плащъ, такъ близко проѣхалъ мимо ихъ, что лошадь его чуть не столкнулась съ лошадью Маджарина.
   Не оглянувшись, всадникъ поскакалъ далѣе.
   Реньйо остановилъ лошадь; на лбу его выступилъ холодный потъ.
   -- Узналъ ли онъ меня? проговорилъ онъ про-себя, не смѣя поднять глазъ.
   Маджаринъ посмотрѣлъ на него съ изумленіемъ.-- Жидъ разинулъ ротъ и задрожалъ.
   -- Онъ не видѣлъ васъ, сказалъ наконецъ Яносъ.
   Мосьё де-Реньйо вздохнулъ изъ глубины души и, поднявъ глаза, смотрѣлъ вслѣдъ всаднику, продолжавшему спокойно удаляться.
   Это былъ тотъ самый путешественникъ, котораго мы видѣли въ почтамтѣ и котораго Фрицъ назвалъ виконтомъ д'Одмеромъ.-- Моисей Гельдъ узналъ въ немъ незнакомца, продавшаго ему дорогой перстень...
   Физіономія г. де-Реньйо совершенно измѣнилась. Вмѣсто улыбки, она приняла выраженіе коварное, жестокое; щеки его были блѣдны; брови судорожно насуплены.
   Онъ закрылся плащомъ до самыхъ глазъ.
   -- И того два раза! проговорилъ онъ: -- если мы встрѣтимся въ третій, я откажусь это всего!
   -- Вы знаете этого человѣка? спросилъ Маджаринъ.
   -- Скорѣй, господа, скорѣй! вскричалъ Реньйо вмѣсто отвѣта:-- если онъ поѣдетъ по большой дорогѣ, такъ намъ останется проселочная!
   Онъ пришпорилъ лошадь, и, плотнѣе закутываясь въ плащъ, продолжалъ:
   -- Я долженъ былъ ожидать этого!... Рано ли, поздно ли, но онъ долженъ былъ пріѣхать... а если пріѣхалъ, такъ намъ предстоитъ поединокъ на смерть... Господа, сказалъ онъ рѣшительно:-- въ рукахъ этого человѣка все наше счастіе; быть-можетъ, и маша жизнь... Онъ ѣдетъ въ замокъ Блутгауптъ, -- я въ томъ увѣренъ!... Но онъ долженъ умереть на дорогѣ!
   Прекрасное лицо Маджарина осталось холоднымъ; лицо же Жида покрылось смертною блѣдностью.
   -- Господи! Господи! проворчалъ онъ: -- я тоже знаю навѣрное, что онъ ѣдетъ въ замокъ Блутгауптъ!...
   Они проѣхали мимо садовъ, разведенныхъ на мѣстѣ древнихъ укрѣпленій. Въ это самое время, по гейдельбергской дорогѣ, мимо ихъ пронесся дилижансъ. На имперіалѣ сидѣлъ молодой человѣкъ въ красномъ плащѣ, съ которымъ мы уже познакомились въ почтамтѣ. Но побочный сынъ Блутгаупта, какъ называлъ его Фрицъ, казалось, утроился: возлѣ него сидѣли еще два молодые человѣка въ такихъ же странныхъ плащахъ.
   Съ другой стороны, по обернбургской дорогѣ ѣхалъ виконтъ д'Одмеръ.
   Три всадника поворотили на извилистую проселочную дорогу, также ведшую въ Обернбургъ, и поскакали въ галопъ, съ намѣреніемъ перегнать одинокого путешественника.
   

II.
Блутгауптскій Адъ.

   Виконтъ Ремонъ д'Одмеръ опустилъ поводья и разсѣянно глядѣлъ на дорогу, -- мысль его была далека отъ окружавшихъ его предметовъ. Онъ думалъ о Франціи, гдѣ два существа, дорогія его сердцу, страдали, ожидая его возвращенія.
   Г. д'Одмеръ пріѣхалъ въ Германію за негодяемъ, лишившимъ его всего имущества. Другою причиною пріѣзда его было желаніе открыть тайну смерти графа Ульриха фон-Блутгаупта, отца жены его.
   То была мрачная тайна. Ульрихъ погибъ подъ ударами убійцъ, и имена этихъ убійцъ дошли до слуха г. д'Одмера, -- но они были въ таинственномъ союзѣ съ могущественными лицами, находились подъ скрытымъ покровительствомъ и хотя были люди безродные, неизвѣстнаго происхожденія и званія, однакожъ нѣмецкая полиція смотрѣла на нихъ сквозь пальцы и заткнувъ уши.
   Говорили, что они въ этомъ случаѣ были орудіями неприступной воли. Говорили, что всѣ они принадлежали къ тайной полиціи, которую германскіе правители содержали еще долго послѣ паденія Французской-Имперіи.
   Ихъ было шестеро. Троихъ мы уже знаемъ:-- Маджарина Яноса Георги, кавалера де-Реньйо и ростовщика Моисея Гельда.-- Другіе трое были: Цахеусъ Несмеръ, управляющій Гюнтера Фон-Блутгаупта, старшаго брата несчастнаго графа Ульриха, -- Фабрицій фан-Прэтъ и португальскій докторъ Хозе Мира.
   Никто не преслѣдовалъ ихъ, хотя у графа Ульриха было много друзей. Трое сыновей его приняли бы на себя обязанность мстителей, но они сами были замѣшаны въ заговорѣ ландсманшафтовъ и голоса изгнанниковъ не смѣли возвыситься передъ судомъ.
   Они перебывали въ Іенскомь, Мюнхенскомъ и Гейдельбергскомъ Университетахъ и слѣдовали по стопамъ отца -- одного изъ пламеннѣйшихъ противниковъ королей. Не смотря на ихъ молодость, они уже были начальниками университетскаго союза.
   Имъ было по двадцати лѣтъ. Они были тройни -- дѣти незаконнорожденныя.
   О нихъ говорили во Пфальцѣ и въ Баваріи, но немногіе знали ихъ.
   При жизни отца они жили въ замкѣ Роте, на берегахъ Рейна, напротивъ Гейдельберга; послѣ смерти Ульриха, вели кочевую жизнь, объѣзжая Германію во всѣхъ направленіяхъ и скрываясь во Францію, когда имъ грозила опасность.
   Васаллы замка Роте питали къ нимъ пламенную, глубокую привязанность. Прочіе жители были сердечно расположены къ нимъ. Ихъ любили въ Германіи какъ героевъ балладъ и легендъ. Но къ этому участію примѣшивалась нѣкоторая боязнь. Въ жилахъ ихъ текла кровь Блутгауптовъ, древняго рода, въ безконечныхъ преданіяхъ о которомъ самъ сатана игралъ немаловажную роль.
   Уѣзжая во Францію, они обыкновенно останавливались у виконта д'Одмера, мужа сестры ихъ, Елены.
   Виконтъ Ремонъ давно уже былъ знакомъ съ фамиліей Блутгауптовъ. Во время эмиграціи, онъ и отецъ его нашли убѣжище въ замкѣ Роте. Виконтъ прожилъ тамъ съ самаго своего дѣтства до паденія имперіи.
   Въ то время, графъ Ульрихъ быль розенкрейцеръ. Онъ всѣми силами старался о возстановленіи старшей отрасли рода Бурбоновъ и былъ однимъ изъ самыхъ дѣятельныхъ членовъ Добродѣтельнаго-Союза -- Tugendbund. Молодой виконтъ д'Одмеръ дѣйствовалъ съ нимъ заодно, и оба сражались въ рядахъ противниковъ Наполеона.
   Ульриху было суждено пасть подъ ножомъ убійцы.
   Передъ смертію его, двѣ дочери графа были уже замужемъ: старшая, графиня Елена, вышла за виконта д'Одмеръ; младшая, графиня Маргарита, по разрѣшенію папы, вышла за своего дядю, старшаго брата отца ея, стараго графа Гюнтера Фон-Блутгауптъ.
   Этотъ странный бракъ не могъ быть объясненъ взаимною привязанностью двухъ братьевъ: Гюнтеръ былъ характера мрачнаго, склоннаго къ уединенію; онъ весьма-рѣдко видался съ Ульрихомъ.
   Но у Гюнтера не было дѣтей; слѣдовательно, выгодно было связать огромныя имущества Блутгаупта. Кромѣ того, въ этой фамиліи искони было суевѣрное преданіе:
   "Кровь Блутгаупта" гласило это преданіе "оплодотворялась сама собою, и всякій разъ, когда славное имя готово было исчезнуть, старый, дряхлый графъ находилъ хорошенькую и молоденькую племянницу или кузину, которую избиралъ себѣ въ супруги."
   Маргарита была кроткое дитя, неспособное противиться волѣ отца. Быть-можетъ, она ощутила уже первые проблески любви; быть-можетъ, между сосѣдями прекраснаго замка былъ молодой дворянинъ, видъ котораго вызывалъ яркій румянецъ на щеки молодой дѣвушки и заставлялъ ее опускать большіе, свѣтлые голубые глаза; но она повиновалась отцу и сдѣлалась женою старика.
   Она обняла опечаленныхъ братьевъ, простилась съ ними и, не проливъ ни слезинки -- уѣхала.
   Тяжелая рѣшетка замка затворилась за нею и навсегда разлучила ее съ особами, дорогими ея сердцу.
   Участь Елены была не такъ печальна. Она страстно любила виконта д'Одмеръ и часто видѣлась съ братьями въ домѣ мужа, въ Парижѣ. Тамъ молодые люди забывали на время политическій долгъ, возложенный на нихъ отцомъ. Тамъ они бесѣдовали о настоящемъ и будущемъ счастіи и съ улыбкой любовались прелестнымъ ребенкомъ, сыномъ Елены. Только одно облако омрачало ясность этихъ свиданій, исполненныхъ мирныхъ радостей -- воспоминаніе объ участи бѣдной Маргариты.
   Что дѣлала она въ мрачномъ замкѣ Блутгауптѣ?..
   Графъ запретилъ тремъ сыновьямъ Ульриха являться къ себѣ; онъ ненавидѣлъ и презиралъ ихъ, потому-что они были незаконнорожденные.
   У виконта почти не было собственнаго состоянія. Революція отняла у него наслѣдіе предковъ его. Онъ жилъ, однакожь, въ довольствѣ, благодаря пенсіи, выплачиваемой ему графомъ Ульрихомъ, какъ приданое Елены.
   Передъ женитьбой своей, онъ познакомился въ Парижѣ съ кавалеромъ де-Реньйо, слывшимъ за хорошаго дворянина и довольно-хорошо принятымъ въ обществѣ. Нѣкоторыя женщины находили его красавцемъ; нѣкоторые мужчины находили въ немъ умъ и храбрость, потому-что онъ очень-рѣшительно болталъ всякій вздоръ и умѣлъ затѣвать ссоры съ людьми, всегда уклонявшимися отъ поединковъ.
   Никто не зналъ его происхожденія, хотя онъ самъ всегда называлъ себя столбовымъ дворяниномъ. Никто не зналъ источника его богатства, а онъ тратилъ столько денегъ, сколько нужно, чтобъ прослыть честнымъ человѣкомъ.
   У него были постоянныя сношенія съ Германіей. Это самое обстоятельство и познакомило его съ виконтомъ д'Одмеръ, получавшимъ отъ него суммы, выплачиваемыя ему графомъ Ульрихомъ.
   Г. де-Реньйо исполнялъ возложенное на него порученіе съ любезной услужливостью и примѣрною аккуратностью. Онъ показывалъ виконту совершенную преданность, за что послѣдній искренно привязался къ нему.
   Кавалеръ де-Реньйо не замедлилъ воспользоваться этимъ положеніемъ дѣлъ. Онъ сталъ занимать у виконта деньги и, по прошествіи нѣсколькихъ мѣсяцовъ, послѣдній ввѣрилъ ему почти все свое состояніе.
   Около того самаго времени воспослѣдовала внезапная смерть графа Ульриха. Ремонъ д'Одмеръ сначала не возъимѣлъ ни малѣйшаго подозрѣнія. Онъ поручилъ г. де-Реньйо, бывшему въ то время въ Германіи, продать его долю наслѣдства и прислать ему вырученныя суммы.
   Реньйо очень-охотно исполнилъ первую часть порученія; но этимъ и ограничилась его услужливость.
   Онъ написалъ виконту, что отдалъ всю сумму богатому Франкфуртскому банкиру и совѣтовалъ оставить ее у него до первой надобности. Потомъ онъ вернулся въ Парижъ и сталъ вести разгульную жизнь.
   Ремонъ д'Одмеръ не подозрѣвалъ ничего. Присутствіе Реньйо въ Парижѣ еще болѣе его успокоивало. Виконтъ былъ богатъ. Прелестная, добрая жена любила его искренно. Маленькій Жюльенъ, сынъ его, походившій на мать, росъ и становился сильнымъ. У виконта было достаточно ума и сердца, чтобъ вполнѣ насладиться этими благами. Въ цѣломъ мірѣ не было человѣка счастливѣе его...
   Однажды утромъ, бѣдная женщина, въ старомъ, поношенномъ платьѣ, пришла къ виконту. Она долго разговаривала съ нимъ наединѣ въ кабинетѣ.
   Въ тотъ же день, три путешественника, трое прекрасныхъ юношей въ багровыхъ плащахъ, подъѣхали къ дому виконта и были приняты имъ, какъ родные братья.
   Бѣдная женщина, приходившая утромъ къ виконту, очень-часто произносила имя Реньйо. Это же имя повторяли и молодые путешественники.
   Когда кавалеръ явился, по обыкновенію, съ ежедневнымъ своимъ визитомъ, г. д'Одмеръ принялъ его холодно, строго. Въ это утро, онъ узналъ и настоящее и будущее дерзкаго авантюриста, умѣвшаго снискать его довѣренность.
   Благородная дворянская фамилія кавалера де-Реньйо состояла изъ торгашей, имѣвшихъ лавчонку въ Тамплѣ, въ Парижѣ. Жакъ Реньйо, съ-дѣтства пользовавшійся дурною славою у мелочныхъ промышлениковъ этой постоянной ярмарки, убѣжалъ въ одинъ прекрасный день изъ родительской лачуги и унесъ съ собою все, что было наличнаго и нѣсколько-цѣннаго въ домѣ.
   Отецъ его былъ старъ; онъ умеръ съ горя. Съ-тѣхъ-поръ мать, братья и сестры Жака жили въ постоянной нищетѣ, изъ которой не могли выйдти, благодаря подрыву, сдѣланному имъ бѣглецомъ.
   Надобно отдать, однакожь, справедливость кавалеру: онъ не зналъ о нищетѣ своихъ родныхъ... до того ли ему было!
   Съ виконтомъ въ кабинетѣ бесѣдовала мать его.
   Трехъ же молодыхъ путешественниковъ звали: Отто, Альбертъ и Гётцъ; это были сыновья Ульриха Фон-Блутгаупта и братья Елены.
   Они открыли виконту то, что знали объ убіеніи отца ихъ; они назвали ему имена убійцъ, между которыми былъ и Реньйо.
   Человѣкъ, котораго Ремонъ называлъ своимъ другомъ, былъ воръ, шпіонъ, убійца и почти отцеубійца!
   Виконтъ не скрылъ своего негодованія и выгналъ Реньйо. Кавалеръ былъ очень-доволенъ этимъ окончаніемъ дѣла, ибо ожидалъ худшаго.
   Часъ спустя, онъ уѣхалъ изъ Парижа, не оставивъ по себѣ никакого слѣда.
   По прошествіи четырехъ дней, г. д'Одмеръ узналъ, что Реньйо обокралъ и его... и внезапно предъ виконтомъ разверзлась пропасть, поглотившая все его счастіе.
   У него ничего не осталось... Будущность его, столь свѣтлая еще наканунѣ, подернулась траурнымъ покровомъ.
   Елена еще ничего не знала: онъ страдалъ одинъ, страдалъ долго и жестоко.
   Онъ проводилъ цѣлые дни въ тщетныхъ поискахъ, стараясь открыть убѣжище Реньйо, но Реньйо, спокойно путешествовалъ по Англіи и Италіи, тратя послѣдніе червонцы наслѣдства графа Ульриха.
   Тяжко было г-ну д'Одмеръ сохранять передъ женою спокойное, ясное выраженіе лица. Сердце его переполнялось слезами, когда онъ смотрѣлъ на беззаботныя игры маленькаго Жюльена, граціозно улыбавшагося ему и матери.
   Тогда Ремонъ поспѣшно уходилъ... бродилъ цѣлые дни по улицамъ, съ завистью смотря на жесткія руки работниковъ, трудами своими снискивающихъ пропитаніе цѣлому семейству!..
   Однажды щеки Елены покрылись яркимъ румянцемъ подъ поцалуемъ мужа. Опустивъ глаза, но съ улыбкой на устахъ, произнесла она стыдливо нѣсколько словъ... Какъ бы онъ былъ счастливъ нѣсколько мѣсяцевъ тому назадъ!.. Но сколько горя причинила ему теперь эта ожиданная вѣсть: Елена вторично готовилась сдѣлаться матерью.
   Ремонъ прижалъ ее къ сердцу, и улыбкой старался отвѣчать на ея улыбку.
   На другой день, онъ получилъ изъ Германіи извѣстіе о появленіи Реньйо въ окрестностяхъ Франкфурта. Его видѣли въ замкѣ Блутгаупта, у стараго графа Гюнтера.
   Подъ предлогомъ получить, наконецъ, наслѣдство графа Ульриха, Ремонъ немедленно уѣхалъ изъ Парижа.
   По прибытіи во Франкфуртъ, онъ рѣшился немедленно отправиться въ старый замокъ, надѣясь получить помощь, если и не отъ стараго графа, такъ отъ Маргариты... она такъ нѣжно любила свою сестру!
   Отъискать Реньйо и употребить всѣ средства, чтобъ заставить его возвратить похищенную сумму. Не постигнувъ еще всей гнусности характера этого человѣка, онъ надѣялся побѣдить его кротостью...
   Маджаринъ, Моисей и Реньйо первые прибыли въ Обернбургъ. Тамъ они перемѣнили лошадей и въ сумерки выѣхали изъ города.
   Изъ Обернбурга въ Эссельбахъ нѣтъ почтовой дороги. Замокъ Блутгауптъ высится въ сторонѣ, на одну милю разстоянія отъ дурной проселочной дороги, ведущей изъ одного города въ другой. Путешественники, своротивъ на эту дорогу, опять вступили въ разговоръ.
   Реньйо по-своему разсказалъ двумъ своимъ товарищамъ то, о чемъ мы сейчасъ сообщили читателю.
   Жидъ безпрестанно восклицалъ "о вай!" и вздыхалъ. Яносъ Георги хмурилъ брови, и лицо его становилось болѣе и болѣе озадаченнымъ. Одинъ только кавалеръ де-Реньйо сладко улыбался. Онъ насвистывалъ пѣсенку, бывшую тогда въ модѣ, и, казалось, радовался безпокойству своихъ товарищей.
   -- Надѣюсь, что вы не лжете, сказалъ наконецъ Маджаринъ, пристально смотря на Реньйо.
   Послѣдній молча кивнулъ головою.
   -- Но кто же разсказалъ ему?.. спросилъ опять Яносъ.
   -- Я никогда не видалъ побочныхъ сыновей, возразилъ Реньйо: -- но готовъ биться объ закладъ, что они въ этотъ день были у д'Одмера.
   -- Какъ же они могли узнать?..
   -- Они, говорятъ, знаютъ многое!.. Но главное то, что виконтъ произнесъ всѣ наши имена, одно за другимъ.
   -- Господи! Господи! проговорилъ Жидъ.
   Маджаринъ кулакомъ ударилъ по передку сѣдла.
   -- Виконтъ д'Одмеръ у насъ въ рукахъ, проговорилъ онъ вполголоса:-- но гдѣ мы найдемъ тройню?..
   Путешественники своротили на горы, по которымъ тропинка вела къ замку стараго графа Гюнтера.
   Вѣтеръ постоянно усиливался и гналъ черныя, свинцовыя тучи. Наступила ночь, и луна изрѣдка проглядывала между гонимыми вѣтромъ облаками.
   -- Блутгауптъ тамъ, сказалъ Реньйо, указавъ пальцемъ на самую возвышенную изъ горъ, по которымъ они ѣхали; -- виконтъ ѣдетъ туда... рѣшимся!
   Они находились въ дикомъ мѣстѣ, гдѣ тамъ-и-сямъ росли дубовые кустарники и мелкій ельникъ. Въ пятидесяти шагахъ отъ нихъ начинались два ряда лиственницъ, образовывавшихъ по сторонамъ дороги массы темной зелени.
   Реньйо остановилъ свою лошадь.
   -- Тамъ Адъ!.. проговорилъ онъ, указывая на то же мѣсто.
   -- Я васъ не понимаю, сказалъ Маджаринъ: -- вы говорите, что въ замокъ ѣдетъ человѣкъ, присутствіе котораго грозитъ намъ опасностью; теперь темно; я вооруженъ... чего же вамъ болѣе?
   Реньйо пожалъ плечами.
   -- Пистолеты нескромные помощники, проговорилъ онъ: -- я вамъ говорю, что въ концѣ этой аллеи Адъ!..
   -- Грѣшно убить человѣка!.. сказалъ Жидъ, голосу котораго страхъ придалъ торжественную важность.
   Реньйо подъѣхалъ къ Маджарину, и сказалъ нѣсколько словъ, указывая въ ту сторону, гдѣ, какъ онъ говорилъ, былъ адъ...
   Жидъ, державшійся въ нѣкоторомъ разстояніи и съ невыразимымъ страхомъ прислушивавшійся къ шуму вѣтра, внезапно вздрогнулъ.
   -- Посмотрите! произнесъ онъ, указывая на аллею.
   Реньйо и Яносъ съ живостію поворотили голову въ ту сторону. Они увидѣли что-то катившееся между ельникомъ. Это продолжалось одну минуту. Луна, то открытая, то закрываемая тучами, безпрестанно измѣняла тѣни и придавала неподвижной природѣ фантастическую жизнь.
   Они не вѣрили глазамъ своимъ.
   -- Желаю вамъ успѣха! сказалъ Маджаринъ Реньйо съ презрѣніемъ.-- у всякаго свой обычай; а вашъ обычай мнѣ не нравится. Прощайте!
   -- До свиданія! возразилъ кавалеръ:-- прошу васъ только поберечь мнѣ мѣсто за ужиномъ!
   Моисей Гельдъ, пользуясь даннымъ позволеніемъ, ударилъ своего коня хлыстомъ и ускакалъ въ галопъ. Яносъ также уѣхалъ, но шагомъ.
   Реньйо остался одинъ посреди дороги. Онъ весь дрожалъ и смертная блѣдность покрывала его щеки.
   Ему было страшно... но есть люди, которые боятся, но дерзаютъ...

. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .

   Ночь застигла виконта д'Одмеръ на полмили отъ стараго замка. Онъ задумчиво ѣхалъ по большой дорогѣ. Хоть онъ и провелъ большую часть молодости своей у брата графа Гюнтера, но никогда не бывалъ въ замкѣ Блутгауптъ.
   Онъ ѣхалъ рысью и, полчаса спустя послѣ того, какъ своротилъ съ эссельбахской дороги, увидѣлъ передъ собою неподвижнаго всадника, занимавшаго середину дороги. Виконтъ, не обращая на него вниманія, проѣхалъ мимо.
   Нѣсколько шаговъ далѣе, дорога раздѣлялась на двое. Одна вела къ замку, другая къ "Аду".
   Виконтъ остановился въ нерѣшимости. Реньйо предвидѣлъ это обстоятельство и сталъ медленно приближаться.
   -- Которая дорога ведетъ къ замку Блутгауптъ? спросилъ виконтъ.
   -- Я ѣду туда, мейнъ геръ, возразилъ Реньйо, измѣнивъ голосъ: -- на право, все прямо.
   Виконтъ поблагодарилъ и поѣхалъ по дорогѣ къ "Аду".
   Сначала, дорога была довольно гладкая, но мало-по-малу становилась до того неровною, что виконтъ долженъ былъ ѣхать со всевозможною осторожностью.
   Реньйо, медленно слѣдовавшій за нимъ, еще разъ замѣтилъ движущійся предметъ, поразившій Жида за нѣсколько минутъ передъ тѣмъ. Окрестные жители говорили, что въ окрестностяхъ замка Блутгауптъ и, въ особенности, "Ада", часто появлялись привидѣнія... но Реньйо боялся только живыхъ.
   Блуптгауптскій Адъ, о которомъ мы уже нѣсколько разъ упоминали, есть продолговатая, глубокая пропасть, находящаяся на возвышенной плоскости надъ проселочною дорогою изъ Эссельбаха въ Гейдельбергъ. Внутреннія стороны пропасти, образовавшейся въ-слѣдствіе провала, поросли кустарникомъ, изъ-за котораго мѣстами проглядываютъ острые концы скалы.
   Васаллы Блутгаунта знаютъ множество мрачныхъ преданій объ Адѣ, надъ отверстіемъ котораго сплетаются сучья кустарниковъ, образуя обманчивую зеленую поляну, которая поджидала жертвы. Часто заблудившійся путешественникъ въ сумерки заносилъ ногу надъ этою пропастью, за днѣ которой ожидала его неизбѣжная смерть...
   Ночью же опасность была еще страшнѣе... и весьма-часто, утромъ путешественники находили на гейдельбергской дорогѣ трупы.
   Взъѣхавъ на вершину плоскости, лошадь виконта остановилась, уперлась передними ногами въ землю и вздула ноздри. Инстинктъ животнаго въ иныхъ случаяхъ выше ума человѣка.
   Луна скрывалась за тучами; было темно. Виконтъ д'Одмеръ наклонился впередъ, чтобъ узнать какое препятствіе остановило коня его.
   Реньйо все приближался; онъ чувствовалъ, какъ холодный потъ выступилъ на лбу и на вискахъ его.
   -- Что вы остановились? спросилъ онъ, стараясь придать твердость своему голосу.
   Г, д'Одмеръ пришпорилъ лошадь. Она не тронулась.
   Реньйо хотѣлъ уже бѣжать,-- но прежде рѣшился испытать послѣднее средство и со всего размаха ударилъ лошадь виконта.
   Испуганное животное скакнуло впередъ.
   Обманчивая зелень разверзлась. Внутренность пропасти огласилась страшнымъ крикомъ... потомъ что-то глухо рухнулось на днѣ провала.
   На крикъ несчастнаго виконта отвѣчалъ въ кустарникѣ другой крикъ...
   Реньйо быстро поворотилъ лошадь назадъ, и въ этомъ движеніи плащъ спустился съ плечь его. Въ то же мгновеніе луна выступила изъ-за тучъ и освѣтила бѣлымъ свѣтомъ лицо убійцы на краю пропасти.
   Реньйо поспѣшно закутался въ плащъ и пришпорилъ лошадь; но изъ-за кустарника смотрѣли два блестящіе глаза...
   Между-тѣмъ, какъ Реньйо удалялся отъ мѣста убійства, изъ-за кустарника появилась красная ливрея Фрица, курьера Блутгаупта, также возвращавшагося изъ Франкфурта.
   Фрицъ ползкомъ добрался до края бездны и приложилъ ухо къ землѣ.
   Въ пропасти не слышно было ни малѣйшаго звука...
   Фрицъ всталъ на колѣни и сотворилъ молитву по усопшемъ...
   

III.
Замокъ.

   Кавалеръ де-Реньйо скоро прибылъ на то мѣсто, гдѣ дорога раздѣлялась на двое. Онъ съ трудомъ держался на сѣдлѣ.
   Волненіе его было слѣдствіемъ не угрызеній совѣсти, а страха. Крикъ, раздавшійся за крикомъ жертвы его, два глаза, блестѣвшіе во мракѣ, поразили его невыразимымъ ужасомъ.
   Но видя, что за нимъ не было погони, и, слѣдовательно, опасность была не такъ велика, онъ мало-по-малу приходилъ въ себя.
   Каждую минуту вѣтеръ усиливался и страшно ревѣлъ въ чащѣ лѣса.
   Реньйо проскакалъ мимо сѣрыхъ развалинъ древняго замка, поросшихъ мохомъ и кустарникомъ, и оттуда по легкому склону спустился къ восточному подножію горы, на гейдельбергскую дорогу. Оттуда видна была мрачная, громадная масса, зубчатыя вершины которой рѣзко отдѣлялись отъ синяго неба. То былъ замокъ Блутгауптъ.
   Реньйо остановился и окинулъ взоромъ обширныя поля, холмы и лѣса.
   -- И все это принадлежитъ старому глупцу Гюнтеру, думалъ Реньйо:-- слѣдовательно, намъ... Чудесная добыча! Жаль, что я не одинъ... Шестая доля тоже недурна, но все-таки хуже шести долей!... Шестеро! продолжалъ Реньйо:-- когда слишкомъ-много волковъ на слишкомъ-малую добычу, тогда волки грызутся между собою... Овладѣемъ сперва добычей, а тамъ посмотримъ, кто кого загрызетъ!...
   И легонько хлеснувъ лошадь, немедленно пустившуюся крупной рысью, онъ продолжалъ:
   -- Все въ этомъ мірѣ зависитъ отъ случая; вотъ, напримѣръ, лошадь, которая скоро прекрасно поужинаетъ, между-тѣмъ, какъ лошадь виконта д'Одмеръ лежитъ на днѣ ада... ада! не хорошо слишкомъ-много знать!...
   -- Вы, кажется, вышли побѣдителемъ изъ поединка, мосьё де-Реньйо? спросилъ внезапно чей-то голосъ.
   Кавалеръ вздрогнулъ, узнавъ грубый голосъ Маджарина, одного изъ шести голодныхъ волковъ, о которыхъ онъ только-что думалъ. Однакожъ, онъ скоро поправился и отвѣчалъ съ принужденною веселостью:
   -- Я знаю способъ оставаться всегда побѣдителемъ, г. Георги.
   -- А нельзя ли и мнѣ узнать этотъ способъ?
   -- Онъ весьма-простъ: надобно всегда идти на-вѣрняка, возразилъ Реньйо.
   Яносъ Георги поѣхалъ рядомъ съ кавалеромъ.
   -- Тѣмъ лучше, сказалъ онъ тихимъ, но рѣшительнымъ голосомъ:-- это заставляетъ меня надѣяться, что вы никогда не пойдете противъ меня...
   Кавалеръ сдѣлалъ рукою граціозный знакъ и кивнулъ головою. Они подъѣхали, наконецъ, къ стѣнамъ замка.
   То было громадное, вѣковое зданіе. Рука времени оставила за немъ многіе слѣды, и ядра тридцатилѣтней войны скрывались въ стѣнахъ его; не смотря на то, оно было твердо и, по мѣрѣ приближенія къ нему, явственнѣе становился феодальный характеръ его. Замокъ вполнѣ сохранилъ типъ того времени, когда владѣтели его, могущественные графы Блутгауптъ и Роте, защищали свое неприступное городище отъ сосѣдей ландграфовъ, или сами налетали съ воинами, облитыми желѣзомъ, на сосѣднихъ владѣтелей.
   Въ Германіи, древніе обычаи сохранились точно такъ же, какъ и памятники среднихъ вѣковъ. Нерѣдко встрѣчаются тамъ графы, считающіе себя такими же владѣтельными особами, какъ и король прусскій, котораго они все еще называютъ маркграфомъ бранденбургскимъ.
   Фамилія Блутгауптъ, однакожь, мало-по-малу исчезала. Уже около столѣтія Блутгауптъ уничтожили знамя независимости и признали себя васаллами принцевъ-епископовъ вюрцбургскихъ; не смотря на то, они все еще были могущественны, какъ по богатству, такъ и по древности своего рода, о которомъ свидѣтельствовали столько же родословная, какъ и самый древній замокъ ихъ.
   Посреди громадныхъ стѣнъ, окруженныхъ валами и рвами, высилось зданіе сложнаго стиля, страннымъ образомъ соединявшаго въ себѣ всѣ эпохи такъ-называемой готической архитектуры. Вокругъ этого зданія въ безпорядкѣ было разбросано множество домовъ, выстроенныхъ въ разныя времена, по мѣрѣ возраставшаго могущества Блутгауптовъ.
   Въ томъ мѣстѣ, гдѣ нѣкогда находился подъемный мостъ, была выстроена арка, противъ которой въ мрачныхъ воротахъ древняго замка были еще видны заржавѣлые зубцы опускной рѣшетки и двѣ глубокія диры, служившія для укрѣпленія дубовыхъ рукавовъ, подымавшихъ и опускавшихъ тяжелый полъ подъемнаго моста. Направо и налѣво виднѣлись двѣ тяжелыя, приземистыя башни, у подножія до того поросшія мохомъ, что не замѣтно было перехода отъ башни къ травѣ; между башнями виденъ былъ слѣдъ герба, поддерживаемаго остатками двухъ ангеловъ.
   По общему характеру всего зданія, можно было заключить, что оно было выстроено до царствованія Карла-Великаго.
   Непосредственно надъ воротами былъ выступъ, сложенный изъ огромныхъ камней, въ которыхъ пробиты отверзтія фантастической формы. Этотъ выступъ, вѣроятно, служилъ сторожевою будкой.
   Передъ мостомъ на скатѣ горы лежали двѣ или три дюжины хижинъ, составлявшихъ новую блутгауптскую деревню.
   Самый же замокъ возвышался на вершинѣ горы надъ всѣмъ подвластнымъ ему имѣніемъ.
   Реньйо и Яносъ подъѣзжали къ замку съ восточной стороны. Первый бросилъ взглядъ, исполненный презрѣнія на благородное, гордое, вѣковое зданіе.
   -- Старая лачуга! проворчалъ онъ: -- въ ней, однакожь, достанетъ матеріала, чтобъ выстроить великолѣпный домъ!
   Яносъ ударилъ тяжелымъ молоткомъ въ ворота, потомъ указалъ пальцемъ на башню, возвышавшуюся надъ всѣмъ зданіемъ, съ платформой, служившей нѣкогда для помѣщенія часовыхъ. Въ верхнемъ окнѣ этой башни свѣтился красноватый огонекъ.
   -- Старый глупецъ!.. сказалъ Реньйо, пожавъ плечами.
   На всемъ фасадѣ замка освѣщены были только два или три окна. Огромный замокъ казался погруженнымъ въ тяжелый сонъ. Маджаринъ долженъ былъ постучаться нѣсколько разъ.
   Наконецъ, желѣзная рѣшетка отворилась, скрипя на заржавѣлыхъ петляхъ, и путешественники въѣхали на первый дворъ.
   Они спросили не графа Блутгаупта, а мейстера Цахеуса Несмера, его управляющаго. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
   Былъ седьмой часъ вечера. Въ обширной залѣ, слабо освѣщенной двумя лампами, сидѣли четыре человѣка вокругъ высокаго камина изъ чернаго мрамора.-- Налѣво отъ камина стояла кровать съ массивными занавѣсами и балдахиномъ на четырехъ колонкахъ, выточенныхъ изъ чернаго дерева. Вокругъ кровати ширмы изъ ковровъ, образовывавшія нѣчто въ родѣ алькова. За ширмами находилась маленькая дверь въ круглую молельню, устроенную на одномъ углу зданія въ видѣ закрытаго балкона. Налой, украшенный красивою рѣзьбою, молитвенники въ бархатныхъ переплетахъ и образа, составляли все убранство молельни.
   Между кроватью и каминомъ, на низкомъ, продолговатомъ столѣ было множество сткляночекъ съ длинными горлышками, чайникъ и серебряныя чашки. Отъ этого стола распространялся лекарственный запахъ, инстинктивно ненавидимый обоняніемъ, какъ запахъ, напоминающій болѣзнь, страданія.
   По другую сторону кровати, за драпировкой, была пустая колыбель, украшенная бѣлой кисеей и цвѣтами и какъ-бы приготовленная для ожидаемаго новорожденнаго.
   На другомъ концѣ залы сидѣли на табуретахъ въ глубокой амбразурѣ окна пажъ и служанка, и шопотомъ разговаривали между собою.
   Пажу было восьмнадцать лѣтъ. Густые, свѣтлорусые волосы его, расчесанные по срединѣ головы, ниспадали кудрями по сторонамъ бѣлаго, нѣжнаго лица его. Въ голубыхъ, обыкновенно кроткихъ глазахъ юноши, по временамъ сверкала молнія твердости и неустрашимости... Его звали -- Гансъ Дорнъ.
   Служанкѣ было шестнадцать лѣтъ. Она была простенькая, наивная, хорошенькая дѣвушка, но безъ того лукавства во взоръ, которымъ отличаются французскія субретки. Свѣжесть лица ея была ослѣпительна. Въ чертахъ ея въ эту минуту выражалось безпокойство и, при малѣйшемъ шумѣ, страхъ. Но, по-временамъ, шутки пажа заставляли ее улыбаться и открывать рядъ жемчужныхъ зубовъ. Однакожь улыбка ея была не продолжительна. Молодая дѣвушка какъ-бы раскаивалась въ своей веселости, -- глаза ея обращались къ закрытой кровати и принимали выраженіе почтительнаго состраданія. Ее звали -- Гертрудой.
   Четыре человѣка, сидѣвшіе около камина, хранили мрачное молчаніе, изрѣдка прерываемое словами, произносимыми въ-полголоса.
   Одинъ изъ этихъ людей, высокій, худощавый, съ педантическимъ лицомъ, схоластическими ухватками, вставалъ по-временамъ и просовывалъ лысую голову за занавѣсы кровати, откуда иногда слышался слабый стонъ.
   Онъ выливалъ въ чашку лекарство изъ двухъ-трехъ стклянокъ и подавалъ больной. Потомъ возвращался на свое мѣсто, и каждый разъ графъ Гюнтеръ фои Блутгауптъ, сидѣвшій на почетномъ креслѣ у камина, привставалъ и наклонялъ сѣдую голову въ знакъ признательности.
   

IV.
Гюнтеръ колдунъ.

   Графъ Гюнтеръ фон-Блутгауптъ былъ дряхлый старикъ, на блѣдномъ лицѣ котораго была написана слабость ума и малодушное упрямство. Вмѣстѣ съ тѣмъ оно сохранило выраженіе родовой дворянской гордости; но когда сѣдая голова гордо подымалась, въ мутныхъ, тусклыхъ глазахъ его выражалось боязливое почтеніе.
   Онъ былъ полновластный хозяинъ въ своихъ владѣніяхъ; не смотря на то, внимательный наблюдатель легко могъ замѣтить таинственное рабство, тяготѣвшее надъ нимъ. Въ робкомъ взглядѣ, которымъ онъ смотрѣлъ на своихъ гостей, было почтеніе, походившее на покорность.
   Надъ головой его, на полкѣ камина, стоялъ золотой бокалъ, украшенный гербомъ Блутгауптовь. У ногъ, на треножникѣ стоялъ сосудъ, въ которомъ кипѣла черноватая жидкость.
   Каждые полчаса, высокій, худощавый человѣкъ наливалъ въ золотой бокалъ три или четыре ложки этой жидкости и съ почтительнымъ поклономъ подносилъ старому графу.
   Гюнтеръ фон-Блутгауптъ опоражнивалъ стаканъ, и легкая краска на минуту выступала на блѣдныхъ щекахъ его.
   Возлѣ него сидѣлъ круглый толстякъ, безпрестанно погружавшійся въ легкую дремоту. Цѣлый лѣсъ желтоватыхъ волосъ спускался на широкій, выпуклый лобъ его. Красныя щеки его отвисли на воротнички рубахи, выпущенные изъ-за галстуха; вообще вся фигура его походила на шаръ, одѣтый чернымъ фракомъ. Бѣлые, жирные, короткіе пальцы его покоились на кругломъ животѣ, и перстни, которыми они были украшены, сливали блескъ свой съ блескомъ множества разныхъ печатокъ, висѣвшихъ на цѣпочкѣ изъ-подъ жилета.
   Этотъ толстякъ былъ мейнгеръ Фабрицій фан-Прэтъ, голландскій физикъ, любимецъ стараго графа и постоянный обитатель замка.
   Подлѣ него сидѣлъ высокій, худощавый и серьёзный докторъ Хозе-Мира, Португалецъ и лучшій врачъ во всей германской конфедераціи. Этотъ искусный докторъ не выходилъ изъ замка. Гюнтеръ фон-Блутгауптъ считалъ себя погибшимъ, когда терялъ изъ вида худощавую и остроконечную голову врача своего.
   Фан Прэту было сорокъ лѣтъ. Мира не дошелъ еще до тридцати. Знавшіе его говорили, что съ самой молодости онъ придалъ лицу своему педантическое выраженіе. Другіе, знавшіе его еще короче -- и такихъ было немного, -- увѣряли, что это была только одна личина и что докторъ ожидалъ лишь богатства, котораго домогался, чтобъ помолодѣть.
   Четвертый собесѣдникъ сидѣлъ напротивъ стараго графа. У него было одно изъ вполнѣ-нѣмецкихъ лицъ -- плоское, холодное, неподвижное, безвыразительное. Въ выраженіи его не было ни доброты, ни злобы, ни ума, ни глупости -- ничего.
   Между-тѣмъ, Цахеусъ Несмеръ, управляющій Блутгаупта, умѣлъ прекрасно вести дѣла если не господина своего, то свои собственныя.
   Лѣтъ его невозможно было опредѣлить съ точностью. Ему могло быть и тридцать, и пятьдесятъ лѣтъ. Настоящій его возрастъ должно было искать между этими двумя границами.
   Графъ Гюнтеръ питалъ къ Цахеусу неограниченное довѣріе. Цахеусъ былъ ему необходимъ для управленія его имѣніями, Мира для сохраненія его здоровья, а толстый фан-Прэтъ для мечтаній о будущихъ благахъ.
   У графа Гюнтера были двѣ мечты, которыя онъ давно лелѣялъ съ упрямою любовію, неумолимою страстію.
   Первая мечта была законная, естественная надежда, таящаяся въ глубинѣ сердца каждаго человѣка. Только старость Гюнтера была причиной сомнительнаго исполненія этой надежды: Гюнтеръ желалъ имѣть наслѣдника. Онъ былъ послѣдній въ родѣ Блутгауптовъ, ибо три незаконнорожденные сына графа Ульриха, которыхъ онъ ненавидѣлъ и презиралъ, не имѣли права носить имя своего отца.
   Но сколько первая мечта была естественна и возможна, столько же вторая была безразсудна и жалка.
   Чтобъ объяснить ее, должно сказать, что Гюнтеръ Фон-Блутгауптъ никогда не принималъ участія въ дѣлахъ этого міра. Онъ провелъ всю жизнь въ глуши, въ своемъ старомъ замкѣ, вдали отъ мірскаго шума и идеи вѣка. Происходили великіе перевороты,-- онъ не слышалъ о нихъ; громъ битвъ раздавался по всей Европѣ,-- старый Гюнтеръ не выходилъ изъ ограниченнаго круга, замѣнявшаго ему весь міръ. Что было за этимъ кругомъ -- о томъ Блутгауптъ не безпокоился.
   Въ-теченіи тридцати лѣтъ, Гюнтеръ Фон-Блутгауптъ не переступалъ за ограду своего парка; онъ уже забылъ, что такое городъ.
   Въ древнемъ замкѣ его господствовало патріархальное гостепріимство, но онъ самъ не садился за столъ съ путешественниками, просившими у него убѣжища.
   Гости скоро забываютъ путь къ жилищу, дверь котораго растворяется только въ-половину. Дорога къ Блутгаупту поросла травою.
   Въ то время, когда лѣта не уничтожили еще въ Гюнтерѣ жажды мужественной дѣятельности, онъ старался занять чѣмъ-нибудь въ уединеніи свои праздныя силы. Сидя одинъ въ своей комнатѣ, онъ погружался въ размышленія... и тысячи идей самыхъ фантастическихъ, самыхъ невозможныхъ рождались тогда въ его воображеніи.
   По-временамъ, запершись въ старинной библіотекѣ замка, онъ проводилъ цѣлые дни за книгами и рукописями. Не будучи въ состояніи отличать истины отъ лжи, мечты отъ дѣйствительности, онъ набивалъ себѣ голову старыми легендами и мало-по-малу сталъ вѣрить этимъ фантастическимъ сказкамъ.
   Извѣстно, съ какимъ усердіемъ Германцы среднихъ вѣковъ занимались алхиміею. Эта страсть отъ ученыхъ сообщилась дворянамъ, и ни одинъ историкъ не исчислитъ множества графовъ, пфальцграфовъ, ландграфовъ, рейнграфовъ, гауграфовъ, маркграфовъ и бургграфовъ, умершихъ въ сумасшествіи надъ кабалистическимъ котломъ, долженствовавшимъ превратить олово въ золото.
   Преданіе гласитъ, что многіе изъ Блутгауптовъ впадали въ это безуміе прошедшихъ вѣковъ. Въ библіотекѣ хранилось множество запыленныхъ печатныхъ и рукописныхъ книгъ, описывавшихъ вѣрнѣйшіе способы достиженія великаго чуда.
   Гюнтеръ Фон-Блутгауптъ съ жадностію прочиталъ всѣ эти торжественныя бредни. Въ-теченіе нѣсколькихъ лѣтъ онъ читалъ, перечитывалъ, обдумывалъ, сравнивалъ нелѣпости на латинскомъ, греческомъ или еврейскомъ языкахъ, -- и сталъ вѣрить съ твердымъ убѣжденіемъ, внушаемымъ искуснымъ шарлатаномъ слабоумной жертвѣ.
   Гюнтеръ далъ бы изрѣзать себя въ куски, по не отказался бы отъ своего убѣжденія.
   Между-тѣмъ, странный стыдъ удерживалъ его долгое время. Онъ не рѣшался ступить за предѣлъ, отдѣляющій теорію отъ практики. Онъ глубоко проникъ въ сокровеннѣйшія таинства мрачной науки; но ему не доставало опытности, и онъ боялся погубить свою душу. Но, наконецъ, страсть, усилившаяся въ постоянной борьбѣ, превозмогла боязнь и стыдъ...
   Олово стало плавиться въ печахъ его, и онъ сдѣлался алхимикомъ въ девятнадцатомъ вѣкѣ!
   Лабораторія его была устроена въ верхней комнатѣ башни, наиболѣе отдаленной отъ главнаго зданія. Онъ никому не повѣрялъ своей тайны, и чѣмъ менѣе успѣвалъ дѣлать золото, тѣмъ болѣе трудился: таково свойство всякой маніи. Графъ трудился постоянно; отъ алембика онъ переходилъ къ книгамъ, отъ книгъ къ алембику... и ночью продолжалъ неконченный дневной трудъ, и утро заставало его за работой...
   Давно уже носились въ народѣ слухи о разныхъ чудесахъ и привидѣніяхъ, являвшихся въ стѣнахъ древняго замка. Въ Германіи преданія не скоро изглаживаются изъ памяти народа, и вскорѣ всѣ стали припоминать легенды о замкѣ Блутгауптъ, легенды, въ которыхъ сатана игралъ важную роль; окрестные жители боязливо проходили мимо мрачной ограды замка; и красноватый свѣтъ, блестѣвшій цѣлую ночь на вершинѣ самой высокой башни, казался кровавымъ глазомъ демона, коварно взиравшимъ на окрестную страну.
   Горцы и жители долины привыкли съ боязнію смотрѣть на замокъ. Всѣ дороги къ нему гуще и гуще заростали травою.
   Когда Маргарита, блестящая молодостью, свѣжестью и красотою, впервые ступила за рѣшетку замка въ качествѣ супруги, всѣ сожалѣли о милой, кроткой дѣвушкѣ, сдѣлавшейся неразлучною подругою слуги сатаны...
   Цахеусъ Несмеръ былъ уже въ то время управляющимъ Блутгаупта. Онъ уже обкрадывалъ своего господина, но съ твердымъ намѣреніемъ обокрасть его еще больше. Цахеусъ не вѣрилъ въ чорта. Онъ замѣтилъ, что Гюнтеръ просиживалъ цѣлые дни и ночи въ своей любимой лабораторіи, но не зналъ, чѣмъ онъ тамъ занимался: мысль о колдовствѣ не приходила ему въ голову.
   Онъ думалъ, что если ему удастся открыть тайну своего господина, то онъ непремѣнно разбогатѣетъ: тайна -- богатый рудникъ для того, кто умѣетъ употребить ее съ пользою.
   Однажды ночью, Цахеусъ босикомъ пробрался по крутой лѣстницѣ на вершину сторожевой башни. Врядъ-ли на цѣлую милю въ окрестности нашелся бы другой человѣкъ, способный на такой подвигъ.
   Цахеусъ приложилъ глазъ къ замочной скважинѣ и увидѣлъ стараго графа, трудившагося надъ плавильною печью и жаднымъ взоромъ смотрѣвшаго на жидкость, находившуюся въ котлѣ.
   Этого было достаточно Цахеусу. Онъ сошелъ внизъ, потирая руки, и, нѣсколько дней спустя, мейнгеръ Фабрицій фан-Прэтъ явился въ замкѣ.
   Этотъ достойный мужъ быль нѣкогда фокусникомъ и воздухоплавателемъ, но, разжирѣвъ, не могъ уже продолжать своихъ занятій. Онъ имѣлъ нѣкоторыя поверхностныя познанія въ физическихъ наукахъ и умѣлъ прикинуться глубокимъ ученымъ въ глазахъ довѣрчиваго графа.
   Нѣсколько времени спустя, такимъ же образомъ былъ введенъ въ замокъ докторъ Хозе-Мира.
   Исключительною обязанностью фан-Прэта было производство золота. Хозе-Мира, обладавшій познаніями въ высшей медицинѣ, долженъ былъ доставить графу Гюнтеру средства оживить угасавшій родъ Блутгауптовъ въ лицѣ наслѣдника. Съ помощію этихъ двухъ людей, всѣ слабыя струны графа были въ рукахъ управляющаго.
   Цахеусъ имѣлъ уже всѣ средства, чтобъ обогатить себя и двухъ своихъ товарищей, но этого было недостаточно: кромѣ доктора и толстаго Голландца, у него были еще три сообщника, также требовавшіе своей доли. Для того, чтобъ каждая доля была хороша, надобно было овладѣть всѣмъ имуществомъ Гюнтера.
   Графъ получалъ огромные доходы со своихъ имѣній. Но обращеніе свинца въ золото стоитъ весьма-дорого, особенно при содѣйствіи какого-нибудь мейнгера фан-Прэта. Цахеусъ объявилъ, что при такихъ обстоятельствахъ скоро всѣ имѣнія Блутгаупта будутъ проданы съ молотка. Но, показавъ зло, онъ вмѣстѣ съ тѣмъ предложилъ и средство предотвратить его.
   Онъ зналъ Франкфуртскаго Жида, человѣка испытанной честности, который, за приличный барышъ, съ радостію окажетъ помощь благородному графу, и Моисей Гельдъ также былъ введенъ въ замокъ.
   Но такъ-какъ весьма-невыгодно было платить довольно-значительные проценты, то Цахеусъ Несмеръ, постоянно заботившійся о выгодахъ своего господина, нашелъ наконецъ прекрасное средство помочь ему. Честный управляющій предложилъ графу продать свои имѣнія за пожизненную пенсію, вдвое превышавшую настоящіе доходы Блутгаупта.
   Покупатель былъ на-лицо: Моисей Гельдъ ни въ чемъ не могъ отказать благородному графу.
   Хотя послѣдній и привыкъ дѣйствовать во всемъ по совѣтамъ Мейстера Цахеуса, но не могъ съ-разу рѣшиться на такую крайнюю мѣру. Онъ по-своему любилъ хорошенькую Маргариту, выказывавшую ему дочернюю привязанность и съ кротостью исполнявшую малѣйшія прихоти стараго графа. Притомъ же, онъ все еще не терялъ надежды имѣть наслѣдника. Но управляющій предварительно обдумалъ все дѣло.
   -- Сохрани меня Богъ, говорилъ онъ: -- отъ предложенія, могущаго повредить выгодамъ ея сіятельства графини Маргариты, или благороднаго наслѣдника Блутгаупта!.. Мы можемъ распорядиться такимъ образомъ, чтобъ пенсія перешла и къ графинѣ, если -- не приведи Боже!-- она овдовѣетъ... Что же касается до втораго предположенія, то для него мы сдѣлаемъ особое условіе... рожденіе сына уничтожитъ всѣ права Гельда...
   -- А двойные доходы, заплаченные имъ? замѣтилъ графъ, вполовину убѣжденный.
   -- Въ законѣ сказано ясно, отвѣчалъ Цахеусъ: -- "всякое условіе, основанное на какой-либо случайности, подвергаетъ покупщика потерѣ выплаченныхъ суммъ въ извѣстномъ, предвидѣнномъ въ условіи случаѣ".
   Доказательства менѣе ясныя и положительныя убѣдили бы Гюнтера. Главною цѣлію его было выполнить начатое; и что будутъ значить тогда всѣ его имѣнія? Не будетъ ли ему достаточно простаго алембика и куска свинца, чтобъ сдѣлать сына своего богаче всѣхъ государей въ мірѣ?..
   Онъ согласился и подписалъ актъ, искусно-составленный Мейстеромъ Цахеусомъ Месмеромъ.
   Съ того дня, Гюнтеръ сдѣлался счастливѣйшимъ дворяниномъ въ цѣлой Германіи. У Цахеуса всегда были деньги на-готовъ; Фабрицій фан-Прэтъ увѣрялъ, что скоро неутомимые труды ихъ увѣнчаются успѣхомъ, а португальскій докторъ клялся, что судя по всѣмъ признакамъ, у Блутгаупта скоро будетъ наслѣдникъ.
   Тотъ же неоцѣненный докторъ, узнавъ объ условіи, заключенномъ графомъ, составилъ напитокъ, который долженъ былъ разорить Жида Моисея Гельда, продливъ жизнь стараго графа на сто лѣтъ.
   Все шло какъ-нельзя-лучше, и Гюнтеръ былъ окруженъ неоцѣненными друзьями.
   Казалось, судьба захотѣла оправдать предсказанія доктора: Маргарита сдѣлалась беременною. Всѣ изумились, а докторъ болѣе другихъ.
   Во все время беременности жены, Гюнтеръ продолжалъ плавить свинецъ, дистиллировать разныя снадобья и пить чудодѣйный жизненный эликсиръ.
   Девять мѣсяцевъ прошли въ радости, но въ-теченіи ихъ графъ состарѣлся десятью годами.
   Пріятели его видѣли, какой опасности подвергала ихъ беременность Маргариты, и потому приготовились отразить ударъ, имъ угрожавшій.
   Девять мѣсяцовъ прошло, и въ это время Фрицъ былъ посланъ во Франкфуртъ.
   Наступила пора...
   На кровати, окруженной густыми занавѣсами, графиня Маргарита ощущала первыя страданія родовъ.
   По странному -- для одного графа -- случаю, фан-Прэтъ объявилъ ему, что въ эту самую ночь они достигнутъ цѣли неусыпныхъ трудовъ своихъ.
   Въ лабораторіи яркое пламя пылало въ печахъ, и въ котлахъ кипѣлъ топившійся металлъ.
   Въ большой залѣ вокругъ камина господствовало глубокое молчаніе, изрѣдка прерываемое шопотомъ Ганса и Гертруды, разговаривавшихъ въ амбразурѣ окна, и слабыми стонами, раздававшимися за задернутыми занавѣсами.
   Вдругъ послышалась странная музыка, сходившая какъ-бы съ небесъ. То играли часы на блутгаупгской башнѣ. Когда музыка кончилась, пробило семь часовъ. Посреди глубокаго молчанія долго разносилось въ воздухѣ дребезжаніе стараго колокола.
   Докторъ посмотрѣлъ на стѣнные часы, также готовившіеся бить.
   -- Прежде, чѣмъ стрѣлка обойдетъ еще разъ весь кругъ, сказалъ онъ:-- у васъ, графъ, будетъ наслѣдникъ.
   -- Въ то же время, прибавилъ фан-Прэтъ:-- на днѣ нашего котла будетъ золото.
   Лицо Гюнтера приняло выраженіе добродушной радости.
   -- Это будетъ счастливая ночь для дома Блутгауптовъ! сказалъ Цахеусъ съ страннымъ выраженіемъ голоса.
   -- О, да, счастливый! счастливый день! вскричалъ Гюнтеръ: -- но какъ время идетъ медленно!..
   Докторъ всталъ и налилъ въ золотой бокалъ черной жидкости.
   Гюнтеръ поднесъ стаканъ ко рту.
   -- Мнѣ кажется, что я пью жизнь, сказалъ онъ, съ признательностію взглянувъ на Португальца.
   Впалыя, морщинистыя щеки его оживились на минуту; мгновенная молнія блеснула въ мутныхъ глазахъ его, -- потомъ опять блѣдность покрыла щеки его, и угасла искра во взорѣ.
   Онъ сталъ дышать съ трудомъ и прижалъ морщинистыя руки къ груди.
   -- Дайте мнѣ еще пить, еще! вскричалъ онъ задыхающимся голосомъ.-- Когда я не пью, дыханіе мое спирается и что-то жгучее сжимаетъ сердце.
   Голова его тяжело опустилась на плечо.
   Фан-Прэтъ, Цахеусъ и Хозе-Мира помѣнялись быстрыми взглядами...
   

V.
Кровавое пятно.

   Каждый разъ, когда графъ выпивалъ бокалъ эликсира, составленнаго докторомъ, слабость его увеличивалась. Послѣ минутнаго облегченія или оживленія, онъ впадалъ въ тяжелую апатію.
   Въ этотъ вечеръ, онъ ощутилъ сильнѣе обыкновеннаго дѣйствіе напитка. Минуту спустя послѣ того, какъ губы его коснулись золотаго бокала, онъ впалъ въ забвенье, сохранивъ, однакожъ, неясное сознаніе того, что происходило вокругъ него.
   Голова его, опущенная на грудь и какъ-бы находившаяся подъ давленіемъ невидимой тяжести, подымалась по-временамъ съ усиліемъ. Угасшій взоръ останавливался поочередно на каждомъ изъ собесѣдниковъ, потомъ отяжелѣвшія вѣки опускались и голова опять упадала на грудь.
   Любопытнымъ взоромъ Хозе-Мира слѣдилъ за всѣми движеніями графа. Толстый Фабрицій фан-Прэтъ, спокойно усѣвшись въ кресло, смотрѣлъ на пылавшія сосновыя полѣнья и нимало не помышлялъ о герметическомъ чудѣ, совершавшемся, по увѣренію его, въ лабораторіи, на вершинѣ сторожевой башни. Управляющій, Цахеусъ Несмеръ, защитивъ глаза отъ свѣта рукою, холодно смотрѣлъ на своего господина.
   Когда Гюнтеръ опять погрузился въ забытье, фан-Прэтъ показалъ на часы и сказалъ тихимъ голосомъ:
   -- Какъ они долго не идутъ!
   -- Ст!.. онъ все слышитъ... возразилъ шопотомъ докторъ.
   Графъ поднялъ голову, какъ-бы подтверждая слова доктора.
   -- Правда, сказалъ онъ дрожащимъ голосомъ:-- долго!.. Очень-долго тянется время!.. очень-долго!..
   Онъ тяжело вздохнулъ.
   -- Маргарита не кричитъ! продолжалъ онъ:-- я бы далъ сто сувереновъ, чтобъ услышать первый крикъ его... А котелъ... Скоро ли я увижу желтую, блестящую, горячую жидкость на днѣ котла... увижу ли я, какъ эта жидкость застынетъ и превратится въ плотную массу... О, какъ долго тянется время!
   Онъ опустилъ голову на дрожащую руку; товарищи его молчали.
   -- Все тѣло мое холодно какъ ледъ, продолжалъ онъ:-- только одно мѣсто въ груди моей горитъ, какъ-будто его жгутъ раскаленнымъ желѣзомъ... пить! пить! Я задыхаюсь!..
   -- Не должно употреблять моего напитка во зло, сказалъ докторъ протяжно.-- Пріемы разсчитаны по правиламъ искусства: я дамъ вамъ пить въ извѣстное время.
   -- Но я страдаю! проговорилъ бѣдный старикъ:-- еслибъ вы знали, какъ я страдаю!
   Докторъ пощупалъ ему пульсъ.
   -- Графъ, отвѣчалъ онъ:-- вы никогда не были такъ здоровы, какъ теперь.
   Гюнтеръ хотѣлъ улыбнуться.
   -- Правда, правда, проговорилъ онъ: -- я ужасно мнителенъ... но ожиданіе убиваетъ меня... долго ли мнѣ прійдется еще ждать!..
   Потомъ онъ какъ-бы ожилъ и, устремивъ глаза на широкое лицо Голландца, продолжалъ, придавъ голосу своему ласкательный тонъ:
   -- Мейнгеръ фан-Прэтъ, нельзя ли намъ сходить въ лабораторію и только приподнять крышку котла, чтобъ посмотрѣть, что тамъ дѣлается?
   -- Этимъ мы отсрочимъ превращеніе на мѣсяцъ, съ важностію отвѣчалъ Голландецъ: -- быть-можетъ, на годъ... впрочемъ, я теперь, какъ и всегда, къ услугамъ вашего сіятельства.
   Онъ готовился встать. Гюнтеръ застоналъ.
   За занавѣсами кровати послышался другой стонъ, и нѣжный женскій голосъ произнесъ имя Бога съ выраженіемъ болѣзненнаго страданія.
   Морщинистое чело старика внезапно прояснилось; онъ поворотилъ голову, ожидая болѣе-громкаго крика.
   Но все опять умолкло.
   Докторъ отдернулъ занавѣсъ. Свѣтъ отъ лампъ, косвенно проникнувъ между драпировкой, освѣтилъ ангельское лицо бѣлѣе кисеи подушки, на которой оно лежало. На кроткомъ, миломъ лицѣ выражалась дѣтская невинность. Кудри бѣлокурыхъ, шелковистыхъ волосъ вились около блѣдныхъ щекъ. Глаза были полуоткрыты, а изъ поблѣднѣвшихъ губъ, казалось, готовилась вылетѣть кроткая жалоба...
   Докторъ, не говоря ни слова, пощупалъ ей пульсъ, задернулъ занавѣсъ и воротился на прежнее мѣсто.
   Старый Гюнтеръ опять впалъ въ мрачную апатію.
   Гансъ и Гертруда, на которыхъ никто не обращалъ вниманія, замолчали при крикѣ молодой графини и смотрѣли на кровать съ грустнымъ сожалѣніемъ.
   Опять наступила глубокая тишина. Только слышался ровный стукъ маятника старинныхъ часовъ и унылое завываніе вѣтра на дворѣ.
   Слабый свѣтъ лампъ освѣщалъ только одну часть комнаты. Густые занавѣсы, заглушавшіе крики бѣдной страдалицы, мрачныя стѣны, высокія окна съ цвѣтными стеклами, освѣщаемыми по-временамъ луннымъ свѣтомъ, четыре человѣка, неподвижно сидѣвшіе у камина, составляли картину, внушавшую невольный ужасъ.
   Когда завыванье вѣтра и скрипѣніе флюгеровъ становилось сильнѣе, Гансъ и Гертруда вздрагивали и сближались.
   Гертруда взросла въ замкѣ; Гансъ былъ васалломъ покойнаго графа Ульриха и прибылъ въ Блутгауптъ изъ Гейдельберга.
   Они служили исключительно молодой графинѣ.
   Послѣ краткаго молчанія, Гертруда заговорила первая:
   -- Я была еще ребенкомъ, когда прелестная графиня прибыла къ намъ. Говорятъ, молодыя женщины, недавно вышедшія замужъ, радостно улыбаются... но она была печальна... и когда она вошла въ эту комнату, мнѣ показалось, что на глазахъ ея выступили слезы.
   -- Бѣдная графиня! сказалъ Гансъ Дорнъ съ чувствомъ.-- Тамъ, у насъ, въ замкѣ Роте, она была очень-счастлива! Отецъ любилъ, братья обожали ее... и всѣ окрестные дворяне вздыхали по ней!.. Но, говорятъ, этотъ бракъ былъ необходимъ для благоденствія рода Блутгауптовъ... Напрасно! Благородные молодые люди, которыхъ называютъ побочными сыновьями, съ честію поддержали бы имя своего отца, который непремѣнно призналъ бы ихъ своими законными наслѣдниками... Но все устроилось иначе, и многіе увѣряютъ, что они сами того желали... Я еще очень-молодъ, но помню, какъ всѣ были счастливы въ прекрасномъ замкѣ Роте!.. Благородный Ульрихъ былъ въ цвѣтѣ лѣтъ; молодые люди не имѣли себѣ равныхъ въ цѣлой странѣ; присутствіе молодыхъ графинь Елены и Маргариты, казалось, призывало на древній замокъ благословеніе Господне...
   "Теперь Ульрихъ умеръ... У него, сказываютъ, были могущественные враги, которыхъ онъ преслѣдовалъ за несправедливости...
   "Три сына его не наслѣдовали имени отца: они незаконорожденные. Я слышалъ, что и они вступили въ отчаянную борьбу... Кто знаетъ, имѣютъ ли они гдѣ приклонить голову?
   "Маргарита -- жена старика, окруженнаго корыстолюбивыми промышлениками!
   "Одна графиня Елена счастлива. Да хранитъ ее Господь отъ бѣдъ! Она жена благороднаго Француза, любившаго ее съ дѣтства... Свадьба ихъ не походила на ту, о которой ты мнѣ сейчасъ разсказывала, Гертруда... И я былъ ребенкомъ въ то время, но при одномъ воспоминаніи объ этой свадьбѣ сердце мое наполняетсъ радостію! Какъ они были счастливы и какъ любили другъ друга!"
   Гансъ внезапно замолчалъ; послышался стукъ въ ворота.
   Старый графъ вполовину раскрылъ глаза и произнесъ нѣсколько несвязныхъ словъ.
   -- Это они, сказалъ фан-Прэтъ.
   Цахеусъ Несмеръ всталъ и пошелъ къ окну.
   Гансъ и Гертруда глядѣли уже съ любопытствомъ на дворъ.
   Ворота отворились, и на дворъ въѣхалъ всадникъ въ клеенчатомъ плащѣ.
   Цахеусъ постоялъ съ минуту, но, увидѣвъ, что ворота опять были затворены, воротился къ товарищамъ, вопрошавшихъ его взорами.
   -- Одинъ Моисей, сказалъ онъ садясь.
   Мира и толстый Голландецъ нетерпѣливо пожали плечами.
   -- Вѣчно новыя лица промыщлениковъ или ростовщиковъ! проворчалъ пажъ, пододвигая свой табуретъ къ табурету хорошенькой горничной:-- такіе ли люди должны окружать благороднаго графа Фон-Блутгаупта?.. Гертруда, здѣсь готовится что-то недоброе... Это такъ же вѣрно, какъ то, что я тебя люблю.
   Свѣжія щеки молодой дѣвушки поблѣднѣли.
   -- Другъ мой, ты путаешь меня, отвѣчала она:-- а между-тѣмъ, убійственное предчувствіе сжимаетъ мнѣ грудь... Теперь только-что наступаетъ вечеръ, а я съ боязненнымъ нетерпѣніемъ жду утра!
   -- Если эта ночь будетъ послѣднею для кого-нибудь изъ насъ, возразилъ пажъ: -- то да будетъ ему царствіе небесное!
   Гертруда боязливо прижалась къ нему.
   Гансъ обвилъ рукою талью молодой дѣвушки и прижалъ ее къ своей груди.
   -- Оставь, оставь меня, -- сказала она: -- грѣшно шутить у постели больной... лучше помолимся.
   Гансъ, сжалившись надъ боязнію молодой дѣвушки, старался успокоить ее.
   -- Мы дѣти, говорилъ онъ улыбаясь:-- и предаемся страху потому-что всѣ лица, окружающія насъ, печальны... потому-что на дворѣ завываетъ вѣтеръ... Завтра въ колыбели будетъ прелестный ребенокъ, и мы съ тобой, Трудхенъ, выпьемъ бокалъ рейнскаго вина за здравіе наслѣдника Блутгаупта!
   -- Да услышитъ тебя небо! проговорила Гертруда.
   -- У этихъ людей непріятныя лица, продолжалъ Гансъ, указывая на трехъ пріятелей Гюнтера: -- но лицо не всегда зеркало души, и, быть-можетъ, они предобрые и честные люди... Разскажи-ка мнѣ лучше, Трудхенъ, что поговариваютъ о неожиданной беременности молодой графини?..
   Гертруда промолчала нѣсколько секундъ, но она была женщина, и въ пятнадцать лѣтъ желаніе разсказать таинственную исторію -- сильнѣе страха.
   -- Многое говорятъ, отвѣчала она наконецъ: -- и между-прочимъ такія вещи, которыхъ я не понимаю... Но слушай, Гансъ, я перескажу тебѣ все, какъ умѣю и какъ слышала.
   "Нашъ графъ былъ уже два раза женатъ. Жены его умерли, не оставивъ ему дѣтей.
   "Уже тридцать лѣтъ прошло съ-тѣхъ-поръ, какъ вторую опустили въ могилу, и только двое или трое изъ самыхъ старыхъ служителей замка помнятъ ее.
   "Въ-теченіе тридцати лѣтъ, графъ Гюнтеръ ни разу не помышлялъ о вступленіи въ новый бракъ.-- Онъ жилъ уединенно въ своемъ замкѣ, за рѣшетку котораго не ступалъ ни одинъ изъ окрестныхъ дворянъ. Даже братъ не навѣщалъ его.
   "То, что я намѣрена тебѣ разсказать -- странно, невѣроятно, но справедливо, потому-что всѣ говорятъ о томъ.
   "Тридцать лѣтъ тому, Гюнтеръ ничего не зналъ о семействѣ своего брата.-- Но по прошествіи многихъ лѣтъ, онъ вдругъ сталъ освѣдомляться и узналъ, что у Ульриха были двѣ законнорожденныя дочери и три побочные сына.
   "Ты, вѣроятно, слышалъ или видѣлъ огонекъ, постоянно свѣтящійся въ верхнемъ окнѣ сторожевой башни? Это мѣсто, тогда, какъ и теперь, было любимымъ убѣжищемъ графа, проводившаго тамъ цѣлые дни. Никому неизвѣстно, что онъ тамъ дѣлалъ, но -- да проститъ мнѣ Господь, если я грѣшу!.. поговариваютъ, что онъ былъ въ сношеніяхъ съ самимъ... сатаною.
   "Свѣдѣнія, собранныя графомъ о братѣ, до того заняли его, что онъ нѣсколько дней сряду не входилъ въ свое любимое убѣжище.
   "Онъ клялся небомъ и адомъ, что не позволитъ побочнымъ сыновьямъ носить имени Блутгаупта, отправилъ нарочнаго къ брату, и въ то же время послалъ въ Римъ просить у папы разрѣшенія на бракъ съ племянницей...
   "Нѣсколько времени спустя, бѣдная графиня Маргарита сдѣлалась женою графа Гюнтера.
   "Всѣ говорятъ, что безразсудно на старости ожидать дѣтей, когда ихъ не было и въ молодости.
   "Гюнтеръ опять сталъ вести прежнюю таинственную жизнь, но былъ уже не одинъ. Три человѣка, которыхъ ты здѣсь видишь, поселились въ замкѣ.
   "Разнесся слухъ, что одинъ изъ нихъ былъ въ сношеніяхъ съ злымъ духомъ. Потомъ стали говорить, что старый Гюнтеръ... продалъ душу дьяволу, обѣщавшему дать ему наслѣдника... Вѣришь ли ты этому, Гансъ?"
   -- Нѣтъ, отвѣчалъ пажъ, на открытомъ и смѣломъ лицѣ котораго выражалось наивное любопытство:-- я вѣрую въ Бога и увѣренъ, что дьяволъ не имѣетъ власти заключать договоровъ съ грѣшниками.
   Гертруда сомнительно покачала своей кудрявой головкой и возразила серьёзно:
   -- Люди, которые старѣе и умнѣе насъ, вѣрятъ этому... Но что ты думаешь о трехъ красныхъ человѣкахъ?..
   -- О трехъ красныхъ человѣкахъ?.. повторилъ Гансъ.
   Гертруда протянула пухленькую ручку къ стальнымъ латамъ, висѣвшимъ по сторонамъ двери, на противоположномъ концѣ залы, и къ гербу Блутгаупта, на которомъ были изображены на черномъ полѣ три окровавленныя головы.
   -- Три красные человѣка, изображенные на гербѣ нашихъ господъ, сказала она торжественно: -- три демона, берегущіе домъ Блутгаупта... Гансъ, не-уже-ли ты никогда не слыхалъ о нихъ?
   -- Теперь помню, отвѣчалъ пажъ улыбаясь: -- говорятъ, они являются передъ какимъ-нибудь важнымъ событіемъ... передъ свадьбой, родинами, похоронами... Ахъ, Трудхенъ, прибавилъ онъ, недовѣрчиво пожавъ плечами: -- можно ли вѣрить всѣмъ суевѣрнымъ преданіямъ... пустымъ сказкамъ!
   -- Это не сказка, возразила Гертруда.
   -- Какъ! ты вѣришь въ существованіе красныхъ людей?..
   -- Вѣрю по-неволѣ, Гансъ...
   -- Отъ-чего?
   -- Я видѣла ихъ!
   Послѣднія слова она произнесла тихимъ, дрожащимъ голосомъ.
   Гансъ не зналъ -- вѣрить или смѣяться; но общее уныніе имѣло на него слишкомъ-сильное вліяніе. Онъ почувствовалъ, какъ холодная дрожь пробѣжала по всѣмъ его членамъ. Улыбка исчезла съ лица его.
   -- Ты видѣла ихъ, Гертруда? сказалъ онъ, невольно понизивъ голосъ.
   -- Видѣла, повторила молодая дѣвушка.
   -- Когда?
   -- Сегодня ровно девять мѣсяцевъ... Это было въ такой же мрачный вечеръ, только было холоднѣе, и сѣверный вѣтеръ нагонялъ хлопья снѣга въ окна... Графиня Маргарита лежала на постели; лекарства доктора Мира разстроили ея здоровье... вдругъ раздался стукъ въ ворота.
   "Вошелъ путешественникъ. Никто въ цѣломъ замкѣ не зналъ его. Онъ былъ закутанъ въ широкій черный плащъ.-- Около благороднаго, гордаго лица его вились длинныя, густыя кудри.
   "Когда онъ вошелъ, Маргарита вскрикнула: -- не знаю, отъ радости или горести...
   "Незнакомецъ отъужиналъ за столомъ графа Гюнтера; потомъ удалился въ покой, отведенный ему Цахеусомъ Несмеромъ.
   "Гансъ, тебѣ одному разсказываю я объ этомъ, потому-что ты поклялся быть моимъ мужемъ... Это тайна нашей госпожи, за которую я готова пожертвовать жизнію и даже... нашею любовію..."
   Гансъ нѣжно поцаловалъ ея руки.
   -- Я счастливъ, что могу читать въ твоемъ добромъ сердцѣ, Трудхенъ, отвѣчалъ онъ.-- Люби графиню Маргариту... люби ее болѣе меня!.. Она дочь благороднаго Ульриха, моего добраго господина; она сестра трехъ сиротъ, за которыхъ я самъ готовъ отдать жизнь!..
   -- И я люблю ихъ,-- сказала молодая дѣвушка улыбаясь:-- потому-что ты ихъ любишь... Слушай же, другъ мой; быть-можетъ, ты объяснишь то, чего я не понимаю...
   "Было около полуночи. Я спала въ сосѣдней, вотъ той, комнатъ. Шумъ вѣтра не давалъ мнѣ уснуть.
   "Нѣсколько разъ я слышала легкій шорохъ въ комнатѣ моей госпожи. Но я думала, что она тоже не могла уснуть и безпокойно поворачивалась на постели.
   "Видишь ли ты эту дверь, Гансъ, тамъ, за коврами, защищающими кровать больной отъ вѣтра?"
   Гансъ утвердительно кивнулъ головою.
   Гертруда указывала пальцемъ на дверь въ молельню.-- Она была блѣдна и голосъ ея дрожалъ.
   -- Ужасно, ужасно!.. проговорила она, какъ-бы про-себя: -- хоть бы мнѣ пришлось прожить сто лѣтъ, это никогда не выйдетъ изъ моей памяти...
   "Эта дверь ведетъ въ молельню графини, изъ которой по узенькой лѣстницѣ выходъ на внутренній дворикъ. Со двора же выхода нѣтъ.
   "До того дня, о которомъ я говорю, я не знала ни лѣстницы, ни дворика.
   "Наконецъ, я стала засыпать, какъ вдругъ громкій ударъ заставилъ меня вскочить.-- Мнѣ показалось, что кто-то сильно хлопнулъ дверью. Однимъ скачкомъ я очутилась въ комнатѣ графини.
   "И вотъ что я увидѣла:
   "Графиня Маргарита, блѣдная и страждущая, лежала въ постели, подъ вліяніемъ дѣйствія напитка, даннаго ей наканунѣ докторомъ Мира: -- прелестные волосы ея были распущены; казалось, она крѣпко спала. Между ею и мною былъ человѣкъ, вечеромъ прибывшій въ замокъ. Черный плащъ его лежалъ на полу. Однимъ колѣномъ онъ стоялъ еще на постели... неподвижно, какъ-будто бы пораженный громомъ въ этомъ положеніи.
   "Взоръ его былъ неподвижно устремленъ на дверь молельни.
   "Я посмотрѣла туда же...
   "Клянусь Богомъ, Гансъ, я говорю правду!...
   "На порогѣ стояли три красные человѣка..."
   Пажъ невольно обратилъ глаза къ таинственной двери. На лицѣ его выражалась боязнь, смѣшанная съ любопытствомъ, возбужденнымъ до крайности.
   -- Меня разбудилъ не незнакомецъ, продолжала Гертруда: -- но стукъ двери, съ шумомъ отворенной тремя красными человѣками.
   -- Но почему же ты называешь ихъ красными? спросилъ Гансъ.
   -- Я видѣла ихъ такъ, какъ теперь тебя вижу, отвѣчала молодая дѣвушка: -- тамъ стояли три человѣка, въ длинномъ красномъ одѣяніи; лицъ ихъ не было видно подъ шапками ярко-краснаго, какъ адскій пламень, цвѣта...
   -- Странно! произнесъ пажъ.
   Гертруда продолжала:
   -- У каждаго изъ нихъ была въ рукѣ длинная шпага. Всѣ трое были одного роста, одного вида.
   "Неподвижность ихъ продолжалась минуту, показавшуюся мнѣ вѣчностью. Я осталась на одномъ мѣстѣ, неподвижная и пораженная ужасомъ. Такъ-какъ свѣтъ лампы не доходилъ до меня, то никто меня не замѣтилъ.
   "Два красные человѣка пошли-было къ кровати, но третій остановилъ ихъ повелительнымъ знакомъ и самъ ступилъ нѣсколько шаговъ на встрѣчу незнакомца.
   "Тогда только послѣдній пришелъ въ себя, поднялъ плащъ и отступилъ на середину залы.
   "Красный человѣкъ сбросилъ съ головы шапку. Господи! что за ангельскія черты были у этого злаго духа!.. Онъ былъ молодъ, прекрасенъ собою, и черные какъ смоль волосы вились около задумчиваго чела его. Глаза его сверкали гнѣвомъ, а на устахъ была улыбка.
   "Оцъ взялъ шпагу у одного изъ своихъ товарищей и подалъ ее незнакомцу...
   "Они не произнесли ни одного слова, и только звукъ шпагъ, ударявшихся одна о другую, прерывалъ ночную тишину.
   "Графиня Маргарита не просыпалась.
   "Не долго продолжался поединокъ.-- Незнакомецъ упалъ навзничъ, громко вскрикнувъ.
   "Графиня Маргарита внезапно проснулась, а я -- лишилась чувствъ..."
   -- И ты больше ничего не видѣла? спросилъ Гансъ.
   -- Не могу сказать, продолжительно ли было мое безпамятство, отвѣчала молодая дѣвушка: -- но когда я пришла въ себя, двое изъ красныхъ людей сидѣли у изголовья графини, и она улыбалась имъ.
   "Но все это походило на сонъ.-- Всѣ предметы представлялись мнѣ какъ въ туманѣ.
   "Третій красный человѣкъ стоялъ на колѣняхъ посреди залы, гдѣ происходилъ поединокъ.-- Онъ вытиралъ полъ клочкомъ своего платья; я думаю, что онъ хотѣлъ стереть слѣды крови...
   "Изъ-за занавѣса графиня не могла видѣть его.
   "Трупъ незнакомца исчезъ.
   "Потомъ третій красный человѣкъ также сѣлъ у изголовья графини, и я услышала, что они разговаривали шопотомъ..."
   Гансъ взглянулъ на Гертруду, какъ-будто пораженный внезапною мыслію.
   Гертруда не замѣтила этого движенія.
   -- Не знаю, о чемъ они говорили, продолжала она: -- помню только, что тотъ, чья рука поразила незнакомца, вынулъ листъ пергамента и, поцаловавъ Маргариту въ лобъ, разорвалъ его на мелкіе куски.
   "Маргарита плакала...
   "Все это происходило передъ моими глазами... но я не довѣряла имъ и думала, что нахожусь подъ вліяніемъ тягостнаго сновидѣнія.
   "Отяжелѣвшія вѣки мои снова закрылись... Когда я вторично пришла въ себя, комната была уже освѣщена первыми лучами солнца. Графиня спала спокойнымъ, мирнымъ сномъ ангела.
   "Въ комнатѣ не было никакой перемѣны. Всѣ двери были заперты.
   "Ободренная дневнымъ свѣтомъ и не будучи въ состояніи преодолѣть безпокойнаго любопытства, я отворила дверь въ молельню. Сердце мое сильно билось, потому-что за порогомъ я ожидала увидѣть трупъ незнакомца.
   "Но и въ молельнѣ все было въ прежнемъ порядкѣ. Я сошла по темной лѣсенкѣ и вышла на дворикъ.
   "На снѣгу не было ни малѣйшаго слѣда..."
   Молодая дѣвушка замолчала и приложила руку къ волновавшейся груди.
   -- Но оставляютъ ли ноги демоновъ слѣды на землѣ?... продолжала она тихимъ голосомъ.
   "Однакожь тогда я думала иначе. Я старалась увѣрить себя, что все видѣнное мною было сновидѣніе, и что я провела ночь въ лихорадочномъ состояніи.
   "Я вернулась на верхъ и медленно осмотрѣла всѣ предметы.
   "Ничего!-- Всѣ стулья были на мѣстѣ, и тщетно искала я глазами вокругъ кровати одного изъ тысячи клочковъ разодраннаго пергамента...
   "Это мечта! сновидѣніе! повторила я.
   "Но нѣтъ... то была не мечта, не сновидѣніе... Посмотри!"
   И молодая дѣвушка пальцемъ указала на полъ.
   -- Посмотри, повторила она дрожащимъ голосомъ: -- хотя красный человѣкъ употреблялъ всѣ усилія, чтобъ стереть слѣды своего преступленія... но слѣды крови человѣческой неистребимы!...
   Гансъ, посмотрѣвъ по направленію пальца молодой дѣвушки, увидѣлъ на запыленномъ полу большое темное пятно.
   

VI.
Гансъ и Гертруда.

   Между-тѣмъ, графъ Гюнтеръ уснулъ. Сѣдая голова его покоилась на костлявой рукѣ. Жаль было смотрѣть на исхудавшее лицо несчастнаго старика и слышать тяжелое его дыханіе.
   Не трудно было замѣтить, что въ истощенномъ тѣлѣ его было уже очень-мало жизни. Казалось, смерть носилась уже надъ пожелтѣлымъ лбомъ его. Съ закрытыми глазами онъ походилъ на покойника.
   Пользуясь сномъ его, Цахеусъ Несмеръ, фан-Прэтъ и докторъ помѣнялись нѣсколькими словами.
   -- Половина восьмаго! сказалъ управляющій: -- вотъ уже полчаса, какъ Жидъ пріѣхалъ... Не намѣрены ли Яносъ и Реньйо измѣнить намъ?
   -- Если бъ они отправились туда, куда я ихъ посылаю отъ всей души, проворчалъ толстый фан-Прэтъ: -- такъ я очень-хорошо обошелся бы и безъ ихъ помощи!
   Докторъ Мира не сказалъ, но подумалъ то же самое.
   -- Реньйо хитеръ, возразилъ Несмеръ: -- вы увидите, что онъ пріѣдетъ, когда дѣло будетъ кончено.
   -- А красавецъ Маджаринъ, прибавилъ фан-Прэтъ: -- не любитъ опасностей, отъ которыхъ нельзя защититься ни саблей, ни пистолетами... Впрочемъ, вѣдь теперь 31-ое октября и канунъ для всѣхъ святыхъ... Не встрѣтили ли они вѣдьмъ или лѣшихъ за Адомъ?...
   Хозе-Мира пожалъ плечами, а Цахеусъ старался ободриться.
   -- Что же касается до честнаго Моисея, сказалъ докторъ: -- такъ онъ является всегда первый... но...
   Онъ посмотрѣлъ сперва на Голландца, потомъ на управляющаго.
   -- Хе, хе! произнесъ онъ съ усмѣшкой, походившей на зловѣщую гримасу.
   -- Хе, хе!... повторилъ Цахеусъ.
   -- Хо, хо, хо!... промычалъ толстый Фан-Прэгъ.
   -- Конечно, конечно, сказалъ управляющій: -- это дѣло рѣшенное... Мы, втроемъ, можемъ очень-хорошо кончить дѣло, и доля каждаго изъ насъ удвоится.
   -- Удвоится, съ весьма-порядочною дробью, прибавилъ докторъ, любившій вѣрный счетъ: -- вмѣсто одной седьмой, каждый изъ насъ получитъ цѣлую треть.
   -- Справедливо, возразилъ Несмеръ.
   -- Справедливо, подтвердилъ фан-Прэтъ.
   И всѣ трое глубоко вздохнули.
   -- Вотъ что значатъ дурныя знакомства, продолжалъ Цахеусъ Несмеръ съ такимъ простоватымъ видомъ, что его можно было принять за честнѣйшаго филистера въ цѣлой Германіи.
   -- Вотъ послѣдствія дурнаго поведенія, прибавилъ достойный фан-Прэтъ.
   -- Мы бы не дошли до этого, очень-серьёзно продолжалъ Цахеусъ: -- если бъ наши родители оставили каждому изъ насъ тысячи двѣ флориновъ ежегоднаго дохода...
   Докторъ кивнулъ головою и всѣ трое опять взглянули на часы, внутренно проклиная медлившихъ противниковъ.
   -- Посмотрите-ка, докторъ, подвигается ли дѣло, сказалъ фан-Прэтъ.
   Хозе-Мира просунулъ свою лысую и безобразную голову за занавѣски.
   Не слышно было ни стона, ни жалобъ.
   Докторъ воротился на свое мѣсто.
   -- Невозможно опредѣлить съ точностью, произнесъ онъ докторальнымъ тономъ: -- всѣ средства, которыя натура человѣческая находитъ въ самой-себѣ, въ подобныя минуты... я сомнѣваюсь, чтобъ больная перенесла страданія родовъ... она достаточно истощена... однакожь, какъ я уже имѣлъ честь докладывать вамъ, съ точностью нельзя опредѣлить...
   -- Такъ вѣдь на то есть лекарства, сказалъ съ коварной усмѣшкой Цахеусъ.
   -- Во всемъ надобно соблюдать осторожность, возразилъ докторъ.-- Иныя средства ведутъ къ развязкѣ безъ сильныхъ сотрясеній, самымъ естественнымъ образомъ... другія же оставляютъ непріятные слѣды...
   -- Но если она разрѣшится, спросилъ фан-Прэтъ: -- такъ когда?
   Докторъ вытянулъ свои длинныя ноги.
   -- Это можетъ продлиться нѣсколько дней, отвѣчалъ онъ: -- а можетъ случиться и черезъ часъ... У науки нѣтъ опредѣлительныхъ отвѣтовъ на нѣкоторые вопросы.
   -- Притомъ же, прибавилъ Фанъ-Прэтъ, грубо засмѣявшись:-- можетъ-быть, дѣти дьявола остаются одиннадцать мѣсяцовъ въ утробѣ матери?...
   Гансъ и Гертруда были слишкомъ удалены, и потому не могли слышать ни слова изъ предшествовавшаго разговора.
   Гансъ былъ погруженъ въ глубокую задумчивость. Можно было подумать, что умъ его заходилъ за предѣлы разсказа Гертруды и находилъ въ словахъ ея таинственный смыслъ.
   -- Видѣла ли ты лица этихъ трехъ человѣкъ, Трудхенъ? спросилъ онъ послѣ краткаго молчанія.
   -- Я видѣла только лицо одного, отвѣчала она:-- то было прелестное, кроткое лицо юноши.
   Гансъ подумалъ еще нѣсколько секундъ.
   -- А что произошло въ замкѣ на другой день? спросилъ онъ.
   Гертруда подумала, потомъ отвѣчала:
   -- На другой день, вездѣ искали гостя Блутгаупта: всѣ ворота были крѣпко заперты, а между-тѣмъ незнакомецъ исчезъ.
   "Никто не зналъ о происшествіяхъ прошедшей ночи. Сама графиня, ввергнутая лекарствами доктора въ тяжелый сонъ, пришла въ себя только послѣ убіенія незнакомца и нѣсколько разъ справлялась, куда онъ дѣвался.
   "Никто не понималъ причины внезапнаго и необъяснимаго удаленія его.
   "Слуги и васаллы Блутгаупта стали поговаривать, что незнакомецъ былъ самъ дьяволъ, призванный въ замокъ заговорами Голландца фан-Прэта. Слухъ этотъ разнесся по всей странѣ и вскорѣ никто уже не сомнѣвался въ томъ, что злой духъ былъ въ сношеніи съ обитателями замка.
   "Когда узнали о беременности графини Маргариты, стали разсчитывать дни и... увидѣли, что сынъ ея будетъ сыномъ дьявола!...
   "Одинъ только старый сокольникъ, котораго теперь нѣтъ уже въ живыхъ, говорилъ, что зналъ незнакомца... Онъ увѣрялъ, что то былъ добрый дворянинъ изъ окрестностей замка Роте, баронъ Стефанъ Фон-Родахъ, сватавшійся нѣкогда на Маргаритѣ и удалившійся изъ окрестностей Гейдельберга послѣ бракосочетанія нашей молодой графини...
   -- И точно!.. проговорилъ пажъ, насупивъ брови:-- я часто видалъ этого барона Фон-Родаха въ замкѣ Ульриха; слухъ о смерти его точно распространился около того времени...
   -- Никто не хотѣлъ вѣрить старому сокольнику, продолжала Гертруда.-- Во всѣ девять мѣсяцевъ между здѣшними васаллами не было другаго разговора; при тебѣ, Гансъ, они молчали и скрывались, угадавъ твою преданность благородной дочери твоего прежняго господина.
   -- А развѣ они ея не любятъ? спросилъ пажъ.
   -- Возможно ли не любить ея? возразила Гертруда:-- она такъ добра и кротка!.. Улыбка ея прелестна, и каждое слово обличаетъ страданія!.. Всѣ любятъ ее; всѣ сожалѣютъ о ней... но съ той ночи около нея образовался таинственный кругъ... Даже благодѣянія ея устрашаютъ обитателей бѣднѣйшихъ хижинъ... Всѣ боятся касаться даровъ ея, и нищій охотнѣе готовъ голодать, нежели пользоваться ея милостынями...
   "Всѣ знаютъ, что она невинна, непорочна и благочестива, но между ею и адомъ есть злополучный союзъ...
   "Ты самъ сейчасъ говорилъ о легендахъ и безчисленныхъ предсказаніяхъ касательно рода нашихъ господъ. Между прочими преданіями есть одно, въ которомъ ясно предсказывается рожденіе сына дьявола и немедленное истребленіе рода Блутгауптовъ.
   "Сколько ужасныхъ вещей старые обитатели горъ разсказывали при мнѣ по этому случаю!.. Они говорятъ, что при первомъ крикѣ дѣтища демона все рушится...
   "Когда графиня Маргарита сдѣлается матерью, угаснетъ свѣтъ на сторожевой башнѣ, угаснетъ на вѣки.
   "А всѣмъ извѣстно, что этотъ свѣтъ не что иное, какъ душа стараго Гюнтера, давно уже проданная духу зла..."
   Судороги больной, проснувшейся отъ страшной боли, заколыхали занавѣсы кровати.
   Неявственный стонъ превратился въ рѣзкій крикъ.
   Гюнтеръ поднялъ голову и открылъ глаза.
   -- Что это? спросилъ онъ.
   -- Благородная графиня Маргарита... заговорилъ докторъ.
   -- Она кричитъ! прервалъ его старикъ, мрачное лицо котораго внезапно оживилось: -- о!.. слушайте, слушайте, какъ она кричитъ!.. Говорятъ, что только дѣти мужескаго пола заставляютъ такъ сильно страдать матерей!
   Докторъ утвердительно кивнулъ головою.
   -- Кричи, Маргарита, кричи, моя милая жена! продолжалъ старикъ съ улыбкой идіота: -- я украшу прелестное чело твое жемчужной діадемой, а грудь алмазнымъ уборомъ, которому позавидуютъ королевы... Вѣдь я буду богаче всѣхъ королей въ мірѣ!
   Въ этотъ разъ, фан-Прэтъ кивнулъ головою.
   Гюнтеръ посмотрѣлъ на часы.
   -- Часъ проходитъ! сказалъ онъ радостно:-- металлъ кипитъ на днѣ котла; дитя движется въ утробѣ матери... О, счастливая ночь! счастливая ночь для дома Блутгауптовъ!
   Маргарита болѣе и болѣе страдала; крики ея становились рѣзче: старикъ прислушивался къ нимъ съ наслажденіемъ...
   Три сообщника оставались холодны и неподвижны.
   Пажъ и молодая дѣвушка молчали; каждая жалоба графини отзывалась въ сердцахъ ихъ.
   -- Гертруда! вскричала Маргарита:-- я умираю! Помоги, помоги мнѣ!...
   Гертруда вскочила и бросилась къ постели.
   Но докторъ предупредилъ ее; онъ сталъ между ею и больною.
   -- Гертруда! говорила бѣдная Маргарита: -- не-уже-ли и ты покинула меня?
   Молодая дѣвушка хотѣла оттолкнуть Португальца; слезы состраданія и негодованія выступили на рѣсницахъ ея.
   -- Не подходите! сказалъ Хозе-Мира торжественнымъ голосомъ.
   -- Но графиня зоветъ меня! возразила Гертруда.
   Докторъ съ силой оттолкнулъ ее и обратился къ графу.
   -- Безразсудная настойчивость этой дѣвушки увеличиваетъ опасность кризиса, сказалъ онъ.
   Краска гнѣва выступила на блѣдныхъ щекахъ старика.
   -- Прочь, негодная! вскричалъ онъ, грозя кулакомъ.-- Какъ ты смѣешь не слушаться моего доктора!.. Докторъ здѣсь полновластный хозяинъ, и всѣ должны повиноваться ему! Слышишь ли?
   -- Гертруда, Гертруда! говорила Маргарита ослабѣвающимъ голосомъ.
   Гертруда рыдая закрыла лицо руками.
   -- Не зовите Гертруды, графиня, сказалъ старикъ голосомъ полуповелительнымъ, полуласкательнымъ: -- будьте благоразумны, прошу васъ: вы слышали, что сказалъ докторъ... мой лучшій другъ!
   Въ послѣдній разъ послышалось за занавѣсами имя Гертруды, какъ умирающее эхо.
   -- Опять! вскричалъ Гюнтеръ, топнувъ ногою: -- простите ей, докторъ, она еще очень-молода... Полно, Гретхенъ, другъ мой, слушайся своего добраго мужа и будь спокойна!.. Гертруда ушла... ея нѣтъ здѣсь... она умерла!.. Если ты перестанешь звать ее, я подарю тебѣ перстень съ рубиномъ въ десять тысячь франковъ.
   Кризисъ прошелъ; Маргарита уже не кричала.
   Старикъ потеръ свои костлявыя руки съ безсмысленной улыбкой.
   -- Видите ли, какъ я скоро уговорилъ ее? сказалъ онъ доктору.
   -- Одно слово вашего сіятельства, отвѣчалъ Португалецъ: -- побѣждаетъ самую боль.
   -- Я дѣлаю изъ Гретхенъ что хочу, продолжалъ старикъ: -- вѣдь она меня очень любитъ!... Но въ награду, докторъ, вы должны дать мнѣ каплю жизненнаго напитка.
   Хозе-Мира посмотрѣлъ на часы.
   -- Я счастливъ, что могу удовлетворить желанію вашего сіятельства, сказалъ онъ:-- полчаса прошло.
   Онъ наполнилъ золотой бокалъ, и графъ съ жадностію опорожнилъ его.
   -- Благодарю, сказалъ онъ.-- Богъ васъ наградитъ...
   Гертруда, печальная и грустная, воротилась къ пажу, съ нѣмымъ изумленіемъ слѣдившему за всѣми движеніями доктора.
   На лицѣ Ганса выражалось безпокойное подозрѣніе.
   -- Въ первый ли разъ тебя не допускаютъ къ графинѣ? спросилъ онъ.
   -- Во второй, возразила Гертруда.-- Нѣсколько часовъ тому, графиня также звала меня; но этотъ человѣкъ не пустилъ меня къ ней.
   -- По какой причинѣ?
   -- Сегодня утромъ онъ видѣлъ, какъ графиня дала мнѣ письмо и ключъ... Когда я вышла изъ комнаты, онъ побѣжалъ за мною... но не догналъ.
   -- Что же это было за письмо?
   -- Я умѣю читать только молитвенникъ, отвѣчала Гертруда покраснѣвъ.-- Графиня велѣла мнѣ отдать письмо и ключъ Клаусу, егерю, вмѣстѣ съ тобою пріѣхавшему сюда изъ замка Роте... Клаусъ тотчасъ же ускакалъ и до-сихъ-поръ не возвращался.
   Гансъ задумчиво опустилъ голову на руку.
   -- Письмо... проговорилъ онъ:-- и ключъ!
   -- Я дурно поступила, разсказавъ тебѣ объ этомъ, сказала Гертруда:-- потому-что графиня приказала мнѣ хранить это въ тайнѣ.
   -- Тайнъ нашей графини никто не вырветъ изъ груди моей, отвѣчалъ пажъ, молодое и открытое лицо котораго озарилось восторгомъ:-- враги ея могутъ убить меня... но не вырвутъ ни слова!
   Гертруда сжала руку Ганса.
   -- Ты добръ, сказала она:-- и я люблю тебя.
   Молодые люди просидѣли нѣсколько минутъ въ молчаніи.
   Гертруда находилась подъ вліяніемъ необъятнаго страха. Гансъ погруженъ былъ въ думу.
   Наступило молчаніе. Вѣтеръ утихъ. Вмѣсто луннаго свѣта, на мгновеніе освѣщавшаго цвѣтныя стекла оконъ, за ними распространялся однообразный, бѣловатый свѣтъ.
   Гансъ посмотрѣлъ на трехъ человѣкъ, окружавшихъ дремавшаго старика.
   -- Чѣмъ болѣе я думаю, сказалъ онъ, отвѣчая на собственную мысль:-- тѣмъ страшнѣе кажутся мнѣ эти тайны.
   Гертруда слушала его блѣднѣя.
   -- Чего же ты страшишься, другъ мой? спросила она.
   -- Не знаю, возразилъ пажъ.-- Посмотри, какъ графъ Гюнтеръ похожъ на человѣка, готоваго умереть!..
   Гертруда посмотрѣла и задрожала.
   -- Правда, проговорила она.
   -- Графъ при смерти, продолжалъ Гансъ:-- графиня въ рукахъ этого доктора!.. Есть люди, Гертруда, которые въ злобѣ не уступятъ демонамъ и то... чего опасаются васаллы Блутгаупта, можетъ очень-легко случиться и безъ содѣйствія ада.
   -- Что ты хочешь этимъ сказать? спросила молодая дѣвушка, пораженная ужасомъ.
   Гансъ покачалъ головой и не отвѣчалъ.
   Послѣ краткаго молчанія, лицо молодой дѣвушки прояснилось: утѣшительная мысль мелькнула въ умѣ ея.
   -- Гансъ, сказала она съ наивною увѣренностью: -- я надѣюсь, что ты ошибаешься!
   -- Дай то Богъ!
   -- Еслибъ должно было случиться несчастіе, продолжала Гертруда, опустивъ глаза: -- три красные человѣка не замедлили бы явиться!
   Не смотря на свое уныніе, Гансъ не могъ не улыбнуться.
   -- Кто знаетъ, отвѣчалъ онъ:-- можетъ, они еще явятся!
   Въ то же мгновеніе онъ всталъ, какъ-бы желая свергнуть иго тягостнаго безпокойства, подошелъ къ окну и разсѣянно взглянулъ на дворъ...
   На невольное восклицаніе Ганса и Гертруда бросилась къ окну.
   Густой снѣгъ покрывалъ обширный дворъ.
   Гертруда сильно сжала руку Ганса.
   -- На дворѣ было также много снѣгу, проговорила она тихимъ голосомъ:-- въ ту ночь, когда я видѣла красныхъ людей.
   -- Суевѣрная! сказалъ Гансъ, принужденно улыбаясь.
   Но въ эту минуту онъ невольно вздрогнулъ, а Гертруда съ ужасомъ отскочила отъ окна.
   Кто-то сильно стучался въ ворота.
   

VII.
Ужинъ.

   Страхъ Ганса и хорошенькой Гертруды былъ напрасенъ: не красные люди постучались въ ворота замка Блутгаупта, а кавалеръ де-Реньйо и Маджаринъ Яносъ Георги.
   Отдавъ лошадей конюху, они взошли на широкое крыльцо, между плитами котораго пробивалась трава, вступили въ сѣни, потомъ въ оружейную залу съ плоскимъ сводомъ, и наконецъ въ древнюю залу суда, занятую въ настоящее время слугами и служанками, спокойно расположившимися вокругъ огромнаго камина.
   Замокъ Блутгауптъ былъ въ такомъ запустѣніи, огромныя службы его были такъ ветхи, что слуги не могли жить въ нихъ и мало-по-малу переселились въ нижніе покои главнаго зданія. Графъ Гюнтеръ, предавшійся всею душою своимъ химерическимъ изъисканіямъ, ни мало не заботился о томъ, что у него дѣлалось, предоставивъ это своему управляющему.
   Цахеусъ же, ради собственной пользы, долженъ былъ беречь слугъ, и хотя они не любили его, однакожь не могли жаловаться на строгость.
   Но, во всякомъ случаѣ, новые обитатели старинной залы суда были хоть и не дворяне, но весьма-важныя лица. Такъ, на-примѣръ, Блазіусъ, метр-д'отель, получалъ сто флориновъ жалованья въ мѣсяцъ. Фрау Дезидерія, ключница, не уступала ему въ важности. У нихъ были особыя кресла, обитыя кожей, на которыхъ они возсѣдали передъ прочими слугами. За ними слѣдовали кастелянша; далѣе, сокольникъ Готлибъ, человѣкъ праздный въ полномъ смыслѣ этого слова; сѣдельникъ Арнольдъ, оружейникъ Лео, конюхи и охотники, весело шутившіе съ хорошенькими служанками, недостигшими еще ни лѣтъ, ни важности фрау Дезидеріи.
   Реньйо и Маджаринъ прошли черезъ это важное собраніе и направились къ покоямъ мейстера Цахеуса Несмера, гдѣ уже ждалъ ихъ Жидъ Моисей Гельдъ.
   Управляющій устроилъ себѣ квартиру въ восточномъ концѣ замка. Большая разница была между его комнатами и запущенными покоями прочей части зданія. Вездѣ въ окнахъ были цѣлыя стекла, старые замки и задвижки, съѣденные ржавчиной, были замѣнены новыми. Мейстеръ Цахеусъ устроилъ изъ своей квартиры настоящую маленькую крѣпостцу.
   Фан-Прэтъ и Хозе-Мира жили на противоположномъ концѣ замка, близь покоевъ графа, постоянно нуждавшагося въ услугахъ этихъ умныхъ и полезныхъ людей.
   Появленіе Реньйо и Маджарина произвело сильное волненіе между челядью: всѣ слѣдили за ними глазами съ любопытствомъ,
   -- Какъ хорошъ собою французскій дворянинъ! сказала фрау Дезидерія.
   -- Мнѣ кажется, его нельзя сравнить съ благороднымъ Венгерцемъ, возразила Лоттхенъ, жена курьера Фрица.
   Лисхенъ, Луисхенъ, Рикхенъ, Этхенъ, Минхенъ, Нетхенъ и Рёсхенъ присоединились къ тому или другому мнѣнію и образовали двѣ партіи трещотокъ.
   -- Не въ томъ дѣло, хороши они собой или нѣтъ, сказалъ конюшій Іоганнъ:-- только физіономіи ихъ мнѣ не нравятся.
   -- Это хищныя птицы, прибавилъ фермеръ Германнъ: -- всякій разъ появленіе ихъ предсказываетъ какое-нибудь бѣдствіе.
   Женщины пожали плечами.
   -- Благородный замокъ Блутгауптъ всегда славился своимъ гостепріимствомъ, съ важностію замѣтилъ метр-д'отель: -- и потому совѣтую тебѣ, Германнъ, умѣреннѣе выражаться на-счетъ гостей нашего господина.
   -- Да это гости не его, проворчалъ фермеръ:-- а управляющаго и проклятаго Голландца, который скоро созоветъ сюда всю преисподнюю!
   Фрау Дезидерія перекрестилась, и всѣ женщины послѣдовали ея примѣру. Развлеченные на минуту появленіемъ гостей, всѣ опять воротились къ прежнимъ суевѣрнымъ идеямъ, и въ залѣ наступило глубокое молчаніе.
   -- Должно-быть, графиня не разрѣшилась еще отъ бремени, сказалъ одинъ изъ конюховъ, входя въ залу:-- на сторожевой башнѣ видѣнъ еще свѣтъ.
   Въ это же время, въ залу вошелъ курьеръ Фрицъ, воротившійся изъ Франкфурта. Хотя платье его промокло насквозь, однакожъ онъ не подошелъ къ камину. Лицо его было бѣлѣе снѣга, покрывавшаго его ливрею.
   Онъ сѣлъ въ уголъ и не отвѣчалъ на вопросы жены, суетившейся около него. Глаза его были неподвижны и какъ-бы устремлены въ страшное видѣніе, носившееся передъ нимъ.
   -- Если тамъ горитъ душа Блутгаупта, проговорила фрау Дезидерія:-- то дай Богъ, чтобъ она еще долго, долго не угасала!
   -- Не мѣшайте имя Бога въ эти дѣла! проворчалъ фермеръ Германнъ.
   -- Ахъ! вскричали въ одинъ голосъ Лисхенъ, Луисхенъ, Лоттхенъ и компанія:-- мы получаемъ здѣсь хорошее жалованье, и дѣлать нечего; но лучше ѣсть черный хлѣбъ, нежели безпрестанно бояться дьявола!..
   -- Потерпите, красавицы, возразилъ конюшій Іоганнъ:-- не долго вамъ бояться... Когда сынъ дьявола родится, весь замокъ обрушится...
   Дрожь пробѣжала по всему обществу, и посинѣвшія губы Мейстера Блазіуса не имѣли силы пошевельнуться, чтобъ пожурить конюшаго.
   Во время молчанія, послѣдовавшаго за этой страшной угрозой, дверь въ залу отворилась, и Цахеусъ явился на порогѣ. За нимъ слѣдовалъ мейнгеръ фан-Прэтъ.
   Видъ Голландца, съ широкаго, сытнаго лица котораго не сходила улыбка, всегда наводилъ непобѣдимый ужасъ на слугъ Блутгауптскаго-Замка. Онъ зажегъ огонь на вершинѣ сатанинской башни; онъ служилъ посредникомъ между старымъ графомъ и адомъ.
   Появленіе его въ подобную минуту довело до крайности ужасъ всего общества слугъ. Хотя въ наружности его не было рѣшительно ничего адскаго, однакожь всѣ женщины отвернулись, чтобъ не видѣть его, а фрау Дезидерія опять принялась креститься.
   Мужчины же бросали на него мрачные взгляды, въ которыхъ было столько же ненависти, сколько и боязни.
   -- Мейстеръ Блазіусъ, сказалъ Цахеусъ дворецкому:-- прикажите подать ужинъ его сіятельства въ комнатѣ графини... Что же касается до моего ужина, то пошлите его сейчасъ же ко мнѣ.
   Блазіусъ поклонился.
   -- Ну, дѣти, продолжалъ Цахеусъ, стараясь придать своему холодному лицу выраженіе добродушной радости: -- вотъ радостная ночь!
   -- Да, радостная ночь, ребята! повторилъ толстый фан-Прэтъ.
   Никто не отвѣчалъ ни слова.
   Фрицъ вздрогнулъ въ своемъ углу. Сцена у Ада представилась глазамъ его. Предсмертный крикъ раздавался въ ушахъ его...
   -- Радостная ночь!.. проговорилъ онъ, утирая со лба холодный потъ и стараясь стиснуть зубы, чтобъ они не стучали.
   -- Нашъ графъ, продолжалъ Цахеусъ: -- хочетъ, чтобъ и вы, добрые, вѣрные слуги его, радовались рожденію наслѣдника... Накрывайте столы, дѣти, и пусть предъ каждымъ изъ васъ будетъ кружка нашего лучшаго рейнскаго вина!..
   По знаку метр-д'отеля, трое слугъ принялись накрывать столъ. Погребщикъ сошелъ съ своими помощниками въ погребъ. Нѣсколько минутъ спустя, вся прислуга сидѣла вокругъ большаго стола и передъ каждымъ стояла глиняная кружка, надъ которой поднималась высокая пѣна.
   Въ то же время повара несли изъ кухни кушанья къ ужину графа и его управляющаго.
   Ужинъ Гюнтера былъ болѣе, нежели умѣренъ: точно ужинъ анахорета.
   Ужинъ Цахеуса былъ сытенъ и почти роскошенъ: блюда, которыя носили къ нему, распространяли въ воздухѣ аппетитный запахъ. Толстый фан-Прэтъ раздувалъ ноздри и вдыхалъ въ себя эти благоуханія.
   -- Вотъ прекрасно, дѣти! вскричалъ управляющій:-- теперь, выпейте всѣ за здоровье будущаго наслѣдника вашего господина!
   Всѣ поднесли кружки къ губамъ; но никто не глотнулъ вкуснаго напитка.
   -- Вотъ такъ, люблю, ребята! вскричалъ Цахеусъ.
   -- Теперь, сказалъ фан-Прэтъ, взявъ управляющаго за руку: -- и мы можемъ идти ужинать!
   Благосклонно кивнувъ слугамъ головою, Цахеусъ вышелъ.
   Лишь-только онъ удалился, одно окно въ залѣ суда открылось и всѣ до одного вылили вино на дворъ.
   Никто, даже почтенный метр-д'отель, не хотѣлъ пить за здоровье сына дьявола.
   Когда слуги и служанки заняли опять свои мѣста, наступило мрачное, торжественное молчаніе, не смотря на то, что на столъ было довольно пива и вина, чтобъ заставить цѣлый батальйонъ тяжелыхъ Нѣмцевъ пѣть и хохотать. Готлибъ, веселый сокольникъ, Арнольдъ, Лео и младшіе изъ слугъ принялись-было за вкусныя яства, но вскорѣ общее молчаніе стало тяготѣть и надъ ними, и они отодвинули отъ себя тарелки, какъ-будто на этихъ тарелкахъ была отрава...
   Повара возвращались съ пустыми руками изъ покоя графини и квартиры Цахеуса.
   -- Что они тамъ дѣлаютъ? спросилъ Іоганнъ.
   -- Графъ спитъ, отвѣчалъ одинъ изъ поваренковъ:-- а графиня кричитъ и стонетъ на постели.
   -- У управляющаго, сказалъ другой: -- гости весело поютъ и смѣются.
   -- Когда христіанамъ грозитъ бѣда, проворчалъ фермеръ Германнъ:-- окаянные радуются и веселятся!
   За веселымъ ужиномъ не доставало только доктора Хозе-Мира, который по обязанности долженъ былъ остаться у графики.
   Прочіе же пятеро сообщниковъ сидѣли вокругъ стола, уставленнаго разными кушаньями. На каждомъ концѣ стола высилась куча тарелокъ. На полу былъ огромный запасъ нераскупоренныхъ бутылокъ и полныхъ кружекъ. Видно было, что собесѣдники хотѣли распоряжаться сами, отославъ лакеевъ.
   Цахеусъ Несмеръ всталъ и замкнулъ двери въ сосѣдней комнатѣ.
   -- Теперь мы совершенно одни, сказалъ онъ, садясь на мѣсто:-- безъ церемоніи, добрые товарищи! Располагайтесь, какъ кому угодно!
   -- И будемъ пить! вскричалъ Реньйо.
   Голландецъ протянулъ къ нему руку черезъ столъ; послѣднее замѣчаніе показалось ему чрезвычайно-остроумнымъ.
   Амфитріонъ-управляющій сидѣлъ между Моисеемъ Гельдомъ и Реньйо; противъ него фан-Прэтъ и Маджаринъ Яносъ.
   -- Ну, что, друзья? сказалъ Реньйо послѣ супа:-- все идетъ какъ-нельзя-лучше... Безъ беременности, столько напугавшей насъ, мы прождали бы еще годы... между-тѣмъ, какъ теперь вынуждены покончить.
   -- Кавалеръ, возразилъ фан-Прэтъ:-- вы разсуждаете чрезвычайно-умно!.. А мы начинали уже опасаться, что вы не явитесь...
   -- Какой вздоръ! сказалъ Реньйо, поглаживая волосы: -- ваши Франкфуртскія красотки еще не такъ соблазнительны, чтобъ могли воспрепятствовать благородному человѣку заняться своими дѣлами... Довольно-непріятная встрѣча задержала меня на дорогѣ, прибавилъ онъ съ свойственною ему наглостью: -- какой-то бѣднякъ хотѣлъ отомстить мнѣ... знаете, бываютъ случаи...
   Реньйо былъ блѣденъ, но улыбался.
   -- Вы убили его?-- спросилъ фан-Прэтъ: -- а господинъ Яносъ былъ вашимъ секундантомъ?..
   -- Нѣтъ, сухо отвѣчалъ Маджаринъ.
   -- Нѣтъ, -- повторилъ Реньйо: -- господинъ Яносъ не принималъ никакого участія въ этомъ дѣлѣ... Если не забуду, такъ я разскажу вамъ всю исторію за дессертомъ... Теперь займемтесь лучше болѣе-важными дѣлами... Ну, что, мейстеръ Цахеусъ?
   -- Графу очень-плохо, возразилъ управляющій, маленькими глотками опорожнивавшій стаканъ рейнвейну;-- спросите мейнгера фан-Прэта... докторъ исполнялъ свое дѣло какъ-нельзя-лучше... и славный жизненный эликсиръ дѣйствовалъ превосходно...
   -- Да, сказалъ фан-Прэтъ, добродушно улыбаясь:-- и въ то же время на сторожевой башнѣ огонь пылаетъ подъ котломъ... Великое дѣло совершается по-маленьку... и я буду чрезвычайно-изумленъ, если передъ своею смертію Гюнтеръ не превратитъ въ чистѣйшее золото всѣхъ водосточныхъ трубъ своего замка!..
   Жидъ Моисей робко посмотрѣлъ на фан-Прэта, не зная, какъ понять послѣднія слова его.
   -- Я, господа, продолжалъ Голландецъ, гордо поднявъ голову: -- я могу похвалиться тѣмъ, что далъ вамъ, милые друзья, средства скорѣе покончить это дѣло!
   -- А я? вскричалъ Цахеусъ.
   -- А я? повторилъ потише смиренный Монсей Гельдъ:-- тайкомъ выпивавшій огромные стаканы вина.
   -- Не хочу уменьшать вашихъ заслугъ, продолжалъ Голландецъ:-- вы первый, Цахеусъ, открыли намъ двери замка... Пью за ваше здоровье!
   Выпили за здоровье управляющаго.
   Фан-Прэтъ продолжалъ:
   -- Вы, почтенный Гельдъ, доставили намъ необходимые десять или двѣнадцать тысячь флориновъ для заключенія торга... Тостъ за ваше здоровье!
   Выпили за здоровье Жида.
   -- Но я, продолжалъ толстякъ: -- придумалъ замысловатыя уловки, съ помощію которыхъ десять или двѣнадцать тысячь флориновъ Гельда замѣнили намъ сотни тысячь флориновъ... Какъ бы вы, достойный мейстеръ Цахеусъ, ни бились... какъ бы малы ни были ваши проценты, почтеннѣйшій Гельдъ, но все-таки вамъ не удалось бы къ концу года свести концы съ концами... А я, съ ретортами, котлами, алембиками и учеными изрѣченіями рѣшилъ эту трудную задачу!
   -- Вы замѣчательный фокусникъ, фан-Прэтъ, сказалъ Реньйо: -- никто этого не оспориваетъ!
   -- Червонцы Моисея, продолжалъ Голландецъ:-- доходы, собираемые мейстеромъ Цахеусомъ, все это учетверялось въ моихъ рукахъ!.. Два тоста за мое здоровье!
   Предложеніе было принято единогласно.
   -- А сколько прійдется на долю каждаго изъ насъ? спросилъ Маджаринъ.
   -- У меня въ карманѣ, возразилъ управляющій: -- подробная опись имуществъ Блутгаупта и Роте... я раздѣлилъ эти имѣнія на шесть сколь-возможно-ровныхъ частей... потомъ кинемъ жребій...
   -- Покажите намъ опись, сказалъ Реньйо.
   Цахеусъ вынулъ изъ кармана пергаментный листъ и разложилъ его на столѣ.-- Собесѣдники встали и наклонились къ листу, покрытому мелкимъ письмомъ.
   Маджаринъ сѣлъ первый.
   -- Я не знаю толка въ этой чепухѣ, вскричалъ онъ: -- но горе тому, кто вздумаетъ улучшить свою долю въ ущербъ мнѣ!
   Не смотря на свою добродушную физіономію, фан-Прэтъ одинъ съ докторомъ Мира смѣлъ иногда противорѣчить грозному Маджарину.
   -- Мы постараемся, господинъ Георги, отвѣчалъ онъ: -- привести всѣ дѣла въ уровень съ вашимъ невѣжествомъ... Сложите вашъ пергаментъ, мейстеръ Цахеусъ, и будемъ лучше пить, какъ добрые пріятели.
   Реньйо не принималъ никакого участія въ этомъ разговорѣ. Съ самаго начала ужина онъ пилъ съ неутолимою жаждою и ѣлъ съ ненасытимымъ аппетитомъ.
   Казалось, страшное, кровавое событіе, въ которомъ онъ за нѣсколько времени игралъ главную ролю, не оставило въ умѣ его ни малѣйшихъ слѣдовъ.
   Онъ принадлежалъ къ числу людей, незнакомыхъ ни съ раскаяніемъ, ни съ угрызеніями совѣсти, и на которыхъ дѣйствуетъ только страхъ. Въ немъ не было ни искры чувствительности. Беззаботный нравъ его былъ опаснѣе личины доброты. Надъ людьми, безпечно-хвастающими своими побѣдами и маленькими непріятностями, бывающими слѣдствіемъ ихъ, всѣ смѣются,-- но никто ихъ не боится.
   -- А что наша милая графиня? спросилъ онъ: -- не-уже-ли доктору не удалось одолѣть интересной ея болѣзни?
   -- Сатану нескоро одолѣешь, г. де-Реньйо! возразилъ фан-Прэтъ: -- докторъ совершенно сбился съ толка... ребенокъ родится, я за это ручаюсь.
   -- Что же онъ намѣренъ тогда дѣлать?
   -- Мы, то-есть, мейнгеръ фан-Прэтъ, докторъ и я, отвѣчалъ Цахеусъ:-- думаемъ, что если графиня Маргарита родитъ дочь, такъ мы не пріймемъ никакихъ рѣшительныхъ мѣръ, ибо рожденіе ребенка женскаго пола не уничтожаетъ условія... Обождемъ нѣсколько дней.... ни графъ Гюнтеръ, ни благородная супруга его не проживутъ долго.
   Маджаринъ положилъ вилку на столъ и слѣдилъ за словами управляющаго съ необыкновеннымъ вниманіемъ.
   Другіе собесѣдники молча подтвердили слова Цахеуса, исключая, однакожь, Моисея Гельда, старательно очищавшаго свою тарелку.
   -- А если будетъ сынъ? спросилъ Реньйо.
   Цахеусъ промолчалъ нѣсколько секундъ; казалось, онъ пріискивалъ приличныя выраженія.
   -- Мы не школьники, сказалъ онъ наконецъ:-- и не безъ цѣли заключили союзъ.
   -- Разумѣется, возразилъ фан-Прэтъ.
   -- Рожденіе сына, продолжалъ управляющій: -- не только уничтожитъ всѣ наши надежды, но и введетъ въ убытокъ...
   -- Не въ убытокъ! проворчалъ Моисей Гельдъ:-- я долженъ буду пойдти по міру съ моими бѣдными дѣтьми!
   -- Очевидно, сказалъ Реньйо очень-серьёзно: -- что мы не можемъ подвергнуть такой участи юное потомство нашего друга Моисея.
   -- Слѣдовательно, сказалъ фан-Прэтъ: -- Цахеусъ, докторъ и я думаемъ, что должно прибѣгнуть къ рѣшительнымъ мѣрамъ.
   -- И я того же мнѣнія, сказалъ Реньйо.
   -- Что касается до меня, проговорилъ Жидъ, опустивъ глаза и дрожащимъ голосомъ: -- то Богъ мнѣ свидѣтель! я человѣкъ мирный... Вы всѣ разумнѣе меня, а потому мнѣ не приличествуетъ имѣть свое мнѣніе...
   Одинъ Маджаринъ не сказалъ еще ни слова.
   -- Что называете вы рѣшительными мѣрами, мейнгеръ фан-Прэтъ? спросилъ онъ.
   -- Мнѣ кажется, отвѣчалъ Голландецъ: -- что вопросъ этотъ столько же неумѣстенъ, какъ и отвѣтъ на него труденъ... Кажется, мейстеръ Цахеусъ ясно сказалъ, что мы не школьники.
   Яносъ подумалъ съ минуту, потомъ густыя брови его насупились.
   -- Отвѣчайте мнѣ коротко и ясно, сказалъ онъ рѣшительно: -- кого прійдется намъ убить въ эту ночь?
   Жидъ всплеснулъ руками, оттолкнулъ отъ себя пустую тарелку и, поднявъ сѣрые глаза къ небу, проговорилъ:
   -- Господи! Господи!
   -- Господинъ Яносъ, сказалъ Реньйо: -- выражается такимъ-образомъ, что придаетъ вещамъ самымъ простымъ свирѣпый видъ... Посмотрите, вы отбили аппетитъ у нашего почтеннаго Моисея и мы всѣ сидимъ повѣся носы... Чортъ возьми! мы, кажется, должны понимать другъ друга, и слова мейнгера фан-Прэта не требуютъ никакихъ объясненій.
   -- А мнѣ нужны поясненія, возразилъ Маджаринъ: -- и я спрашиваю васъ еще разъ, кого мы убьемъ въ эту ночь?
   Цахеусъ и фан-Прэтъ молчали съ недовольнымъ видомъ.
   -- Удивительно! вскричалъ Реньйо съ сердцемъ:-- что тутъ много спрашивать! Кого? Разумѣется, Гюнтера Фон-Блутгаупта, жену его и сына.
   Яносъ сдѣлалъ презрительное движеніе.,
   -- Старика, сказалъ онъ: -- женщину и ребенка!..
   Потомъ разомъ выпилъ цѣлый стаканъ рейнвейна. Цахеусъ и фан-Прэтъ пожали плечами.
   -- Господинъ Яносъ, сказалъ управляющій:-- хотите достигнуть цѣли, такъ не гнушайтесь средствами достиженія!..
   Маджаринъ опять наполнилъ стаканъ и опорожнилъ его; лицо его раскраснѣлось; черные глаза сверкали страннымъ блескомъ.
   -- Женщину! повторилъ онъ, съ трудомъ удерживая свое негодованіе: -- молодую, прелестную и непорочную женщину, любовь которой я не промѣнялъ бы на сокровища всего міра!.. Женщину, лежащую на одрѣ смерти! Женщину, къ которой ни одна дружеская рука не подоспѣетъ на помощь въ минуту подлаго убійства!..
   -- Какъ это скучно! проговорилъ Реньйо вполголоса: -- но сейчасъ пройдетъ... онъ всегда ужасно драматиченъ, когда пьянѣетъ... за то, когда онъ совсѣмъ опьянѣетъ, то становится самымъ отчаяннымъ негодяемъ.
   -- Клянусь именемъ моего отца! продолжалъ Маджаринъ разгорячаясь:-- никогда еще рука моя не подымалась ни на женщинъ, ни на дѣтей!.. Я хочу быть богатымъ, это правда, потому-что я молодъ, хорошъ собою... потому-что у меня не достаетъ только золота, чтобъ быть владѣтельнымъ княземъ!..
   -- Такъ у васъ будетъ золото, прервалъ его фан-Прэтъ.
   -- Ужасно должно быть зрѣлище предсмертныхъ страданій женщины у колыбели убитаго ребенка ея! продолжалъ Маджаринъ, безпрестанно наполняя и опоражнивая стаканъ:-- а! еслибъ передъ колыбелью стояли мужчины со шпагами въ рукахъ... о! тогда иное дѣло! Когда сталь встрѣчается съ сталью, тогда кровь воспламеняется, сердце бьется сильнѣе, голова кружится... Я убилъ Ульриха Фон-Блутгаупта, вы это помните!
   Жидъ закрылъ лицо обѣими руками.
   -- Я убилъ его, повторилъ Яносъ громовымъ голосомъ: -- это было ночью... вы пятеро стояли передъ комнатой, куда онъ удалился... и никто изъ васъ не смѣлъ ступить шагу, потому-что Ульрихъ былъ храбрый воинъ и грознымъ голосомъ вскричалъ: "Убью перваго, кто пошевельнется!"
   -- Мы знаемъ, господинъ Георги, что вы храбры, какъ левъ, сказалъ Реньйо ласкательнымъ голосомъ.-- Господа, выпьемъ за здоровье нашего храбраго друга, Яноса Георги!
   Всѣ чокнулись; Маджаринъ выпилъ два стакана, потомъ всталъ покачиваясь и, ударивъ мощнымъ кулакомъ по богатырской груди, вскричалъ:
   -- Да, да, я храбръ!.. Давайте же мнѣ храбрыхъ, вооруженныхъ мужчинъ, а не беззащитныхъ женщинъ... Помните ли, какъ въ той комнатѣ было темно... никого не было видно... мы только слышали, какъ онъ взвелъ курки пистолетовъ...
   Жидъ задрожалъ отъ одного воспоминанія. Прочіе поблѣднѣли; даже Реньйо пересталъ насмѣшливо улыбаться.
   -- Я одинъ вышелъ впередъ, продолжалъ Маджаринъ, откинувъ назадъ длинные волосы:-- что-то необъяснимое влекло меня туда, гдѣ была опасность... Ахъ, прошли тѣ времена, когда храбрость и сила цѣнились высоко!.. Тогда бы я былъ героемъ!..
   Лицо его блистало дикимъ энтузіазмомъ, и онъ, казалось, выросъ...
   -- Я вошелъ, продолжалъ онъ: -- и внезапно темная комната освѣтилась... раздался выстрѣлъ... другой... и я увидѣлъ посреди комнаты человѣка съ саблей въ рукахъ... я бросился къ нему... Ульрихъ храбро защищался... но палъ! Тогда приблизились и вы, мои товарищи, прибавилъ Яносъ съ горькимъ презрѣніемъ: -- вы пятеро напали на него и, кажется, нанесли ему послѣдній ударъ!
   Маджаринъ опустился на стулъ. Цахеусъ поспѣшно наполпилъ стаканъ его.
   -- Очень можетъ статься, проговорилъ фан-Прэтъ: -- что вамъ и въ эту ночь прійдегся сразиться съ сильнымъ противникомъ...
   Маджаринъ скоро всталъ. Реньйо мигнулъ Голландцу глазомъ, полагая, что онъ желалъ только польстить маніи Яноса.
   Прочіе собесѣдники съ любопытствомъ посмотрѣли на фан-Прэта.
   Вся шайка находилась въ очень-миролюбивомъ расположеніи; слѣдовательно, вѣсть о возможности поединка никому не была пріятна...
   -- О какомъ противникѣ товорите вы? спросилъ Маджаринъ.
   -- У графа Ульриха остались друзья, отвѣчалъ Голландецъ.
   -- Только-то! вскричалъ управляющій Цахеусъ: -- отсюда до Гейдельберга далеко!
   Реньйо сдѣлалъ ему знакъ, чтобъ онъ замолчалъ, все еще полагая, что фан-Прэтъ нарочно обманывалъ Венгерца.
   -- Правда, отсюда далеко до Гейдельберга, повторилъ толстякъ: -- но Клаусъ съ утра уже уѣхалъ...
   На лицѣ управляющаго выразилось безпокойство.
   -- Я этого не зналъ! проговорилъ онъ смутившись.
   Реньйо дернулъ его за руку, съ трудомъ удерживая смѣхъ.
   -- Полно-те! шепнулъ онъ ему:-- развѣ вы не видите, что фан-Прэтъ подшучиваетъ надъ Венгерцемъ?..
   Послѣдній устремилъ отуманившійся взоръ на фан-Прэта и не переставалъ пить.
   -- Такъ этотъ Клаусъ, спросилъ онѣ нетвердымъ уже голосомъ:-- поскакалъ за людьми, съ которыми мнѣ можно будетъ подраться?
   -- Да, отвѣчала Реньйо.
   Яносъ сталъ шарить около себя, отъискивая свою шпагу, и громко захохоталъ.
   -- Ха, ха, ха!.. Такъ вокругъ постели женщины и колыбели ребенка будутъ вооруженные люди?.. Женщина красавица!.. Ребенокъ беззащитное, безсильное существо... но зачѣмъ они окружили себя вооруженными людьми?.. Надобно будетъ убить и тѣхъ и другихъ! Нечего дѣлать!
   Онъ опрокинулся на спинку кресла и закрылъ глаза.
   -- Я забылъ сказать вамъ, мейстеръ Цахеусъ, продолжалъ фан-Прэтъ:-- что сегодня утромъ, во время вашего отсутствія, маленькая Гертруда подошла къ постели графини, и получила отъ нея тайкомъ письмо и ключъ.
   -- Нашъ толстый фан-Прэтъ былъ бы славный актёръ! сказалъ Реньйо: -- но не зачѣмъ болѣе притворяться... свирѣпый вепрь заснулъ.
   -- Не совсѣмъ еще, не совсѣмъ! проговорилъ Моисей Гельдъ, со страхомъ слѣдившій за всѣми движеніями Венгерца.-- Ахъ, Господи, Господи! что за грозный человѣкъ!
   -- Докторъ, продолжалъ фан-Прэтъ: -- не успѣлъ догнать молодой дѣвушки; онъ только видѣлъ, какъ Клаусъ ускакалъ въ галопъ.
   -- Все ли? спросилъ Реньйо.-- Апплодируйте, господа!.. Фан-Прэтъ потѣшилъ насъ своей сказкой!
   -- Да это не сказка, серьёзно возразилъ Голландецъ: -- Яносъ спитъ, и мнѣ не зачѣмъ васъ обманывать.
   Лицо Реньйо вытянулось. Управляющій сдѣлалъ безпокойную гримасу, а Моисей опять задрожалъ.
   -- Клаусъ уѣхалъ сегодня утромъ! вскричалъ Цахеусъ Несмеръ.
   -- И не воротился еще! прибавилъ Реньйо, уже не шутя.
   -- Онъ старый васаллъ графа Ульриха! произнесъ Голландецъ жалобнымъ голосомъ.
   Наступило глубокое молчаніе. Собесѣдники посмотрѣли другъ на друга, и кавалеръ де-Реньйо шопотомъ произнесъ имена трехъ сыновей Ульриха; по жиламъ всѣхъ пробѣжалъ холодный трепетъ.
   -- Впрочемъ, ворота крѣпко заперты, замѣтилъ фан-Прэтъ.
   -- Запоры желѣзные, прибавилъ кавалеръ де-Реньйо.
   -- Да, сказалъ Цахеусъ, тихо покачавъ головой: -- но ровно девять мѣсяцевъ тому, незнакомецъ вошелъ въ замокъ Блутгаупта... Къ утру онъ исчезъ... Кто знаетъ, куда онъ вышелъ?...
   -- Не-уже-ли вы полагаете, что есть тайный ходъ? боязливо спросилъ Реньйо,=.
   -- Я въ замкѣ не очень-давно, отвѣчалъ Цахеусъ: -- но старые слуги не разъ разсказывали мнѣ, что три красные человѣка входятъ не въ ворота...
   

VIII.
Зелен
ѣющее Дерево.

   Гостинница Зеленѣющаго-Дерева, въ Гейдельбергѣ, была на весьма-дурномъ счету у полиціи баварской и австрійской, хотя наружность ея была очень-красива и на вывѣскѣ былъ написанъ дубъ, съ ярко-изумрудными листьями.
   Много рейнвейна и крѣпкаго пива расходовалось въ этой гостинницѣ. Хозяинъ и владѣтель ея, Эліасъ Коппъ, нѣкогда съ большимъ успѣхомъ проходилъ университетскій курсъ. Не мало филистеровъ побилъ онъ въ жизнь свою, и подъ старость любилъ болѣе всего общество студентовъ, отъ которыхъ получилъ въ награду завидное прозваніе arbiter elegantiarum.
   Каждый вторникъ большая зала его заведенія превращалась въ бальную залу, и даже господа профессора не гнушались приводить туда своихъ свѣженькихъ наслѣдницъ.
   Эти семейные балы отзывались нестерпимымъ схоластическимъ тономъ. Разговаривали по-латинѣ; остроты заимствовали у Плавта и Аристофана. Въ одномъ углу платонировали влюбленные студенты, въ другомъ важно распивали пиво доктора философіи и разсуждали немилосердо о правахъ человѣка, о свободѣ мышленія и о выгодахъ учености. Толпа молодыхъ людей, съ довольно-безсмысленными физіономіями, окружала диспутантовъ.
   Балы мейстера Эліаса Коппа пользовались заслуженою славою. Доктора правъ увѣряли, что эти благопристойныя празднества значительно смягчали жосткость старинныхъ университетскихъ нравовъ. Дщери профессоровъ не оспаривали этого мнѣнія и краснѣли отъ удовольствія при одной мысли о предстоящихъ вальсахъ и шоттишахъ.
   Но съ середы бальная зала опять превращалась въ таверну. Arbiter elegantiarum самъ разстанавливалъ столы, кружки пива и бутылки бѣлаго вина.
   Къ вечеру того же дня, чистая атмосфера, которою наканунѣ еще дышали дщери премудрости, превращалась въ густой дымъ. Табакъ замѣнялъ амврозію; любезные кавалеры прошедшаго вечера безъ всякаго усилія превращались въ пьяныхъ студентовъ, пившихъ для того, чтобъ напиться, курившихъ для того, чтобъ одурѣть.
   Зеленѣющее-Дерево было главнымъ и оффиціальнымъ мѣстомъ сходьбища ландманшафта, и когда одинъ изъ тридцати-шести германскихъ университетовъ имѣлъ какое-нибудь дѣло до декана (такъ называютъ Гейдельбергскій Университетъ), то депутаты были принимаемы съ приличнымъ торжествомъ въ гостинницѣ Зеленѣющаго-Дерева.
   То, что мы намѣрены разсказать, происходило въ тотъ самый вечеръ, когда Реньйо, Моисей и Маджаринъ ѣхали къ замку Блутгаупта; и почти въ то же самое время, когда кавалеръ, отдѣлившись отъ своихъ двухъ сообщниковъ, остановился посреди дороги, поджидая виконта д'Одмера.
   Наступила ночь: многочисленное общество, собравшееся уже въ большой залѣ Зеленѣющаго-Дерева, безпрестанно умножалось. Входившіе не стучались въ дверь, хотя она была заперта. Они наступали на деревянный колокъ, находившійся возлѣ порога, почти въ уровень съ землею, и тяжелая дверь отворялась сама собою.
   Это обстоятельство придавало собранію таинственный видъ, столько любимый Нѣмцами вообще и нѣмецкими студентами въ особенности.
   На дворѣ холодно; ставни закрыты, чтобъ защититься отъ холода и нескромныхъ ушей баварской полиціи. Ландманшафты умерли бы отъ скуки и горя, еслибъ ихъ перестали опасаться и бояться.
   Всѣ дамы были окружены камрадами (такъ называютъ другъ друга члены ландманшафта), растянувшимися на жесткихъ деревянныхъ скамьяхъ съ лѣнивою безпечностью Турка, нѣжащагося на мягкихъ подушкахъ. У каждаго была въ рукахъ длинная трубка, туго набитая; дымъ былъ такой густой, что рѣшительно нельзя было ничего видѣть.
   Вся зала освѣщалась немногими лампами съ рыжеватымъ, туманнымъ свѣтомъ. Входившіе по привычкѣ доходили до своихъ мѣстъ. Атмосфера напоминала лондонскіе туманы, заставляющіе посреди дня зажигать газъ. Но мало-по-малу глазъ привыкалъ къ дыму; иногда въ отворенную дверь влетала струя чистаго воздуха, между-тѣмъ, какъ табачный дымъ густымъ облакомъ вылеталъ на улицу; и въ эти минуты на мгновеніе явственно обрисовывались группы камрадовъ, опьянѣвшихъ отъ пива, вина и табака.
   Мейстеръ Коппъ каждую среду утромъ снималъ бѣлые обои, придававшіе залѣ красивый, опрятный видъ, и теперь стѣны являлись во всей грязной наготѣ своей. Кромѣ нѣсколькихъ запыленныхъ и закопченыхъ картинъ, на стѣнѣ были начертаны мѣломъ разныя ученыя изрѣченія. Въ одномъ углу залы, невдалекѣ отъ маленькой эстрады, гдѣ находилась конторка хозяина, часть стѣны была завѣшена коричневымъ сукномъ, надъ которымъ надписано по-нѣмецки: Магазинъ Чести. Это былъ арсеналъ камрадовъ, состоявшій изъ дюжины длинныхъ шпагъ, извѣстныхъ подъ именемъ шлегеровъ.
   Оружіе это служило въ случаѣ поединковъ, любимыхъ студентами германскихъ университетовъ съ дѣтскою страстью, -- поединковъ странныхъ и весьма-рѣдко несчастныхъ, въ которыхъ противники колотятъ другъ друга безпощадно, стараясь, однакожь, не наносить ранъ. Между-тѣмъ, въ поединкѣ, не подчиненномъ университетскому комманъ {Отъ французскаго comment. Такъ студенты называютъ свои законы и постановленія.}, шлегеры могли быть чрезвычайно опаснымъ оружіемъ.
   Храненіе Магазина Чести было поручено особеиному надзору мейстера Эліаса Коппа.
   Группы были разнообразны вообще, но весьма однообразны въ частности. У одного стола всѣ собесѣдники были погружены въ сонное забытье. Пили, курили и молчали.
   У другаго, колода пожелтѣлыхъ отъ долгаго употребленія картъ, вызывала на блѣдныя лица отблескъ страсти.
   Далѣе, на старой, истрескавшейся шахматной доскѣ двигались короли, башни и лауферы въ рукахъ двухъ университетскихъ ветерановъ. Вокругъ стояла толпа любопытныхъ, со вниманіемъ слѣдившихъ за глубокомысленными комбинаціями двухъ враждебныхъ армій.
   Далѣе, въ игрѣ еще болѣе-элементарной нѣсколько молодыхъ людей бросали кости.
   Но были и такія группы, въ которыхъ пренебрегали этими играми: тамъ спорили о философіи или объ исторіи; проходили послѣднюю лекцію любимаго профессора; спорили громко; толковали Лейбница; уничтожали Локка и Бэкона, не щадя Рейда, Стюарта и другихъ корифеевъ шотландской школы. При имени Декарта пожимали плечами.
   Въ двухъ шагахъ отъ этой, сидѣла другая группа. Разсуждали о любви. Говорили объ алыхъ устахъ и черныхъ очахъ. Донъ-Хуаны разсказывали свои похожденія: робкіе вздыхали, поэты мололи вздоръ, фанфароны лгали безпощадно.
   Наконецъ, другія труппы по горло погружались въ политику, и одному Богу извѣстно, что дѣлалось съ Европой въ рукахъ этихъ Публиколъ!
   Близь конторки мейстера Эліаса Коппа, подъ самымъ Магазиномъ Чести, за столомъ, сидѣло пятеро или шестеро молодыхъ людей, и между ними одинъ въ багровомъ плащъ. Этотъ яркій цвѣтъ не имѣлъ ничего удивительнаго въ обществѣ, гдѣ одинъ старался перещеголять другаго эксцентричествомъ своего костюма. Устудента въ этомъ плащъ, вмѣсто университетской фуражки на головъ, была шляпа съ широкими полями. Густые и черные какъ смоль волосы ниспадали по сторонамъ блѣдныхъ, бѣлыхъ щекъ его. Ему казалось около двадцати лѣтъ. Черты его, рѣдкой мужественной правильности, выражали въ своей гармонической цѣлости пламень юной силы, умѣряемой преждевременными совѣтами твердости не по лѣтамъ.
   Взглядъ его былъ гордъ и повелителенъ; уста его, казалось, были сотворены для повелѣній.
   Когда облако дыма разсѣевалось, въ другихъ концахъ залы можно было замѣтить еще двухъ молодыхъ людей въ такихъ же плащахъ. Они до того походили на перваго, что казались отраженіемъ его въ зеркалѣ...
   Одинъ изъ этихъ юношей сидѣлъ за картами и игралъ, какъ казалось, съ особеннымъ искусствомъ; другой стоялъ въ группѣ, толковавшей о любовныхъ похожденіяхъ.
   У послѣдняго за лицѣ была веселая улыбка. Первый тщетно старался прогнать апатическую безпечность... ни карты, ни вино не производили въ крови его ни малѣйшаго волненія.
   Перваго, о которомъ мы говорили, звали Отто; сидѣвшаго за картами Гёцомъ, а разговаривавшаго о любовныхъ похожденіяхъ Альбертомъ.
   Они были братья... но фамиліи у нихъ не было.
   

IX.
Arbiter elegantiarum.

   Группа, окружавшая красавца-студента Отто, состояла изъ избранныхъ молодыхъ людей. На энергическихъ и умныхъ лицахъ ихъ выражались гордыя, возвышенныя мысли...
   Не смотря на то, они пили и курили какъ и прочіе.
   Хотя Отто былъ младшій между ними, по всѣ какъ-бы невольно признавали его преимущество.
   -- Клянусь честію, говорилъ одинъ изъ нихъ, философъ Михаэль: -- еслибъ за тобою пришли теперь полицейскіе, мы всѣхъ ихъ положили бы на мѣстѣ!
   -- А зачѣмъ имъ приходить? возразилъ молодой человѣкъ.-- Мы вчера только прибыли изъ Франкфурта, а между вами нѣтъ ни одного измѣнника.
   -- Плохо бы ему пришлось, если бъ былъ! вскричалъ поэтъ Дамрахъ, высокій дѣтина съ густою бородою:-- съ позволенія хозяина я бы разможжилъ ему голову кулакомъ, чтобъ не марать нашихъ шпагъ!
   -- А долго ли ты думаешь остаться съ нами? спросилъ Михаэль.
   -- До завтра... Намъ, друзья мои, не хорошо оставаться въ Гейдельбергѣ... отсюда слишкомъ-близко къ замку Роте, и люди, убивавшіе нашего отца, только о томъ и думаютъ, какъ бы и насъ отправить къ нему.
   -- Храбрый и благородный дворянинъ былъ графъ Ульрихъ! сказалъ поэтъ, торжественно поднявъ стаканъ: -- я когда-нибудь напишу стихи въ честь его; а покуда, да даруетъ Господь миръ душѣ его!..
   Всѣ студенты, сидѣвшіе вокругъ Отто, почтительно сняли шапки.
   Сосѣднія группы замолчали и старались подслушать этотъ разговоръ.
   -- У меня остался только одинъ червонецъ! вскричалъ въ это самое время Гётцъ:-- да и зачѣмъ Отто ввѣрилъ мнѣ нашу общую казну!.. Съ однимъ червонцемъ до Франціи не доѣдешь... ну, Рудольфъ, на квитъ!
   -- Длинные, шелковистые, мягкіе, русые волосы, говорилъ Альбертъ, продолжая начатую исторію: -- ниспадали какъ золото на бѣлыя плечи... Никому изъ васъ не случалось любить маркизы?
   Самый смѣлый изъ Ловласовъ всего университета дерзалъ поклоняться женѣ педеля.
   -- Купчихи! Жены ремесленниковъ! продолжалъ Альбертъ съ презрительнымъ движеніемъ: -- грубы, необразованны! То ли дѣло женщины въ бархатѣ, золотѣ, брильянтахъ.
   -- Я проигралъ послѣдній червонецъ! вскричалъ жалобнымъ голосомъ Гётцъ.
   Слушатели Альберта громко захохотали.
   -- Тебя начали судить, говорилъ Михаэль, обращаясь къ Отто; -- профессора возстали-было противъ этого; но, увы! Васъ троихъ обвинили въ заговорѣ, и попадитесь только въ баварскую или австрійскую тюрьму, такъ и не выйдете оттуда.
   -- Потому-то мы и не намѣрены долго оставаться въ Германіи, отвѣчалъ Отто.-- Мы слабые, беззащитные изгнанники... и не можемъ отмстить за нашего отца... подождемъ удобнѣйшаго случая.
   Грозная молнія сверкнула въ глазахъ молодаго человѣка. Въ глубинѣ юнаго сердца таилась мысль терпѣливаго мщенія.
   -- Да и что намъ дѣлать въ Германіи? продолжалъ онъ съ горечью.-- Мы объѣздили большую часть университетовъ, чтобъ продолжать дѣло, зачатое нашимъ отцомъ... вездѣ насъ принимали съ торжествомъ... но вездѣ лили, курили, пѣли, дрались на рапирахъ... и больше ничего! Я съ братьями переѣду за Рейнъ... во Франціи у насъ есть другъ, почти отецъ: мужъ сестры нашей Елены... Онъ поможетъ намъ и, надѣюсь, доставитъ кусокъ хлѣба.
   Поэтъ, философъ и другіе гордо улыбнулись.
   -- Полно, другъ Отто, сказалъ Михаэль: -- прогони эти мрачныя мысли!.. Графъ Ульрихъ, въ духовной, раздѣлилъ имѣніе свое на пять равныхъ частей; слѣдовательно, сыновья его не будутъ нуждаться въ кускѣ хлѣба!
   Отто промолчалъ съ минуту, потомъ откинулъ назадъ черные волосы, какъ-бы желая протать непріятную думу.
   -- Духовная графа Ульриха, отвѣчалъ онъ; -- разорвана на клочки... и намъ не досталось въ наслѣдство ни имѣнія, ни имени его... А если мы носимъ еще цвѣтъ Блутгауптовъ, такъ только потому-что намъ не на что купить новыхъ плащей!
   И онъ бросилъ печальный взоръ на свой красный плащъ.
   -- Имя Блутгаупта стерлось съ лица земли, прибавилъ онъ тихимъ, дрожащимъ голосомъ:-- насъ зовутъ Отто, Гётцъ и Альбертъ... документы, признававшіе насъ, уничтожены... мы незаконнорожденные...
   -- Но кто же уничтожилъ документы? съ негодованіемъ вскричалъ поэтъ.
   Такъ-какъ молодой человѣкъ не отвѣчалъ, то всѣ товарищи его повторили этотъ вопросъ.
   -- Наша сестра Маргарита, отвѣчалъ наконецъ Отто: -- жена графа Гюнтера, презирающаго и ненавидящаго насъ... она одна и беззащитна въ старомъ замкѣ Блутгауптъ, гдѣ погребена заживо... Еслибъ вы знали, какъ она любила насъ и какъ были счастливы въ замкѣ Роте, когда судьба не разлучила еще насъ!.. Не знаю, что ожидаетъ меня въ будущемъ; не знаю, суждено ли мнѣ посвятить всю свою жизнь женщинѣ... но знаю, что ничто въ мірѣ не дороже мнѣ сестры моей Маргариты!.. Елена счастлива -- Маргарита страдаетъ; она имѣетъ право требовать отъ насъ болѣе любви, будучи осуждена на невыразимыя мученія! Вы знаете, что мы изгнаны изъ замка Блутгаупта; мы видѣли сестру только одинъ разъ и то тайкомъ... мы провели нѣсколько блаженныхъ минутъ, смѣшанныхъ съ горестью. Маргарита была по-прежнему чиста и непорочна; но Господь на минуту покинулъ ее, и у святаго одра ея стоялъ нечистый демонъ...
   Отто замолчалъ. Онъ былъ блѣденъ... глаза его были опущены. Михаэль, Дитрихъ и другіе товарищи вопрошали его взорами, въ которыхъ было болѣе участія, нежели любопытства. Они сами слышали о тайнахъ, тяготѣвшихъ надъ послѣднимъ изъ рода Блутгауптовъ; но то были одни неопредѣленные слухи, проходившіе незамѣченными въ классической странѣ легендъ, гдѣ разскащики всему придаютъ фантастическій оттѣнокъ.
   Отто, Альбертъ и Гётцъ провели одинъ годъ при Гейдельбергскомъ Университетѣ, при жизни отца. Въ то время, они были самые смѣлые, храбрые, веселые и откровенные юноши между тамошнею молодёжью.
   Всѣ любили ихъ, подражали, даже повиновались имъ.
   Но съ-тѣхъ-поръ, они вели странническую жизнь. Никто не зналъ настоящей причины ихъ путешествій. Всѣмъ было только извѣстно, что тройной приговоръ, изъ Вѣны, Берлина и Мюнхена былъ произнесенъ надъ тремя братьями -- не столько какъ надъ главными предводителями всѣхъ университетскихъ возмущеній, какъ надъ сыновьями графа Ульриха Фон-Блутгаупта, пламеннаго врага власти, усилія котораго не однажды внушали страхъ и опасенія могущественнымъ особамъ.
   Альбертъ по-прежнему сохранилъ свою веселость, Гётцъ лѣнивую безпечность,-- но на молодомъ челѣ Отто страданія положили печать глубокую.
   И камрады, душевно любившіе его, смотрѣли теперь на него съ грустнымъ почтеніемъ.
   -- Бѣдная сестра! проговорилъ Отто, поднявъ глаза:-- она старалась улыбнуться, а между-тѣмъ, слезы катились по щекамъ ея... Насильно исторгли мы изъ груди ея тайну ея страданій... Старый Гюнтеръ узналъ о духовной, даровавшей намъ богатство и титулъ графовъ Блутгауптовъ. Скупость и слѣпая гордость его возмутились... Онъ грозилъ...
   "Бѣдная Маргарита трепетала... Старый замокъ такъ мраченъ и страхъ витаетъ въ сырой атмосферѣ обширныхъ залъ его!.. Она трепетала и мало-по-малу сообщила намъ свои опасенія... Мы помѣнялись взглядами: страданія Маргариты родили въ насъ одну мысль... я вынулъ духовную графа Ульриха и разорвалъ ее въ клочки..."
   Дитрихъ и Михаэль вмѣстѣ протянули руки къ молодому человѣку.
   -- У тебя благородное сердце, Отто! сказали они: -- рано ли, поздно ли, Господь наградитъ тебя!
   Отто медленно покачалъ головой.
   -- Мы сильны, возразилъ онъ: -- и уже научились страдать... Если въ этомъ мірѣ есть еще счастіе для рода Блутгауптовъ, такъ пусть Господь надѣлитъ имъ Маргариту и Елену!.. Но что же мы не пьемъ, прибавилъ онъ, внезапно перемѣнивъ тонъ:-- не хорошо возвращаться къ друзьямъ послѣ долгаго отсутствія съ печальнымъ лицомъ и безнадежностью... за здоровье любящихъ насъ!
   Гётцъ издали поднялъ свой стаканъ и повторилъ тостъ.
   -- Давно уже, сказалъ Альбертъ вполголоса: -- я не слышалъ такого умнаго слова отъ брата Отто!..
   -- Господа, сказалъ Гётцъ, обратившись къ своимъ партнёрамъ: будемъ играть на слово, такъ-какъ у меня ничего уже не осталось... Ахъ, кстати, кто изъ васъ дастъ мнѣ ночлегъ?
   Изъ всѣхъ концовъ залы раздались голоса, предлагавшіе свои услуги. Самъ arbiter elegantiarum предложилъ тремъ братьямъ свою лучшую комнату.
   Альбертъ коснулся верхней губы, надъ которой только-что пробивался пушокъ и сказалъ вполголоса:
   -- Чортъ возьми! мнѣ не нужно гостепріимства... я знаю хорошенькую купчиху у Обертора...
   Голосъ Отто прервалъ слова его.
   -- Пора расходиться, сказалъ онъ.-- Завтра мы должны ѣхать рано къ сестрѣ Маргаритѣ, а отъ Гейдельберга до Блутгаупта не близко!
   -- Особенно пѣшкомъ! проговорилъ несчастный проигравшійся Гётцъ.
   Отто всталъ, чтобъ проститься съ товарищами. Но лишь-только онъ протянулъ къ нимъ руку, какъ послышался легкій стукъ въ дверь.
   Всѣ внезапно умолкли. Въ залѣ наступила совершенная тишина.
   -- Это кто-то не изъ нашихъ! проговорилъ поэтъ съ безпокойствомъ.
   Три брата поспѣшно встали и надвинули на глаза шляпы съ широкими полями.
   Мейстеръ Эліасъ Коппъ дрожалъ за своей конторкой.
   Послышался вторичный стукъ.
   Группы зашевелились, и въ одно мгновеніе по всей залѣ пронеслось слово:
   -- Полиція! полиція!...
   Никто не сказалъ болѣе ни слова; по десять или двѣнадцать студентовъ бросились вмѣстѣ къ Магазину Чести и отдернули коричневое сукно, открывъ такимъ образомъ рядъ длинныхъ, ярко-вычищенныхъ шпагъ.
   

X.
Подаяніе.

   Хозяинъ Зеленѣющаго-Дерева, не дождавшись третьяго удара, вскочилъ съ своего табурета, обтянутаго кожей, и приблизился къ волновавшимся группамъ.
   -- Господа, сказалъ онъ: -- я самъ знаю, что никто не долженъ нарушать университскихъ привилегій... Это дѣло неоспоримое... но вѣдь если тамъ полиція, такъ послѣ третьяго удара она выбьетъ дверь... Не лучше ли отворить и вступить въ переговоры?
   -- Отворите и вступите въ переговоры, мейстеръ Коппъ, отвѣчалъ поэтъ Дитрихъ: -- только не забудьте имъ сказать, что насъ здѣсь довольно...
   Дитрихъ размахивалъ огромнымъ шлегеромъ, снятымъ со стѣны.
   Отто и братья его были безоружны.
   Arbiter elegantiarum, пользуясь позволеніемъ, пошелъ къ двери, сочиняя примирительную рѣчь.
   Толпа студентовъ шла за нимъ, рѣшившись противопоставить силу силѣ. Дитрихъ и Михаэль были начальниками этой арміи.
   Дверь отворилась.
   За нею не было ни австрійскихъ мундировъ, ни грозныхъ лицъ прусскихъ или баварскихъ агентовъ. Тамъ стоялъ бѣдный слуга, въ красной ливреѣ, покрытый снѣгомъ съ головы до ногъ.
   При видѣ его, мейстеръ Коппъ внезапно поднялъ голову съ гордостію.
   -- Что тебѣ надобно? спросилъ онъ грубо.
   -- Я ищу трехъ сыновей графа Ульриха Фон-Блутгаупта, отвѣчалъ слуга, привязывая лошадь къ желѣзной рѣшеткѣ окна.
   -- Они давно уже уѣхали изъ Гейдельберга! вскричалъ мейстеръ Коппъ: -- и если не останавливались съ-тѣхъ-поръ, какъ удалились отсюда, такъ ты не догонишь ихъ!
   Отто, бывшій на другомъ концѣ, не слышалъ этого разговора.
   -- Полицейская хитрость! проворчалъ Дитрихъ.
   -- Запирайте двери, Эліасъ! прибавилъ Михаэль.
   Мейстеръ Коппъ готовился уже исполнить это приказаніе, но слуга былъ силенъ, однимъ ударомъ оттолкнулъ хозяина и вскочилъ въ залу.
   -- Спрячьте-ка лучше свои шпаги, господа, сказалъ онъ:-- вы видите, я безоруженъ... а сыновья графа Ульриха дорого заплатятъ тому, кто обидитъ меня!
   -- Знакомый голосъ! вскричалъ Гётцъ, бывшій ближе другихъ братьевъ къ двери.
   Вновь-прибывшій скоро обратилъ къ нему голову и узналъ красный плащъ.
   -- Они здѣсь! вскричалъ онъ: -- благодареніе Господу!.. Разступитесь, молодые люди, дайте мнѣ пройдти къ сыновьямъ моего покойнаго господина... Я къ нимъ съ важною вѣстью!
   Поэтъ и товарищи его еще колебались, но три брата, узнавъ голосъ Клауса, егеря Блутгаупта, скоро поспѣшили къ нему и окружили его.
   -- Ты изъ замка? спросилъ Отто.
   Вмѣсто отвѣта, егерь вынулъ изъ-за пазухи письмо и отдалъ молодому человѣку.
   Отто поспѣшно раскрылъ письмо. Рука его дрожала; на глазахъ навернулись слезы.
   Камрады, съ скромностью, свойственною Нѣмцамъ, отступили и частію заняли прежнія мѣста около столовъ.
   Три брата и егерь Клаусъ остались одни близь выхода.
   -- Это отъ нашей сестры! произнесъ Отто тихимъ голосомъ.
   Альбертъ и Гётцъ приблизились къ нему и стали читать вмѣстѣ съ нимъ.
   Письмо состояло изъ пяти или шести строкъ:
   "Милые братья" писала Маргарита: "если Господу угодно, чтобъ вы во-время получили мое письмо, умоляю васъ поспѣшить ко мнѣ на помощь. Люди, окружающіе и пугавшіе меня доселѣ, въ настоящую минуту наводятъ на меня невыразимый ужасъ... Они разговаривали между собою, полагая, что я сплю: они убійцы моего отца, и, вѣроятно, хотятъ убить и меня!.."
   Альбертъ и Гётцъ вскрикнули отъ ужаса. Отто стоялъ какъ громомъ пораженный.
   -- Они хотятъ убить ее! повторилъ онъ машинально:-- убить ее... какъ убили нашего отца!
   -- Она уже очень измѣнилась, сказалъ Клаусъ: -- и если вы не видали ея съ-тѣхъ-поръ, какъ она улыбалась, счастливая и прекрасная, въ замкѣ вашего батюшки, графа Ульриха, такъ вамъ трудно будетъ узнать ее... Но спѣшите, ради Бога! путь не близокъ, а время дорого!..
   Отто вздрогнулъ, какъ-бы пробужденный отъ сна.
   -- Гётцъ, сказалъ онъ:-- найми лошадей.
   Гётцъ не трогался.
   -- Лошадей! лошадей! повторялъ Отто:-- каждая минута стоитъ часа.
   На лицѣ Гётца, дотолѣ безпечномъ, выразилась глубокая горесть.
   -- Я негодяй, незаслуживающій прощенія! вскричалъ онъ съ отчаяніемъ: -- развѣ вы не слыхали?.. Вѣдь я говорилъ вамъ, что проигралъ нашъ послѣдній червонецъ!
   Отто посмотрѣлъ на него съ изумленіемъ; потомъ сталъ машинально рыться въ карманахъ.
   -- Ничего! произнесъ онъ съ горестію.
   Гётцъ стоялъ пораженный бременемъ несчастія, котораго самъ былъ виновникомъ.
   Отто опустилъ голову, страшно насупивъ брови; но вдругъ поднялся: глаза его сверкали гордымъ огнемъ, щеки были покрыты яркимъ румянцемъ.
   -- Выберите себѣ шпаги, братья! сказалъ онъ:-- мы сейчасъ отправимся въ замокъ Блутгауптъ.
   -- У тебя есть деньги? вскричалъ Гётцъ.
   Отто не отвѣчалъ... снялъ шляпу и съ открытой головой подошелъ къ столу, у котораго студенты продолжали пировать. Краска стыда покрывала щеки его... въ глазахъ выражалось усиліе подавить гордость...
   Онъ остановился у перваго стола.
   -- Сестра наша въ опасности, сказалъ онъ, протянувъ шляпу къ товарищамъ: -- а у насъ нѣтъ денегъ, чтобъ ѣхать къ ней...
   Гётцъ закрылъ лицо руками. У Альберта выступили на глазахъ слезы.
   Камрады, удивленные и тронутые, опорожнили свои тощіе кошельки въ шляпу благороднаго нищаго, потомъ протянули къ нему руки. Онъ пожалъ ихъ и произнесъ:
   -- Благодарю!
   По мѣрѣ того, какъ онъ обходилъ залу, блѣдность замѣняла на щекахъ его румянецъ. Онъ страдалъ; въ великодушной и твердой натурѣ его былъ одинъ только недостатокъ: чрезмѣрная гордость.
   И долго продолжалась его пытка! Каждый изъ камрадовъ давалъ, что могъ -- но всѣ они могли немного... Обошедъ всю залу, Отто опустился на стулъ въ изнеможеніи, и никто не услышалъ послѣдняго "благодарю", произнесеннаго задыхавшимся голосомъ...
   Нѣсколько минутъ спустя, братья скакали въ галопъ по дорогѣ въ Блутгауптъ.
   Снѣгъ бѣлилъ красное сукно ихъ плащей; у каждаго за кушакомъ была шпага изъ Магазина-Чести.
   Они скакали быстро; сердца ихъ были сжаты; головы горѣли;-- никто не произносилъ ни слова.
   Отъ Гейдельберга до замка Блутгаупта будетъ около десяти миль по дорогѣ, ведущей въ Эссельбахъ и Карлсштадтъ. По всей этой дорогѣ только одна почтовая контора въ Мильтенбергѣ.
   Ночь приближалась уже къ концу, когда три брата, усталые и погоняя измученныхъ лошадей, въѣхали въ имѣніе Блутгауптъ.
   Снѣгъ пересталъ идти, но вся земля была покрыта бѣлой пеленой. Вѣтеръ разогналъ тяжелыя тучи, а на горизонтѣ гасла луна въ рыжеватомъ туманѣ.
   Отто ѣхалъ впереди. Шпорами и хлыстомъ погонялъ онъ коня, выбившагося изъ силъ. Между имъ и другими братьями было довольно-большое разстояніе.
   Вдругъ лошадь Отто остановилась и уперлась передними ногами въ землю.
   Ни удары хлыста, ни шпоры не могли побѣдить внезапнаго упрямства лошади. Отто осмотрѣлся. Передъ самыми ногами коня его лежало небольшое возвышеніе, засыпанное снѣгомъ. Молодой человѣкъ не обратилъ на это вниманія и продолжалъ осматриваться. Мѣстоположеніе было такъ замѣчательно, что запечатлѣвалось въ памяти того, кто хоть разъ видѣлъ его.
   Отто узналъ блутгауптскій Адъ...
   Онъ соскочилъ съ лошади, полагая, что ее испугалъ какой-нибудь недавній обрывъ. Братья, подоспѣвшіе къ нему въ это самое время, послѣдовали его примѣру.
   Они всѣ трое подошли къ возвышенію. Отто наклонился и коснулся мягкаго, рыхлаго снѣга... потомъ скоро отдернулъ руку, вскричавъ:
   -- Мертвецъ!
   -- Упокой Господи душу его! возразилъ Гётцъ: -- проведемъ нашихъ лошадей и поскачемъ далѣе.
   Отто самъ зналъ, что каждая минута была имъ дорога, но невѣдомая сила приковывала его къ мѣсту.
   -- Уѣзжайте, сказалъ онъ: -- лошадь моя сильнѣе вашихъ, и я скоро догоню васъ.
   -- Сестра ждетъ насъ! проговорилъ Альбертъ.
   Отто преклонилъ колѣни не отвѣчая, и сталъ разрывать снѣгъ.
   Братья его провели лошадей и продолжали путь.
   И точно, подъ снѣгомъ скрывался трупъ человѣка, въ дорожномъ плащѣ. Онъ лежалъ поперегъ дороги, и голова его покоилась на боку лошади, также мертвой.
   Отто раскрылъ плащъ незнакомца и приложилъ руку къ груди его; грудь была холодна какъ ледъ.
   Тогда Отто рѣшился оставить его и поскакать въ-слѣдъ за братьями; но любопытство заставило его взглянуть въ лицо незнакомцу.
   Оно было освѣщено послѣдними лучами луны... И, вѣроятно, черты этого лица были знакомы молодому человѣку, ибо онъ остановился въ оцѣпенѣніи...
   По прошествіи нѣсколькихъ минутъ, онъ закрылъ лицо, которое было блѣднѣе лица покойника. Двѣ крупныя слезы катились по щекамъ его.
   Незнакомецъ сжималъ въ окоченѣлыхъ пальцахъ медальйонъ, съ дѣтскими волосами, оплетенными вокругъ женскаго портрета.
   Отто взялъ медальйонъ и повѣсилъ его къ себѣ на шею; потомъ вынулъ изъ кармана мертвеца бумажникъ, нѣсколько бумагъ и все спряталъ у себя на груди... Исполнивъ этотъ тяжкій долгъ, онъ сложилъ руки и почтительно коснулся губами холоднаго лба трупа.
   -- Елена! Елена! проговорилъ онъ, садясь на лошадь.-- Елена и Маргарита!.. Бѣдныя сестры!..
   Погоняя лошадь, онъ нѣсколько разъ оглядывался въ сторону Ада, и вскорѣ трупъ виконта д'Одмера исчезъ изъ глазъ его и слился съ снѣжною пеленою...
   

XI.
Душа Блутгаупта.

   Альбертъ и Гётцъ въѣзжали уже въ аллею, ведшую къ замку Блутгаупту, когда Отто догналъ ихъ. Вмѣсто того, чтобъ ѣхать по большой аллеѣ, братья поворотили влѣво и, миновавъ древнее селеніе, разбросанныя развалины котораго сливались съ травой подъ общей, холодной пеленою, покрывавшей въ это время землю, подъѣхали къ задней части замка, по дорогѣ, казавшейся рѣшительно непроходимою.
   Съ этой стороны, валъ былъ низокъ и едва закрывалъ первый этажъ внутреннихъ строеній. Стѣны, воздвигнутыя на голой скалѣ и надъ глубокимъ рвомъ, ни мало не увеличивали здѣсь неприступности замка: онѣ были игрушки въ сравненіи съ гигантской скалой, произведеніемъ самой природы.
   Однакожь сыновья Ульриха не колеблясь приближались къ этой части замка и вскорѣ скрылись въ кустарникѣ, росшемъ по бокамъ рва.
   Спустившись къ подножію скалы, они привязали коней къ пнямъ болотныхъ дубовъ, росшихъ на днѣ рва, и стали взбираться на крутую скалу, цѣпляясь руками и ногами за ея неровности.
   Послѣ четверти часа усилій, братья достигли до той части скалы, которая выдавалась впередъ. Не было никакой возможности пробраться далѣе...
   Братья остановились, но не стали спускаться назадъ... Вдругъ Отто исчезъ неизвѣстно куда... за нимъ Альбертъ... а потомъ и Гётцъ...
   И все утихло... никого не стало видно.
   Прошла ночь, страшная, мрачная.
   Въ комнатъ графики Маргариты Гансъ и Гертруда по-прежнему прислушивались къ жалобнымъ стонамъ бѣдной страдалицы. Графъ Гюнтеръ спалъ, опустившись въ глубокое кресло. Докторъ Хозе-Мира казался погруженнымъ въ глубокія размышленія.
   Онъ уже не отвѣчалъ на жалобы больной, призывавшей слабымъ голосомъ Бога, какъ-бы потерявъ всякую надежду на помощь людей.
   Вѣтеръ утихъ и все умолкло... только каждый часъ на башнѣ просыпались часы и хриплыми звуками играли монотонную арію; потомъ тихо, протяжно раздавался унылый бой...
   Веселый ужинъ управляющаго Цахеуса кончился. Около трехъ часовъ пополуночи, онъ оставилъ своихъ пресыщенныхъ гостей и съ фан-Прэтомъ воротился въ комнату графики.
   -- Гансъ Дорнъ, другъ мой, сказалъ онъ пажу: -- вы можете идти спать...
   Гансъ хотѣлъ-было возражать, увидѣвъ, что Гертруда поблѣднѣла при той мысли, что должна будетъ остаться одна; но управляющій повелительнымъ знакомъ указалъ ему дверь. Надобно было повиноваться.
   Громче и чаще раздавались жалобы молодой графини. Часъ разрѣшенія приближался.
   Докторъ, неотходившій отъ камина, исподлобья посмотрѣлъ на Гертруду.
   -- А эта дѣвушка? сказалъ онъ, обратившись къ Несмеру.
   Управляющій также посмотрѣлъ на графиню, покачалъ головой и насупилъ брови.
   -- Какъ горничная Маргариты, она должна остаться здѣсь, проговорилъ онъ.-- Если мы отошлемъ ее въ такую минуту, такъ всполошимъ всю дворню!
   -- Пусть остается, сказалъ фан-Прэтъ: -- она намъ еще не мѣшаетъ... а если помѣшаетъ!..
   Онъ не договорилъ, но пріятели его давно уже привыкли понимать значеніе добродушной улыбки его.
   Молодая дѣвушка прижалась въ амбразуру окна и по лицамъ ихъ старалась угадать, о чемъ они говорили. Сердце ея почти перестало биться, неопредѣленно, неясно предчувствуя великую бѣду.
   Хозе-Мира подошелъ къ кровати графини и счелъ, наконецъ, за нужное приступить къ дѣлу. Осмотрѣвъ больную, онъ быстро обратился къ своимъ сообщникамъ и сказалъ:
   -- Разбудите графа!
   Фан-Прэтъ слегка толкнулъ старика. Графъ вполовину открылъ глаза.
   -- Мнѣ холодно! проговорилъ онъ:-- а! это вы, Фабрицій!.. ну, что?.. есть золото?..
   Голландецъ радостно мигнулъ глазами.
   -- Стряпается, отвѣчалъ онъ: -- если черезъ два часа оно не будетъ готово, такъ я позволю прогнать себя!
   Гюнтеръ улыбнулся и опять закрылъ глаза, но Цахеусъ дернулъ его съ другой стороны:
   -- Ваше сіятельство, сказалъ онъ ему:-- напрасно вы заботитесь объ одномъ только золотѣ... Вставаите-ка поскорѣе, да полюбуйтесь на своего наслѣдника!
   Гюнтеръ скоро всталъ; но дыханіе замерло въ груди его, онъ захрипѣлъ... глаза его закрылись.
   -- О!.. произнесъ онъ, опустившись обратно въ кресло: -- золото и сынъ!.. О, я умру отъ радости!
   Дрожащею рукою схватилъ онъ золотой бокалъ и продолжалъ едва-слышнымъ голосомъ:
   -- Я очень слабъ!.. Никогда еще я не былъ такъ слабъ!.. Застывшая кровь останавливается въ моихъ жилахъ... Жизни, докторъ! жизни!.. Когда я долго не пью вашего эликсира, смерть быстрыми шагами приближается ко мнѣ...
   Онъ протянулъ къ доктору бокалъ.
   -- Налейте его сіятельству эликсиру, мейнгеръ фан-Прэтъ, отвѣчалъ докторъ:-- я не могу отойдти отъ ея сіятельства.
   Голландецъ налилъ въ бокалъ двойную порцію напитка, приготовленнаго докторомъ.
   Графъ выпилъ съ жадностью. Вся кровь, остановившаяся еще въ жилахъ его, бросилась ему въ голову.
   -- Пріемъ былъ слишкомъ-великъ! шепнулъ Несмеръ.
   -- Ба! возразилъ Голландецъ:-- что вкусно и пріятно, то вредить не можетъ!..
   Гюнтеръ ожилъ. Безъ посторонней помощи онъ дошелъ до кровати графини и скрылся за занавѣсомъ.
   Въ это самое мгновеніе Маргарита пронзительно вскрикнула.
   -- Сынъ!.. сказалъ докторъ за занавѣсомъ.
   -- Сынъ! сынъ! сынъ! повторилъ старый Гюнтеръ съ безуміемъ.-- Откройте занавѣсы!.. засвѣтите всѣ канделябры въ замкѣ!.. Созовите сюда всѣхъ моихъ васалловъ, отъ перваго до послѣдняго, и пусть они всѣ на колѣняхъ поклонятся наслѣднику Блутгаупта!..
   Несмеръ и фан-Прэтъ исполнили первое изъ этихъ приказаній. Тяжелый занавѣсъ былъ отдернутъ, и лампы освѣтили Маргариту, блѣдную, подобно мраморной статуѣ...
   Она уже не кричала... не шевелилась...
   Португалльскій докторъ держалъ на рукахъ ребенка мужескаго пола.
   Надежда проникла въ сердце Гертруды, издали смотрѣвшей на сына своей возлюбленной госпожи и благодарившей Всевышняго...
   Несмеръ и фан-Прэтъ принесли колыбель, украшенную блондами и гирляндами.
   -- Сынъ! сынъ! повторилъ старый Гюнтеръ, на щекахъ котораго опять выступила блѣдность, и слабые члены котораго опять задрожали.-- Я назову его Гюнтеромъ... это счастливое имя...
   Ноги его задрожали пуще прежняго, и онъ долженъ былъ прислониться къ одной изъ колоннокъ кровати.
   Докторъ вперилъ въ него неподвижный, внимательный взоръ.
   Цахеусъ и фан-Прэтъ, по знаку Хозе-Мира, также обратили глаза къ старику, лицо котораго быстро измѣнялось.
   -- Видите, что пріемъ былъ хорошъ! проговорилъ Голландецъ съ холодной улыбкой.
   -- Кто становится между мною и сыномъ? продолжалъ старый Блутгауптъ, зрѣніе котораго омрачалось:-- дайте мнѣ полюбоваться ребенкомъ моей кроткой Маргариты!.. Посмотрите, она перестала страдать... Какъ она прелестна! какъ покоенъ сонъ ея!..
   Докторъ закуталъ ребенка въ пеленки и положилъ въ колыбель.
   Гертруда приблизилась, не будучи никѣмъ замѣчена. Только докторъ Хозе-Мира стоялъ между ею и Маргаритой.
   Хозе не спускалъ мрачнаго, неподвижнаго взгляда съ Гюнтера, и старый графъ, казалось, ослабѣвалъ подъ вліяніемъ этого страшнаго взгляда. Безцвѣтныя губы его издавали неясные звуки... зрачки закатывались.
   -- Не проживетъ двухъ минутъ! проговорилъ докторъ.
   Гертруда слышала эти слова и отступила съ ужасомъ.
   Старикъ покачивался и говорилъ:
   -- Золото и сынъ!.. Сынъ и золото!.. Какая счастливая ночь для дома Блутгаупта!..
   Рука его опустилась... онъ упалъ на полъ...
   Гертруда бросилась къ нему, но нашла одинъ холодный, безжизненный трупъ. Тогда мысль, быстрая какъ молнія, мелькнула въ умѣ ея. Прежде, нежели кому-либо пришло на умъ оттолкнуть или остановить ее, она уже очутилась возлѣ неподвижной госпожи своей.
   -- Умерла! вскричала молодая дѣвушка, отскочивъ назадъ:-- умерли! и онъ, и она!
   Она открыла уже ротъ, чтобъ звать на помощь, когда управляющій схватилъ ее за плечи, фан-Прэтъ завязалъ ей ротъ, а Хозе-Мира руки и ноги; потомъ ее кинули въ амбразуру окна, гдѣ она, за нѣсколько минутъ до того, сидѣла съ Гансомъ.
   Сообщники воротились къ камину.
   -- Графъ умеръ отъ радости, сказалъ Маджаринъ: -- графиня умерла въ родахъ... все это прекрасно!.. Остаются еще эта дѣвушка и ребенокъ.
   -- Дѣвушка не бѣда! возразилъ Несмеръ:-- кто станетъ заботиться о томъ, куда дѣвалась служанка?
   Гертруда все слышала...
   -- А ребенокъ? повторилъ докторъ, плеснувъ въ каминъ остатокъ жизненнаго эликсира и тщательно вытеревъ сосудъ.
   -- Можно сказать, что графиня родила мертваго ребенка... замѣтилъ добрый Фабрицій фан-Прэтъ.
   -- Да, въ живыхъ его ни въ какомъ случаѣ нельзя оставить! прибавилъ управляющій: -- иначе къ чему послужитъ все то, что мы уже сдѣлали?
   Докторъ покачалъ головой, но въ то же самое время, когда онъ готовился отвѣчать, въ молельной графини послышался легкій шумъ.
   Сообщники вздрогнули.
   Гертруда открыла глаза и притаила дыханіе, вспомнивъ о трехъ красныхъ человѣкахъ, являвшихся въ замкѣ Блутгауптъ при всякомъ важномъ событіи.
   -- Слышали? проговорилъ управляющій.
   Фан-Прэтъ и Хозе-Мира утвердительно кивнули головой.
   Во время преступленія, они были холодны и спокойны, но теперь дрожали.
   Цахеусъ помышлялъ о сверхъестественной казни. Голландецъ и докторъ думали только о земномъ наказаніи, но страхъ ихъ былъ отъ-того не менѣе.
   Никакого шума не было болѣе слышно.
   -- Знаете что, сказалъ Хозе-Мира, понизивъ голосъ: -- не позвать ли намъ сюда нашихъ товарищей... Реньйо можетъ подать добрый совѣтъ, а Маджаринъ мужественъ и неустрашимъ.
   Цахеусъ и фан-Прэтъ съ видимымъ удовольствіемъ приняли это предложеніе. Но никто не хотѣлъ остаться, и всѣ трое поспѣшно вышли одинъ за другимъ, оставивъ Гертруду въ амбразурѣ окна, а ребенка въ колыбели.
   Едва они затворили за собою дверь, какъ снова послышался легкій шумъ въ молельнѣ.
   Бѣдная Гертруда поручила душу Господу...
   По прошествіи десяти минутъ, Цахеусъ, докторъ и фан-Прэтъ воротились съ тремя своими сообщниками.
   Цахеусъ первый переступилъ за порогъ. Едва вошелъ онъ въ комнату, какъ страшно вскрикнулъ.
   -- Три красные человѣка!!! вскричалъ онъ, отступая къ товарищамъ, также остановившимся въ невыразимомъ ужасѣ.
   У колыбели ребенка стояли три человѣка въ длинныхъ красныхъ плащахъ. Лица ихъ были закрыты широкими полями шляпъ; въ рукахъ у нихъ были обнаженныя шпаги, на лезвеяхъ которыхъ отражался яркой полосой свѣтъ отъ лампъ...
   Маджаринъ шелъ послѣдній; онъ былъ еще полупьянъ.
   Увидѣвъ трехъ вооруженныхъ людей, онъ заревѣлъ дико:
   -- Пустите, пустите! Употребляйте отраву, а мнѣ дайте дѣйствовать саблей!.. Назадъ!
   Онъ пробился между остолбенѣвшими сообщниками и ворвался въ залу съ саблею въ рукахъ.
   Одинъ изъ красныхъ отошелъ отъ колыбели и пошелъ на встрѣчу къ отчаянному Венгерцу; потомъ откинулъ шляпу и открылъ благородное, юное лицо, блѣдное и грустное.
   Вмѣсто того, чтобъ разить, Маджаринъ заслонилъ рукою какъ-бы ослѣпленные глаза; раскраснѣвшееся лицо его внезапно поблѣднѣло и сабля выпала изъ рукъ... Побѣжденный, устрашенный, отступилъ онъ отъ страшнаго видѣнія...
   -- Ульрихъ! вскричалъ онъ задыхающимся голосомъ: -- графъ Ульрихъ вышелъ изъ могилы!..

. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .

   Утромъ всѣ слуги Блутгаупта вошли въ покой графини Маргариты.
   Нѣкоторые изъ нихъ увѣряли, что слышали ночью плачъ новорожденнаго.
   Они нашли тѣло стараго графа на полу; тѣло графини Маргариты на постели. Кроткое лицо ея, обрамленное кудрями русыхъ волосъ, казалось, улыбалось. Уста ея были полураскрыты, какъ-будто вѣчный сонъ застигъ ее въ то самое время, когда она творила молитву.
   Колыбель, украшенная кружевами и цвѣтами, исчезла вмѣстѣ съ служанкой Гертрудой.
   Въ тотъ нее день, и пажъ Гансъ навсегда удалился изъ стараго замка.
   Законнымъ образомъ было доказано, что Гюнтеръ Фон-Блутгауптъ и жена его скончались естественною смертію. Докторъ Хозе-Мира самъ составилъ актъ, свидѣтельствовавшій о томъ. Цахеусъ Несмеръ, фан-Прэтъ, мейстеръ Блазіусъ и главнѣйшіе слуги засвидѣтельствовали справедливость показанія доктора своею подписью.
   Но большая часть изъ слугъ осталась въ твердомъ убѣжденіи, что смерть ихъ была причинена волею сатаны. Главное доказательство было то, что ребенокъ пропалъ: его унесъ дьяволъ...
   И когда опять наступилъ ночной мракъ, взоры всѣхъ обратились къ вершинѣ сторожевой башни.
   Ни малѣйшаго свѣта не видно было въ узкомъ окнѣ лабораторіи.
   Душа Блутгаупта угасла 1-го ноября 1824 года, въ ночь на праздникъ Всѣхъ-Святыхъ...
   

ФРАНКФУРТСКАЯ ТЮРЬМА.

I.

   Это было въ февралѣ 1844 года.
   Девятнадцать лѣтъ прошло послѣ событій, разсказанныхъ нами въ предъидущихъ главахъ.
   Новые Франкфуртскіе кварталы расширились. Тамошніе банкиры по-прежнему ворочали милліонами и разъигрывали всю Германію въ лоттерею. Франкфуртъ болѣе прежняго гордился названіемъ вольнаго города, охраняемаго австрійскими и прусскими солдатами.
   Въ эти девятнадцать лѣтъ, старый городъ помолодѣлъ и похорошѣлъ. Даже отдаленнѣйшія части его не отстали отъ улучшеній: все очищалось, просвѣтлялось. Только одна Юденгассе сохранила свой прежній отвратительный видъ; состарившіеся домы ея болѣе и болѣе клонились къ разрушенію. Новая грязь увеличила массу вѣковой грязи; черепицы болѣе и болѣе валились на улицу, крыши болѣе и болѣе сближались, омрачая и сгущая воздухъ, исполненный заразы; время рѣшило трудную задачу, придавъ отвратительной наружности Жидовской-Улицы еще болѣе страшный видъ.
   Въ мрачныхъ переулкахъ этого квартала была тоже молчаливая и озабочеиная дѣятельность. Тамъ можно было встрѣтить тѣ же плащи, только съ прибавкою заплатокъ и прорѣхъ, которые тамъ встрѣчались за двадцать лѣтъ: на головахъ бережливыхъ сыновей можно было встрѣтить мѣховыя истертыя шапки, красовавшіяся на головахъ отцовъ ихъ.
   Только немногія имена измѣнились на вывѣскахъ. Леви, тряпичникъ, сдѣлался извѣстнымъ банкиромъ; сыновья Ровоама, продавца старыхъ гвоздей, поженились на графиняхъ и герцогиняхъ; другіе исчезли неизвѣстно куда; говорили, что ростовщикъ Моисей Гельдъ велъ въ Парижѣ или Лондонѣ мильйонныя дѣла.
   У двери маленькаго домика, нѣкогда имъ обитаемаго, по-прежнему стояла пара старыхъ сапоговъ и зрительная трубка въ картонномъ футляръ. Преемникъ Моисея шелъ по слѣдамъ его и потихоньку продолжалъ взбираться на таинственную лѣстницу обогащенія, нижнія ступени которой изъ гнилаго дерева, а верхнія изъ чистаго золота...
   По мрачной, узкой Юденгассе разносился гулъ звона колоколовъ въ соборахъ Богородицы и св. Леонара. Звонъ этотъ пробуждалъ воспоминанія старыхъ Жидовъ, потому-что производимъ былъ въ честь почетнаго гражданина Цахеуса Несмера, одного изъ богатѣйшихъ Франкфуртскихъ банкировъ, скончавшагося за годъ до того съ шлегеромъ въ груди.
   Во Франкфуртскихъ соборахъ служили поминки по честномъ, благородномъ и великодушномъ мужѣ...
   Цахеусъ Несмеръ разбогатѣлъ чрезвычайно-быстро, и многіе Жиды хорошо помнили, какъ онъ нѣкогда пріѣзжалъ къ Моисею Гельду въ весьма-скромномъ экипажѣ. Въ то же время, ростовщика навѣщали еще три или четыре человѣка, сдѣлавшіеся весьма-значительными особами въ разныхъ странахъ.
   Всѣ помнили молодаго француза, по имени Реньйо, Голландца фан-Прэта и Португальца Хозе-Мира, бывшаго докторомъ у послѣдняго изъ Блутгауптовъ.
   Замѣчательно было, что всѣ эти люди разбогатѣли въ одно время, хотя, какъ всѣмъ извѣстно было, одинъ Моисей купилъ обширныя имѣнія графа Гюнтера. Сверхъ того, изъ шести разбогатѣвшихъ, пятеро, одинъ за другимъ, удалились изъ Германіи. Странные слухи носились по этому случаю: говорили, что со смерти послѣдняго графа Блутгаупта, этихъ людей постоянно преслѣдовали таинственныя гоненія. Нѣкоторые изъ нихъ даже рисковали жизнію, а потому удаленіе ихъ можно было почесть настоящимъ бѣгствомъ.
   Носились также слухи, что преслѣдователи ихъ были три незаконнорожденные сына графа Ульриха, неполучившіе ни одного червонца изъ родоваго наслѣдства. При первомъ взглядѣ, казалось, что такіе враги были не опасны: давно уже изгнаны были они германскою конфедераціей и не смѣли возвращаться на родину.
   Цахеусъ Несмеръ употреблялъ все свое вліяніе, чтобъ имена изгнанниковъ не были забыты.
   Но острацизмъ, произнесенный надъ тремя братьями, не устрашалъ ихъ. Они были чаще въ Германіи, нежели въ какомъ-либо другомъ мѣстъ. Во всѣхъ городахъ встрѣчали они гостепріимныхъ друзей, скрывавшихъ ихъ отъ взора полиціи. Да, сверхъ того, они были молоды, сильны и рѣшительны, и ни богатство, ни покровительство полиціи, не могли защитить враговъ ихъ. Одинъ Цахеусъ Несмеръ остался въ Германіи и -- однажды утромъ нашли тѣло его на берегахъ Майна, въ пятидесяти шагахъ отъ австрійской гауптвахты.
   Между странными обстоятельствами этой тайной борьбы, ознаменовавшейся уже смертію такого значительнаго человѣка, какъ Цахеусъ Несмеръ, должно замѣтить слѣдующее:
   Три незаконнорожденные сына графа Ульриха умѣли всегда уклоняться и скрываться отъ своихъ противниковъ. Никто изъ послѣднихъ не зналъ лично братьевъ. Увѣряли даже, что банкиръ Цахеусъ Несмеръ ввѣрился одному изъ нихъ, въ-продолженіе нѣсколькихъ лѣтъ управлявшему его коммерческимъ домомъ подъ вымышленнымъ именемъ, и проникнувшему сокровеннѣйшія тайны банкира...
   Какъ бы то ни было, но убіеніе Несмера не осталось безнаказаннымъ.
   Не смотря на всю свою ловкость, сыновья Ульриха попались въ руки полиціи, и ихъ заключили во Франкфуртскую тюрьму; но такъ какъ не было никакихъ ясныхъ доказательствъ, что они совершили преступленіе, то судьи не рѣшались произнести приговора, и всѣ были того мнѣнія, что они на всю жизнь останутся въ заточеніи.
   Всѣ вслухъ и открыто оплакивали злополучную кончину почетнаго гражданина Цахеуса Несмера, но втайнѣ всѣ искренно сожалѣли о трехъ молодыхъ людяхъ, лишенныхъ имени, наслѣдства и претерпѣвшихъ столько горя. Таинственныя исторіи, распущенныя на счетъ ихъ васаллами замковъ Роте и Блутгауптъ, возвели ихъ на степень героевъ германскихъ легендъ, -- Нѣмцы очень любятъ героевъ своихъ легендъ.

. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .

   Была мрачная, холодная ночь.
   Рѣдкіе прохожіе, спрятавъ носы въ плащи, спѣшили мимо сѣрыхъ стѣнъ Франкфуртской тюрьмы.
   У дверей и по угламъ древняго зданія прохаживались часовые.
   Глубокая тишина, царствовавшая во внутренности тюрьмы, была прерываема только шагами тюремщиковъ, проходившихъ по длиннымъ корридорамъ.
   Три сына Ульриха находились въ трехъ смежныхъ комнатахъ, окна которыхъ, защищенныя крѣпкими желѣзными рѣшетками, выходили на дворъ, огражденный отъ улицы высокою каменною стѣною.
   На дворѣ былъ часовой; мейстеръ Блазіусъ, главный сторожъ Франкфуртской тюрьмы, увѣрялъ, что часовой этотъ былъ совсѣмъ-ненуженъ, по причинѣ крѣпости желѣзныхъ рѣшетокъ и вышины ограды; но онъ оставлялъ его на этомъ мѣстѣ, слѣдуя пословицѣ: излишняя осторожность не можетъ быть вредна.
   Братья славились такою ловкостью и смѣлостью, что тюремщики стерегли ихъ съ особенною заботливостью. Но мейстеръ Блазіусъ былъ совершенно-спокоенъ. Онъ былъ человѣкъ аккуратный, дѣятельный, формалистъ и въ высшей степени довольный собою. Кромѣ принятыхъ мѣръ и постановленій, исполняемыхъ съ изумительною точностью, мейстеръ Блазіусъ полагался и на то, что сыновья графа Ульриха не захотятъ причинить непріятность старому слугѣ ихъ фамиліи.
   Онъ же самъ обходился съ ними почтительно и всячески старался угождать имъ. Днемъ они имѣли право сходиться, но лишь только наступалъ узаконенный часъ, мейстеръ Блазіусъ разлучалъ ихъ и самъ проводилъ съ каждымъ отдѣльно и поочередно часокъ за бутылкой добраго рейнвейна, въ пріятной бесѣдѣ.
   Въ этотъ вечеръ, Отто досталось счастіе побесѣдовать съ Мейстеромъ Блазіусомъ.
   Альбертъ и Гётцъ потушили свои лампы и, вѣроятно, уже спали. Комната же Отто была освѣщена. Мейстеръ Блазіусъ и онъ сидѣли у маленькаго стола, за огромной глиняной кружкой, возлѣ которой лежала колода картъ.
   Мейстеръ Блазіусъ курилъ какъ Нѣмецъ, то-есть, хуже Турка: страшно дымилъ.
   Мейстеръ Блазіусъ очень состарѣлся. Онъ былъ еще силенъ и здоровъ, но волосы его посѣдѣли; а прежняя холодная важность походила уже на дряхлость. Впрочемъ, онъ пилъ по-прежнему.
   Комната Отто была довольно-опрятна. Германскія тюрьмы превосходны въ этомъ отношеніи. Тамъ лишаютъ людей свободы, но не воздуха.
   У стѣны стояла мягкая кровать съ занавѣсками, конторка и нѣсколько покойныхъ креселъ.
   На молодомъ человѣкѣ былъ странный костюмъ, въ которомъ, по-прежнему, преобладалъ красный цвѣтъ. Казалось, что, пожертвовавъ правомъ носить имя отца, онъ находилъ утѣшеніе въ томъ, что могъ носить любимый цвѣтъ Блутгауптовъ. На немъ былъ длиннополый сюртукъ багроваго цвѣта, опоясанный черной тесьмой. Волосы по-прежнему низпадали обильными кудрями по сторонамъ лица его.
   Время не имѣло почти вліянія на черты молодаго человѣка. Черные глаза его, исполненные огня, имѣли умное, мужественное выраженіе. Онъ былъ еще прекраснѣе, нежели въ то время, когда, гордый и безстрашный, стоялъ передъ убійцами отца своего.
   Въ настоящее время, онъ походилъ на льва, отдыхающаго на мягкой травѣ и протягивающаго, вдали отъ враговъ, свои мощные мускулы; на льва, готоваго вскочить при малѣйшемъ шумѣ и въ минуту уничтожить побѣжденную добычу...
   Мейстеръ Блазіусъ сталъ медленно и тщательно тасовать карты.
   -- Снимите, Отто, сказалъ онъ: -- мнѣ сдавать... славная игра! Она мнѣ очень нравится.
   И онъ сталъ сдавать. Отто собралъ карты и началъ раскладывать ихъ по порядку. Лицо его было неподвижно, и даже человѣкъ болѣе-проницательный, нежели мейстеръ Блазіусъ, подумалъ бы, что онъ вполнѣ занятъ игрою. Однакожь, по-временамъ, едва-замѣтныя движенія изобличали въ немъ сильную озабоченность. Иногда, взоръ его, задумчивый, неподвижный, устремлялся впередъ; шея вытягивалась, голова наклонялась на одно плечо -- онъ какъ-будто прислушивался.
   Когда мейстеръ Блазіусъ молчалъ, что случалось весьма-рѣдко, и когда утихали шаги удалявшагося часоваго, за стѣною слышался шорохъ, умолкавшій иногда, но не на долго...
   Этотъ шорохъ былъ причиною озабоченности молодаго человѣка.
   

II.

   Что же касается до мейстера Блазіуса, то онъ не слыхалъ этого шороха. Онъ вполнѣ былъ занятъ игрою.
   -- Пять картъ! сказалъ онъ, разсматривая свою игру: -- сорокъ семь... годится?
   -- Годится, отвѣчалъ Отто.
   Тюремщикъ переложилъ фишку съ правой стороны на лѣвую и глотнулъ рейнвейну.
   -- Еще бы одинъ тузъ, и у меня была бы отличная игра! проговорилъ онъ, разсчитывая съ чего ходить:-- безъ лести скажу вамъ, мейнгеръ Отто, что съ вами гораздо-пріятнѣе играть, нежели съ Альбертомъ или Гёцомъ... Гётцъ непремѣнно къ концу игры выпьетъ нѣсколько лишнихъ стакановъ... а Альбертъ совсѣмъ не умѣетъ пить! Двѣ крайности, и обѣ не хороши!... за то, Альбертъ безпрестанно разсказываетъ мнѣ о своихъ любовныхъ интрижкахъ... мнѣ ли, старику, слушать такой вздоръ!.. За то вы... совсѣмъ другое дѣло!.. Впрочемъ, и у васъ есть маленькій недостатокъ... Вы слишкомъ-скромны... Вы ни разу не сказали мнѣ ни слова на счетъ хорошенькихъ писемъ, которыя получаете изъ Франціи!..
   Отто задумчиво улыбнулся.
   -- И что за хорошенькая ручка пишетъ эти письма! продолжалъ мейстеръ Блазіусъ:-- по одной рукѣ можно догадаться, какъ хороши должны быть письма... Однако, вотъ ужъ болѣе мѣсяца, какъ вы не отвѣчали на нихъ!
   Отто опустилъ глаза, и едва-замѣтная улыбка появилась на лицѣ его.
   -- Однако, продолжалъ тюремщикъ: -- имя ея не хорошо... Я прочиталъ имя на адресахъ... право, хорошенькой женщинѣ неприлично называться мадамъ Батальёръ!..
   Отто все молчалъ.
   -- Ну, полно! продолжалъ опять мейстеръ Блазіусъ: -- я вижу, что этотъ разговоръ вамъ не нравится... Трефы козыри, мейнгеръ Отто, и мнѣ ходить...
   Молодой человѣкъ, совершено-забывшій о своихъ картахъ, сталъ припоминать съ чего ему ходить.
   -- Знаете ли, что, мнѣ нравится въ вашей игрѣ? спросилъ главный тюремщикъ.-- Вы обдумываете каждый ходъ... Другой, на вашемъ мѣстѣ, сейчасъ бы побилъ эту десятку... вы же, напротивъ, долго думали... Еще съ трефъ!
   Отто задумался такъ надолго, что Блазіусъ имѣлъ время наполнить и опорожнить стаканъ.
   Кромѣ шаговъ удалявшагося часоваго въ тишинѣ ночи, слышалось легкое треніе двухъ кусковъ желѣза одинъ о другой.
   Отто застучалъ стуломъ и закашлялся.
   -- Вы простудитесь, сказалъ Блазіусъ: -- если не будете пить... зимнія ночи весьма-вредно дѣйствуютъ на грудь... Бейте или пропускайте... я ходилъ съ трефъ.
   Отто исподлобья посмотрѣлъ на него, какъ-бы желая удостовѣриться, не скрывалась ли насмѣшка въ послѣднихъ словахъ; но главный тюремщикъ никогда не насмѣхался и не шутилъ.
   Молодой человѣкъ сталъ играть и проигралъ. На важномъ лицѣ Блазіуса выражалось самодовольствіе, и онъ тихонько потиралъ руки, пока Отто сдавалъ. Онъ забылъ дать снять.
   -- Позвольте, Позвольте! съ живостію вскричалъ Блазіусъ:-- какъ вы разсѣянны, мейнгеръ Отто!.. Какъ же это можно?.. Вѣдь этакъ какъ-разъ счастье перемѣнится!
   Проклиная свою разсѣянность, Отто съ принужденной улыбкой извинился.
   Мейстеръ Блазіусъ простилъ и сталъ набивать трубку.
   -- О! продолжалъ онъ, мигнувъ глазомъ: -- я тонкій наблюдатель, и по лицу всякаго человѣка могу угадать, что происходитъ у него въ душѣ... Еслибъ вы не получали хорошенькихъ писемъ изъ Парижа, и еслибъ по этимъ письмамъ я не считалъ васъ влюбленнымъ, такъ -- честное слово!-- я бъ подумалъ, что вы замышляете бѣгство!
   -- Бью и записываю, сказалъ Отто.
   -- Дѣло!.. Но эти письма... притомъ же я васъ и вашихъ братьевъ изучилъ такъ-хорошо, что не могу имѣть какое-либо подозрѣніе... Гётцъ -- добрый малый, любитъ попить и поиграть... Альбертъ -- красавецъ, волокита, слишкомъ-вѣтренъ.... не ему задумать бѣгство... Вы же, мейнгеръ Отто, слишкомъ-благоразумны... а потому понимаете, что бѣгство невозможно... не такъ ли?
   -- Разумѣется.
   -- У меня всѣ тузы... я сегодня удивительно-счастливъ... Вы не выиграете ни одной партіи, мейнгеръ Отто!.. Выпьемъ-те!
   Отто чокнулся съ тюремщикомъ.
   -- Еще партію! вскричалъ послѣдній, опорожнивъ стаканъ.
   Потомъ, ударивъ по картамъ, онъ прибавилъ:
   -- Если у меня будетъ опять такая же игра, такъ вы далеко не уйдете!
   Отто громко захохоталъ, какъ-будто бы партнеръ его съострилъ; веселость его продолжалась такъ долго, что и мейстеръ Блазіусъ захохоталъ невольно.
   Между-тѣмъ, шумъ за стѣной обратился въ глухой стукъ.-- Казалось, сильная рука потрясала желѣзныя рѣшетки.
   Смѣхъ молодаго человѣка пришелся очень-кстати; иначе тюремщикъ непремѣнно услыхалъ бы стукъ.
   Когда партнеры перестали смѣяться, въ сосѣдней комнатѣ наступила тишина.
   -- Кромѣ шутокъ, сказалъ Блазіусъ: -- мейнгеръ Отто, вы отличный малый!.. Я самъ не знаю, надъ чѣмъ я смѣялся... но смѣялся отъ души... Хожу съ бубенъ.
   Молодой человѣкъ, не смотря на плохія карты, сталъ играть такъ искусно, что не далъ выиграть мейстеру Блазіусу.
   Послѣдній запилъ свою неудачу.-- Лицо его раскраснѣлось; онъ разгорячался болѣе-и-болѣе, и ничто не могло въ эту минуту отвратить вниманія его отъ картъ.
   Онъ не слышалъ паденія двухъ тяжестей, послѣдовавшихъ одна за другою. Онъ не слышалъ, какъ часовой громкимъ голосомъ закричалъ:
   -- Кто идетъ?
   Одинъ Отто все слышалъ. Глаза его были опущены, лицо блѣдно; карты дрожали въ рукахъ.
   Игра перемѣнилась: у мейстера Блазіуса были весьма-дурныя карты... но большею частію грубая сила преодолѣваетъ умъ. Отто кидалъ карты почти на удачу; потъ каплями выступалъ на лбу его, -- щеки поперемѣнно покрывались то блѣдностью, то яркой краской...
   Мейстеръ Блазіусъ, углубившись въ свои комбинаціи, не замѣчалъ состоянія молодаго человѣка, ловко пользовался его разсѣянностью и промахами, и дѣйствовалъ такъ, какъ-будто бы вся будущность его зависѣла отъ этой партіи.
   Взявъ послѣднюю взятку, онъ скрестилъ руки на груди и пристально посмотрѣлъ на молодаго человѣка.
   -- Вотъ ужь по своей винѣ проиграли! вскричалъ онъ.-- Ахъ, мейнгеръ Отто, мейнгеръ Отто!.. должно-быть, вы крѣпко влюблены!..
   Молодой человѣкъ не отвѣчалъ; глаза его были неподвижны; шея вытянута; брови судорожно насуплены...
   Эти ясные признаки сильнаго волненія поразили, наконецъ, тюремщика.
   -- Что съ вами? проговорилъ онъ.
   Отто не отвѣчалъ; онъ слушалъ...
   Въ то самое мгновеніе, когда тюремщикъ хотѣлъ повторить свой вопросъ, вдали раздались два странные крика. Лицо молодаго человѣка внезапно прояснилось.
   -- Это что? вскричалъ Блазіусъ, вставая.
   -- Ничего, отвѣчалъ Отто: -- вы объиграли меня; не хочу болѣе играть, потому-что сегодня мнѣ нѣтъ счастія... Но садитесь, мнѣ нужно еще поговорить съ вами.
   Отто фамильярно опустилъ руки на плечи бывшаго майордома и заставилъ его сѣсть.-- Потомъ, наполнивъ стаканы, вскричалъ:
   -- За ваше здоровье!.. поздравляю васъ, мейстеръ Блазіусъ; вы сейчасъ выиграли пять тысячь флориновъ!
   Тюремщикъ вытаращилъ глаза и боязливо посмотрѣлъ на сына Ульриха.
   -- Ужь не сошелъ ли онъ съ ума? подумалъ онъ.
   Вмѣсто того, чтобъ сѣсть, Отто пошелъ за кровать и воротился оттуда съ дорожнымъ сюртукомъ, старымъ краснымъ плащомъ и сапогами со шпорами.
   Блазіусъ смотрѣлъ на него съ изумленіемъ.-- Онъ машинально набивалъ трубку и съ непритворнымъ сокрушеніемъ сердца ворчалъ:
   -- А я думалъ, что онъ влюбленъ... онъ сумасшедшій! Экое несчастіе!
   Между-тѣмъ, Отто скинулъ туфли и надѣвалъ сапоги, сюртукъ; потомъ свернулъ плащъ и положилъ его подъ мышку.
   -- Вотъ такъ! сказалъ онъ: -- теперь отдайте мнѣ свой сюртукъ на ватѣ и я заплачу вамъ 5,000 флориновъ.
   Мейстеръ Блазіусъ не довѣрялъ ушамъ своимъ.
   -- Лягьте спать, мейнгеръ Отто, возразилъ онъ: -- ложитесь, спокойный сонъ усмиритъ волненіе вашей крови.
   Отто подвинулъ кресло къ тюремщику и сѣлъ возлѣ него.
   -- Объяснимтесь, сказалъ онъ твердымъ, рѣшительнымъ голосомъ: -- но скорѣе, мнѣ некогда терять времени.
   Блазіусъ невольно улыбнулся.
   -- Вы честный человѣкъ, продолжалъ Отто: -- и вамъ поручили стеречь трехъ плѣнниковъ, обвиненныхъ въ убійствѣ... двое изъ нихъ ушли...
   Блазіусъ вскочилъ и хотѣлъ броситься къ двери, но желѣзная рука Ульриха удержала его.
   -- Не кричите! продолжалъ Отто: вы раскайтесь, но тогда будетъ уже поздно!
   -- Да вы обманываете меня! вы шутите! вскричалъ несчастный тюремщикъ: -- никто не ушелъ... Стѣны высоки... я приказалъ сдѣлать къ окнамъ новыя желѣзныя рѣшетки... рунды обходятъ аккуратно... часовые бдительны... Пустите меня, я хочу удостовѣриться собственными глазами!
   -- Сейчасъ, сейчасъ, отвѣчалъ Отто, не отпуская его: -- сперва выслушайте меня. Я вамъ говорю, что теперь Альбертъ и Гётцъ скачутъ уже по дорогѣ во Францію... вы сейчасъ удостовѣритесь въ этомъ, но теперь повѣрьте мнѣ на-слово... Бѣгство этихъ двухъ плѣнниковъ лишитъ васъ мѣста... а вы уже стары, мейстеръ Блазіусъ!
   Бывшій майордомъ глубоко вздохнулъ.
   -- Предлагаю вамъ сумму, достаточную для того, чтобъ обезпечить васъ на будущее время, продолжалъ Отто: -- кромѣ того предлагаю вамъ еще способъ сохранить ваше мѣсто.
   Старикъ навострилъ уши.
   -- Вы человѣкъ осторожный, сказалъ Отто: -- а потому не захотите заводить безполезнаго шума... Ступайте же въ комнаты моихъ братьевъ и удостовѣрьтесь сами въ справедливости словъ моихъ.
   Отто отпустилъ тюремщика, который немедленно бросился въ корридоръ съ живостію молодаго человѣка...
   Нѣсколько минуть спустя, онъ опять явился на порогѣ комнаты Отто, который указалъ ему кресло. Тюремщикъ сѣлъ и произнесъ съ глубокимъ вздохомъ:
   -- Ушли, неблагодарные!.. ушли, оба!
   -- И я уйду, сказалъ Отто.
   Блазіусъ сердито пожалъ плечами и не отвѣчалъ.
   -- Я долженъ уйдти, твердымъ голосомъ повторилъ сынъ Ульриха: -- и немедленно!.. вы сами доставите мнѣ къ тому средства.
   Блазіусъ взглянулъ на него съ негодованіемъ и вскричалъ:
   -- Въ казаматы упрячу я васъ!.. Вотъ вы куда уйдете!
   Отто улыбнулся и возразилъ:
   -- Это не воротитъ тѣхъ, которые уже ушли; если жь вы хотите выслушать меня спокойно, такъ я скажу вамъ, что бѣглецы воротятся къ вамъ... Я не шучу, мейстеръ Блазіусъ; вы знаете, что ни одинъ изъ сыновей Блутгаупта никогда не лгалъ.
   -- Знаю, знаю!.. Но зачѣмъ же они ушли?.. Зачѣмъ? Я ли не берегъ ихъ? Я ли не угождалъ имъ? Я ли не баловалъ ихъ?.. Зачѣмъ же они ушли?..
   -- На братьяхъ моихъ и на мнѣ, возразилъ Отто съ грустію: -- лежитъ тяжкая обязанность... Долго мы были бѣдны, а борьба безъ денегъ невозможна... Теперь мы разбогатѣли, и въ нѣсколько недѣль исполнимъ то, къ чему стремились въ-продолженіи многихъ лѣтъ... Повѣрите ли вы, Блазіусъ, моей клятвѣ?
   Тюремщикъ въ нерѣшимости посмотрѣлъ на Отто.
   -- Повѣрю, отвѣчалъ онъ наконецъ: -- потому-что въ жилахъ вашихъ течетъ кровь Блутгауптовъ.
   -- Итакъ, продолжалъ сынъ Ульриха: -- клянусь вамъ именемъ моего отца, что Гётцъ, Альбертъ и я будемъ здѣсь ровно черезъ мѣсяцъ.
   Старикъ хранилъ молчаніе.
   -- Если вы откажетесь помочь мнѣ, продолжалъ Отто: -- такъ я останусь въ тюрьмѣ, но ни Альбертъ, ни Гётцъ не вернутся, а вы будете наказаны...
   Блазіусъ смотрѣлъ на глиняную кружку, какъ-бы прося у нея совѣта.
   -- Я очень-хорошо знаю, что вы, мейнгеръ Отто, не измѣните своему слову, отвѣчалъ онъ наконецъ:-- знаю, что средство, предлагаемое вами, можетъ спасти меня,-- но если, отъ чего Боже упаси!-- васъ вдругъ потребуютъ въ судъ?
   -- Мы ужь годъ сидимъ въ тюрьмѣ; не имѣя доказательствъ, судьи не могутъ произнести надъ нами приговора; слѣдовательно, имъ не зачѣмъ призывать насъ.
   Блазіусъ былъ внутренно того же мнѣнія. Бѣгство третьяго-брата ни мало не измѣняло его положенія, по, напротивъ, подавало ему даже надежду... Не смотря на то, онъ все еще колебался.
   Отто наклонился къ уху его и шепнулъ:
   -- Вы были нѣкогда самый вѣрный слуга Блутгаупта; и тогда вы заплатили бы жизнію за это, если бъ у стараго графа былъ наслѣдникъ!
   -- И теперь еще я готовъ отдать жизнь!..
   -- Такъ зачѣмъ же вы колеблетесь, зачѣмъ медлите? вскричалъ Отто звучнымъ голосомъ.-- Отъ покойнаго графа остался сынъ, законный наслѣдникъ его... Онъ бѣденъ и не знаетъ имени своихъ предковъ...
   -- Я самъ это думалъ! стало-быть, я не ошибался! вскричалъ бывшій майордомъ съ сверкающими глазами, сложивъ руки: -- но найдете ли вы его, мейнгеръ Отто?
   -- Я уже говорилъ вамъ, что на насъ лежитъ тяжкая, но священная обязанность... Наслѣдникъ Блутгаупта -- сынъ нашей сестры Маргариты, которую мы любили болѣе самихъ-себя... вмѣстѣ съ тѣмъ онъ принадлежитъ и намъ, ставшимъ между колыбелью его и убійцами!
   Взоръ бывшаго майордома съ жаднымъ любопытствомъ былъ устремленъ на Отто.
   -- Вы были въ замкѣ въ ночь наканунѣ праздника Всѣхъ-Святыхъ? спросилъ онъ.
   -- Были, отвѣчалъ Отто:-- но теперь мнѣ некогда разсказывать; братья ждутъ меня.
   -- Одно слово! вскричалъ Блазіусъ: -- не вы ли унесли ребенка и увели Гертруду?
   -- Гертруда пошла съ нами; пажъ Гансъ догналъ насъ... имъ поручили мы ребенка, и они воспитали его. Гансъ и Гертруда долгое время жили на берегу Рейна, по другую сторону замка Роте. Я знаю, гдѣ теперь эти вѣрные, преданные друзья и, черезъ мѣсяцъ, если будетъ угодно Богу, сынъ сестры моей, графъ фон-Блутгауптъ-и-Роге, вступитъ въ домъ праотцевъ своихъ!
   Тюремщикъ всталъ, взялъ глиняную кружку, чтобъ наполнить стаканы, но рука его дрожала.
   -- Замокъ еще не проданъ! сказалъ онъ.-- Не-уже-ли я доживу до радостнаго дня возстановленія рода Блутгауптовъ!.. Клянусь Богомъ! я готовъ просить милостыню на старости лѣтъ, чтобъ быть свидѣтелемъ такого торжества...
   И онъ сталъ поспѣшно снимать свой ваточный сюртукъ.
   -- Я не пьянъ, мейнгеръ Отто, продолжалъ онъ, поднявъ сѣдую голову:-- я знаю, что вы можете обмануть меня... но сорокъ лѣтъ я питался хлѣбомъ Блутгаупта... берите мое платье, и да храпитъ васъ Господь!
   Онъ самъ помогъ сыну Ульриха надѣть сюртукъ и закрыть лицо воротникомъ.
   Отто пожалъ ему руку.
   -- Ждите насъ. Завтра вы получите пять тысячь флориновъ... только одна смерть воспрепятствуетъ намъ воротиться черезъ мѣсяцъ.
   Онъ вышелъ изъ комнаты и пошелъ по корридору, подражая тяжелой и медленной походкѣ главнаго тюремщика.
   Сторожа и часовые сторонились, чтобъ пропустить его.
   Мейстеръ Блазіусъ опустился въ кресло и закрылъ лицо руками.
   -- Сынъ дьявола! сынъ тайны! проговорилъ онъ: -- такъ называли его дурные люди... скорѣе слѣдуетъ назвать его сыномъ ангела, потому-что мать его, графиня Маргарита!..
   Послѣ краткаго молчанія, онъ продолжалъ:
   -- Девятнадцать лѣтъ прошло съ-тѣхъ-поръ!.. Онъ теперь юноша... и, вѣроятно, красавецъ... Сыновья графа Ульриха мужественны, неустрашимы... да поможетъ имъ Богъ, и да хранитъ меня Его святая воля, чтобы глаза мои могли узрѣть молодаго графа въ благородномъ замкѣ его предковъ!..
   

ЧАСТЬ ВТОРАЯ.

КАРНАВАЛЪ.

I.
На улиц
ѣ.

   Весь Парижъ веселился. Толпа, неизвѣстно откуда выходящая ежегодно пять или шесть разъ на свѣтъ Божій, пахнущая затхлымъ, жаждущая маскарадовъ, бѣгущая на фейерверки и безъ стыда влекущая за собою по асфальтовой мостовой безобразныхъ, тощихъ дѣтей и полуобстриженныхъ собакъ, шумно волновалась по улицамъ отъ тріумфальныхъ Воротъ-Звѣзды до Заставы-Трона.
   Это былъ одинъ изъ тѣхъ дней, когда шести или семи-этажные домы на Маре какъ бы выкидываютъ всѣхъ своихъ жильцовъ на мостовую, -- когда Сен-Марсельскій-Кварталъ высыпаетъ въ изумленный городъ дикихъ обитателей своихъ,-- и когда студенты покидаютъ Шомьеру.
   Въ эти дни большой народной выставки, фешенебльная часть города находится во власти черни. Нарядные щеголи, укращающіе окрестности Итальянскаго-Театра, не выходятъ изъ своихъ квартиръ. Возлѣ парижской кофейной не видно ни одного лакированнаго сапога, и Гортони тщетно ищетъ въ безпрестанно-возобновляющейся толпѣ львовъ съ туго-набитыми бумажниками.
   Было воскресенье на масляницѣ. Погода была прекрасная. Толпа шумѣла, толкалась, бранилась, -- словомъ, веселилась. Воздухъ былъ наполненъ тяжелымъ запахомъ жирныхъ блиновъ. Давно уже пробило три часа. Голодные желудки, пробродившіе съ утра, направляли усталыя ноги къ мѣстамъ, откуда разносились кухонныя испаренія.
   Между длиннымъ цугомъ экипажей, тянувшихся отъ Шато-д'О до Сен-Мартенскихъ-Воротъ, была извощичья коляска, изъ отворенныхъ дверецъ которой выглядывала голова человѣка, безпрестанно осматривавшагося и нетерпѣливо понукавшаго кучера. Какъ-бы выведенный изъ терпѣнія, человѣкъ этотъ выскочилъ изъ коляски, заплатилъ извощику и вмѣшался въ толпу, покрывавшую троттуары.
   Человѣкъ этотъ былъ закутанъ въ длинный дорожный плащъ, поднятымъ воротникомъ котораго онъ закрывалъ себѣ часть лица. Открытая же часть была прекрасна, благородна: чело его было гордо, возвышенно и обрамлено черными, вившимися волосами; взглядъ спокоенъ и вмѣстѣ проницателенъ; въ глазахъ блисталъ твердый умъ и сила мужественной воли. Но все это было какъ-будто покрыто вуалемъ усталости, и по пыли на плащѣ незнакомца можно было догадаться, что онъ только-что пріѣхалъ издалека.
   По мѣрѣ того, какъ онъ приближался къ перекрестку Шато-д'О, толпа становилась гуще и плотнѣе. Но у незнакомца были широкія, здоровыя плечи и твердая воля пробраться впередъ. Онъ безостановочно подвигался впередъ между ворчавшимъ народомъ, невольно и неохотно разступавшемся. Проклятія сыпались на него; самые сердитые замахивались на него зонтиками; но одного взгляда незнакомца было достаточно, чтобъ заглушить проклятія и остановить замахнувшуюся руку, и когда незнакомецъ повернулъ за уголъ Тампльской-Улицы, о немъ говорили только два или три женскіе голоса, увѣрявшіе, что онъ удивительный красавецъ и чрезвычайно похожъ на актёра Меленга.
   Въ Тампльской-Улицѣ нашему путешественнику было легче пробираться впередъ. И тамъ была толпа, но не такая плотная. Скорымъ шагомъ направился онъ къ тампльскому рынку.
   Хотя было воскресенье и наступалъ вечеръ, однакожь всѣ лавки были отворены. Безчисленное множество зѣвакъ, уткнувъ носы въ окна, любовались маскарадными костюмами и, въ-особенности, маленькими картинками.
   Покупатели толпились еще по пассажамъ, на-четверо раздѣляющимъ большой базаръ парижскаго тряпья.
   Всѣ торопились покупать и продавать, потому-что часъ закрытія приближался. Тампль закрывается въ одно время съ биржей,-- впрочемъ, между ними, и кромѣ этого, много сходнаго.
   Нашъ путешественникъ миновалъ уже церковь св.-Екатерины и искалъ приличнаго мѣста, чтобъ перейдти черезъ улицу. Кареты безостановочно слѣдовали одна за другою. Незнакомецъ шелъ медленно по троттуару, глазами ища прохода между экипажами.
   Такимъ-образомъ, онъ дошелъ до угла маленькой Улицы-Фонтановъ, и такъ-какъ, повидимому, не желалъ удаляться отъ Тампля, то остановился на концѣ троттуара.
   Въ нѣсколькихъ шагахъ отъ него, за угломъ Улицы-Фонтановъ, стояли два человѣка и разговаривали. Видно было, что они не принадлежали къ веселившейся черни, толпившейся вокругъ нихъ.-- Это были два барина.-- Появленіе ихъ въ этомъ кварталѣ и въ такой день могло казаться аномаліей.
   Одинъ изъ нихъ былъ высокій молодой человѣкъ лѣтъ двадцати-восьми или тридцати, съ загнутыми вверхъ усами и остроконечной эспаньйолкой. Онъ былъ въ черномъ платьѣ; сюртукъ, застегнутый до верху, красиво сидѣлъ на немъ. Въ рукѣ у него была недокуреная сигара, отъ которой подымалась синеватая струйка дыма, но которую онъ не бралъ въ ротъ, вѣроятно, изъ уваженія къ своему товарищу.
   Другой стоялъ спиной къ Тампльской-Улицѣ. На немъ былъ бѣлый пальто англійскаго покроя; подъ разстегнутымъ пальто виднѣлся фракъ изъ тонкаго синяго сукна, съ золотыми пуговицами. На бѣлой манишкѣ красовались два алмаза чистѣйшей воды. Изъ кармана чернаго атласнаго жилета выходила толстая цѣпочка, каждое звѣно которой стоило по-крайней-мѣрѣ луидоръ. Сверхъ бѣлыхъ перчатокъ, у него были надѣты кольца. По первому взгляду на лицо его трудно было опредѣлить его лѣта. Щеки его были довольно-свѣжи; брови черны какъ смоль, а изъ-подъ широкихъ полей шляпы вились искусно-завитые волосы. Но не смотря на эти признаки, можно было узнать, что ему было уже далеко за сорокъ. Когда онъ улыбался, лицо его покрывалось морщинами.
   Нашъ незнакомецъ разсѣянно взглянулъ на этихъ людей. Младшаго онъ не зналъ, а лица втораго не могъ видѣть. Итакъ, ничто не заставляло его долѣе заниматься ими, и онъ опять посмотрѣлъ на середину улицы, гдѣ безпрерывная цѣпь экипажей какъ-бы смѣялась надъ его нетерпѣніемъ.
   На углу Улицы-Фелиппо стояла красивая коляска, а близь площади тампльской ротонды -- карета.
   Карета уже болѣе четверти часа стояла на этомъ мѣстъ. Въ ней пріѣхала молодая дѣвушка, робко закрывавшаяся вуалемъ и скрывшаяся въ одномъ изъ пассажей рынка.
   Коляска только-что пріѣхала. На ней не было герба, чѣмъ она рѣзко отличалась отъ экипажей разбогатѣвшихъ торгашей. Сторы ея были опущены. Кучеръ, въ ливреѣ темнаго цвѣта, безъ труда удерживалъ пару лѣнивыхъ лошадей. Изъ коляски вышла молодая женщина въ скромной шубѣ. Она проскользнула въ толпѣ съ ловкостью кошки. Казалось, маленькія ножки ея даже не коснулись земли, потому-что на ботинкахъ не было и слѣда толстаго слоя грязи, покрывавшей мостовую. Передъ шляпкой ея спускался черный вуаль, съ вышитыми узорами, сквозь которые можно, было однакожь, замѣтить огненные глаза незнакомки.
   Она шла скоро и тѣмъ безпокойнымъ шагомъ, который изобличаетъ опасеніе быть узнаннымъ: живые глаза ея бросали направо и налѣво въ толпу быстрые взгляды. Дошедъ до Улицы-Фонтановъ, она увидѣла нашего незнакомца, вздрогнула, остановилась и поспѣшно схватилась за лорнетъ. Чтобъ лучше видѣть, она приподняла вуаль.
   Она была очень-хороша собою; въ тонкихъ чертахъ ея проявлялся жидовскій типъ; подвижной зрачокъ ея то повелѣвалъ, то ласкалъ; около нѣсколько-низкаго лба красовались прелестные черные волосы; губы ея были узки и нѣсколько блѣдны; въ движеніяхъ проявлялась безпечная грація.
   Когда она приставила лорнетъ къ глазу, толпа заколыхалась; между ею и незнакомцемъ остановились экипажи; въ-продолженіе нѣсколькихъ секундъ она тщетно искала его взоромъ, закрыла лорнетъ, опустила вуаль, простояла минуту въ нерѣшимости, потомъ скоро пошла къ четвероугольнику, называемому обычными посѣтителями Тампля Пале-Роялемъ.
   -- Я ошиблась, проговорила она: -- вѣдь его нѣтъ въ Парижѣ!
   Въ Пале-Роялѣ, гдѣ толпились покупатели обоихъ половъ, была лавка богаче и красивѣе другихъ, принадлежавшая толстой купчихѣ, мадамъ Батальёръ. Къ этой лавкѣ направляла шаги скромная шуба; въ этой же лавкѣ была молодая дѣвушка, пріѣхавшая въ карегѣ.
   Мадамъ Батальёръ продавала и покупала все, что угодно. Лавка ея была набита народомъ.
   Молодая дѣвушка выжидала удобную минуту, чтобъ переговорить съ хозяйкой. Она подняла одинъ конецъ своего вуаля и открыла лицо правильной и рѣдкой красоты, увеличенной чистымъ, непорочнымъ выраженіемъ дѣвственности.
   Наконецъ, мадамъ Батальёръ увидѣла ее и немедленно оставила покупателей.
   -- Ничего нѣтъ еще, сказала она шопотомъ:-- почтальйонъ приходилъ, а писемъ нѣтъ!
   -- Я пріиду завтра, проговорила молодая дѣвушка съ глубокимъ вздохомъ.
   -- Если вамъ угодно, сказала купчиха: -- я сама принесу вамъ отвѣтъ...
   -- Нѣтъ, нѣтъ! прервала ее молодая дѣвушка: -- я прійду...
   Едва она произнесла эти слова, какъ поспѣшно опустила вуаль и поблѣднѣла: она увидѣла молодую даму въ скромной шубѣ, быстро переходившую черезъ площадку
   -- Сестра! произнесла она съ испугомъ.-- Ради Бога, сударыня, не выдайте меня!
   -- Фи, какъ можно! вскричала мадамъ Батальёръ съ ласковой улыбкой, провожая молодую дѣвушку, тотчасъ же исчезнувшую въ толпѣ: -- я олицетворенная скромность, барышня!..
   И съ тою же улыбкою приняла она молодую даму и указала ей на удалявшуюся молодую дѣвушку.
   -- Прекрасно! сказала скромная шуба, сжавъ губы.
   -- Каждый Божій день... проговорила коварная купчиха...
   Между-тѣмъ, незнакомецъ все оставался на томъ же мѣстѣ. Нѣсколько разъ рядъ экипажей прерывался, и онъ могъ бы перейдти на другую сторону улицы; но, вѣроятно, его удерживала какая-нибудь причина, потому-что онъ прислонился къ стѣнѣ и какъ-бы прислушивался... Нѣсколько словъ, произнесенныхъ человѣкомъ въ бѣломъ пальто, привлекли его вниманіе.
   -- Вы славный малой, Вердье, говорилъ человѣкъ въ бѣломъ пальто.-- Будьте спокойны... я помогу вамъ проложить дорогу въ коммерціи.
   -- Вы говорите это не въ первый разъ, кавалеръ, а между-тѣмъ я все еще прежній бѣднякъ!
   -- Дурныя привычки, Вердье, сынъ мой! возразилъ бѣлый пальто отеческимъ тономъ: -- дурныя привычки! Надобно быть справедливымъ... Теперь вы похожи на порядочнаго человѣка... но прежде!.. не болѣе какъ съ мѣсяцъ назадъ, отъ васъ за цѣлый льё несло трактиромъ... а это никуда не годится!
   -- Дайте мнѣ хорошее мѣсто, сказалъ Вердье: -- я сбрѣю усы и перестану шататься по трактирамъ.
   Кавалеръ опустилъ два пальца въ карманъ жилета и небрежно сталъ побрякивать деньгами.
   -- Хорошее мѣсто найдти не трудно, сказалъ онъ:-- это бездѣлица! Но вы уже не въ такихъ лѣтахъ, чтобъ могли идти въ прикащики, Вердье... А мы принимаемся за великолѣпное предпріятіе...
   -- Въ ожиданіи котораго я умру съ голода! прервалъ его Вердье: -- нѣтъ! мнѣ ждать некогда... признаться, мнѣ бы пріятнѣе получить сотню луидоровъ въ руки, нежели слушать ваши обѣщанія...
   -- Вы получите ихъ, другъ мой, получите больше... Могу ли я въ чемъ-нибудь отказать вамъ?.. Но скажите, увѣрены ли вы въ себѣ?
   Вердье повертѣлъ палкой и отвѣчалъ:
   -- Я каждую недѣлю хожу по два и по три раза къ фехтмейстеру; а юноша нашъ, кажется, не умѣетъ взять шпаги въ руки.
   Въ это самое время приблизился нашъ незнакомецъ. Этотъ разговоръ сильно возбуждалъ его любопытство. Онъ не зналъ о комъ говорили, но чувствовалъ непреодолимое желаніе узнать... Изъ-за угла онъ бросилъ косвенный взглядъ на разговаривавшихъ.
   Человѣкъ въ бѣломъ пальто по-прежнему стоялъ къ нему спиной; другой улыбался, и улыбка придавала отвратительное выраженіе его физіономіи.
   Вмѣсто притворнаго прямодушія, бывшаго прежде на лицѣ его, теперь на немъ выразилось что-то низкое, жадное. Онъ уперъ кулакъ въ бокъ, а другою рукою продолжалъ вертѣть палкой. Это движеніе объясняло, такъ-сказать, мысль его и придавало ему видъ низкаго спадассена.
   -- Но какимъ же образомъ вызвали вы его на дуэль, если онъ не умѣетъ владѣть шпагой? спросилъ кавалеръ.
   Вердье пожалъ плечами.
   -- Очень-простымъ образомъ! отвѣчалъ онъ.-- Я далъ оскорбить себя...
   -- А!.. произнесъ кавалеръ радостно: -- такъ этотъ мальчишка оскорбилъ васъ!...
   -- Да, да, отвѣчалъ Вердье, загорѣлыя щеки котораго покрылись легкой краской: -- въ кофейной Пирона, въ Латинскомъ Кварталѣ... мальчишка нашъ отчаянный игрокъ... я сказалъ, что онъ сплутовалъ... а онъ... вмѣсто отвѣта, плеснулъ мнѣ цѣлый стаканъ пива въ лицо.
   Кавалеръ захохоталъ.
   -- Вотъ что дѣло, такъ дѣло! вскричалъ онъ:-- вотъ что называется быть мастеромъ своего дѣла!... Вы получите сто луидоровъ, любезнѣйшій... а если дѣло кончится въ нашу пользу, такъ... я готовлю вамъ сюрпризъ... вы будете довольны мною!
   Кавалеръ вынулъ большіе плоскіе часы и посмотрѣлъ на нихъ.
   -- Скоро четыре часа! сказалъ онъ: -- виконтесса ждетъ меня... а между-тѣмъ, я желалъ бы узнать еще нѣкоторыя подробности... вы будете драться на шпагахъ?
   -- На шпагахъ, отвѣчалъ Вердье.
   -- А гдѣ?
   Усилившаяся суматоха и шумъ воспрепятствовали незнакомцу услышать отвѣтъ Вердье; но и человѣкъ въ бѣломъ пальто не разслышалъ его, и потому повторилъ вопросъ.
   Незнакомецъ внимательно слушалъ; но и въ этотъ разъ стукъ колесъ и крики народа заглушили слова Вердье.
   Въ ту же минуту послышался чистый, звучный голосъ юноши, обратившій на себя вниманіе незнакомца. Передъ Улицей Фонтановъ проѣзжала извощичья коляска, изъ которой выглядывала веселая, дѣтская голова, обрамленная прелестными свѣтлорусыми волосами; голубые глаза юноши были вполовину закрыты длинными, шелковистыми рѣсницами; на розовыхъ губахъ была беззаботная улыбка; круглыя щеки были нѣсколько блѣдноваты, какъ-бы послѣ утомленія. Еслибъ надъ губами не вились маленькіе русые усики, то можно бы подумать, что эта головка принадлежала молодой дѣвушкѣ.
   Юношѣ казалось не болѣе восьмнадцати лѣтъ, и сквозь дѣвическую граціозность проглядывала уже по-временамъ будущая мужественная красота.
   -- Стой! кричалъ онъ кучеру:-- стой!
   Кавалеръ и товарищъ его были очень-заняты, и это обстоятельство не обратило на себя ихъ вниманія. Незнакомецъ случайно оборотилъ голову; но лишь только взоръ его остановился на прелестномъ лицѣ юноши, какъ физіономія его оживилась. Внезапная краска выступила на щекахъ его, и онъ сдѣлалъ движеніе, какъ-бы желая броситься впередъ -- по остановился; разговоръ сосѣдей слишкомъ занималъ его.
   Извощикъ остановился въ нѣсколькихъ шагахъ отъ него; юноша выскочилъ изъ коляски и перешелъ на другую сторону улицы. Подъ мышкой у него былъ большой пакетъ.
   Незнакомецъ съ сожалѣніемъ посмотрѣлъ на людей, разговоръ которыхъ такъ сильно возбудилъ его любопытство. Тайный инстинктъ удерживалъ его; но болѣе-могущественный инстинктъ увлекалъ его въ противоположную сторону. Онъ скорыми шагами пошелъ вслѣдъ за прелестнымъ юношей, уже терявшимся въ толпѣ.
   Послѣдній поворотилъ за уголъ домовъ, окружающихъ Тампль, когда незнакомецъ проходилъ между экипажами. Наконецъ, и онъ дошелъ до угла; двухъ минутъ достаточно было, чтобъ догнать юношу.
   Въ это самое время, дама въ скромной шубѣ выходила изъ лавки мадамъ Батальёръ. Чтобъ дойдти до своей коляски, она непремѣнно должна была идти на встрѣчу юношѣ и незнакомцу. Лишь-только она увидѣла перваго, остановившагося, чтобъ посмотрѣть на нее со всею нескромностью ребенка, она быстро отворотилась и удвоила шаги.
   Это движеніе увеличило любопытство молодаго человѣка, готовившагося уже отправиться вслѣдъ за нею. Но взглядъ, брошенный на пакетъ, заставилъ его перемѣнить намѣреніе.
   -- Талья ея, подумалъ онъ: -- но всѣ женскія тальи похожи одна на другую!.. Притомъ же, прибавилъ онъ улыбаясь:-- она вѣрно закупаетъ не въ Тамплѣ!...
   Весьма довольный этимъ заключеніемъ, онъ вступилъ въ рынокъ.
   Дама съ опущеннымъ вуалемъ и незнакомецъ были близко другъ отъ друга.
   Большіе черные глаза дамы съ живостію и быстро смотрѣли по сторонамъ. Хотя лицо незнакомца было закрыто поднятымъ воротникомъ, однакожь она узнала его и остановилась.
   Онъ хотѣлъ отвернуться и пройдти мимо, но она удержала его за руку.
   -- Я не могу ошибиться два раза сряду!... проговорила она, вперивъ въ него взоръ:-- вы баронъ Фон-Родахъ?...
   Путешественникъ отступилъ съ изумленіемъ и утвердительно кивнулъ головою.
   Молодая дама подняла вуаль.
   -- Вы не узнаёте меня? спросила она.
   Баронъ осмотрѣлъ быстрымъ взглядомъ хорошенькое личико, уже описанное нами. Онъ видѣлъ его въ первый разъ.
   Молодая дама нетерпѣливо топнула ногой.
   -- Что же вы молчите?.. сказала она, топнувъ ногою.
   Барону Фон-Родаху не хотѣлось признаться, что онъ впервые видѣлъ хорошенькую молодую даму, и потому онъ взялъ руку ея и нѣжно сжалъ въ своихъ рукахъ.
   Дама ласково улыбнулась.
   -- Здѣсь не прилично вступать въ объясненія, сказала она:-- а я непремѣнно хочу знать причину вашего долгаго молчанія... Отъ двухъ до четырехъ часовъ, г. де-Лорансъ на Биржѣ...
   При имени Лоранса, лицо барона осталось спокойнымъ, но сердце сильно забилось.
   Молодая дама опустила вуаль.
   -- Прійдите въ эти часы... сказала она: -- или когда вамъ будетъ угодно... мужъ мой не ревнивъ.
   Послѣднія слова она произнесла страннымъ тономъ. Въ немъ можно было угадать продолжительную и терпѣливую борьбу, коварное торжество жены и глубокое несчастіе мужа...
   Она слегка кивнула головой и удалилась, сказавъ:
   -- До завтра.
   Баронъ смотрѣлъ за нею вслѣдъ. Молнія блеснула въ глазахъ его.
   -- Г-жа де-Лорансъ!... проговорилъ онъ: -- старшая дочь Моисея Гельда!...
   

II.
Четыре квадрата.

   Старый денди въ бѣломъ пальто и товарищъ его, казалось, случайно забрели въ окрестности Тампля. Вердье, вѣроятно, жилъ близь Пале-Рояля, въ трактирѣ котораго проводилъ цѣлые дни, а иногда и ночи.
   Кавалеръ же, по-видимому, обиталъ по близости Шоссе-д'Антенской-Улицы или Биржи.
   Не смотря на то, они ни мало не изумились, встрѣтивъ другъ друга у Тампля. Бѣдный Вердье закупалъ тамъ все, что ему было нужно. Кавалеръ самъ имѣлъ тамъ нѣкоторыя дѣлишки. Сверхъ того, надобно пройдти мимо Тампля отъ Гандскаго-Бульвара въ Бретаньскую-Улицу, куда кавалеръ ходилъ очень-часто.
   Онъ и теперь пошелъ туда, между-тѣмъ, какъ Вердье отправился куда-нибудь поиграть на бильярдѣ.
   Кавалеръ остановился у стараго дома, находившагося на углу Бретаньской-Улицы, и спросилъ, дома ли виконтесса д'Одмеръ.

. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .

   Мы узнали имена молодой дамы въ скромной шубѣ и путешественника. Ее зовутъ г-жею де-Лорансъ, а его барономъ фон-Родахомъ. Больше ничего не знаемъ о послѣднемъ.
   Съ молодою дѣвушкою, пріѣхавшею въ каретѣ, мы опять скоро встрѣтимся.
   Что же касается до г-жи Лорансъ, то она была цвѣтъ цвѣта финансовой аристократіи. Мужъ ея -- биржевой маклеръ Леонъ де-Лорансъ, человѣкъ чрезвычайно богатый и славившійся своею честностью. Отецъ же ея былъ старый геръ Фон-Гельдбергъ, богатый банкиръ.
   Старый Гельдбергъ былъ честный человѣкъ, истинный патріархъ, робкій и скромный, не смотря на мильйоны доходовъ, и вполнѣ преданный своимъ дѣтямъ. Впрочемъ, въ послѣднемъ отношеніи природа щедро наградила его.
   Авель, сынъ Гельдберга, былъ блистательный молодой человѣкъ, одинъ изъ первыхъ львовъ Парижа и вмѣстѣ съ тѣмъ опытный дѣлецъ.
   Сара, старшая дочь его, вышла за г. де-Лоранса.
   Эстерь, вторая дочь, овдовѣла на двадцать-пятомъ году отъ рожденія. Покойный мужъ ея былъ пэръ Франціи.
   Ліа, младшая дочь, была прелестна и кротка, какъ ангелъ.
   Кавалеръ Фон-Рейнгольдъ, главный компаньйонъ дома Гельдберга, Рейнгольда и Комп., пользовался славой благоразумнаго филантропа и умнаго негоціанта. Онъ вмѣстѣ съ Авелемъ Фон-Гельдбергомъ, управлялъ всѣми дѣлами, потому-что старый Моисей удалился уже отъ дѣлъ. Не смотря на то, они все еще шли по проложенной имъ дорогѣ.
   Въ кругу своихъ богатыхъ знакомыхъ, Моисей Фон-Гельдбергъ и семейство его пользовалось общимъ уваженіемъ. Всѣ восхищались тонкимъ умомъ, добродѣтелью и граціей г-жи де-Лорадсъ, милою кротостью и милосердіемъ прелестной Эстери, вдовы генерала графа де-Лампіона, бывшаго пэромъ Франціи.
   Хотя Ліа была еще ребенкомъ, но уже герцоги и маркизы домогались руки ея.
   Что касается до Авеля Фон-Гельдберга, то ему не доставало только звучнаго титула, чтобъ быть самымъ ослѣпительнымъ свѣтиломъ столицы. Онъ смѣло могъ имѣть притязанія за руки богатѣйшихъ наслѣдницъ самыхъ фешёнебльныхъ частей города. Старый отецъ гордился имъ.
   Послѣ этого пускай читатель какъ хочетъ толкуетъ себѣ поведеніе г-жи де-Лорансъ. Мы же должны только прибавить, что малѣйшій недоброжелательный намекъ на поведеніе ея вооружилъ бы противъ клеветника сотни защитниковъ чести прелестной и добродѣтельной жены биржеваго маклера.
   Пока г-жа де-Лорансъ шла къ своей коляскѣ, баронъ фон-Родахъ стоялъ неподвижно на одномъ мѣстѣ. Онъ, можетъ-быть, думалъ о причинахъ ошибки молодой женщины. Но онъ думалъ не долго, вспомнивъ о происшествіяхъ, предшествовавшихъ этой встрѣчѣ.
   Родахъ осмотрѣлся; но юноша уже исчезъ.
   Внутренности лавокъ становились уже мрачными; торгаши и покупатели шевелились въ нихъ какъ тѣни.
   Ничто не можетъ подать вѣрнаго понятія о жадной дѣятельности Тампля въ извѣстные дни. Это рѣдкое зрѣлище, занимающее немаловажное мѣсто въ физіономіи столицы Франціи. Тампль, этотъ огромный шалашъ, -- самая вѣрная и близкая дружка Биржи. Биржа-рынокъ, сложенный изъ камня; Тампль -- рынокъ, сложенный изъ полусогнившихъ досокъ; на Биржѣ считаютъ банковые билеты: въ Тамплѣ въ большомъ ходу вонючія мѣдныя монеты; но въ томъ и другомъ главнымъ двигателемъ корысть -- и, быть-можетъ, тряпки и рубища простонароднаго рынка стоютъ болѣе, нежели обманчивыя мечты, служащія основаніемъ великолѣпной Биржѣ.
   Одна разница -- и немаловажная -- существуетъ между Биржей и Тамплемъ: въ Тамплѣ не бываетъ банкротовъ; тамъ обкрадываютъ ближняго только налично.
   Любопытно было бы посѣтить въ одинъ и тотъ же день Биржу и Тампль -- мильйонный рынокъ и нищенскій базаръ. Тамъ, въ двухъ самыхъ рѣзкихъ видахъ, представляется горячка спекуляцій, которою боленъ нашъ вѣкъ. Промышленая физіономія Парижа, скрывающаяся за столькими благовидными обманами, является тамъ во всей наготѣ своей. Наблюдатель увидитъ жадность и грубость щедрой и утонченной столицы...
   Тампль состоитъ изъ четырехъ главныхъ квадратовъ, носящихъ живописныя имена и перерѣзанныхъ множествомъ пассажей и корридоровъ для облегченія сообщенія. Въ этихъ квадратахъ заключается тысяча-девять-сотъ лавчонокъ или мѣстъ, отдаваемыхъ въ наемъ по одному франку по шестидесяти сантимовъ за каждую въ недѣлю.
   Между этими мѣстами есть хорошія и дурныя. Наружныя самыя выгодныя; внутреннія не такъ доходны. Не всякій покупатель захочетъ пробраться черезъ узкіе пассажи, по сторонамъ которыхъ сидятъ женщины, молодыя и старыя, хорошенькія и безобразныя, но всѣ до одной страшныя крикуньи и мастерицы ругаться.
   Въ другой день и другое время, юноша, о которомъ мы упоминали, не прошелъ бы спокойно ни по одному корридору, по причинѣ пакета, бывшаго у него подъ мышкой. Надобно замѣтить, что тампльскіе торгаши столько же любятъ покупать, какъ и продавать. Но въ этотъ день молодой человѣкъ обошелъ уже два квадрата и тщетно обращался ко многимъ торговкамъ. Ни одна изъ нихъ не хотѣла слушать его: имъ было некогда.
   На свѣжемъ лицѣ юноши выразилась досада.
   -- Какъ быть? проговорилъ онъ, покачавъ головой: -- у меня всего осталось пять франковъ, а я хочу повеселиться въ эту ночь какъ мильйонщикъ!..
   Онъ остановился въ нерѣшимости.
   -- Мнѣ кажется, продолжалъ онъ съ задумчивой улыбкой:-- что это будетъ моя послѣдняя ночь... Тѣмъ болѣе долженъ я веселиться!.. Если Дениза любитъ меня, такъ сегодня же должна признаться... а другая женщина, отъ которой я безъ ума!.. о, я увижу ее... хоть одинъ разъ еще!
   Прохожіе толкали его то направо, то налѣво, но онъ ничего не примѣчалъ. Въ эту минуту, онъ почти забылъ о причинѣ, заставившей его прійдти въ Тампль. Большіе голубые глаза его были въ задумчивости, а на прелестномъ лицѣ выражалась глубокая тоска... Онъ еще разъ произнесъ имя Денизы, и на рѣсницахъ его повисла слеза.
   Молодаго человѣка звали Францомъ; у него не было родныхъ; ему было восьмнадцать лѣтъ.
   Вотъ все, что онъ зналъ о себѣ.
   Благородная его наружность нисколько не располагала посѣтителей Тампля въ его пользу. Только женщины ласково смотрѣли на него.
   -- Эй, франтъ, посторонись! кричалъ савояръ, безъ церемоніи толкая его въ сторону.
   -- О-го! видно прокутился, мусье! кричалъ уличный мальчишка, натягивая ему носъ.
   Наконецъ, толчокъ болѣе-грубый вывелъ Франца изъ задумчивости. Онъ осмотрѣлся и покраснѣлъ съ досады, увидѣвъ, что былъ мишенью всѣхъ насмѣшекъ. Нѣжныя брови его насупились; мягкая рука его сжалась, какъ-будто онъ намѣревался вступить въ кулачный бой.
   Громкій, грубый смѣхъ пронесся въ толпѣ.
   Францъ покраснѣлъ до ушей, отвернулся и пошелъ дальше.
   Нѣсколько секундъ спустя, пришелъ на это мѣсто баронъ фон-Родахъ, но Францъ былъ уже далеко.
   Онъ подошелъ къ лавкѣ, гдѣ было менѣе покупателей.
   -- Скажите мнѣ, пожалуйста, гдѣ мѣсто мадамъ Батальёръ? спросилъ онъ.
   -- Не знаю, отвѣчала торговка изъ зависти.
   -- А лавка Ганса Дорна?
   -- Не знаю.
   Между-тѣмъ, время уходило и тогда, какъ Францъ сталъ уже подходить къ цѣли своихъ поисковъ, раздался звонъ колокола, и торгаши, начали запирать лавки.
   Наконецъ, молодой человѣкъ дошелъ до послѣдней лавчонки, на углу Площади-Ротонды.
   Сколько другія лавки были оживлены и шумны, столько же эта была пуста и мрачна. Весь товаръ ея состоялъ изъ нѣсколькихъ лоскутьевъ, висѣвшихъ у двери. Во внутренности же были голыя скамьи и пустыя полки. Въ одномъ углу неподвижно сидѣла старуха. Въ другомъ была еще женщина, лѣтъ сорока, сохранившая прелестную талію подъ рубищами. Посреди лавчонки, худощавый, уродливый, блѣдный мальчикъ сидѣлъ верхомъ на скамьѣ и монотоннымъ голосомъ напѣвалъ какую-то пѣсенку.
   -- Не купите ли платья? спросилъ Францъ, остановившись на порогѣ лавчонки.
   Старуха подняла голову и съ выраженіемъ глубокаго отчаянія посмотрѣла на него.
   И другая женщина скоро подняла голову. Лицо ея, сохранившее слѣды рѣдкой красоты, было покрыто болѣзненною блѣдностью, глаза красны отъ слезъ.
   Мальчишка захохоталъ дикимъ смѣхомъ идіота...
   

III.
Лавчонка.

   Францъ невольно заглянулъ во внутренность пустой и мрачной лавочки, находившейся въ такой рѣзкой противоположности съ прочими лавками, наполненными покупателями -- и остановился на порогѣ, не смѣя ни удалиться, ни повторить своего вопроса. Двѣ женщины молча смотрѣли на него. Мальчикъ-идіотъ продолжалъ хохотать...
   Сердце Франца сжалось.
   -- О!.. о!.. кричалъ мальчикъ, сжимая грудь обѣими руками:-- ой, больно! я слишкомъ-долго смѣюсь!.. Вольно жь ему спрашивать маму Реньйо, не хочетъ ли она купить чего-нибудь... Ступай себѣ: денегъ нѣтъ!.. Еслибъ у мамы Реньйо были деньги, такъ она купила бы хлѣба Геньйолету... а Геньйолету ужасно ѣсть хочется!
   Онъ пересталъ смѣяться и произнесъ послѣднія слова жалобнымъ голосомъ.
   Младшая изъ женщинъ обратила къ нему взоръ, исполненный глубокаго отчаянія.
   -- Жанъ сейчасъ вернется, бѣдное дитя мое, сказала она:-- и я дамъ тебѣ поѣсть.
   Старуха сложила свои морщинистыя руки и бормотала сквозь зубы:
   -- Я видѣла его еще сегодня; онъ очень измѣнился, но сердце мое узнало его... съ деньгами, которыя онъ тратитъ въ одинъ день, эти бѣдныя дѣти моглибъ прожить въ довольствѣ цѣлый годъ... Я пойду наконецъ къ нему!.. Пойду, пойду!
   Старуху звали мадамъ Реньйо. Она была старшая торговка въ цѣломъ Тамплѣ. Другую женщину, сноху ея, звали Викторіей. То была мать идіота, Жозефа, котораго уличные мальчишки прозвали Геньйолетомъ, какъ-бы въ подражаніе его плаксивому голосу.
   Между-тѣмъ, Францъ все оставался на порогѣ, какъ-бы ожидая отвѣта.
   -- Сейчасъ прозвонилъ колоколъ, сказала ему Викторія: -- пора запирать лавку, и мы не смѣемъ уже покупать...
   -- О, о! закричалъ идіотъ, опять захохотавъ: -- это ничего не значитъ, что прозвонилъ колоколъ... Но главное то, что. у мамы Реньйо денегъ нѣтъ... хо, хо, хо!
   -- Жозефъ! Жозефъ! проговорила Викторія съ кроткимъ упрекомъ.
   Идіотъ началъ колотить обѣими руками по скамьѣ.
   -- Ну! кричалъ онъ: -- пошла, пошла! кляча!..
   Потомъ вдругъ запѣлъ на голосъ, имъ самимъ сочиненный:
   
             Завтра понедѣльникъ,
   А у мамы Реньйо денегъ нѣтъ,
             Чтобъ заплатить за мѣсто;
   И какъ-разъ васъ выгонятъ!
             Въ чистый понедѣльникъ!
   Выгонятъ, да выгонятъ,
             Вотъ-тебѣ и праздникъ!
   
   И опять застучалъ по скамьѣ и закричалъ:
   -- Ну, шевелись, клячонка!..
   Мать его забыла о Францѣ. Она смотрѣла за него, и глаза ея снова омочились слезами.
   -- Пойду, ворчала старуха.-- Боже мой! какъ я его любила!.. Думала ли я, что мнѣ такъ страшно будетъ идти къ нему!.. Но онъ, можетъ-быть, прогонитъ меня... Тогда да будетъ онъ проклятъ!..
   Морщинистыя руки ея задрожали.
   -- Мадамъ Реньйо! закричалъ голосъ въ сосѣдней лавчонкѣ: -- запирайте, или штрафъ заплатите!
   Старуха встала.
   -- Тридцать лѣтъ я торгую въ этой лавчонкѣ, сказала она:-- но сегодня, можетъ-быть, послѣдній день... Все равно, надобно исполнять свою обязанность...
   И съ помощію Викторіи она стала запирать тяжелые ставни.
   Идіотъ не трогался. Онъ продолжалъ стучать по скамьѣ и повременамъ кричалъ:
   -- Ѣсть хочу!
   Зрѣлище этой нищеты глубоко тронуло сердце Франца. Онъ опустилъ пальцы въ карманъ жилета и вынулъ свою единственную пятифранковую монету, но не зналъ, какъ предложить ее бѣднякамъ.
   -- Я уже говорила вамъ, сказала Викторія, увидѣвъ его на томъ же мѣстѣ: -- что теперь поздно... Если вамъ очень нужно, такъ ступайте въ тотъ домъ, что на площади, и спросите Ганса Дорна... Посторонитесь... надобно запереть дверь.
   Францъ стоялъ неподвиженъ, но при послѣднихъ словахъ Викторіи посторонился: однакожь, вмѣсто того, чтобъ отступить, онъ поспѣшно вошелъ въ лавку и положилъ свою пятифранковую монету на скамью, передъ идіотомъ; потомъ поспѣшно удалился.
   Геньйолетъ заревѣлъ отъ радости и началъ катать по полу монету, на четверенькахъ ползая за нею.
   Францъ же стоялъ уже предъ домомъ продавца стараго платья Ганса Дорна.
   То было узкое зданіе въ нѣсколько этажей, покрытое одинакими вывѣсками. Лавки, выходившія на площадь, были уже заперты. Францъ вошелъ въ длинный, мрачный корридоръ, ведшій на дворъ.
   У одной изъ дверей нижняго этажа стояла дѣвушка съ веселымъ и открытымъ лицомъ и разговаривала съ шарманщикомъ, согбеннымъ подъ тяжестью своего пискливаго инструмента.
   Шарманщикъ былъ немногимъ старѣе Франца. На робкомъ лицѣ его выражались кротость, добродушіе и задумчивая мечтательность, противорѣчившая его прозаическому ремеслу. Онъ былъ слабаго, нѣжнаго сложенія и какъ-бы изнывалъ подъ тяжестію своей шарманки.
   Дѣвушка же, напротивъ, была жива, свѣжа, здорова. Въ веселой улыбкѣ ея выражалось счастіе юности. Она могла бы подѣлиться, безъ ущерба для себя, съ бѣднякомъ своею радостью, живостью, здоровьемъ.
   Въ то самое мгновеніе, когда Францъ вошелъ на дворъ, шарманщикъ держалъ руку молодой дѣвушки. Услышавъ шумъ, онъ скоро отступилъ и покраснѣлъ какъ вишня.
   Молодая дѣвушка также покраснѣла и серьёзнымъ видомъ замѣнила улыбку.
   -- Гдѣ живетъ Гансъ Дорнъ, продавецъ платья? спросилъ Францъ.
   -- Здѣсь, отвѣчала молодая дѣвушка.
   -- До свиданія, мамзель Гертруда, проговорилъ шарманщикъ, приподнявъ Фуражку.
   -- Прощайте, Жанъ Реньйо, отвѣчала молодая дѣвушка, ласковой улыбкой провожая его.
   Бѣдный шарманщикъ удалялся неохотно; Францъ былъ очень хорошъ собою и оставался одинъ съ Гертрудой...
   Вскорѣ послышались на улицѣ плачевные звуки шарманки, игравшей польку.
   Францъ съ удовольствіемъ любовался свѣжимъ личикомъ Гертруды, и тягостное впечатлѣніе, оставленное на душѣ его видомъ нищеты въ крайней лавчонкѣ, мало-по-малу разсѣевалось.
   Гертруда была добрая дѣвушка. На языкѣ у нея было то же, что на сердцѣ, и въ веселой улыбкѣ выражалась вся душа ея. Она никогда не сердилась за комплиментъ, сказанный красивымъ молодымъ человѣкомъ, потому-что, чувствуя себя чистой и непорочной, не боялась ничего въ мірѣ; но въ эту минуту, она невольно подчинилась тяжелому впечатлѣнію, оставленному въ душѣ ея грустію бѣднаго Жана Реньйо, любившаго ее нѣжно; Гертруда любила его, и потому какъ-бы раскаявалась въ своей веселости.
   -- Гансъ Дорнъ мой отецъ, сказала она: -- пожалуйте; онъ дома.
   Произнеся эти слова, Гертруда пристальнѣе взглянула на Франца, и румянецъ ярче загорѣлся на круглыхъ щекахъ ея: она поняла опасность и въ первый разъ въ жизни рѣшилась быть осторожной.
   Между-тѣмъ, бѣдный Жанъ Реньйо подходилъ къ пустой лавчонкѣ, которую запирали бабушка и мать его. Жанъ былъ сынъ Викторіи и братъ идіота. Почтительно вручилъ онъ старухѣ деньги, собранныя имъ въ тотъ день. Онъ дѣлалъ это каждый вечеръ; но сборы были недостаточны для пропитанія всего семейства.
   Жанъ трудился сколько могъ и постоянно страдалъ. Еслибъ за эту минуту онъ могъ видѣть поведеніе Гертруды, которую любилъ ревниво, какъ любятъ всѣ страдальцы, то ощутилъ бы невыразимую радость.
   Молодая дѣвушка обратилась въ героическое бѣгство. Поспѣшно взбѣжала она по нетвердымъ ступенямъ и не останавливаясь дошла до комнаты отца, находившейся въ первомъ этажѣ.
   Францъ слѣдовалъ за нею.
   -- Батюшка, тебя спрашиваетъ какой-то господинъ, сказала Гертруда.
   Гансъ Дорнъ, продавецъ платья, сидѣлъ передъ столомъ, на которомъ горѣла тоненькая сальная свѣча, и сводилъ счеты. Возлѣ него лежало нѣсколько пятифранковыхъ монетъ и кучи мѣдныхъ денегъ.
   На дворѣ совершенно стемнѣло. Въ полусвѣтѣ, распространяемомъ тусклой свѣчей, можно было разсмотрѣть старую мебель Ганса и кровать его съ саржевыми занавѣсками. Нельзя было сказать, чтобъ въ этой комнатѣ обнаруживалось довольство, однакожь не было и нищеты. Все въ ней было опрятно; только длинный рядъ всякаго платья, висѣвшаго по стѣнамъ, придавалъ ей нѣсколько непріятный видъ.
   Гертруда сѣла возлѣ отца. Съ этого безопаснаго мѣста она устремила свѣтлый, ясный взоръ на молодаго человѣка, ей улыбавшагося.
   Знавшіе мать Гертруды увѣряли, что она чрезвычайно походила на нее. Читатели наши, вѣроятно, не забыли Гертруды, служанки графини Маргариты Фон-Блутгауптъ.
   По-временамъ, когда продавецъ платья цаловалъ свою любимую дочь, составлявшую единственное счастіе его въ этой жизни, онъ становился печаленъ и на глазахъ его навертывались слезы... Черты дочери напоминали ему жестокую потерю.
   Гансу Дорну было теперь сорокъ лѣтъ; онъ былъ здоровъ, силенъ и сохранилъ еще свѣжесть молодости. Лицо его, по-прежнему, было открыто и прямодушно; густые, курчавые волосы его начинали сѣдѣть. Можно было замѣтить, что онъ много страдалъ; но страданія не стерли съ лица его прежней веселости, и Гансъ былъ еще любимъ своими товарищами, какъ добрый весельчакъ.
   Францъ развязалъ свой узелъ и сталъ раскладывать на сголѣ завязанныя въ немъ вещи.
   Не взглянувъ на молодаго человѣка, Дорнъ принялся ихъ разсматривать.. Между ними была шинель, черный фракъ и панталоны, нѣсколько жилетовъ и галстуховъ.
   Гансъ тщательно разсмотрѣлъ всѣ вещи и произнесъ важно:
   -- А что вы хотите за это?
   -- Двѣсти-пятьдесятъ франковъ, отвѣчалъ Францъ.
   Гансъ отодвинулъ вещи и взялся опять за перо.
   -- Половину дамъ, сказалъ онъ.
   -- Половину! вскричалъ молодой человѣкъ съ негодованіемъ: -- за новыя вещи, стоющія мнѣ тысячу франковъ!
   -- Это доказываетъ только, что портные страшные воры! возразилъ Гансъ.-- Я сказалъ вамъ послѣднюю цѣну.
   -- Сто-двадцать-пять франковъ! проговорилъ молодой человѣкъ съ отчаяніемъ.
   Въ кроткихъ глазахъ хорошенькой Гертруды выразилось состраданіе.
   -- Больше дать не могу, сказалъ продавецъ платья: -- ступайте въ Ротонду, попытайтесь... лавка стараго Араби, можетъ-быть, не заперта еще... онъ дастъ вамъ за все три луидора... съ тѣмъ условіемъ, что если хотите, такъ можете выкупить ваши вещи за 500 франковъ... До свиданія!
   Францъ перебиралъ то шинель, то новенькій черный фракъ, то чистенькіе, красивые жилеты.
   Гансъ Дорнъ погрузился опять въ свои счеты, не взглянувъ даже на бѣднаго продавца.
   -- Боже мой! Боже мой! проговорилъ Францъ:-- у меня больше ничего нѣтъ... а что я сдѣлаю со ста-двадцатью-пятью франками... Послушайте, прибавилъ онъ умоляющимъ голосомъ:-- да разсмотрите хорошенько вещи... я увѣренъ, что вы ихъ не хорошо видѣли!
   -- И смотрѣть больше не хочу, возразилъ Гансъ: -- ни одного франка не прибавлю.
   Молодой человѣкъ скрестилъ руки на груди и вздохнулъ. Гертруда была глубоко тронута. Самъ Гансъ невольно поднялъ голову.
   Едва онъ взглянулъ на молодаго человѣка, какъ весь измѣнился въ лицѣ.
   -- Гертруда, произнесъ онъ дрожащимъ голосомъ: -- ступай въ свою комнату.
   Молодая дѣвушка повиновалась, бросивъ послѣдній, любопытный взглядъ на молодаго человѣка, видъ котораго смутилъ отца ея.
   Гансъ старался собраться съ духомъ. Оставшись наединѣ съ молодымъ человѣкомъ, онъ долго смотрѣлъ на него, потомъ опустилъ глаза.
   -- Какъ васъ зовутъ? спросилъ онъ тихимъ голосомъ.
   -- Францомъ.
   -- Вы Нѣмецъ? съ живостію спросилъ торгашъ.
   Молодой человѣкъ слегка покраснѣлъ и отвѣчалъ:
   -- Нѣтъ... я Французъ... Парижанинъ.
   

IV.
Первый поцалуй.

   Францъ и продавецъ платья вступили въ разговоръ, продолжавшійся около десяти минутъ.
   Человѣкъ болѣе обидчивый, оскорбился бы нѣкоторыми вопросами торгаша; но Францу нечего было скрывать. За 250 франковъ, въ которыхъ онъ нуждался, онъ былъ готовъ разсказать всю свою исторію.
   По прошествіи десяти минутъ, Гансъ вынулъ изъ ящика двѣсти-пятьдесятъ франковъ и дважды пересчиталъ ихъ.
   Францъ съ живостію схватилъ деньги и спряталъ ихъ въ карманъ.
   -- Благодарю! сказалъ онъ, застегивая сюртукъ.-- По вашей милости я умру приличнымъ образомъ и вдоволь повеселюсь въ послѣднюю ночь карнавала... Дайте мнѣ вашу руку, добрый человѣкъ... Дай Богъ счастья вамъ и вашей дочери!
   Онъ пожалъ руку торговцу и украдкой бросилъ поцалуй къ полурастворенной двери въ комнату Гертруды.
   Поцалуй рѣдко не достигаютъ своего назначенія; молодая дѣвушка спряталась за дверь, но щеки ея горѣли.
   Францъ почти бѣгомъ спускался по шаткой лѣстницѣ.
   Продавецъ стараго платья проводилъ его до дверей и задумчивымъ, грустнымъ взоромъ слѣдилъ за нимъ.
   -- И онъ былъ бы теперь этихъ лѣтъ, проговорилъ онъ, медленно покачавъ головою.-- Когда я взглянулъ на него, мнѣ показалось, что я вижу передъ собою кроткое лицо графини... Она была такъ прелестна! На каждомъ красивомъ лицѣ встрѣтишь частичку той красоты, которою она вполнѣ обладала.
   Подумавъ еще съ минуту, онъ опять принялся за дѣло.
   Францъ, между-тѣмъ, продолжалъ поспѣшно удаляться. Прошедъ нѣсколько улицъ, онъ остановился на углу Бретаньской, у той самой двери, въ которую вошелъ человѣкъ въ бѣломъ пальто. Онъ осмотрѣлъ обѣ стороны улицы и сталъ у двери.
   Въ этой мирной части города улицы были почти пусты, почти всѣ магазины закрыты; только по-временамъ мирные граждане возвращались домой, въ свой тихій уголокъ, сдѣлавшійся для нихъ еще дороже послѣ дикаго шума и необузданнаго веселья, котораго они мимоходомъ были свидѣтелями.
   Францъ прохаживался взадъ и впередъ съ нетерпѣливостью человѣка, ожидающаго кого-нибудь. Время шло чрезвычайно-медленно. Куда молодой человѣкъ ни смотрѣлъ, вездѣ встрѣчалъ только силуэты честныхъ гражданъ, или толстыя пары обитателей того квартала, возвращавшіяся домой изъ гостей.
   Онъ пришелъ туда веселый и исполненный надежды; теперь лицо его нахмурилось.
   -- Должно быть очень-поздно! ворчалъ онъ.-- Если она не прійдетъ?.. Она, быть-можетъ, уже дома... Боже мой! я не хочу, не могу умереть, не увидѣвшись съ нею!..
   По прошествіи двухъ или трехъ минутъ, онъ поднесъ руку къ карману жилета.
   -- У меня были часы!.. произнесъ онъ траги-комическимъ тономъ:-- были!.. Бѣдные часы! Впрочемъ, пора было разстаться съ ними... у меня не оставалось ни одного су!.. Право, лучше умереть со шпагой въ груди, нежели задохнуться въ мансардѣ отъ дыма, подобно какому-нибудь водовозу, не имѣющему работы... Какъ бы узнать, который часъ?..
   Онъ скорымъ шагомъ отправился къ табачной лавочкѣ, въ которой вмѣстѣ съ сигарами продавались чулки, подтяжки, мыло, помада, вакса и множество разныхъ товаровъ.
   Францъ заглянулъ въ окно; стрѣлка на часахъ, висѣвшихъ на стѣнѣ, показывала пять часовъ.
   -- Она обыкновенно возвращается въ это время, подумалъ онъ.-- Я готовъ биться объ закладъ, что прождалъ не напрасно!
   Онъ воротился на прежнее мѣсто и опять сталъ прохаживаться. По прошествіи нѣсколькихъ минутъ, молодой человѣкъ вдругъ остановился.
   Въ недальнемъ разстояніи онъ увидѣлъ двухъ женщинъ, шедшихъ къ тому мѣсту, гдѣ стоялъ онъ: одна была въ шляпкѣ, другая въ чепчикѣ. Онѣ были еще далеко, но сердце Франца сильно билось... Вдругъ деньги зазвучали въ его карманъ, потому-что онъ радостно вспрыгнулъ.
   То была она!.. Онъ узналъ ее... Еще нѣсколько секундъ, и она пройдетъ возлѣ него...
   Но въ то же самое мгновеніе, новая мысль поразила его въ самое сердце.
   Дениза была не одна; она должна будетъ войдти въ домъ, и тяжелая дверь, у которой стоялъ онъ, запрется за нею... Онъ быстро отступилъ и, не зная еще, что предпринять, спрятался за уголъ.
   Обѣ женщины подошли къ двери. То были молодая дѣвушка и ея служанка. Послѣдняя подняла молотокъ. Францъ дрожалъ и обѣими руками сжалъ сердце, готовое выскочить изъ груди.
   Дверь отворилась. Такъ-какъ она была тяжела, то служанка, Маріанна, вошла первая, чтобъ подержать ее.
   Въ то самое время, когда молодая дѣвушка готовилась переступить за порогъ, Францъ бросился къ двери и громко захлопнулъ ее. Незнакомка такъ испугалась, что не могла даже вскрикнуть.
   Между-тѣмъ, служанка за дверью въ темнотѣ искала госпожу свою.
   -- Мадмуазель Дениза! говорила она:-- гдѣ вы?
   Дениза не отвѣчала.
   Старая Маріанна продолжала искать ощупью и звать; наконецъ проговорила съ сердцемъ:
   -- Экая рѣзвушка!.. Она, вѣрно, ускользнула впередъ, и теперь наверху смѣется надо мною!
   Это размышленіе совершенно успокоило ее, и она зашла къ привратнику, чтобъ отдохнуть и потолковать съ нимъ.
   За дверью же стояли, неподвижны и нѣмы, Францъ и Дениза.
   Молодая дѣвушка уже не боялась, потому-что узнала Франца; но Францъ самъ былъ до того испуганъ своею дерзостью, что не находилъ словъ для извиненія. Не смотря на то, онъ остановился между дверью и Денизой, чтобъ преградить ей дорогу.
   Молодая дѣвушка первая прервала молчаніе.
   -- Пропустите меня, проговорила она;-- во время карнавала позволительны шалости; я прощаю вамъ... только пропустите меня!
   Слова эти были произнесены спокойно и съ достоинствомъ; не смотря на то, въ нихъ проглядывали волненіе и гнѣвъ.
   Но Францъ не трогался.
   Брови Денизы слегка насупились и она сердито топнула ножкой.
   Она была очень-молода, но стройна и прелестна собою. Движенія ея были исполнены граціи и достоинства; нарядъ отличался изящною простотою.
   Но всего страннѣе было то, что она походила на Франца. Очеркъ лица ихъ былъ одинаковъ; въ улыбкѣ была та же кротость; тотъ же умъ блисталъ въ большихъ голубыхъ глазахъ. Только выраженіе благородной дѣвственности замѣняло у молодой дѣвушки рѣзкое и рѣшительное выраженіе лица юноши. Но въ эту минуту было наоборотъ: Францѣ робко опустилъ глаза и покраснѣлъ; Дениза смотрѣла на него смѣло, гордо.
   Молодая дѣвушка все болѣе и болѣе сердилась.
   -- Пропустите меня! повторила она повелительнымъ голосомъ: -- или я позову на помощь!
   Потомъ она прибавила съ горькимъ презрѣніемъ:
   -- Я почитала васъ взрослымъ молодымъ человѣкомъ, уже вышедшимъ изъ дѣтскихъ лѣтъ, и думала, что вамъ извѣстны правила чести... Но теперь вижу, что жестоко ошибалась!
   Эти слова какъ острые кинжалы вонзились въ сердце бѣднаго Франца.
   Онъ сложилъ руки и поднялъ на Денизу умоляющій взоръ.
   -- Прошу васъ, проговорилъ онъ:-- простите меня... еслибъ вы знали...
   -- Я ничего не хочу знать, прервала молодая дѣвушка:-- и еще разъ приказываю вамъ не удерживать меня... Маріанна, вѣроятно, меня ищетъ; дверь отворятъ и насъ застанутъ вмѣстѣ!
   -- Правда, проговорилъ Францъ съ грустною покорностью: -- я виноватъ... Боже мой! Желаніе увидѣть васъ въ послѣдній разъ осмѣлило меня на этотъ дерзкій поступокъ!
   Дениза хотѣла отвѣчать съ строгостью, но удержалась; по лицу ея распространилась прежняя блѣдность.
   -- Пустите меня, повторила она еще разъ, но безъ гнѣва.-- Если вы уѣзжаете, г. Францъ, я желаю вамъ счастія... Но, ради Бога, не удерживайте меня долѣе...
   -- Я не уѣзжаю, возразилъ Францъ:-- а все-таки вижу васъ въ послѣдній разъ... Благодарю за ваше желаніе... оно усладитъ мою послѣднюю ночь.
   Кровь застыла въ жилахъ Денизы.
   -- Прощайте! продолжалъ Францъ, отступая отъ двери: -- прощайте, Дениза!.. Позвольте мнѣ назвать васъ такъ въ послѣднюю минуту передъ вѣчной разлукой; позвольте сказать вамъ, что я любилъ... люблю васъ всѣми силами души моей, и что моя послѣдняя мысль будетъ принадлежать вамъ!
   Молодая дѣвушка уже не думала удаляться. Прелестные глаза ея съ боязнію были устремлены на Франца.
   -- Зачѣмъ говорите вы о вѣчной разлукѣ? спросила она шопотомъ.-- Вы ребенокъ, Францъ... вы хотите испугать меня, чтобъ я скорѣе простила вамъ вашъ проступокъ...
   Францъ покачалъ головой.
   -- Я говорю спокойно о вѣчной разлукѣ, возразилъ онъ: -- потому-что никто въ этомъ мірѣ не пожалѣетъ, не вспомнитъ обо мнѣ... Я умѣлъ бы сохранить свою тайну, еслибъ кто-нибудь любилъ меня... еслибъ даже я могъ надѣяться, что сжалятся надъ моею сильною, пламенною любовью... о! тогда я не думалъ бы о смерти, потому-что дорожилъ бы жизнью! Любовь должна придавать намъ неимовѣрную силу, и съ нею въ сердцѣ, съ увѣренностью во взаимной любви, никакой соперникъ не можетъ быть намъ страшенъ...
   Дениза опустила голову.
   -- Вы выходите на дуэль? проговорила она.
   Францъ утвердительно кивнулъ головою.
   -- Быть-можетъ, съ убійцею? прибавила Дениза.
   Францъ не отвѣчалъ.
   -- Умѣете ли вы владѣть шпагой?
   -- Нѣтъ, отвѣчалъ Францъ.
   Прелестное лицо Денизы покрылось смертною блѣдностью.
   -- Францъ, проговорила она: -- ради Бога, откажитесь отъ поединка.
   Францъ съ восторгомъ приложилъ руку ея къ сердцу.
   -- Нельзя, возразилъ онъ, съ трудомъ удерживая порывъ радости.
   -- Послушайте, продолжала молодая дѣвушка, тронутая до слезъ: -- я не хочу, чтобъ вы умерли... Скажите, чѣмъ могу я заставить васъ отказаться отъ поединка?
   Лицо Франца блистало радостью и невыразимымъ блаженствомъ. Онъ взялъ руку Денизы и прижалъ ее къ губамъ своимъ.
   -- Ничто не можетъ заставить меня отказаться отъ поединка, сказалъ онъ звучнымъ, торжествующимъ голосомъ: -- но идти на поединокъ не значитъ идти на смерть... и я чувствую... о! повѣрьте мнѣ, я чувствую, что еслибъ былъ увѣренъ въ вашей любви, то съумѣлъ бы защитить жизнь свою...
   Кровь бросилась въ лицо молодой дѣвушки; она стыдливо опустила глаза.
   -- Боже мой! Боже мой! думала она съ отчаяніемъ: -- я могу спасти его!..
   -- Сжальтесь надо мною, Дениза! продолжалъ Францъ, прижавъ молодую дѣвушку къ сердцу: -- скажите, что вы меня любите, и я убью своего противника!
   Дениза не сопротивлялась; у нея уже не было ни воли, ни силы. Она опустила блѣдное лицо на плечо Франца, говоря:
   -- Боже мой!.. Боже мой!
   Открывъ глаза, она встрѣтила пламенный взоръ молодаго человѣка; тихимъ голосомъ говорилъ онъ ей:
   -- Прошу, умоляю васъ, скажите, любите ли вы меня?
   На устахъ Денизы выступила непорочная, прелестная улыбка.
   -- Францъ, проговорила она:-- я всю ночь буду молить Бога за васъ...
   -- Вы меня любите!
   -- Да! я люблю васъ... и умру, если вы умрете!
   На троттуарѣ съ обѣихъ сторонъ послышались шаги. Уста молодыхъ людей слились, и быстрый поцалуй огненной струей пробѣжалъ по ихъ жиламъ...
   Францъ убѣжалъ, а Дениза безъ чувствъ прислонилась къ двери. Она простояла нѣсколько минутъ въ забытьи. Все происшедшее между ею и Францомъ походило на сонъ, исполненный ужаса и сладости.
   Когда она вошла въ комнату матери, она была холодна и блѣдна, какъ мраморъ.
   Виконтесса д'Одмеръ сидѣла передъ каминомъ; по одну сторону, граціозно согнувшись, сидѣлъ кавалеръ, оставившій, вѣроятно, свое бѣлое пальто въ передней.
   -- Ты опоздала сегодня, дитя мое, сказала виконтесса: -- г. де-Рейнгольдъ давно уже ждетъ тебя.
   Кавалеръ всталъ, поклонился и улыбнулся.
   Дениза отвѣчала на поклонъ его.
   -- Добрыя вѣсти! сказала виконтесса, поцаловавъ дочь въ лобъ:
   -- Я получила письмо отъ твоего брата, Жюльена; онъ будетъ сюда завтра, не позже.
   -- Нашъ милый Жюльенъ! сказалъ кавалеръ: -- онъ долженъ быть красавецъ собою!
   Дениза какъ-будто ничего не понимала. Въ глубинѣ сердца и ума ея была одна мысль, одно имя...
   Францъ какъ безумный бѣжалъ по бульвару, то останавливался, то бѣжалъ смѣясь и не обращая никакого вниманія на изумленныхъ прохожихъ...
   

V.
Жирафа.

   Тампль былъ давно уже закрытъ. Сквозь щели досчатыхъ стѣнъ шалашей виднѣлся свѣтъ отъ газовыхъ фонарей, слабо освѣщавшихъ главный пассажъ. Все было тихо на рынкѣ, столь шумномъ за нѣсколько минутъ. Духъ обмана и жадности, обыкновенно оживляющій Тампль, дремалъ. Четыре сторожа и четыре собаки охраняли длинные ряды четыреугольныхъ будокъ отъ ночныхъ бродягъ.
   Въ то же время и великолѣпная бѣлая колоннада Биржи отдыхаетъ отъ дневнаго лихорадочнаго треволненія. Не слышно шаговъ на широкомъ крыльцѣ портика, и только двое часовыхъ, непонимающихъ ни значенія акцій, ни законовъ о компаніяхъ, молча прохаживаются передъ затворенною рѣшеткою.
   И окрестности Тампля были также уединенны, молчаливы. Только въ двухъ соперничествовавшихъ между собою гостинницахъ Льва и Слона было шумно, и около нихъ нетерпѣливыя маски шумѣли, дурачились, бранились, ожидая начала бала.
   Между харчевнями, окружающими Тампль, первое мѣсто послѣ гостинницъ подъ вывѣсками Льва и Слона занимаетъ Жирафа.
   Путешественникъ, баронъ Фон-Родахъ, тщетно проискавъ молодаго Франца, отобѣдалъ въ одной изъ гостинницъ и опять принялся искать. Люди, встрѣчавшіеся съ мрачнымъ, таинственнымъ незнакомцемъ, принимали его за полицейскаго агента; но онъ, по-видимому, не обращалъ никакого вниманія на впечатлѣніе, производимое имъ на прохожихъ.
   Вышедъ изъ гостинницы, онъ пошелъ прямо къ отдаленнѣйшему концу Ротонды и шелъ какъ человѣкъ, знающій дорогу, идущій прямо къ цѣли. Но, дошедъ до конца улицы, онъ остановился въ нерѣшимости.
   Передъ нимъ высился совершенно-новый домъ, и по изумленію его можно было догадаться, что онъ прежде не зналъ этого дома.
   -- Какая досада! проговорилъ онъ, покачавъ головой:-- Тампль запертъ; я долженъ ждать до утра, чтобъ увидѣть мадамъ Батальёръ; что же касается до моего пріятеля Ганса, такъ онъ вѣрно переѣхалъ: квартиры въ этомъ новомъ домѣ не по его состоянію!
   Не смотря на эти размышленія, баронъ позвонилъ и вошелъ къ привратнику.
   -- Не здѣсь ли живетъ Гансъ Дорнъ? спросилъ онъ.
   -- Нѣтъ, отвѣчалъ голосъ привратника изъ жарко-натопленной коморки, откуда страшно несло лукомъ.
   -- А чѣмъ онъ занимается? прибавилъ привратникъ.
   -- Онъ торгуетъ платьемъ, отвѣчалъ баронъ: -- и жилъ въ этомъ домѣ.
   -- Не въ этомъ домѣ, а въ лачугѣ, которая прежде была на мѣстѣ его, возразилъ привратникъ: -- мы веточниковъ къ себѣ не пускаемъ...
   И съ этими словами онъ грубо захлопнулъ дверь предъ носомъ барона.
   -- Гдѣ же найдти теперь Дорна? думалъ Родахъ, осматриваясь.-- Дай Богъ, чтобъ онъ не навсегда выѣхалъ изъ Тампля!... Если онъ живетъ здѣсь по близости, такъ я найду его, хоть бы мнѣ пришлось стучаться во всѣ двери!...
   Въ это самое время, Гансъ Дорнъ входилъ въ харчевню подъ вывѣскою Жирафа, хозяинъ ея, Іоганнъ, былъ землякъ и старый знакомый Ганса. Въ этой харчевнѣ преимущественно собирались Нѣмцы, которыхъ множество въ Тамплѣ и которые почти всегда составляютъ между собой особую компанію.
   Въ первой комнатѣ были разнощики. Имъ прислуживала толстая, краснощекая баба, перемѣшивавшая французскія слова съ нѣмецкими. Она была сожительница Іоганна, бывшаго конюшаго Блутгаупта, съ которымъ читатели уже знакомы. Ее звали Лисхенъ, Лотхенъ и Ленхенъ, но посѣтители шутя называли ее Жирафой.
   Въ другой, небольшой комнатъ, выходившей окнами на Колодезную-Улицу, вокругъ двухъ или трехъ столовъ, сдвинутыхъ вмѣстѣ, сидѣла довольно многочисленная компанія Нѣмцевъ, справлявшихъ между собою карнавалъ.
   Нѣсколько разъ въ году, эти самыя лица собирались въ харчевнѣ Іоганна пить и вспоминать былыя времена...
   Проходя черезъ первую залу, Гансъ дружески пожалъ руку хозяйкѣ.
   Радостное восклицаніе привѣтствовало его, когда онъ вошелъ во вторую комнату. Онъ занялъ единственное пустое мѣсто и пиръ начался.
   Почти всѣ собесѣдники были прежніе слуги дома Блутгаупта, или выходцы ихъ Вюрцбурга. Различны были теперешнія занятія ихъ, однакожь почти всѣ принадлежали къ Тамплю.
   Іоганнъ очень постарѣлъ, но вмѣстѣ съ тѣмъ онъ не былъ такъ мнителенъ и ворчливъ, какъ прежде. Дѣла его шли очень-хорошо и онъ уже нажилъ себѣ маленькое состояніе.
   Фрицъ, курьеръ, не могъ похвалиться своею участью. Онъ торговалъ платьемъ, какъ Гансъ Дорнъ, но не былъ такъ счастливь. На немъ былъ старый, сѣрый пальто, изношенный до нельзя, и измятая, протертая шляпа.
   Гансъ былъ одѣтъ чисто. Онъ уже не ходилъ по дворамъ, а закупалъ платье въ большомъ количествѣ, на площадкѣ Тампля. Пріятели его увѣряли, что онъ накопилъ уже маленькій капиталецъ для своей Гертруды.
   Прочіе же собесѣдники были низшіе слуги замка, или другіе вюрцбургскіе переселенцы. Большая часть изъ нихъ перебывала во многихъ городахъ до переселенія своего въ Парижъ. Нѣмцы, вообще, трудолюбивы и бережливы; почти всѣ они довольно-легко заработывали себѣ насущный хлѣбъ и не могутъ жаловаться на новую родину.
   Вечеръ начался весело: Іоганнъ подалъ на столъ лучшее свое вино. Конечно, съ рейнскимъ его нельзя было сравнить, но все-таки оно пилось.
   Гансъ одинъ былъ задумчивъ и озабоченъ на этомъ, такъ-сказать, семейномъ праздникѣ.
   -- Ну, что, дѣтушки, спросилъ Іоганнъ:-- лучше ли идутъ ваши дѣла?
   -- Слава Богу, не дурно, отвѣчали со всѣхъ сторонъ.
   -- Парижъ добрый городъ для людей хорошаго поведенія, прибавилъ дюжій парець, довольно-хорошо одѣтый и бывшій фермеромъ при замкѣ Блутгауптъ; его звали Германномъ:-- кто можетъ воздержаться отъ вина, тому въ Парижѣ хорошо!
   Вся компанія одобрила это нравоученіе, и всѣ предложили выпить за здоровье Германа, уже порядочно подгулявшаго.
   Лицо Фрица омрачилось, и онъ бросилъ грустный взглядъ на свой жалкій пальто, продранный въ локтяхъ, съ замѣчательнымъ воротникомъ, безъ пуговицъ и составлявшій, въ-самомъ-дѣлѣ, рѣзкій контрастъ съ праздничными нарядами другихъ собесѣдниковъ.
   -- Вино, проворчалъ онъ покраснѣвъ и спрятавъ носъ въ стаканъ:-- утѣшаетъ... кто пьянъ, тотъ забываетъ... счастливы тѣ, кому нечего забывать!...
   Фрицу было пятьдесятъ лѣтъ. Длинное, блѣдное лицо его обросло бородою. Морщины на лбу и мрачный взглядъ изобличали перенесенныя имъ страданія и горести. Онъ заработывалъ столько же, какъ и другіе, но каждый день уходилъ неизвѣстно куда и возвращался пьяный.
   -- Какъ я радъ, продолжалъ Германнъ:-- что намъ удалось еще разъ собраться всѣмъ вмѣстѣ! мы держимся крѣпко; съ-тѣхъ-поръ, какъ мы собираемся, ни одинъ еще не отсталъ...
   -- Исключая бѣдной Гертруды, сказалъ хозяинъ, искоса посмотрѣвъ на Ганса.
   Гансъ былъ такъ озабоченъ и разсѣянъ, что слышалъ только послѣднее слово.
   -- Спасибо, сосѣдъ, отвѣчалъ онъ:-- дочь моя, благодаря Богу, здорова; она поручила мнѣ поклониться всѣмъ вамъ.
   Собесѣдники перемигнулись.
   -- Однако, что съ тобою сегодня, Гансъ? спросилъ Іоганнъ.-- Вы всѣ часто попрекаете мнѣ за то, что я угрюмъ и хмура, а ты, Гансъ, слывешь за весельчака въ нашей компаніи... Теперь, кажется, наоборотъ: мнѣ приходится смѣяться за тебя.
   Гансъ принужденно улыбнулся.
   -- Правда, сказалъ онъ:-- мнѣ сегодня грустно... Но вздоръ! я пришелъ сюда пѣть родимыя пѣсни и вспоминать прежніе годы. И такъ, будемъ пѣть и разговаривать, товарищи!
   Гансъ откинулъ назадъ сѣдѣющія свои кудри, и поднявъ стаканъ, запѣлъ нѣмецкую пѣсню, часто раздававшуюся нѣкогда подъ сводами залы суда въ замкѣ Блутгауптъ. Товарищи подтянули и вскорѣ пѣсня, повторенная хоромъ, достигла до ушей мелкихъ разнощиковъ, пировавшихъ въ первой комнатѣ.
   И глубокое молчаніе наступило тамъ... Стаканы, поднесенные уже къ губамъ, опустились обратно на столъ... многія сердца забились... многіе глаза омочились слезами... казалось, вѣтеръ донесъ до нихъ голосъ милой родины...
   -- Браво! закричали разнощики по окончаніи перваго куплета и выпили за здоровье земляковъ, напомнившихъ имъ о Германіи.
   Въ другой комнатѣ всѣ собесѣдники были еще болѣе тронуты. Многіе дрожащимъ голосомъ подтягивали, когда Гансъ запѣлъ второй куплетъ. Напѣвъ пѣсни былъ простъ и исполненъ нѣжной меланхоліи, свойственной всѣмъ пѣснямъ музыкальной Германіи. Характеръ цѣлаго народа выражался въ этой пѣснѣ.
   Выходцы пѣли съ чувствомъ, и съ каждымъ стихомъ новыя воспоминанія раждались въ умъ ихъ: прошедшее пробуждалось... Всѣмъ ясно представилось великолѣпное мѣстоположеніе и посреди его грозный, гордый, древній замокъ...
   Послѣдніе звуки пѣсни замерли въ воздухѣ; стаканы чокнулись; потомъ наступило продолжительное молчаніе.
   -- Доброе было времечко! сказалъ наконецъ Германнъ, глубоко вздохнувъ.
   Гансъ смотрѣлъ на одну точку, и улыбка не сходила съ лица его; онъ какъ-будто улыбался счастливому прошедшему.
   -- Доброе было времечко! повторилъ Германнъ:-- мы были молоды, а замокъ принадлежалъ еще Блутгаупту... Теперь не то!... Родъ Блутгаупта пресѣкся...
   Гансъ задумчиво посмотрѣлъ на него и проговорилъ:
   -- Кто знаетъ?... Можетъ-быть, на свѣтѣ есть еще одинъ Блутгауптъ...
   Іоганнъ покачалъ головой. Другіе собесѣдники съ изумленіемъ посмотрѣли на Дорна.
   -- Помните ли вы графиню Маргариту? спросилъ послѣдній послѣ краткаго молчанія и такимъ тихимъ голосомъ, что товарищи едва могли разслышать слова его.
   -- Помнимъ ли! вскричалъ Германнъ.
   -- Я молюсь ей, прибавилъ Францъ:-- потому-что нѣтъ никакого сомнѣнія, что она причислена на томъ свѣтѣ къ лику святыхъ!
   Гансъ опустилъ глаза.
   -- Жаль, что вы не видали его, проговорилъ онъ.-- Это было точно видѣніе!.. Я думалъ, что она сама предо мною!..
   Онъ замолчалъ. Собесѣдники слушали его, разинувъ рты. Іоганнъ смотрѣлъ на него изъ-подлобья.
   Окно, выходившее на Колодезную-Улицу, было завѣшано кускомъ клѣтчатаго холста. Тугія складки этихъ занавѣсокъ падали косвенно, оставляя съ каждой стороны незакрытыми два уголка окна.
   Германнъ сидѣлъ противъ самаго окна.
   Въ то самое мгновеніе, когда Гансъ Дорнъ хотѣлъ говорить, бывшій фермеръ вздрогнулъ и указалъ пальцемъ на окно.
   Всѣ глаза обратились въ ту сторону.
   Къ самому стеклу было приложено блѣдное лицо, тотчасъ же удалившееся и исчезнувшее во мракѣ.
   Гансъ вздрогнулъ и страшно вскрикнулъ:
   -- Еще!.. еще одно видѣніе!..
   -- Чортъ возьми! сердито закричалъ Іоганнъ: -- я проучу твое видѣніе, сосѣдъ!.. Я покажу ему, каково подглядывать за честными людьми... Задерни занавѣски, Фрицъ, я сейчасъ вернусь.
   Съ этими словами онъ всталъ, схватилъ палку и выбѣжалъ на улицу.
   Іоганнъ не затворилъ за собою двери и по уходѣ его въ отверстіи ея показалось безсмысленное лицо идіота Геньйолета.
   Никто не замѣтилъ его.
   Онъ посмотрѣлъ на собесѣдниковъ глупо ухмыляясь; потомъ пробрался въ комнату и спрятался подъ столъ, возлѣ самой двери.
   

VI.
Маленькій Гюнтеръ.

   Жозефъ Реньйо или Геньйолетъ былъ безобразно сложенъ; огромная голова у него торчала на тонкой шеѣ; пальцами и слѣдками непомѣрной величины оканчивались его тощія руки и ноги. Широкій ротъ его былъ постоянно открытъ съ безсмысленной идіотской улыбкой. Носъ сплющенъ; глаза на выкатѣ; рѣдкіе, рыжеватые волосы спускались до самыхъ бровей, надъ которыми не было лба.
   Онъ усѣлся подъ столомъ и опустилъ языкъ въ рюмку съ водкой, бывшую у него въ рукахъ. Опорожнивъ, или, лучше сказать, вылакавъ рюмку, онъ вынулъ изъ кармана маленькую фляжку и поцаловалъ ее гримасничая, снова наполнилъ рюмку и опять сталъ лакать... Все это онъ дѣлалъ очень-тихо; никто не подозрѣвалъ его пребыванія.
   Іоганнъ былъ на улицѣ. Въ харчевняхъ, какъ и вездѣ, отсутствующіе служатъ предметомъ разговора.
   Собесѣдники стали говорить о хозяинѣ; всѣ соглашались съ тѣмъ, что онъ честный человѣкъ; но бываютъ улыбки, опровергающія слова. Вообще, легко можно было замѣтить, что хозяину харчевни товарищи его не слишкомъ довѣряли.
   -- Онъ сдѣлался ростовщикомъ, сказалъ Германнъ: -- а такихъ людей я не больно уважаю...
   Въ это время воротился Іоганнъ и опять не затворилъ за собою двери. Онъ поставилъ палку въ уголь и сѣлъ на прежнее мѣсто съ недовольнымъ видомъ.
   -- Полноте, господа, сказалъ онъ: -- мы, кажется, не столько пили, чтобъ намъ могли мерещиться домовые... На улицѣ никого нѣтъ... Выпьемъ-ка лучше!
   -- Я очень-хорошо зналъ, что ты никого не найдешь, проворчалъ Гансъ:-- не нашимъ глазамъ найдти мертвеца, когда мертвецъ не захочетъ показаться!..
   -- Экой вздорь!.. сказалъ Іоганнъ.
   Собесѣдники невольно вздрогнули, а Фрицъ набожно перекрестился.
   -- Но кого же ты видѣлъ еще, Гансъ? спросилъ Германнъ.-- Скажи, пожалуйста.
   -- Я видѣлъ не мертвеца... а человѣка живаго, отвѣчалъ продавецъ платья: -- но зачѣмъ говорить объ этихъ вещахъ?.. Вѣдь вы знаете, что я только и думаю о Блутгауптъ!
   Германнъ протянулъ къ нему руку черезъ столъ.
   -- За это мы тебя и любимъ, сосѣдъ! сказалъ онъ: -- у тебя доброе сердце... ты помнишь!
   -- Да полно! закричалъ Іоганнъ, пожавъ плечами:-- что мы здѣсь, на похоронахъ, что ли?.. Поговоримте лучше о живыхъ, а не то мы не выпьемъ и этой бутылки!.. Ну, что, сосѣдъ Гансъ, когда ты отдашь свою дочку за-мужъ? а?
   -- А! вскричалъ Германнъ:-- славная будетъ женка!.. еслибъ мнѣ лѣтъ двадцать съ костей долой...
   -- Она еще дитя, прервалъ его Гансъ:-- до свадьбы далеко!
   -- Хе, хе, хе! засмѣялся скептикъ Іоганнъ: -- ныньче, любезный сосѣдъ, дѣтей уже нѣтъ... и у твоей Гертруды есть глаза... Ну, да я знаю, что говорю!
   -- У ней есть глаза и деньги, прибавилъ Германнъ:-- ты, сосѣдъ Гансъ, найдешь ей добраго, честнаго, работящаго мужа... Только смотри, чтобъ у него были и честное ремесло и денежка на черный день... Глупостей не дѣлай! Чтобъ жениться, надобно имѣть деньги, а когда ихъ нѣтъ, такъ и любовь пойдетъ къ чорту!
   -- Жалко!.. произнесъ плаксивый голосъ возлѣ двери:-- у Жана Реньйо денегъ нѣтъ...
   Всѣ обратились въ ту сторону, откуда слышался голосъ, и замѣтили Гепьйолета, сидѣвшаго подъ столомъ и преспокойно лакавшаго водку.
   Іоганнъ мигнулъ собесѣдникамъ и засмѣялся.
   -- Я не хотѣлъ говорить тебѣ объ этомъ, сосѣдъ, сказалъ онъ:-- но, кажется., бѣдный Жанъ ухаживаетъ за твоей дочкой.
   -- Жанъ добрый, честный малой, возразилъ продавецъ платья:-- онъ содержитъ всю семью... но, признаюсь, я не хотѣлъ бы отдать ему свою Гертруду.
   -- Еще бы! вскричали всѣ въ одинъ голосъ.
   Геньйолетъ выползъ изъ-подъ стола и сѣлъ верхомъ на скамью.
   -- Ну, пошла! закричалъ онъ весело, принявъ любимую свою позицію: -- пошла, кляча!..
   Потомъ прибавилъ плаксивымъ голосомъ:
   -- Геньйолету очень пить хочется... а онъ знаетъ, что братъ его Жанъ говоритъ мамзель Гертрудѣ.
   -- Слышишь? вскричалъ Іоганнъ.
   -- Да, да, продолжалъ Геньйолетъ:-- и каждый вечеръ мамзель Гертруда надуваетъ стараго Ганса!
   -- Это что такое? проворчалъ сквозь зубы Германнъ.
   -- Какъ же она надуваетъ его? Скажи, Жозефочка, спросилъ Іоганнъ ласковымъ тономъ: -- если скажешь, такъ я попотчую тебя рюмочкой.
   -- Не люблю вина, сказалъ Геньйолетъ съ презрѣніемъ: -- дай мнѣ лучше четыре су.
   -- Дамъ; только скажи, Геньйолетъ.
   Идіотъ сталъ покачиваться на скамьѣ. Гансъ былъ совершенно спокоенъ. На лицѣ Іоганна выражалась злобная радость.
   Геньйолетъ покачался еще нѣсколько минутъ, потомъ вдругъ запѣлъ во все горло пѣсню, имъ самимъ сложенную:
   
             Завтра понедѣльникъ,
   А у мамы Реньйо денегъ нѣтъ,
             Чтобъ заплатить за мѣсто;
   И какъ-разъ насъ выгонятъ!
             Въ чистый понедѣльникъ!
   Выгонятъ, да выгонятъ,
             Вотъ тебѣ и праздникъ!
   
   -- Да эту пѣсню мы знаемъ, прервалъ его Іоганнъ:-- а дальше что?..
   Идіотъ безсмысленно посмотрѣлъ на него, потомъ какъ-будто сталъ припоминать.
   -- А рюмочку-то ты хотѣлъ поднести? сказалъ онъ.
   Іоганнъ взялъ бутылку со стола и наполнилъ фляжку идіота.
   -- Ну, кляча! закричалъ онъ, стуча изо всей силы по скамьѣ.
   Потомъ опять запѣлъ:
   
   Каждый вечеръ Жанъ Реньйо
   Мамѣ деньги носитъ,
   Чтобъ хлѣбца купила!
   Да мнѣ онъ су даетъ,
   Чтобы я не говорилъ,
   Что къ мамзель Гертрудѣ ходитъ,
   И цалуетъ, да цалуетъ!
             Вотъ тебѣ и праздникъ!
   
   Всѣ собесѣдники улыбнулись. Гансъ слегка нахмурилъ брови.
   -- Сосѣдъ, сказалъ онъ Іоганну:-- ты хотѣлъ огорчить меня, но тебѣ не удалось... Жанъ Реньйо бѣденъ, это я знаю и безъ тебя, но онъ честенъ... а Гертруда моя скорѣе умретъ, нежели захочетъ огорчить отца!
   Іоганнъ съ досадой сжалъ губы.
   -- Пошелъ вонъ! закричалъ онъ идіоту, погрозивъ ему кулакомъ.
   Гость убѣжалъ припрыгивая.
   -- Я самъ былъ бѣденъ, проговорилъ Гансъ какъ-бы про себя: -- однако Гертруда моя, не была несчастлива!..
   Іоганнъ былъ порядочно зажиточенъ; но, желая еще болѣе увеличить свое состояніе, онъ сдѣлался ростовщикомъ. Занятіе очень-скверное, но доходное... Не смотря, однакожь, на свое относительное богатство, Іоганнъ былъ скупъ. У него былъ племянникъ, которому онъ самъ помогать не хотѣлъ, и потому прочилъ за него дочь Ганса съ приданымъ, о которомъ всѣ говорили. Въ этотъ самый вечеръ, онъ хотѣлъ порѣшить дѣло, но ему не удалось, и онъ нахмурился.
   Наступило продолжительное молчаніе, вскорѣ приведшее всѣхъ незамѣтнымъ образомъ къ прежнимъ воспоминаніямъ. Каждый невольно воротился къ прежнимъ мыслямъ, и когда, наконецъ, Германнъ снова произнесъ имя Блутгаупта, всѣ уже забыли объ идіотѣ.
   -- Какъ бы то ни было, сказалъ бывшій фермеръ замка: -- а никому неизвѣстны подробности этой страшной исторіи...
   -- Дѣла демона, проговорилъ другой фермеръ: -- всегда остаются тайною... а истребленіе рода Блутгаупта дѣло демона!
   -- Ужасная была ночь! продолжалъ Германнъ.-- Страшно подумать, что тогда было въ замкѣ!
   Фрицъ хотѣлъ поднести стаканъ ко рту, но рука его дрожала.
   -- Въ замкѣ и внѣ замка, проговорилъ онъ: -- о, да! ужасная была ночь!.. Адъ былъ мраченъ... и я постоянно слышу крикъ, не дающій мнѣ спать и заставляющій меня пить... пить и пить, чтобъ забыться!
   Онъ провелъ рукою по лбу, на которомъ выступило нѣсколько капель пота.
   -- Одинъ изъ насъ, сказалъ Іоганнъ:-- знаетъ, кажется, всѣ подробности... именно сосѣдъ Гансъ... Но онъ скрытенъ; не довѣряетъ старымъ товарищамъ.
   Гансъ не отвѣчалъ.
   -- Правда, Гансъ все молчитъ, сказалъ Германнъ.-- Однако онъ почти всю ночь пробылъ въ спальнѣ графини Маргариты... а жена его, царство ей небесное! всю ночь не выходила оттуда.
   Гансъ все молчалъ; онъ казался погруженнымъ въ размышленія.
   -- Мы всѣ слышали, продолжалъ Германнъ, понизивъ голосъ: -- что къ утру три красные человѣка явились въ замкѣ Блутгауптѣ, какъ дѣлаютъ они искони-вѣковъ въ случаѣ чьего-нибудь рожденія и смерти... Клаусъ, который теперь на службѣ въ домѣ Гельдберга, видѣлъ, какъ они мчались въ утреннемъ туманѣ, когда онъ возвращался изъ Гейдельберга, куда его посылала наша бѣдная графиня... Первый скакалъ сломя голову; онъ былъ огненно-краснаго цвѣта; второй скакалъ съ ребенкомъ на рукахъ; у третьяго была перекинута черезъ сѣдло женщина въ обморокѣ...
   Старые слуги и васаллы Блутгаупта сто разъ слышали эту исторію, но каждый разъ слушали се съ новымъ участіемъ. Они сами играли, такъ-сказать, роль въ этой таинственной легендѣ и въ нѣсколькихъ шагахъ отъ нихъ совершилось дѣло дьявола...
   -- Ребенокъ былъ сынъ дьявола, сказалъ Іоганнъ:-- а женщина была Гертруда, на которой сосѣдъ нашъ Гансъ женился полгода спустя.
   Гансъ обратилъ на него строгій взоръ.
   -- Ребенокъ былъ законный наслѣдникъ Блутгаупта, произнесъ онъ медленно: -- а женщина была кроткое существо, молящееся теперь, за насъ предъ престоломъ Всевышняго.
   Іоганнъ сдѣлалъ нетерпѣливое движеніе.
   -- Конечно, сказалъ онъ: -- намъ съ тобой, Гансъ, и спорить нельзя: ты знаешь, а мы не знаемъ; но зачѣмъ же ты молчишь и скрываешь отъ добрыхъ пріятелей то...
   -- О чемъ я долженъ молчать, прервалъ его Гансъ.-- Я слабъ... у меня есть дочь, у которой я единственный покровитель... Еслибъ слова мои могли быть полезны наслѣднику нашего стараго господина, такъ, -- Богъ мнѣ свидѣтель!-- я не сталъ бы молчать... хоть бы мщеніе ихъ и уничтожило меня!
   -- Чье мщеніе? спросилъ съ живостію Іоганнъ, изъ-подлобья взглянувъ на Ганса.
   -- Они люди могущественные, продолжалъ Гансъ вмѣсто отвѣта: мы ничего не можемъ сдѣлать противъ нихъ, ничѣмъ не можемъ помочь наслѣднику Блутгаупта!
   -- Стало-быть, не дьяволъ, проговорилъ одинъ изъ собесѣдниковъ: -- задушилъ графа Гюнтера и задавилъ графиню Маргариту?
   -- У дьявола здоровыя плечи, сказалъ Германнъ: -- все можно свалить на нихъ!
   -- Однакожь, Гансъ, прибавилъ Іоганнъ небрежно: -- чортовъ ли онъ сынъ или нѣтъ; но ты, какъ воспитатель его, долженъ же знать, куда онъ дѣвался?
   -- Долженъ бы, но не знаю! отвѣчалъ продавецъ платья.-- Впрочемъ, это обстоятельство не тайна, и я могу все разсказать вамъ.
   "Послѣ смерти графа Гюнтера, я удалился съ Гертрудой въ имѣніе Роте, гдѣ у меня были родные. Ребенка мы взяли съ собой и втайнѣ воспитывали его. Только сыновья графа Ульриха знали нашу тайну и иногда навѣщали нашу хижинку. Они были еще очень-молоды и очень-бѣдны. Они были изгнаны и не имѣли ни денегъ, ни пристанища; но они трудились, ѣли сухой хлѣбъ, пили чистую воду, чтобъ только быть въ состояніи воспитать ребенка, котораго страстно любили...
   "Я часто замѣчалъ слезы на глазахъ благороднаго Отто, когда онъ смотрѣлъ на спокойно-почивавшаго племянника своего... Онъ, вѣроятно, думалъ о графинѣ Маргаритѣ, на которую ребенокъ походилъ поразительно.
   "Я видѣлъ, какъ безпечный Гётцъ и легкомысленный Альбертъ наклонялись со слезами на глазахъ и въ сильномъ волненіи надъ колыбелкой...
   "У маленькаго Гюнтера были бы три могущественные защитника, еслибъ Богу было угодно... Гюнтеръ былъ прелестенъ собою. Кроткая душа матери отражалась въ его большихъ голубыхъ глазахъ. Мы съ Гертрудой готовы были пожертвовать жизнію, чтобъ только избавить его отъ слезинки...
   "Прошло четыре года. Жена моя стала беременна и родила дочь, единственное утѣшеніе мое на этомъ свѣтѣ. Около того времени, три брата внезапно перестали навѣщать насъ. Ихъ одолѣли враги; полиція схватила ихъ и заключила въ темницу.
   "Мы не знали, что происходитъ въ замкѣ Блутгауптъ; но, кажется, тамъ не забывали ужасной ночи. Всѣ продолжали называть законнаго наслѣдника своего господина сыномъ дьявола... Впрочемъ, вы, Германнъ и Фрицъ, должны это знать лучше меня: вѣдь вы были еще въ Вюрцбургѣ въ то время."
   -- Мы повторяемъ только то, что другіе говорили, возразилъ Германнъ, какъ-бы пристыженный:-- а всѣ увѣряли, что отецъ дитяти былъ дьяволъ... и посуди самъ, Гансъ, графъ Гюнтеръ былъ ужь очень-старъ.
   Іоганнъ, слушавшій Ганса съ жаднымъ вниманіемъ, кивнулъ головой въ подтвержденіе словъ Германна и злобно улыбнулся.
   Фрицъ пилъ. Взоръ его былъ мраченъ и неподвиженъ; губы шевелились по-временамъ, но никто не слышалъ того, что онъ произносилъ.
   -- Вскорѣ всеобщее вниманіе было обращено на насъ, продолжалъ Гансъ.-- Тайна сдѣлалась гласною; всѣ узнали, что мнимый сынъ дьявола былъ у насъ въ домѣ... и, по странному противорѣчію, не смотря на это страшное проклятіе, всѣ васаллы Блутгаупта ожидали его...
   "Вы сами знаете, въ какомъ несчастномъ положеніи были тогда крестьяне!... Промышленники, заступившіе мѣсто благородныхъ, вѣковыхъ дворянъ, сбирали со всѣхъ непомѣрныя подати. Богатыя, плодородныя поля едва доставляли бѣднымъ земледѣльцамъ насущный хлѣбъ! Всѣмъ завладѣли жадные хозяева и вскорѣ фермеры стали удаляться, чтобъ съискать новую отчизну!..."
   -- Правда, правда, проговорилъ Германнъ.
   -- Люди, продолжалъ Гансъ Дорнъ: -- появившіеся въ замокъ въ послѣдніе годы жизни стараго графа: Жидъ Моисей Гельдъ, Маджаринъ Яносъ, докторъ Хозе-Мира, Голландецъ фан-Прэтъ, Реньйо были еще тамъ...
   При имени Реньйо, Фрицъ устремилъ на продавца платья дикій, блуждающій взоръ.
   -- Я одинъ былъ на краю Ада, пробормоталъ онъ невнятнымъ голосомъ: -- и вотъ уже двадцать лѣтъ, какъ не могу заснуть спокойно!...
   Германнъ и другіе собесѣдники заставили его замолчать. Іоганнъ заботился о томъ, чтобъ стаканы не были пусты и вмѣстѣ съ тѣмъ внимательно слушалъ.
   Гансъ продолжалъ:
   "Однажды, бѣдная жена моя осталась одна дома. Она кормила въ то время Гертруду грудью. Маленькій Гюнтеръ игралъ на дворѣ.
   "Вдругъ она услышала жалобный крикъ. Поспѣшно положивъ Гертруду въ колыбель, она выбѣжала за порогъ. Маленькій Гюнтеръ исчезъ. Вдали слышался еще жалобный крикъ дитяти и въ облакѣ пыли жена моя увидѣла всадника, скакавшаго во весь галопъ. Ей показалось, что то былъ Яносъ, Маджаринъ...
   "Сыновья Ульриха спаслись изъ темницы. Они потребовали у насъ отчета во ввѣренномъ намъ сокровищѣ. Мы показали имъ пустую колыбель...
   "Много лѣтъ прошло съ-тѣхъ-поръ. Моя бѣдная Гертруда умерла. Терпѣливо и неутомимо искалъ я сына своего стараго господина. Сыновья графа Ульриха дѣлали то же, не смотря на всѣ опасности, которымъ подвергались; но всѣ поиски были тщетны. Похитившіе ребенка умѣли скрыть его... и, быть-можетъ, послѣдній потомокъ рода Блутгауптъ подвергся одинакой участи съ своими родителями..."
   Гансъ замолчалъ и подперъ голову рукою.
   Собесѣдники ждали гораздо-болѣе сверхъестественности отъ таинственной исторіи.
   -- Какъ! вскричалъ Іоганнъ: -- сынъ дьявола умеръ?
   -- Должно полагать, возразилъ Германнъ: -- а такъ-какъ сыновья графа Ульриха дѣти незаконнорожденныя, то конецъ всему роду Блутгауптовъ!
   Всѣ вздохнули. Гансъ перебиралъ еще густыя кудри своихъ сѣдѣющихъ волосъ.
   -- Не знаю, проговорилъ онъ, отвѣчая на собственную мысль.-- Боже мой, не знаю!.. Но никогда я не встрѣчалъ такого поразительнаго сходства . У меня не выходитъ изъ памяти лицо этого молодаго...
   -- Онъ не все разсказалъ, проворчалъ Іоганнъ:-- онъ скрываетъ отъ насъ главное!
   -- Если это онъ! продолжалъ Гансъ съ сверкающимъ взоромъ: -- если я видѣлъ наслѣдника Блутгаупа!..
   Германнъ хотѣлъ что-то спросить, но Іоганнъ удержалъ его.
   Гансъ всплеснулъ руками и поднялъ глаза къ небу.
   -- Чѣмъ болѣе думаю, тѣмъ болѣе убѣждаюсь... что это онъ... онъ!
   -- А гдѣ же онъ? спросилъ Германнъ.
   Восторгъ Ганса внезапно прекратился; щеки его покрылись блѣдностью.
   -- Я глупецъ!.. проговорилъ онъ съ грустной улыбкой: -- пейте, товарищи, и не спрашивайте... Я видѣлъ сегодня молодаго человѣка, походившаго на графиню Маргариту... Сходство было поразительное, это правда... но еслибъ онъ и точно быль сынъ Блутгаупта, такъ есть-ли чему радоваться?
   -- Мы здоровы, сильны! сказалъ Германнъ съ жаромъ:-- мы можемъ помочь сыну нашего бывшаго господина...
   -- Благодарю за это слово, Германнъ! сказалъ Гансъ: -- если когда-нибудь тебѣ понадобится помощь друга, смѣло приходи ко мнѣ... но ни здоровье, ни сила наша не помогутъ юношѣ, о которомъ я говорю,-- прибавилъ онъ съ грустію: -- черезъ нѣсколько часовъ все будетъ кончено для него... Впрочемъ, не нашему брату быть защитникомъ и покровителемъ графа... Настоящихъ покровителей его нѣтъ... они опять въ темницѣ...
   Онъ покачалъ головой и протянулъ стаканъ къ Іоганну; послѣдній вылилъ въ стаканъ его остатокъ изъ послѣдней бутылки и ушелъ въ погребъ за новыми.
   Наступила минута молчанія послѣ ухода хозяина.-- Гансъ опустилъ голову и забылъ о стаканѣ съ виномъ, который держалъ въ рукахъ.
   -- Все это вздоръ! вскричалъ онъ внезапно съ яростію:-- сыновья Ульриха никогда не выйдутъ изъ темницы... пускай же онъ умираетъ!
   Онъ поднялъ стаканъ, но въ то самое время, когда подносилъ стаканъ ко рту, кто-то коснулся плеча его.-- Онъ оглянулся и отскочилъ.
   За нимъ стоялъ мужчина. Никто не замѣтилъ, какъ онъ вошелъ. Незнакомецъ былъ высокъ ростомъ и закутанъ въ широкій плащъ.
   Изъ-подъ шляпы, надвинутой на глаза, видно было блѣдное лицо, показавшееся за нѣсколько минутъ предъ тѣмъ за окномъ.
   Гансъ хотѣлъ произнесть чье-то имя, по незнакомецъ приложилъ палецъ ко рту и сдѣлалъ ему повелительный знакъ, чтобъ онъ за нимъ слѣдовалъ...
   

VII.
Пришлецъ съ того св
ѣта.

   Когда незнакомецъ удалился съ Гансомъ Дорномъ, собесѣдники молча посмотрѣли другъ на друга, какъ люди, пораженные одною мыслію. Никто не спросилъ, кто былъ этотъ незнакомецъ...
   -- Заговори только о чортѣ, а онъ тутъ-какъ-тутъ!-- сказалъ одинъ изъ собесѣдниковъ: -- слышалъ ли кто-нибудь изъ васъ, какъ онъ вошелъ?
   Всѣ отвѣчали отрицательно.
   Германнъ всталъ, пошелъ къ двери, отворилъ и затворилъ ее раза три. Дверь скрипѣла. Потомъ онъ воротился на свое мѣсто и опорожнилъ стаканъ.
   -- Дверь скрипитъ, сказалъ онъ: -- не въ замочную же скважину онъ пролѣзъ!
   -- Узналъ ли ты его, Германнъ?-- спросилъ одинъ изъ собесѣдниковъ.
   -- Узналъ, отвѣчалъ бывшій фермеръ.
   -- Который же это?
   -- Вотъ въ томъ-то и задача! Лѣтъ двадцать уже, какъ я не видалъ ихъ... притомъ же, я никогда не могъ различить ихъ...
   Іоганнъ воротился съ полными бутылками. Всѣ собесѣдники замолчали, и никто не сказалъ слова о происшедшемъ. Никто не касался вина, не смотря на всѣ убѣжденія Іоганна. У каждаго было что-то тяжелое на-сердцѣ. Одинъ Фрицъ продолжалъ пить не останавливаясь и не принимая никакого участія въ общей озабоченности. Онъ бормоталъ несвязныя рѣчи... Говорилъ о блутгауптскомъ "Адѣ" и о страшномъ крикѣ, отзывавшемся въ ушахъ его, о лицѣ подлаго убійцы, освѣщенномъ луной...
   Но всѣ уже знали эту исторію, потому-что Фрицъ не въ первый разъ напивался и не въ первый разъ ее разсказывалъ. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
   Гансъ Дорнъ и незнакомецъ медленно шли по улицѣ. Блѣдный свѣтъ фонарей падалъ на высокую, статную фигуру барона фон-Родахъ, закутанную въ широкій плащъ.
   Послѣ грубаго отвѣта привратника, баронъ терпѣливо продолжалъ свои поиски. Случайно остановившись на углу Колодезной-Улицы, онъ услышалъ звуки знакомой пѣсни. Скоро дошедъ до харчевни Жирафы, онъ заглянулъ въ окно и увидѣлъ Ганса съ товарищами. Движеніе Іоганна, схватившагося за палку, не ускользнуло отъ него, и онъ поспѣшно удалился.
   По прошествіи нѣсколькихъ минутъ, онъ возвратился, вошелъ въ первую залу и велѣлъ себѣ подать стаканъ вина. Разнощики, разгоряченные виномъ, громко разговаривали, и никто не обратилъ вниманія на барона, который, воспользовавшись той минутой, когда Іоганнъ вышелъ, не затворивъ за собою двери, вошелъ во вторую комнату.
   Вышедъ на улицу. Гансъ и баронъ прошли нѣсколько шаговъ молча. Гансъ былъ сильно взволнованъ и не находилъ словъ. Баронъ размышлялъ о чемъ-то.
   -- Слава Богу! произнесъ наконецъ торгашъ: -- я уже не надѣялся увидѣться съ вами...
   Баронъ, невольно ускорявшій шаги подъ вліяніемъ сильнаго внутренняго волненія, вдругъ остановился. Съ уваженіемъ, смѣшаннымъ съ любовію, смотрѣлъ Гансъ на мужественное и благородное лицо барона, освѣщенное фонаремъ, возлѣ котораго они остановились.
   Гансъ хотѣлъ еще что-то сказать, но баронъ остановилъ его знакомъ.
   -- Говори мнѣ о молодомъ человѣкѣ, сказалъ онъ.
   -- Если вы слышали, что я тамъ разсказывалъ, возразилъ Гансъ:-- такъ вы все слышали... онъ приходилъ ко мнѣ сегодня вечеромъ, и мнѣ показалось, что сама графиня Маргарита предстала предо мною...
   Лицо Родаха еще болѣе поблѣднѣло.
   -- Онъ поразительно похожъ на нее, -- продолжалъ продавецъ платья.-- Ея глаза, ея кроткая улыбка...
   -- Знаю, возразилъ Родахъ: -- я видѣлъ его...
   -- Видѣли... Что же?
   -- Это онъ!
   Гансъ приложилъ обѣ руки къ сердцу.
   -- Въ такомъ случаѣ, самъ Господь прислалъ васъ!
   -- Не знаешь ли, какъ его зовутъ?
   -- Францомъ.
   Баронъ не могъ удержать движенія радости.
   -- Ты видишь! вскричалъ онъ: -- нѣмецкое имя!..
   Гансъ покачалъ головой.
   -- Это не доказательство, сказалъ онъ грустно:-- молодой человѣкъ сказалъ мнѣ, что онъ Французъ и не знаетъ нашего языка.
   Выраженіе радости исчезло съ лица барона.
   -- Нѣтъ, это онъ! сказалъ Родахъ послѣ минутнаго молчанія:-- это онъ! я въ томъ увѣренъ!... Сердце не обманетъ меня!... Долго тяготѣла надъ нами рука Всевышняго, по наконецъ Онъ сжалился надъ нами... Зачѣмъ приходилъ къ тебѣ молодой человѣкъ?
   -- Продавать свое платье.
   -- Стало-быть, онъ бѣденъ?
   -- У него ничего нѣтъ... Я говорилъ съ нимъ не болѣе десяти минутъ, по знаю всю его исторію... онъ благородный юноша, безпеченъ и вѣтренъ какъ дитя, но храбръ какъ мужъ . Онъ былъ довольно-долгое время прикащикомъ въ банкирскомъ домѣ, откуда его вдругъ прогнали ни за-что, ни про-что... Жилъ около двухъ мѣсяцевъ послѣднимъ жалованьемъ... Платье, проданное имъ мнѣ, послѣднее имущество его, и онъ рѣшился промотать все въ эту же ночь.
   -- Много ли ты далъ ему?
   -- Двѣсти-пятьдесятъ франковъ.
   -- Что же онъ хочетъ дѣлать съ этими деньгами?
   -- Во-первыхъ, заплатить какой-то должокъ,-- отвѣчалъ Гансъ: -- бездѣлицу, кажется, два луидора... потомъ хочетъ взять на прокатъ маскарадный костюмъ и дать завтракъ въ англійской кофсйной...
   -- Потомъ?
   Гансъ понизилъ голосъ.
   -- Онъ хочетъ драться завтра въ шесть часовъ... Онъ никогда не бралъ въ руки шпаги, и потому хочетъ взять урокъ, чтобъ знать, по-крайней-мѣрѣ, пріемы.
   Слушая продавца, баронъ фон-Родахъ невольно улыбнулся. Съ отеческою снисходительностью представлялъ онъ себѣ прекраснаго юношу, безпечнаго и беззаботнаго, бросающаго послѣдній луидоръ, чтобъ весело идти на встрѣчу смерти... Но вдругъ лицо его омрачилось. Въ гордомъ взглядѣ его выразилась нѣжная заботливость.
   -- Дуэль! проговорилъ онъ.-- Въ эти лѣта! Онъ, вѣроятно, былъ сильно озабоченъ?
   -- Да, онъ былъ очень озабоченъ тѣмъ, какъ бы достать деньги, чтобъ весело провести ночь! возразилъ Гансъ.-- Онъ смѣялся, признаваясь мнѣ, что никогда не бралъ шпаги въ руки, во, не смотря на то, божился, что помучитъ своего противника и даромъ не дастъ убить себя...
   -- А противникъ его искусенъ? спросилъ Родахъ, насупивъ брови.
   -- Одинъ изъ первыхъ фехтовальщиковъ въ Парижѣ!
   -- Какъ его зовутъ?
   -- Молодой человѣкъ не говорилъ мнѣ этого.
   Родахъ прошелъ еще нѣсколько шаговъ въ сильномъ волненіи.-- Ему невольно и безпрестанно приходилъ на память разговоръ, подслушанный имъ на углу Улицы-Фонтановъ.
   Гансъ слѣдовалъ за нимъ, опустивъ голову. Онъ былъ почти увѣренъ, что покровитель, появленіе котораго сначала столько его обрадовало, уже опоздалъ. Какъ отъискать молодаго человѣка въ пестрой толпѣ масокъ? Они имѣли всего только одну ночь срока, потому-что на другой день ему предстоялъ поединокъ... поединокъ неровный, на который молодой Францъ шелъ какъ жертва, готовая пасть!
   Пройдетъ нѣсколько часовъ, и надежда, на минуту пробужденная, исчезнетъ навсегда!..
   Тѣ же мысли толпились и въ умѣ барона Родаха; но опасенія Ганса не могли сравниться съ боязнію, сжимавшею его сердце... Онъ много страдалъ въ свою жизнь, и въ эту минуту всѣ страданія его пробудились вмѣстѣ, какъ нѣсколько растравленныхъ ранъ... На юношѣ, которому угрожала смерть, сосредоточивались всѣ надежды, всѣ воспоминанія его. Годы и опытность закалили его твердость, научили бороться съ несчастіемъ, и новый ударъ не сразилъ его. По прошествіи нѣсколькихъ минутъ, баронъ внезапно остановился и обратился къ Гансу:
   -- И ты не отговорилъ его?
   -- Вспомните, когда вамъ было восьмнадцать лѣтъ, возразилъ торгашъ: -- что бы вы отвѣчали тому, кто сталъ бы уговаривать васъ наканунѣ перваго поединка?
   -- Я былъ безразсудно отваженъ! проговорилъ баронъ.
   -- Та же горячая, пламенная кровь течетъ въ жилахъ его, продолжалъ торгашъ: -- всѣ ужасы ада не заставятъ его отступить на шагъ!
   Въ глазахъ Родаха сверкнула молнія.
   -- Тѣмъ лучше! тѣмъ лучше! проговорилъ онъ какъ-бы невольно.
   Гансъ глубоко вздохнулъ, и восторгъ барона прошелъ. Онъ скрестилъ руки на груди и нетерпѣливо топнулъ ногой.
   -- Однакожь, я долженъ отъискать его! сказалъ онъ.-- Времени немного, одна ночь!
   -- Я ищу его пятнадцать лѣтъ! проговорилъ бѣдный Гансъ.
   Родахъ вдругъ поднялъ голову.
   -- Ты говорилъ, что онъ хотѣлъ взять урокъ фехтованья? спросилъ онъ съ живостію.
   -- Да; только онъ больше заботился о маскарадѣ.
   -- Не сказалъ ли онъ, къ какому фехтмейстеру намѣренъ идти?
   Гансъ почесалъ лобъ.
   -- Можетъ-быть и сказалъ, отвѣчалъ онъ:-- да я не помню.
   -- Подумай! подумай! вскричалъ Родахъ съ жаромъ:-- вспомни, дѣло идетъ о жизни его!
   Бѣдный Гансъ продолжалъ почесывать себѣ лобъ.
   -- Постойте! проговорилъ онъ: -- ахъ, Боже мой! Кажется, онъ сказалъ мнѣ... только я не знаю этого имени... постойте... нѣтъ! не помню!
   И онъ съ отчаяніемъ сдавилъ лобъ обѣими руками.
   -- Постойте! вскричалъ онъ вдругъ:-- кажется, онъ сказалъ: "я пойду къ первому фехтмейстеру..."
   -- Но имя, имя!
   -- На языкѣ вертится... постойте! вскричалъ продавецъ платья, дѣлая неимовѣрныя усилія, чтобъ преодолѣть свою память: -- я слышалъ уже это имя... слышалъ... какъ зовутъ перваго фехтмейстера?
   -- Гризье.
   -- Гризье! вскричалъ Гансъ съ радостію.
   Родахъ вздохнулъ изъ глубины души.
   -- Мнѣ кажется, сказалъ онъ:-- что съ-тѣхъ-поръ, какъ я пріѣхалъ въ Парижъ, самъ Господь ведетъ меня... Гансъ, другъ мой, наша добрая звѣзда не угасла еще на небѣ!
   -- Гризье! возразилъ торгашъ: -- такъ и есть: Гризье!...
   -- Онъ будетъ спасенъ, сказалъ Родахъ: -- если это тотъ, кого мы ищемъ, на колѣняхъ будемъ благодарить Господа!... А не онъ -- такъ тѣмъ лучше для него!
   Онъ пожалъ руку Ганса, перебросилъ конецъ плаща черезъ плечо, и скорыми шагами удалился.
   Гансъ хотѣлъ еще что-то сказать, но незнакомецъ уже исчезалъ во мракѣ. Только возлѣ фонарей рисовался черный силуэтъ его, да раздавались звуки шпоръ, ударявшихъ о плиты троттуаровъ.
   

VIII.
Патріархальная семейная жизнь.

   Контора банкирскаго дома Гельдберга, Рейнгольда и компаніи, находилась въ улицѣ Виль-л'Эвекъ, въ Предмѣстьи-Сент-Оноре, въ красивомъ зданіи, вѣроятно построенномъ какимъ-нибудь вельможею въ началѣ царствованія Лудовика XVI и послѣ революцій впавшее во власть финансовой знати.
   Независимо отъ главныхъ частей зданія, имѣвшихъ аристократическую наружность, г. фон-Гельдбергъ пристроилъ обширные флигеля, въ которыхъ множество писарей и прикащиковъ стальными перьями царапали разлинованную бумагу коммерческихъ книгъ.
   Эти писари и прикащики считали себя втрое-важнѣе министерскихъ чиновниковъ. Высокое уваженіе, которымъ пользовался домъ Гельдберга, отражалось и на служащихъ у него.
   И точно, любо было смотрѣть на эту образцовую контору. Тамъ, отъ конторщиковъ, украшенныхъ орденами, до старыхъ наполеоновскихъ солдатъ, отворявшихъ двери, все внушало довѣріе, все было въ порядки, спокойно, тихо. Шумъ лакированныхъ ботинокъ заглушали коврики; глаза, ослѣпленные бѣлоснѣжными галстухами, находили отдохновеніе въ зеленыхъ очкахъ.
   Въ 1844 году, этимъ домомъ управлялъ Авель-фон-Гельдбергъ, съ двумя главными компаньйонами своего отца: кавалеромъ Рейнгольдомъ и богатымъ иностраннымъ докторомъ, по имени ХозеМира.
   Г. фон-Гельдбергъ-отецъ былъ уже очень-старь и истощенъ дѣятельною жизнію. Онъ принадлежалъ къ числу промышленыхъ и безпокойныхъ людей, трудящихся неусыпно, неутомимо и непользующихся плодами своихъ усилій. Эти люди похожи на шелковичныхъ червей, дѣлающихъ себѣ коконы, въ которыхъ они умираютъ. Они накопляютъ мильйоны, а признательные наслѣдники ставятъ имъ мраморные памятники на Кладбищѣ-Отца-Лашеза.
   Старикъ Гельдбергъ давно уже удалился отъ дѣлъ. Дѣти и компаньйоны, питавшіе къ нему безпредѣльное уваженіе, увѣряли, будто-бы старикъ вполнѣ наслаждался мирнымъ счастіемъ, заслуженнымъ трудами цѣлой жизни. Это было весьма-вѣроятно. Не смотря на то, въ конторѣ носились слухи, сильно противорѣчившіе мнимому блаженству стараго банкира. Говорили, что онъ совсѣмъ не по доброй волѣ удалился отъ дѣлъ. Послѣ игры, коммерція самое увлекательное изъ всѣхъ занятій. Всѣ знали, что старый Гельдбергъ былъ воплощенная коммерція. Можно ли было послѣ этого повѣрить взезапной любви къ отдыху, успокоенію?... Говорили, что почтенный старикъ сдѣлался жертвой семейнаго заговора. Всѣ возстали противъ него: компаньйоны, сынъ, блистательная г-жа де-Лорансъ, графиня Лампіонъ и даже Ліа, кроткое дитя, съ нѣжною любовью и погіечительностью ухаживавшая за отцомъ.
   Если и было принужденіе, такъ ужь во всякомъ случаѣ въ пользу старика: въ этомъ не было никакого сомнѣнія. Три дочери Гельдберга, ангелы кротости, не могли имѣть недобродѣтельныхъ намѣреній; Авель не многимъ уступалъ сестрамъ своими добрыми качествами, а компаньйоны были самые благородные люди, самые великодушные друзья.
   Старика заставили предаться покою; отъ него удалили всѣ хлопоты и труды, неприличные уже преклоннымъ лѣтамъ его. Онъ по прежнему былъ главой всего дома, и за власть, отнятую у него, ему платили двойною любовію, удвоеннымъ почтеніемъ. Компаньйоны были его покорнѣйшіе слуги; дѣти обожали его; онъ былъ для всѣхъ идоломъ, -- но идоломъ, поставленнымъ подъ стекло.
   Старый Гельдбергъ покорился. Онъ уже не мѣшался ни въ какія дѣла, не зналъ, что дѣлалось, и когда компаньйоны просили у него совѣта, онъ на отрѣзъ отказывалъ имъ въ помощи своей многолѣтней опытности.
   Гельдбергъ удалился отъ дѣлъ около конца 1838 года, въ самый разгаръ промышленыхъ сатурналій, волновавшихъ всю Францію. До-тѣхъ-поръ, банкирскій домъ его ни разу не отступалъ отъ прямаго пути древнихъ законовъ и обычаевъ. Онъ обиралъ ближняго по древней методѣ: самъ не рискуя ничѣмъ. Доходы его были чисты; счеты ясны; онъ дѣйствовалъ навѣрную, и сундуки его наполнялись хоть не такъ быстро, но постоянно.
   Послѣ удаленія стараго Моисея отъ дѣлъ, внезапно произошла быстрая перемѣна. Коммандитство мало-по-малу проникло въ старый домъ; спекуляціи на асфальтѣ были введены кавалеромъ Рейнгольдомъ; Авель и г-жа де-Лорансъ пріобрѣли акціи на желѣзныя дороги. Гельдбергъ и Компанія появились на четвертыхъ страницахъ журналовъ, и сундуки ихъ, превратившіеся въ бочки Данаидъ, поглотили мильйоны, исчезнувшіе Богъ-вѣсть куда.
   Не смотря на то, домъ сохранилъ свою прежнюю репутацію строгой честности. Однакожь прежніе корреспонденты говорили, что еслибъ старый Моисей не удалился отъ дѣлъ, то дѣла пошли бы совсѣмъ иначе. Они прибавляли, что честный старикъ видѣлъ, понималъ всѣ эти спекуляціи и сильно горевалъ. Какъ-бы стыдясь показываться, онъ запирался на все то время, пока контора была отперта. Никто не смѣлъ тогда безпокоить его. Онъ хотѣлъ быть одинъ, рѣшительно одинъ, отъ девяти часовъ утра до пяти вечера.
   Никто не зналъ, что онъ дѣлалъ въ это время. Тщетно дѣти старались проникнуть тайну отца -- они ничего не узнали, а старикъ отвѣчалъ молчаніемъ на всѣ распросы ихъ.
   Въ-продолженіе шести лѣтъ, каждый день, безъ всякаго исключенія, дверь комнаты его запиралась и отпиралась въ извѣстные часы.
   Между-тѣмъ, въ комнатѣ его не было ничего такого, чѣмъ бы онъ могъ заняться. Онъ не занимался ни живописью, ни точеніемъ, ни механикой; библіотека его состояла изъ однѣхъ еврейскихъ книгъ, за которыхъ лежалъ густой слой пыли: слѣдовательно, онъ и не читалъ. Онъ не спалъ, потому-что постель его всегда оставалась въ томъ видѣ, въ какомъ каммердинеръ оставлялъ ее съ утра.
   Что же онъ дѣлалъ?.. Что же онъ дѣлалъ?...
   Не писалъ ли своихъ мемуаровъ?
   Загадка оставалась неразрѣшенною.
   Въ пять часовъ, онъ сходилъ въ залу, очень-спокойно принималъ ласки дочерей, садился обѣдать, и вечеръ проводилъ въ кругу дѣтей.
   Отъ пяти часовъ до полуночи онъ велъ патріархальную жизнь.
   Часть нижняго этажа была занята конторой. Оффиціальная зала, въ которую собирались компаньйоны и которую называли конференц-залой, находилась въ бель-этажѣ. Остальную часть нижняго этажа занималъ докторъ Хозе-Мира.
   Въ бель-этажѣ правую сторону занималъ самъ старикъ. Лѣвую графиня де-Лампіонъ и Ліа. Въ серединѣ же находились парадные покои.
   Въ третьемъ этажѣ, Авель устроилъ себѣ красивую временную квартиру, потому-что у него былъ свой домъ въ центръ города. Въ этомъ же этажѣ жилъ и кавалеръ Рейнгольдъ.
   За домомъ находился прекрасный большой садъ, выходившій на Улицу-Асторгъ. На концѣ этого сада были два уединенные кіоска, имѣвшіе выходъ на улицу. Обь этихъ кіоскахъ носились забавные слухи. Конторщики разсказывали, что они служили любовнымъ похожденіямъ герцогу де-Барбансаку, прежнему владѣльцу дома. Говорили также, что и герцогиня частенько возвращалась домой въ поздніе часы черезъ одинъ изъ кіосковъ. Впрочемъ, выходъ на улицу былъ какъ-бы нарочно для того устроенъ.
   Одинъ изъ старыхъ конторщиковъ разсказывалъ еще, что однажды утромъ онъ собственными глазами видѣлъ, какъ рано утромъ изъ кіоска вышелъ мужчина, закутанный въ плащъ. Товарищи его хотѣли удостовѣриться въ справедливости этихъ словъ и нѣсколько дней сряду караулили на углу Асторгской-Улицы. Но никто не выходилъ, и исторія была забыта...

. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .

   Было около восьми часовъ вечера, и вся семья Гельдберга собралась въ маленькой гостиной въ бель-этажѣ. Тамъ, обыкновенно, старый Моисей любилъ сидѣть послѣ обѣда. Гостиная эта была убрана со всею роскошью и пышностью, приличною огромному богатству дома Гельдберга. Картины лучшихъ мастеровъ, изображавшія сюжеты изъ Ветхаго Завѣта, украшали стѣны. Мебель отличалась восточными формами и была разставлена по мягкому ковру.
   Гостиная была освѣщена двумя подсвѣчниками съ тремя свѣчами, по еврейскому обычаю. Въ одномъ углу стояла красивая курильница въ видѣ жертвенника и распространяла въ воздухѣ благоуханіе.
   Возлѣ камина, сидѣлъ г. фон-Гельдбергъ въ единственномъ креслѣ, находившемся въ комнатѣ.
   Онъ былъ дряхлый старикъ. Рѣдкіе волосы, бѣлые какъ снѣгъ, вѣнчали лоснящійся его черенъ. Лицо его было желто и перерѣзано безчисленнымъ множествомъ морщинъ. Онъ сидѣлъ согнувшись; подбородокъ его касался груди.
   Впрочемъ, онъ былъ весьма-почтеннаго вида. Только по одному можно было узнать въ немъ Моисея Гельда, бывшаго ростовщика Франкфуртской Юденгассе: по маленькимъ сѣрымъ глазамъ, живость которыхъ была умѣрена годами, но въ которыхъ по-временамъ вспыхивалъ еще внутренній огонь.
   Онъ сидѣлъ неподвижно, устремивъ довольный взоръ на дѣтей, собравшихся вокругъ его.
   Возлѣ него сидѣла на подушкахъ старшая дочь его, Сара,-- г-жа де-Лорансъ. При свѣчахъ, красота ея была ослѣпительна. Черные глаза ея сверкали; нѣсколько рядовъ коралловъ придавали еще болѣе блеска чернымъ какъ смоль волосамъ ея. Вообще она походила на одну изъ поэтическихъ восточныхъ жрицъ радости... Она полулежала на подушкахъ, опершись на ручку кресла отца. Въ этомъ положеніи всѣ формы ея обрисовывались плѣнительно. Въ рукахъ ея была книга, которую она читала отцу тихимъ, нѣжнымъ голосомъ.
   За нею, мужчина лѣтъ сорока, разговаривалъ съ Эсѳирью, второю дочерью Моисея.
   Этотъ человѣкъ былъ слабаго сложенія; на лицѣ его было написано страданіе, и по-временамъ болѣзненныя судороги искажали блѣдное лицо его. Въ промежуткахъ между судорогами лицо его было благородно, даже прекрасно; но эти минуты были весьма-рѣдки и коротки; чаще же всего онъ гримасничалъ, не въ состояніи будучи преодолѣть искажавшихъ его судорогъ.
   Разговаривая съ графиней, онъ часто посматривалъ на Сару, отвѣчавшую нѣжными улыбками на его взгляды и протягивавшую къ нему иногда свою бѣлую ручку.
   Человѣкъ этотъ былъ биржевой агентъ Леонъ де-Лорансъ, мужъ старшей дочери г. фон-Гельдберга.
   Старый Моисей смотрѣлъ на нихъ съ видимымъ удовольствіемъ. Когда они сжимали другъ другу руку, старикъ улыбался, и когда Сара продолжала читать, онъ ласково кивалъ зятю головою. Сара была любимая дочь старика; онъ называлъ ее Малюткой, и всѣ въ семьѣ подражали отцу.
   На киванье тестя биржевой агентъ отвѣчалъ улыбкой, въ которой Моисей видѣлъ одно только счастіе; но въ этой улыбкѣ было болѣе грусти... скрытой, подавленной, убійственной грусти!.. Въ ней можно было прочесть терпѣливыя страданія человѣка, долго боровшагося съ несчастіемъ, но наконецъ потерявшаго всю надежду...
   Видѣвшіе его вмѣстѣ съ женою думали, что, вѣроятно, любовь служила ему утѣшеніемъ въ тайныхъ страданіяхъ: Сара была такъ прелестна, и они, по-видимому, такъ хорошо понимали другъ друга! Грусть мужа приписывали единственно болѣзни: онъ умиралъ, и страдалъ тѣмъ болѣе, что въ жизни былъ такъ невыразимо-счастливъ...
   Эсѳирь, разговаривавшая съ нимъ въ эту минуту, ни мало не походила на сестру: она была высокая, красивая женщина во всемъ блескѣ молодости. Черты ея были правильнѣе чертъ Сары; но въ общности ихъ было менѣе прелести. Въ полной и роскошно развитой таліи ея не доставало женской граціи. Выраженіе ея лица было холодно и, казалось, въ глазахъ не доставало мысли.
   Эсѳирь была графиня, но графиня Лампіонъ. Титулъ нравился ей, фамилія надоѣдала. Одни недоброжелатели называли ее госпожей Лампіонъ; друзья же забывали непріятную, неблагозвучную фамилію пэра Франціи и называли ее просто графиней Эсѳирью.
   Съ другой стороны камина, сидѣла за пяльцами младшая дочь Моисея Гельда.
   Ліѣ было только восьмнадцать лѣтъ. Талія ея, уже развитая, была совершеннѣе таліи Эсѳири и граціознѣе таліи Сары. На нѣжномъ, задумчивомъ лицѣ ея исчезалъ еврейскій типъ. Надъ прелестнымъ, бѣлымъ челомъ вились густыя, шелковистыя кудри съ каштановыми отливами. На устахъ -- была серьёзная, задумчивая улыбка.
   Красота Ліи заключалась не въ однѣхъ внѣшнихъ формахъ. Умъ блисталъ въ глазахъ ея. Въ рѣдкихъ улыбкахъ ея выражалась доброта и искренность. Она была еще очень-молода; но, вѣроятно, въ душѣ ея были уже воспоминанія, потому-что маленькіе пальцы ея разсѣянно водили иглой, и голова иногда задумчиво опускалась на грудь...
   Когда Сара прерывала чтеніе, взоръ ея иногда останавливался на младшей сестрѣ; и въ эти минуты въ глазахъ Малютки было что-то злобное, коварное.
   Ліа не замѣчала этого. Она ничего не замѣчала. Разговоръ агента съ Эсѳирью долеталъ до слуха ея невнятнымъ ропотомъ. Она сама бесѣдовала съ своимъ сердцемъ, и сердце ея произносило только одно имя.
   У Ліи была тайна. Сара не любила младшей сестры, а мадамъ Батальёръ была подкуплена Сарой...
   Посреди комнаты, за карточнымъ столомъ, играли въ трикъ-тракъ кавалеръ фон-Рейнгольдъ и докторъ Хозе-Мира.
   Молодой Авель Фон-Гельдбергъ смотрѣлъ на игру съ видомъ человѣка скучающаго.
   Авелю былъ двадцать-восьмой годъ. Онъ былъ стройный, красивый молодой человѣкъ, украшенный приличнымъ количествомъ волосъ на щекахъ, подбородкѣ и надъ губами; на немъ очень-граціозно сидѣлъ фешёнебльный костюмъ нашего времени, такъ-часто обезображивающій людей самыхъ стройныхъ. Лицомъ онъ походилъ на графиню Лампіонъ. Видно было, что онъ отличался блистательнымъ умомъ; но за то въ высшей степени обладалъ свѣтскимъ лоскомъ, который придаетъ умъ глупцамъ, и дѣлаетъ умныхъ людей глупцами.
   Онъ ужасно скучалъ въ эту минуту. По патріархальному обычаю, всѣ члены дома Гельдберга должны были пробыть часа два-три послѣ обѣда съ старикомъ-отцомъ. Авель зѣвалъ, но не уходилъ, и для развлеченія думалъ о ножкахъ танцовщицы или о славной рыси своей любимой лошади.
   Кавалера фон-Рейнгольда мы описывать не будемъ. Читатели знакомы уже съ пріятной физіономіей человѣка въ бѣломъ пальто.
   Что же касается до доктора Хозе-Мира, то двадцать лѣтъ времени не произвели ни малѣйшей перемѣны въ его наружности. Онъ не помолодѣлъ и не состарѣлся: онъ былъ все также худощавъ, блѣденъ и холоденъ; лѣта его были также загадочны.
   По-временамъ, онъ обращалъ суровый взглядъ на госпожу де-Лорансъ.
   Рейнгольдъ же въ то время улыбался украдкой, но не говорилъ ничего, потому-что за нимъ зѣвалъ Авель.
   Вскорѣ голосъ госпожи де-Лорансъ сталъ ослабѣвать, притворно ли или въ-самомъ-дѣлѣ отъ усталости.
   Старый Моисей погладилъ морщинистою рукою прекрасные черные волосы дочери.
   -- Довольно, Малютка, довольно, сказалъ онъ ласково:-- ты устала... отдохни.
   Госпожа де-Лорансъ закрыла книгу и поцаловала руку отца.
   -- Читай ты теперь, Ліа, сказала она, вставая.
   Молодая дѣвушка отошла отъ пялецъ и сѣла на подушку, у ногъ старика.
   Авель же занялъ мѣсто, оставленное младшей сестрой и протянулъ ноги.
   Малютка подошла къ столу. Безпокойный взоръ агента слѣдилъ за нею.
   Она сѣла возлѣ кавалера фон-Рейнгольда. Впалые глаза доктора устремились на нее съ ужаснымъ выраженіемъ...
   

ІХ.
Любящіеся супруги.

   Кавалеръ съ сладкою любезностью поклонился госпожѣ де-Лорансъ.
   -- Продолжайте вашу игру, сказала Малютка:-- вы можете разговаривать со мною играя... Здоровы ли вы, докторъ?
   Хозе-Мира холодно и важно поклонился.
   -- Кавалеръ, продолжала Малютка:-- скоро ли ваша свадьба?
   Рейнгольдъ поправилъ волосы.
   -- Сударыня, возразилъ онъ: -- о свадьбѣ я не могу еще ничего сказать... но все идетъ хорошо, очень-хорошо!
   -- Такъ что же вы мѣшкаете?
   -- Мадмуазель д'Одмеръ не приняла еще моего предложенія... но мать ея...
   -- Фи, кавалеръ! вскричала Малютка смѣясь: -- не-уже-ли такой человѣкъ, какъ вы, долженъ идти по избитой дорогѣ старой школы?...
   -- Хе, хе, хе! произнесъ Рейнгольдъ.
   -- Не-уже-ли вы должны осаждать мать, чтобъ побѣдить дочь?...
   -- Средство это, быть-можетъ, очень-старо; но оно вѣрно.
   -- Какъ вамъ не стыдно!
   Кавалеръ нѣжно и самодовольно улыбнулся, выставивъ на показъ два ряда бѣлыхъ вставпыхъ зубовъ.
   -- Вы заставите меня думать, продолжала Сара,-- что страшитесь соперника...
   -- О! возразилъ Рейнгольдъ: -- Дениза еще такъ молода!...
   -- Берегитесь, кавалеръ; она очень-хороша собою!... Но играйте, ради Бога, а не то мосьё де-Лорансъ прійдетъ сюда съ своими супружескими приторностями.
   Рейнгольдъ захохоталъ и весело продолжалъ играть.
   Длинное лицо Хозе-Мира осталось строгимъ и неподвижнымъ.
   Биржевой агентъ продолжалъ искоса смотрѣть на жену.-- Авель зѣвалъ.-- Ліа читала.-- Прекрасная графиня Лампіонъ казалась статуей скуки.
   -- Желаю вамъ успѣха, продолжала Малютка: -- мамзель д'Одмеръ очень-богата... слѣдовательно, прекрасная партія!
   -- Все удается тому, кто умѣетъ ждать, возразилъ кавалеръ: -- притомъ же, мнѣ уже пора насладиться супружескимъ счастіемъ.
   Малютка невольно усмѣхнулась и отвернулась. Взоръ ея встрѣтилъ взоръ агента, и она ласково кивнула ему головой.
   -- Сударыня, продолжалъ кавалеръ:-- смотря на васъ, невольно полюбишь супружескую жизнь...
   Лицо доктора приняло сатанинское выраженіе.
   -- Правда, возразила Сара, не переставая улыбаться: -- мосьё де-Лорансъ счастливый смертный!...
   Она посмотрѣла Рейнгольду въ лицо, и. въ глазахъ ея было что-то коварное, ѣдкое.
   -- Желаю и вамъ такого же счастія, прибавила она.
   Кавалеръ невольно опустилъ глаза.
   Докторъ продолжалъ медленно кидать кости, не спуская взора съ Сары.
   Она приблизилась къ столу и шепнула Рейнгольду на ухо:
   -- А молодой человѣкъ?... Кончено?
   -- Какой молодой человѣкъ? спросилъ кавалеръ.
   -- Сынъ дьявола?...
   Рейнгольдъ вздрогнулъ и изъ-подлобья посмотрѣлъ на доктора, по-видимому совершенно занятаго игрой.
   -- Что же? продолжала г-жа де-Лорансъ: -- вы онѣмѣли?
   -- Сударыня, проговорилъ Рейнгольдъ: -- я не зналъ, что вамъ извѣстно...
   -- Мнѣ все извѣстно, кавалеръ, все...
   -- Я вижу, возразилъ кавалеръ съ любезностью:-- что отъ васъ трудно скрыть тайну... но есть вещи, которыхъ не слѣдуетъ повѣрять дамамъ...
   Малютка нетерпѣливо пожала плечами...
   -- Повѣрьте, сказала она: -- что я не хуже васъ умѣю быть скромной... притомъ же, я не знаю этого молодаго человѣка... я вполнѣ одобряю способъ, придуманный вами, чтобъ отослать его во владѣнія отца...
   -- Какъ, отца? повторилъ Рейнгольдъ съ изумленіемъ.
   -- Дьявола! проворчалъ докторъ, весьма-довольный этой мрачной шуткой.
   Рейнгольду было какъ-то неловко. Слова г-жи де-Лорансъ касались Франца и порученія, возложеннаго на Вердье. Кавалеръ поступилъ въ этомъ случаѣ неосторожно. Онъ вступилъ въ прямыя сношенія съ негодяемъ, которому было поручено вовлечь Франца въ неравный поединокъ. Это могло окомпрометтировать его. Къ довершенію же бѣды, тайна его была въ рукахъ женщины... Женщины, которая могла сдѣлаться его врагомъ... Женщины, способной на все!..
   Но нельзя было болѣе скрываться. Сара знала все; слѣдовательно, надобно было во всемъ признаться.
   -- Надѣюсь, сударыня, продолжалъ Рейнгольдъ: -- что вы извините мою откровенность, и не разсердитесь за то, что я объяснился безъ обиняковъ... Повторяю, мнѣ было бы пріятнѣе, еслибъ моя тайна не была вамъ извѣстна... но такъ-какъ кто-то счелъ нужнымъ увѣдомить васъ обо всемъ, прибавилъ онъ, бросивъ ядовитый взглядъ на Португальца, оставшагося холоднымъ: -- то я двумя словами отвѣчу на вашъ вопросъ... Домъ Гельдберга можетъ быть спокоенъ: молодой человѣкъ, будь онъ хоть сыномъ дьявола, какъ вы говорите,-- скоро не будетъ въ состояніи вредить намъ.
   -- Такъ дѣло еще не кончено? спросила г жа де-Лорансъ.
   -- Завтра утромъ все будетъ кончено.
   Малютка опустила голову на спинку стула.
   -- Какъ долго! произнесла она небрежно:-- мнѣ кажется, еслибъ мнѣ была нужна чья-нибудь смерть, я умѣла бъ обоидтись и безъ посторонней помощи.
   -- Сладко было бы умереть отъ вашей руки!.. началъ-было Рейнгольдъ, но Сара встала и прервала комплиментъ его.
   -- Какая безконечная партія! сказала она:-- простите, кавалеръ, но я должна отнять у васъ вашего партнёра... вы сами сейчасъ видѣли, что докторъ мнѣ очень-полезенъ, открывая мнѣ чрезвычайно-любопытныя вещи...
   Португалецъ отодвинулъ стулъ и всталъ. Рейнгольдъ отошелъ, низко поклонившись.
   Малютка опустила бѣлую ручку на руку доктора.
   -- Что новаго? спросила она.
   -- Ничего, отвѣчалъ Мира.
   -- Опасаетесь ли вы еще будущихъ платежей?
   -- Очень.
   -- Писалъ ли фан-Прэтъ?
   -- Два раза со вчерашняго дня,
   -- А лондонскій домъ?
   -- Яносъ Георги угрожаетъ рѣшительными мѣрами, если къ десятому числу мы не заплатимъ ему.
   -- Сколько ему должны?
   -- Девять-сотъ тысячь франковъ.
   -- А фан-Прэту?
   -- Вдвое болѣе.
   -- А сколько въ кассѣ?
   -- Нѣсколько сотъ луидоровъ.
   Эти слова были произнесены скоро и такимъ тономъ, какъ-будто дѣло шло о самыхъ незначительныхъ предметахъ. Хозе-Мира былъ холоденъ и неподвиженъ; Малютка небрежно опиралась на его руку.
   Она промолчала нѣсколько секундъ, потомъ произнесла шопотомъ:
   -- Дайте мнѣ оставшіеся луидоры.
   -- Завтра вы ихъ получите, возразилъ докторъ не колеблясь.
   Сара не поблагодарила.
   -- Сейчасъ, другъ мой, сказала она нѣжно мужу, издали смотрѣвшему на нее съ безпокойствомъ.
   Но вмѣсто того, чтобъ удалиться отъ доктора, она съ силой сжала руку его.
   -- Мосьё де-Лорансу, кажется, лучше? сказала она.
   -- Нѣтъ, отвѣчалъ Мира.
   -- Посмотрите на него хорошенько... Вы человѣкъ ученый... скажите, долго ли онъ можетъ еще прожить?
   Мира обратилъ взоръ къ биржевому агенту, лицо котораго въ эту минуту страшно искажалось нервическими судорогами.
   Докторъ покачалъ головой.
   -- Можетъ-быть, годъ, возразилъ онъ: -- а можетъ-быть и мѣсяцъ.
   Вздохъ, вырвавшійся изъ груди Малютки, противорѣчилъ улыбкѣ, несходившей съ лица ея.
   Докторъ смотрѣлъ на нее пристально. Рука его дрожала; сердце сильно билось; виски были холодны и влажны; волненіе его, до-тѣхъ-поръ скрытое, становилось замѣтнымъ.
   -- Вы страстно любите! произнесъ онъ глухимъ голосомъ, исполненнымъ отчаянія.
   -- Да, отвѣчала Сара.
   Молнія сверкнула въ глазахъ доктора, и щеки его покрылись синеватою блѣдностью.
   Малютка отпустила руки его и громко, весело засмѣялась.
   Смѣхъ рѣдко раздавался въ маленькой гостиной Моисея Гельдберга.
   Авель не дозѣвнулъ; полусонная Эсѳирь оглянулась; Рейнгольдъ приблизился; биржевый агентъ улыбнулся, какъ-бы успокоившись.
   Докторъ стоялъ неподвиженъ и съ изумленіемъ смотрѣлъ на Сару.
   -- Ха, ха, ха! вскричала она, опустившись на стулъ.-- Докторъ чрезвычайно-забавенъ!... Леонъ, знаешь ли, что онъ мнѣ говорилъ?.. Ты никакъ не угадаешь!
   Биржевой агентъ и не намѣревался угадывать.
   Малютка продолжала хохотать.
   -- Докторъ, сказала она отрывисто, какъ-бы утомленная смѣхомъ:-- докторъ хочетъ идти со мною въ маскарадъ!
   Хозе-Мира отступилъ съ изумленіемъ.
   -- Браво! вскричалъ Авель.
   -- Брависсимо! прибавилъ Рейнгольдъ.
   -- Такъ что же? вскричалъ агентъ развеселившись: -- отъ-чего же нѣтъ?
   Докторъ опустилъ глаза и не смѣлъ поднять ихъ.
   -- Вы насмѣхаетесь надо мною, мосьё де-Лорансъ, проворчалъ онъ, едва шевеля губами: -- но я не сержусь на васъ: надо мною смѣются, а васъ убиваютъ!
   Никто не разслышалъ этихъ словъ.
   Пробило девять часовъ. Авель сталъ радостно потирать руки, Эсѳирь проснулась, Ліа закрыла книгу.
   Старый Моисей поцаловалъ въ лобъ каждаго изъ своихъ дѣтей, а Сару два раза; потомъ удалился къ себѣ и уснулъ съ спокойною совѣстью, съ счастіемъ за сердцѣ. Ему снились кроткія улыбки дочерей. Ему нечего было болѣе желать въ этомъ мірѣ: онъ былъ счастливъ, вполнѣ счастливъ!...
   Молодой Фон-Гельдбергъ ускакалъ въ клубъ.
   Выходя изъ комнаты, Малютка шепнула Эсѳири:
   -- Прійдешь?
   -- Пріиду, отвѣчала Эсѳирь.
   -- Такъ до свиданія!
   Сестры разстались, и Сара уѣхала съ мужемъ. Дорогой она не сказала ему ни слова.
   -- Ты никуда не поѣдешь сегодня, Сара? спросилъ г. де-Лорансъ, выходя изъ кареты.
   -- Не знаю, небрежно отвѣчала Малютка.
   Нѣсколько минутъ спустя, мужъ и жена сѣли вмѣстѣ близь камина въ спальной г-жи де-Лорансъ. Это была прелестная комнатка, убранная Сарой по ея вкусу; а у нея было много вкуса. Все окружающее ее было исполнено граціи.
   Молчаніе, начавшееся въ каретѣ, продолжалось и у камина. Г. де-Лорансъ, казалось, успокоился, и судороги его нѣсколько унялись. Онъ смотрѣлъ на жену, раздѣвшуюся и накинувшую за обнаженныя плечи легкій, прозрачный пеньвуаръ.
   Десять лѣтъ прошло съ-тѣхъ-поръ, какъ онъ женился на ней; десять лѣтъ уже Парижъ считалъ его счастливѣйшимъ изъ смертныхъ, и съ каждымъ годомъ онъ открывалъ новыя прелести въ своей Сарѣ; каждый день она казалась ему прелестнѣе, моложе; онъ любилъ ее страстно.
   Въ минуту спокойствія лицо его было прекрасно. Во взглядѣ его, устремленномъ на жену, выражалась любовь неограниченная, безпредѣльная...
   Малютка опустилась въ кресло и, по-видимому, совсѣмъ забыла о мужѣ; глаза ея были устремлены въ потолокъ, а маленькая ножка стучала по ковру.
   Десять часовъ давно пробило. Сара позвала служанку. На лицѣ г. де-Лорана выразилось безпокойство. Служанка вошла.
   -- Ты можешь идти спать, сказала ей Сара.
   Лицо г. де-Лоранса прояснилось, и онъ вздохнулъ, какъ-бы избавившись отъ великой опасности.
   Сара опять устремила глаза въ потолокъ, и опять мѣрно застучала ножкой.
   За нѣсколько минутъ до одиннадцати часовъ, она опять взглянула на часы и тогда только замѣтила присутствіе мужа. Она посмотрѣла на него ласково, почти дружески. Этотъ взглядъ сладостно, утѣшительно проникъ въ душу агента.
   -- О чемъ ты задумался, Леонъ? спросила Сара улыбаясь.
   -- Я думаю о тебѣ.
   -- Вѣчно обо мнѣ! проговорила молодая женщина съ сантиментальнымъ вздохомъ.
   Г. де-Лорансъ всталъ и, сѣвъ возлѣ Малютки, взялъ ея руку и долго, долго цаловалъ ее.
   -- Вѣчно о тебѣ! повторилъ онъ: -- вѣчно!.. Что ты ни дѣлай, Сара, а не заставишь меня разлюбить тебя!
   Малютка еще нѣжнѣе прежняго взглянула за него.
   -- Бѣдный Леонъ! проговорила она: -- какъ ты добръ, и какъ бы я желала тебя осчастливить!..
   -- Ты легко можешь это сдѣлать, Сара... однимъ словомъ, однимъ взглядомъ, одной улыбкой!..
   Головка Сары опустилась на плечо его, и мягкіе черные волосы ея коснулись щеки биржеваго агента... онъ поблѣднѣлъ отъ избытка счастія...
   -- Ты хорошъ собою, Леонъ, проговорила она: -- ты добръ, благороденъ, великодушенъ... ты имѣешь все, чтобъ быть любимымъ...
   Г. де-Лорансъ прижалъ руку къ сильно-бившемуся сердцу. Голосъ Малютки принялъ еще нѣжнѣйшее выраженіе.
   -- И я сама не знаю, отъ-чего не могу любить тебя! прибавила она, покачавъ головою.
   Биржевой агентъ вздрогнулъ; холодъ пробѣжалъ по его жиламъ, какъ-будто бы его поразили кинжаломъ въ самое сердце.
   Сара продолжала смотрѣть на него нѣжнымъ, спокойнымъ взглядомъ, подобнымъ яду, остающемуся въ ранѣ послѣ нанесеннаго удара.
   -- Вы жестоки! сказалъ г. де-Лорансъ съ глубокою горестію, но безъ гнѣва.-- Вы знаете, Сара, что этимъ убиваете меня... Сжальтесь же хоть разъ надо мною, и не произносите словъ, заставляющихъ меня страдать такъ сильно!..
   Лицо его, за минуту еще прекрасное и спокойное, было теперь искажено судорогами. Глаза его прищурились, лобъ безпрестанно покрывался морщинами.
   Малютка продолжала нѣжно и кротко улыбаться.
   -- Я откровенна, сказала она:-- и вы напрасно сердитесь зато, что я говорю вамъ правду... Но оставимте разговоръ, непріятный для васъ... Откройте, пожалуйста, окно.
   Мужъ повиновался, не спрашивая зачѣмъ.
   Когда онъ шелъ къ окну, Малютка слѣдовала за нимъ взоромъ. Она не перемѣнила положенія; по въ глазахъ ея было что-то коварное.
   Г. де-Лорансъ отворилъ окно, и струя холоднаго воздуха проникла въ нагрѣтую атмосферу спальни. На улицѣ все было тихо, пусто.
   -- Что вы видите? спросила Малютка.
   -- Ничего, отвѣчалъ биржевой агентъ: -- только за углу стоитъ коляска.
   -- Хорошо, возразила Сара:-- закройте окно... холодно.
   Мужъ опять повиновался.
   Когда онъ обернулся, чтобъ воротиться на свое мѣсто, жена его стояла передъ зеркаломъ и приглаживала волосы. Онъ не сѣлъ.
   -- Ты ляжешь спать, Сара? сказалъ онъ.-- Мнѣ пора идти.
   -- Какъ тебѣ правится моя прическа? спросила Малютка вмѣсто отвѣта.
   -- Она очаровательна!.. Тебѣ все къ-лицу!
   -- Безъ лести?
   -- Могу ли я льстить?..
   Сара съ кокетствомъ посмотрѣла на него.
   -- Останься, сказала она тихимъ голосомъ: -- останься, прошу тебя.
   Г. де-Лорансъ сѣлъ съ радостію.
   Сара пригладила волосы и вынула изъ шкафа черное атласное домино и бархатную маску.
   Бѣдный мужъ задрожалъ.
   -- Сударыня! вскричалъ онъ: -- что вы хотите дѣлать?
   Малютка разложила домино на кушетку и долго выбирала платье между множествомъ нарядовъ, висѣвшихъ въ гардеробѣ.
   -- То же, что обыкновенно дѣлаютъ, когда наряжаются, возразила она небрежно.-- Коляска, которую вы видѣли, ждетъ меня.
   Де-Лоранъ насупилъ брови; гнѣвное, повелительное слово готово было сорваться съ языка его. Возмущенное достоинство говорило ему, что онъ имѣетъ право приказывать... но у него не доставало твердости. Любовь лишила его воли; страсть сдѣлала его рабомъ; десять лѣтъ провелъ онъ въ постоянной борьбѣ; десять лѣтъ имѣли на характеръ его дѣйствіе полустолѣтія... Онъ сопротивлялся сначала, былъ силенъ, твердъ; но сила и твердость его истощились въ постоянной борьбѣ, преодолѣвшей его сопротивленіе. Теперь въ слабомъ тѣлѣ его оставалась слабая душа; и физическое страданіе, возбуждавшее сожалѣніе свѣта, было только наружнымъ выраженіемъ моральной пытки.
   Онъ промолчалъ...
   Малютка сбросила пеньйуаръ и подошла къ зеркалу, чтобъ затянуть шнурки корсета.
   Г. де-Лоранъ страдалъ невыразимо. Судороги подергивали и искажали лицо его, но онъ молчалъ, и только во взорѣ выражалось все его отчаяніе.
   Пальцы Сары проворно затягивали шелковую тесьму корсета, и съ каждой секундой болѣе и болѣе обрисовывалась прелестная ея талія. Завязавъ тесьму, она надѣла выбранное ею платье и сама старалась застегнуть его сзади.
   Г. де-Лорансъ съ трудомъ переводилъ дыханіе. Онъ всталъ, чтобъ уйдти отъ зрѣлища, пожиравшаго его внутренность.
   -- Останься, Леонъ, останься, сказала Сара: -- ты мнѣ нуженъ, другъ мой.
   -- Сударыня, проговорилъ г. де-Лорансъ задыхающимся голосомъ:-- пощадите меня!.. вы видите, какъ я страдаю...
   -- Какое ребячество! вскричала Малютка съ граціозной улыбкой: -- посудите сами, Леонъ: слуги нескромны... и если я позову служанку, завтра весь Парижъ будетъ знать нашу тайну...
   Съ безжалостнымъ намекомъ произнесла она предпослѣднее слово. Агентъ остановился въ нерѣшимости.
   -- Помогите мнѣ, продолжала Сара: -- я не могу застегнуть платья... помогите...
   Лорансъ подошелъ къ ней, блѣдный какъ смерть. Всѣ считали его счастливымъ, и онъ чрезвычайно дорожилъ этимъ мнѣніемъ. Счастіе его было бы такъ велико въ дѣйствительности, что онъ дорожилъ даже предположеніемъ о немъ.
   Онъ приблизился и дрожащими руками прикоснулся къ платью; но руки дрожали...
   -- Не могу! произнесъ онъ жалобнымъ голосомъ: -- клянусь честью, не могу!
   Сара только поворотила голову и кивнула ею какъ-бы для того, чтобъ придать ему терпѣнія. Яркій румянецъ горѣлъ на щекахъ ея; глаза сверкали... никогда она не была такъ прекрасна!.. Ноги Лоранса подкосились; онъ упалъ на колѣни.
   -- Не могу! повторилъ онъ машинально и опустивъ голову.
   -- Попытайтесь, возразила Сара.-- Полноте, будьте же поуслужливѣе!
   Агентъ съ отчаяніемъ всплеснулъ руками; слезы брызнули изъ глазъ его.
   -- Послушайте! сказалъ онъ: -- я знаю, что проживу недолго... подождите нѣсколько мѣсяцевъ, Сара... нѣсколько недѣль, если хотите... Когда я умру, вы будете свободны...
   Сара пожала плечами съ улыбкой.
   -- Вы проживете сто лѣтъ! возразила она.-- Всѣмъ извѣстно, что нервная боль -- вѣрный признакъ долголѣтія!.. Ради Бога, поспѣшите!.. Мнѣ некогда...
   -- Сара! Сара! продолжалъ несчастный умоляющимъ голосомъ:-- вы знаете, что я исполняю малѣйшія ваши прихоти?.. Строго бы осудилъ свѣтъ страсть, таящуюся въ груди вашей: я скрылъ все, я даже помогалъ вамъ... Сколько разъ провожалъ я васъ изъ дома ночью?.. Но вы уходили, чтобъ играть, Сара... Въ женщинѣ страсть къ игрѣ большой порокъ, по я забывалъ все изъ любви къ вамъ!.. Въ эту же ночь вы уходите изъ дома не для игры...
   Сара ласково взяла мужа за руку, чтобъ заставить его встать, и спросила:
   -- Ну, что?.. Кончили ли вы?
   Лорансъ схватился обѣими руками за голову; потомъ скоро всталъ и гордо поднялъ голову.
   -- Сударыня, сказалъ онъ голосомъ, которому негодованіе придало твердость: -- я не хочу, чтобъ вы выходили!
   Малюгка отступила отъ него и скрестила на груди руки. Грудь ея высоко подымалась; глаза метали молніи; страшно было взглянуть на нее.
   -- Вы не хотите! повторила она съ разстановкой, громкимъ, звучнымъ голосомъ.
   Биржевой агентъ не отвѣчалъ. Около секунды онъ выдерживалъ неподвижный, грозный взглядъ жены... потомъ глаза его опустились.
   На лицѣ Сары опять появилась улыбка, и она обратилась къ мужу спиной.
   Лорансъ застегнулъ платье.
   Сара надѣла домино и указала мужу на свѣчку.
   -- Посвѣтите мнѣ, сказала она.
   Вмѣсто того, чтобъ выйдти на большую лѣстницу, она пошла въ комнату мужа. Тамъ была круглая лѣстница, ведшая въ контору, которая находилась въ нижнемъ этажѣ. Проходя черезъ комнату мужа, Малютка взяла ключъ съ камина, и имъ отворила дверь изъ конторы на улицу.
   Не переступивъ еще за порогъ, она пожала руку мужу... рука эта была холодна какъ ледъ.
   -- До завтра! сказала она, весело выскочивъ на улицу.
   Г. де-Лорансъ долго оставался на одномъ мѣстѣ, неподвижный, блѣдный, какъ мертво цъ.
   -- Пойду за нею! вскричалъ онъ, по тотчасъ же прибавилъ: -- нѣтъ, нѣтъ!.. Я умру, если увижу!
   Медленно и придерживаясь за перилы, взобрался онъ по лѣстницѣ къ себя и пошелъ въ комнату Сары. Тамъ онъ опустился на кресло, на которомъ прежде сидѣла Малютка и черезъ спинку котораго былъ перекинутъ пеньйуаръ ея. Онъ тяжело дышалъ; въ груди его слышалось глухое хрипѣніе... Вдругъ онъ схватилъ пеньйуаръ и съ безумнымъ упоеніемъ прижалъ къ нему губы.
   -- Она лишила меня всего, произнесъ онъ: -- состоянія, чести... и жизни!.. Но я люблю ее, люблю!..
   

X.
Зала Гризье.

   Сердце Франца было полно. Любовь его къ мадмуазель д'Одмеръ было чувство серьёзное, глубокое. Помышляя о Денизѣ, онъ старался быть возмужалымъ, укрощалъ порывы дѣтской радости, сосредоточивался въ самомъ-себѣ и наслаждался своимъ счастіемъ.
   Дениза открыла предъ нимъ свою душу; она любила его, и все исчезало передъ этою мыслію: и предстоящій поединокъ, и удовольствія послѣдней ночи карнавала... Все это длилось, однакожь, не болѣе получаса; потомъ рѣзвая натура его взяла верхъ надъ томностью и мечтательностью; ему стало стыдно своихъ вздоховъ.
   -- Ей будетъ принадлежать послѣдняя мысль моя, проговорилъ онъ: -- умирая, я произнесу ея имя... но до-тѣхъ-поръ, morbleu! надобно пожить -- и пожить весело!
   Разсуждая такимъ-образомъ, онъ шелъ по линіи бульваровъ, на которой толпился народъ; завернулъ въ первый попавшійся ресторанъ и пообѣдалъ очень-умѣренно, во-первыхъ, потому-что счастіе лишило его аппетита, а во-вторыхъ, для того, чтобъ не слишкомъ умалить свое сокровище.
   За десертомъ онъ нѣсколько успокоился. Только одна половина мыслей его принадлежала Денизѣ; другая половина раздѣлялась на множество предметовъ: онъ думалъ о фехтованіи, о поединкѣ, о блистательномъ костюмѣ, о шампанскомъ, искрящемся въ длинныхъ рюмкахъ, о черныхъ глазкахъ, на него устремленныхъ... Въ этой смѣси была нѣкотораго рода профанація. Францъ понялъ это и насильно изгналъ воспоминаніе о Денизѣ изъ ума своего, чтобъ не ставить ея въ параллель съ мечтами чувственныхъ наслажденій.
   Онъ откинулъ назадъ длинныя кудри шелковистыхъ волосъ, гордо, рѣшительно поднялъ голову, выходя изъ ресторана, и прямо отправился къ костюмеру, въ Вивьеннскую-Улицу. Тамъ онъ выбралъ себѣ костюмъ пажа среднихъ вѣковъ. То былъ миленькій костюмъ, въ которомъ сливались бархатъ, шелкъ, кружева и золото безъ большой исторической вѣрности, по съ рѣдкимъ вкусомъ.
   Францъ примѣрилъ его и посмотрѣлся въ зеркало.
   Жена костюмера подала ему дамскій билетъ и засмѣялась.
   -- Надѣньте маску, сказала она:-- и васъ пропустятъ даромъ.
   Францъ опять раздѣлся.
   -- Я прійду сюда одѣться въ полночь, сказалъ онъ.
   Жена костюмера долго смотрѣла ему вслѣдъ, какъ-бы желая вознаградить себя за множество непріятныхъ физіономій, которыя представлялись ей въ этотъ день.
   На углу бульвара и Монмартрскаго-Предмѣстья есть узкій, длинный переулокъ, передъ которымъ всегда стоятъ три или четыре экипажа. Францъ вошелъ въ него и, подошедъ къ одному дому, спросилъ о чемъ-то привратника. Тотъ указалъ ему 3-й нумеръ, на дворѣ.
   Францъ, вѣроятно, долго бы проискалъ, еслибъ не услышалъ топанья и звука шпагъ, ударявшихся одна о другую. Онъ постучался и вошелъ въ залу средней величины, наполненную людьми въ маскахъ и съ рапирами въ рукахъ.
   Францъ вошелъ въ залу Гризье, фехтмейстера-литератора, ученики котораго принцы и поэты, -- фехтмейстера, съумъвшаго придать мысль рапирѣ и возведшаго свое искусство на высокую степень разумнаго искусства.
   Нашъ молодой человѣкъ съ робостью остановился у входа. Страшный шумъ и суматоха оглушили его; онъ не скоро могъ прійдти въ себя.
   Окинувъ все собраніе быстрымъ взоромъ, Францъ рѣшился наконецъ выйдти впередъ и спросить, гдѣ Гризье.
   Ему указали на человѣка въ синемъ фракъ, наблюдавшаго за дѣйствіями своихъ учениковъ.
   Францъ пробрался до него и сказалъ ему нѣсколько словъ тихимъ голосомъ. Фехтмейстеръ осмотрѣлъ его съ головы до ногъ.
   -- Извольте, отвѣчалъ онъ молодому человѣку: -- я къ вашимъ услугамъ.
   Гризье снялъ фракъ, надѣлъ кожаный нагрудникъ и маску. Но надобно было выждать, чтобъ очистилось мѣсто. Францъ спокойно осмотрѣлъ присутствующихъ.
   Въ залѣ Гризье собиралось лучшее общество. Тамъ было нѣсколько молодыхъ русскихъ дворянъ, Англичане, Испанцы; тамъ были Александръ Дюма, великій романистъ нашего времени; Рожё де-Бовуаръ, умный разсказчикъ; Гриммъ, остроумный критикъ... Съ тайною завистью смотрѣлъ Францъ, какъ ловко они владѣли рапирами, съ какою быстротою и живостью наносили и отражали удары.
   Наконецъ, Гризье поставилъ его въ позицію и далъ ему рапиру въ руки.
   -- Жаль, сказалъ онъ: -- народа слишкомъ много... Извольте слушать внимательно!..
   По объясненію искуснаго учителя, Францъ въ нѣсколько минутъ понялъ первыя правила фехтовальнаго искусства.
   -- Устали вы? спросилъ Гризье, по прошествіи четверти часа.
   -- Нѣтъ, отвѣчалъ Францъ.
   И точно, лицо его было спокойно, дыханіе ровно, рука тверда. Гризье улыбнулся подъ маской.
   -- У васъ много присутствія духа, сказалъ онъ: -- я не думалъ, что вы такъ сильны... Вашъ соперникъ нескоро одолѣетъ васъ!
   -- Постараюсь, отвѣчалъ Францъ.-- Будемъ продолжать!
   Гризье опять сталъ въ позицію и показалъ ему ударъ въ полкруга.
   -- Это вѣрнѣйшій ударъ для защиты, сказалъ онъ:-- разъ, два, парируйте!
   Францъ повиновался, сначала довольно-неловко, потомъ вѣрно. Послѣ десяти или двѣнадцати разъ Гризье остался вполнѣ доволенъ.
   -- Покажите же мнѣ теперь, какъ нападать, сказалъ Францъ.
   -- Не горячитесь! отвѣчалъ Гризье, опять улыбнувшись: -- до этого еще далеко!..
   Увидѣвъ приготовленія Гризье къ ассо въ такой поздній часъ, присутствующіе съ любопытствомъ посмотрѣли на прекраснаго, но нѣжнаго и, по-видимому, слабаго юношу, впервые бравшаго въ руки рапиру. Всѣ поняли, что дѣло шло о приготовленіи къ дуэли. Но никто не позволилъ себѣ сдѣлать нескромнаго вопроса, и вскорѣ всѣ стали расходиться.
   Зала уже порядочно опустѣла, когда дверь отворилась, и новое лицо вошло въ нее. То былъ человѣкъ, не въ первый разъ входившій къ фехтмейстеру. Онъ прошелъ прямо къ тому мѣсту, гдѣ Гризье училъ Франца, и скрылся за занавѣсью комнатки, гдѣ хранились платья.
   Незнакомецъ былъ закутанъ въ широкій плащъ съ поднятымъ воротникомъ. Прошелъ за занавѣсъ, онъ сѣлъ на табуретъ и оттуда, черезъ отверстіе, оставленное имъ въ занавѣсѣ, устремилъ взоръ на Франца, продолжавшаго брать урокъ.
   -- Устали вы? спросилъ еще разъ Гризье.
   -- Нѣтъ, отвѣчалъ Францъ, рука котораго начинала принимать твердость желѣза.
   Однакожь въ залѣ было жарко, особенно за занавѣсомъ, гдѣ топилась желѣзная печь.
   Незнакомецъ откинулъ назадъ воротникъ плаща. Тогда Гризье узналъ его и протянулъ къ нему руку.
   -- Здравствуйте, баронъ Родахъ! сказалъ онъ:-- давно мы васъ не видали!
   -- Я путешествовалъ, отвѣчалъ баронъ, и опять устремилъ взоръ на юношу.
   Однакожь, Францъ начиналъ уставать. Онъ опустилъ рапиру и потеръ руку.
   -- Я устану прежде, чѣмъ научусь аттакѣ, сказалъ онъ.
   -- Потерпите! возразилъ Гризье: -- до утра еще долго!
   -- Какъ бы не такъ! съ живостію прервалъ его молодой человѣкъ:-- у меня еще много другихъ дѣлъ въ эту ночь!
   Въ залѣ оставалось не болѣе трехъ свидѣтелей и столько же за занавѣсомъ. Гризье посадилъ Франца на скамью и самъ сѣлъ возлѣ его.
   -- Побесѣдуемъ, сказалъ онъ: -- пока рука ваша отдохнетъ. Скажите, вамъ очень хочется убить вашего противника?
   Мысль объ этомъ не приходила еще въ голову Франца.
   -- Мнѣ все равно!.. отвѣчалъ онъ, пожавъ плечами.
   -- Кто кого оскорбилъ? Онъ васъ, или вы его?
   -- Онъ меня... впрочемъ,я отплатилъ ему. Онъ сказалъ мнѣ: Вы плутуете! А я выплеснулъ ему цѣлый стаканъ пива въ лицо...
   -- Въ кофейной?
   -- Въ кофейной.
   Гризье нахмурился. Онъ надѣялся, что причина поединка была маловажна, а извѣстно, что никто въ цѣломъ Парижѣ не мирилъ столькихъ противниковъ, какъ Гризье.
   -- Вѣроятно, продолжалъ онъ, не теряя еще надежды: -- вашъ противникъ одинъ изъ вашихъ товарищей, пріятелей?
   -- Нѣтъ, отвѣчалъ Францъ: -- это одинъ изъ тѣхъ молодцовъ, непріятныя лица которыхъ часто встрѣчаются въ кофейныхъ и игорныхъ домахъ... Я узналъ имя его только по карточкѣ, которую онъ мнѣ далъ.
   -- А могу ли я узнать, какъ его зовутъ?
   -- Вердье, отвѣчалъ Францъ.
   Гризье вздрогнулъ. Баронъ фонъ-Родахъ, незамѣтнымъ образомъ приблизившійся къ разговаривавшимъ, вздрогнулъ еще сильнѣе.
   -- Вердье! проговорилъ онъ, припоминая.-- Гдѣ я слышалъ это имя?.. Помню, помню!.. подумалъ онъ, опустивъ руки.-- Это человѣкъ, котораго я видѣлъ въ Улицѣ-Фонтановъ. Недаромъ я такъ внимательно вслушивался въ слова его... А! здѣсь запечатлѣлось у меня его лицо, -- и онъ приложилъ руку ко лбу: -- мнѣ нетрудно будетъ узнать его!
   -- Вердье! повторилъ Гризье, насупивъ брови: -- онъ искусно владѣетъ шпагой... Онъ первый изъ второстепенныхъ фехтовальщиковъ. Знали ли вы это?
   -- Я думалъ, что онъ изъ первыхъ, отвѣчалъ Францъ.
   -- На что же вы надѣетесь?
   -- Ни на что... но и не боюсь ничего.
   Произнося эти слова, онъ улыбался, и ясный, свѣтлый взоръ его былъ устремленъ на учителя.
   Гризье опустилъ голову.
   -- Молодой человѣкъ, сказалъ онъ:-- по моему мнѣнію, подобный поединокъ убійство, и я отказываюсь отъ содѣйствія...
   -- Милостивый государь, прервалъ его Францъ рѣшительно: -- поединокъ этотъ мнѣ нравится... Вы не имѣете средствъ воспрепятствовать ему, потому-что честь обязываетъ васъ сохранить мою тайну. Отказывая же мнѣ въ своемъ содѣйствіи, вы отнимаете у меня послѣднее средство спастись отъ опасности.
   Гризье задумался.
   -- Если вы откажетесь дать мнѣ урокъ, продолжалъ Францъ: -- я ужь не пойду къ другому фехтмейстеру, и завтра утромъ прямо отправлюсь на мѣсто поединка, а тамъ... что Богъ дастъ!
   Гризье молчалъ.
   Францъ всталъ.
   -- Прикажете мнѣ идти? спросилъ онъ.
   Гризье осмотрѣлся; зала опустѣла; за занавѣсомъ былъ одинъ только баронъ Родахъ, но и его не было видно. Гризье знакомъ показалъ молодому человѣку, чтобъ онъ остался; потомъ всталъ и снялъ со стѣны двѣ острыя шпаги. Францъ положилъ рапиру и взялъ одну изъ шпагъ, къ концу которой была прикрѣплена металлическая пуговица. У Гризье же осталась въ рукахъ шпага острая.
   Францъ хотѣлъ надѣть фехтовальную рукавицу.
   -- Не нужно! сказалъ Гризье: -- и маску снимите! Завтра вы будете безъ маски, и остріе шпаги будетъ блистать предъ вашими глазами... Я не сомнѣваюсь въ вашей храбрости; но видъ обнаженной шпаги, направленной къ груди, ослѣпляетъ въ первый разъ людей самыхъ храбрыхъ... Я хочу, чтобъ вы привыкли!
   Францъ всталъ въ позицію, и ассо снова начался. Гризье нарочно ставилъ молодаго человѣка въ опасныя положенія, изъ которыхъ тотъ выходилъ съ ловкостію и удивительнымъ проворствомъ. Опытная рука учителя начинала уставать прежде руки ученика.
   Когда же они перешли отъ парадъ къ аттакамъ, тогда проявилась наружу вся живость Франца, которую онъ прежде умѣрялъ съ такимъ трудомъ. Невозможно было удержать его! Онъ съ такою пылкостью бросался впередъ, что Гризье долженъ былъ употреблять все свое искусство, чтобъ не ранить его.
   -- Если вы будете аттаковать такимъ-образомъ, сказалъ онъ наконецъ:-- то будете убиты при первомъ пассѣ.
   Францъ незамѣтнымъ образомъ воспламенился; взглядъ его, дотолѣ кроткій, сверкалъ грознымъ блескомъ. Онъ былъ въ какомъ-то упоеніи.
   -- Нѣтъ! вскричалъ онъ, откинувъ назадъ бѣлокурыя кудри.-- Клянусь вамъ честію, завтра я буду хладнокровенъ!.. Я буду парировать какъ старикъ, буду разсчитывать каждую тьерсу, каждую кварту; буду описывать полукруги по всѣмъ правиламъ... Но теперь я только учусь поражать... Въ позицію, господинъ профессоръ!.. Парируйте, и не щадите меня.
   Лезвія шпагъ крестились, и, съ неимовѣрною ловкостью воспользовавшись только-что полученнымъ урокомъ, Францъ вытянулъ руку... Гризье хотѣлъ парировать, но шпага юноши съ такою силою ударила въ грудь его, что сталь разлетѣлась на куски.
   Баронъ Родахъ съ трудомъ удержалъ восклицаніе, готовое вырваться изъ его груди; голова его горѣла, и рука старалась удержать сильное біеніе сердца.
   -- Какъ онъ прекрасенъ! думалъ баронъ: -- и какъ храбръ!.. какъ мужество славныхъ предковъ его блеститъ въ огненномъ взорѣ его!.. О, это онъ! онъ!
   Гризье съ минуту не могъ прійдти въ себя отъ этого неожиданнаго удара; потомъ улыбнулся, почувствовавъ невольное расположеніе къ незнакомому юношѣ.
   -- Это смертельный ударъ! сказалъ онъ, поклонившись: возьмите другую шпагу, и будемъ продолжать.
   Францъ бросилъ обломокъ шпаги и посмотрѣлъ на часы.
   -- Я еще знаю очень-мало, сказалъ онъ:-- но ужь поздно... мнѣ некогда... тѣмъ болѣе, что если я буду продолжать урокъ, такъ устану... а я намѣренъ протанцовать до утра.
   Гризье съ изумленіемъ посмотрѣлъ на него и проворчалъ съ неудовольствіемъ:
   -- Танцовать!
   -- Теперь половина двѣнадцатаго, продолжалъ Францъ: -- а въ семь часовъ утра, я долженъ быть за заставой Мальйо... Говорятъ, мѣсто очень удобное... Итакъ, кому остается только семь вѣрныхъ часовъ жизни, тотъ имѣетъ право скупиться своимъ временемъ...
   И онъ поспѣшно застегивалъ сюртукъ, обрисовывавшій тонкую, стройную его талію.
   -- Не забудьте, сказалъ Гризье: -- стать въ такомъ разстояніи, чтобъ конецъ вашей шпаги едва касался конца шпаги противника... Выступайте, парируйте, отвѣчайте и аттакуйте!
   -- Помню, помню все, отвѣчалъ Францъ: -- забуду только на ночь, а къ утру опять вспомню!
   -- Лучше бы совсѣмъ не забывать... замѣтилъ Гризье.
   -- Нѣтъ, нѣтъ, возразилъ Францъ:-- теперь я весь предамся удовольствію... Прощайте! благодарю васъ, прибавилъ онъ, протянувъ къ Гризье руку:-- если я буду счастливъ, такъ завтра прійду разсказать вамъ все дѣло... Еслижь вы не увидите меня...
   Онъ не договорилъ, а только безпечно махнулъ рукой и пошелъ къ выходу. Гризье невольно, машинально послѣдовалъ за нимъ.
   -- Помните, говорилъ онъ голосомъ, дрожащимъ отъ внутренняго, сильнаго волненія:-- перемѣняйте контры, чтобъ не открыть вашего намѣренія... придумайте сперва параду согласно съ обстоятельствами, потомъ выпадайте!
   -- Благодарю, благодарю! вскричалъ Францъ, переступивъ уже за порогъ: -- прощайте!
   -- Постойте!.. вскричалъ ему Гризье вслѣдъ:-- постойте! есть ли у васъ секунданты?
   -- Найду въ маскарадѣ! отвѣчалъ Францъ издали.
   Гризье воротился въ залу. Не смотря на грусть свою, онъ улыбнулся.
   -- Какой славный, храбрый юноша! говорилъ онъ:-- поучиться бы ему!... Онъ перещеголялъ бы всѣхъ моихъ учениковъ.
   Баронъ Фон-Родахъ стоялъ посреди залы; Гризье не замѣчалъ его.
   -- Можетъ-быть, я и ошибаюсь, продолжалъ онъ, снимая нагрудникъ:-- но мнѣ кажется, что онъ отдѣлается счастливо!...
   -- А я клянусь въ томъ честію! произнесъ мужественный, звучный голосъ Родаха.
   Гризье вздрогнулъ и оглянулся. Онъ увидѣлъ въ дверяхъ только конецъ плаща и услышалъ шумъ шаговъ по каменной мостовой двора. Фехтмейстеръ опять бросился къ двери...
   Въ полумракѣ переулка рисовалась высокая фигура барона Родаха...
   

XI.
Челов
ѣкъ въ трехъ костюмахъ.

   Было три часа утра. Окна и стѣны въ залѣ Фаваръ дрожали отъ отчаянныхъ полекъ. Пестрая толпа шумѣла, кричала, бѣсилась, словомъ -- веселилась изо всей мочи. Люди безцеремонные, прикащики, конторщики, гризетки, студенты, лейтенанты и второстепенныя лоретки плясали до упаду; люди, считавшіе себя болѣе значительными особами, писаря, молодые журналисты и лакеи, пользующіеся довѣренностью и ключомъ отъ платянаго шкафа своихъ господъ, важно прохаживались въ черныхъ фракахъ.
   Робкіе садились въ уголку и только изрѣдка дерзали заговаривать съ случайно-подходившими къ нимъ масками; смѣльчаки всѣмъ предлагали свое сердце и ужинъ; провинціалы шумѣли и брали за подбородокъ дурныхъ женщинъ, что у нихъ значитъ интриговать, опытные заглядывали подъ маски и выбирали.
   Любовь была главнымъ предметомъ всѣхъ отрывчатыхъ и продолжительныхъ разговоровъ; всѣ мѣнялись, перекидывались сердцами; каждый мужчина былъ побѣдителемъ; каждая женщина любила. Нужно было много шампанскаго, чтобъ залить этотъ общій пожаръ сердецъ...
   Въ эту ночь, зала Комической-Оперы едва вмѣщала въ себѣ безчисленное множество масокъ. Плотная, сжатая толпа цѣлой массой двигалась, наполняя воздухъ общимъ глухимъ говоромъ, прерываемымъ женскими криками и громкимъ смѣхомъ.
   Въ самой серединѣ давки была пара, съ трудомъ прочищавшая себѣ дорогу и отъискивавшая, по-видимому, пріятелей, съ которыми разошлась. Въ этой парѣ былъ молодой человѣку высокаго роста, съ правильными, пріятными чертами лица, въ мундирѣ морскаго офицера, -- и пажъ въ бархатной маскѣ. По высокому росту, его можно было принять за мужчину, по по граціи за женщину.
   Молодому человѣку казалось около двадцати-пяти лѣтъ. На лицѣ, одушевленномъ удовольствіемъ, выражалась искренность, но вмѣстѣ съ тѣмъ и нѣкотораго рода слабость,-- не слабость труса, по слабость человѣка довѣрчиваго, котораго легко увлечь и обмануть. Онъ былъ хорошъ собою; улыбка его была благородна и пріятна; сердце искреннее и легко-воспламенявшееся выражалось въ кротости его взгляда.
   Этотъ молодой человѣкъ былъ виконтъ Жюльенъ д'Одмеръ, морской лейтенантъ въ отпуску, прибывшій въ Парижъ нѣсколько часовъ назадъ и уже хорошо поужинавшій.
   -- Рѣшено, говорилъ виконтъ осматриваясь: -- я буду твоимъ секундантомъ, Францъ, если ужь ты не хочешь позволить мнѣ развѣдаться съ этимъ негодяемъ... Впрочемъ, ты хоть и моложе, но ловче меня и справишься тамъ, гдѣ я стану въ тупикъ... Да куда, къ чорту, дѣвались наши дамы?
   -- Я ихъ сейчасъ видѣлъ, отвѣчалъ Францъ:-- но этотъ долговязый, въ нѣмецкомъ костюмѣ, преградилъ намъ дорогу... Замѣтилъ ли ты, Жюльенъ, какъ онъ смотрѣлъ на меня?
   -- Я замѣтилъ только, что онъ подбирался къ моему голубому домино, отвѣчалъ лейтенантъ.-- Готовь биться объ закладъ, что они знакомы... Но я самъ умѣю угадывать хорошенькихъ женщинъ и отобью ее у него!
   Францъ разсѣянно опустилъ голову.
   -- Какъ взоръ его слѣдилъ за мною! проговорилъ онъ, какъ-бы про себя: -- онъ очень-хорошъ собой! Я бы желалъ походить на него!
   -- Вотъ еще! возразилъ Жюльенъ: -- въ нѣмецкомъ костюмѣ онъ похожъ на театральнаго героя!.. Но послушай, Францъ, мать моя все болѣе и болѣе сближается съ домомъ Гельдберга, и ты знаешь, что я самъ имѣю нѣкоторое вліяніе на одного изъ членовъ этой фамиліи...
   -- Не-уже-ли ты все еще хочешь жениться на графинѣ Эсѳири? спросилъ Францъ.
   -- Разумѣется, возразилъ лейтенантъ: -- мы, моряки, славимся постоянствомъ... Эсѳирь прекраснѣйшая женщина въ цѣломъ Парижѣ!.. Но не въ томъ дѣло: я хотѣлъ сказать, что можно бы помирить тебя съ Гельдбергомъ.
   -- Не надо, отвѣчалъ Францъ.
   -- Однако, ты самъ сейчасъ признался, что у тебя нѣтъ никакого состоянія...
   -- Нѣтъ... но все-таки я не хочу мириться...
   -- Какъ хочешь!.. Странно, однакожь, что я полюбилъ тебя именно за твое упрямство, Францъ!.. Ты былъ еще ребенкомъ, когда я встрѣтился съ тобою въ первый разъ у Гельдберга, а между-тѣмъ, ты умѣлъ уже говорить: "я хочу"... я же готовъ согласиться на все, чего другіе хотятъ непремѣнно...
   Францъ прервалъ его, съ силой сжавъ ему руку.
   -- Посмотри, сказалъ онъ, указавъ пальцемъ въ противоположную сторону.
   -- Нашъ Нѣмецъ! вскричалъ Жюльенъ, посмотрѣвъ по направленію пальца своего товарища:-- только онъ перемѣнилъ костюмъ...
   -- И разговариваетъ съ ними! сказалъ Францъ.
   Дѣйствительно, человѣкъ, на котораго указалъ юноша, разговаривалъ съ двумя дамами въ голубомъ и черномъ домино. Онъ былъ молодъ и отличался замѣчательно-пріятнымъ и веселымъ лицомъ. На нѣмъ былъ красивый испанскій крестьянскій костюмъ, со множествомъ пуговицъ, съ кушакомъ, украшеннымъ бахрамой и съ сѣточкой на головѣ.
   Дамъ, съ которыми онъ разговаривалъ, можно было различить не только по цвѣту ихъ домино, но и по сложенію.
   Черное домино было низкаго роста, граціозно, сюбтильно. Голубое домино имѣло величественный станъ; нескромныя атласныя складки обнаруживали роскошную талію.
   -- Это онѣ, вскричалъ Францъ:-- впередъ! Я безъ ума отъ этой женщины... Проберемся къ нимъ.
   -- Чортъ возьми! отвѣчалъ Жюльенъ:-- я тоже безъ ума, только отъ другой! Посмотри, Францъ, можетъ ли здѣсь которая-нибудь изъ женщинъ сравняться съ нею... Если этотъ проклятый Испанецъ ухаживаетъ за нею, я проучу его!..
   Они стали пробираться, но подвигались медленно. На половинѣ дороги, замѣтили они, что Испанецъ взялъ подъ руки обѣихъ дамъ, и всѣ трое вышли изъ залы.
   -- Исчезли! вскричалъ Жюльенъ съ досадой.
   -- Я готовъ биться объ закладъ, прибавилъ Францъ:-- что если мы пойдемъ за ними, то прокружимся напрасно всю ночь... Выйдемъ лучше въ противоположную дверь и пойдемъ къ нимъ на встрѣчу... на счастье!..
   -- Изволь, отвѣчалъ лейтенантъ.-- Я увѣренъ, что та, которую я выбралъ, хороша собою, какъ ангелъ!
   -- А моя! вскричалъ Францъ: -- представь себѣ, Жюльенъ, прибавилъ онъ, слегка покраснѣвъ: -- что я влюбленъ, влюбленъ не шутя...
   -- А, ба! произнесъ молодой виконтъ;-- въ черное домино?..
   -- Совсѣмъ нѣтъ... въ молодую дѣвушку, которая чиста, мила...
   -- Непорочна и обворожительна! продекламировалъ Жюльенъ:-- знаемъ! это старая пѣсня!..
   Францъ посмотрѣлъ на него съ боку, какъ-бы желая удержаться отъ смѣха.
   -- Непорочна и обворожительна! повторилъ онъ: -- именно, Жюльенъ, ты правду сказалъ... не смотря на то, это проклятое черное домино околдовало меня!
   -- Здѣсь ли твоя непорочная? спросилъ лейтенантъ.
   -- Фи! возразилъ Францъ.-- Я уже сказалъ тебѣ, что она невинное, кроткое дитя... Представь себѣ, Жюльенъ, хоть мать твою, когда она была молода... или сестру...
   Францъ сильно покраснѣлъ, и, забывъ, что лицо его закрыто маской, отвернулся, чтобъ скрыть свое смущеніе. Но Жюльенъ д'Одмеръ не понялъ смысла словъ и не замѣтилъ смущенія его.
   -- Ты невольно пробудилъ во мнѣ угрызенія совѣсти, Францъ, сказалъ онъ: -- я настоящій школьникъ!.. Только-что пріѣхавъ въ Парижъ, я прочиталъ на аффишѣ, что здѣсь маскарадъ и, вмѣсто того, чтобъ идти къ матери, нетерпѣливо меня ожидающей, принарядился какъ могъ и отправился прямо сюда... Скажи мнѣ, по-прежнему ли мила и хороша собой Дениза?
   -- Она очаровательна! отвѣчалъ Францъ вполголоса.
   -- И мать моя все еще хочетъ выдать ее за кавалера Рейнгольда?
   Францъ еще болѣе понизилъ голосъ и отвѣчалъ:
   -- Я слышалъ объ этомъ, но никогда не вѣрилъ... мадмуазель д'Одмеръ такъ прелестна, а кавалеръ такъ старъ!
   -- Отъ-чего же? возразилъ Жюльенъ: -- у него нѣтъ ни одной сѣдинки...
   -- Еще бы! на парикѣ!
   -- И зубы цѣлы...
   -- Вставные!
   -- Онъ свѣжъ какъ розанъ...
   -- Румянится!
   -- Онъ хорошо сложенъ...
   -- Весь на ватѣ!
   -- Онъ мильйонеръ.
   -- Противъ этого я ничего не могу сказать... Но съ-тѣхъ-поръ, какъ я отошелъ отъ Гельдберга, не знаю, что дѣлается въ свѣтѣ... А ты, Жюльенъ, не-уже-ли серьёзно намѣренъ жениться на графинѣ?
   -- Другъ мой, мать моя очень желаетъ этого, отвѣчалъ лейтенантъ:-- притомъ же, графиня богата... и, не шутя, мнѣ кажется, я влюбленъ въ нее.
   Францъ хотѣлъ что-то сказать, но промолчалъ. Они подходили уже къ двери, противоположной той, въ которую вышли Испанецъ съ двумя дамами. Францъ еще разъ оглянулся.
   -- Что это? вскричалъ онъ, внезапно остановившись. Посмотри, Жюльенъ, посмотри!
   Лейтенантъ вскрикнулъ отъ изумленія.
   На томъ мѣстѣ, откуда за нѣсколько минутъ ушелъ Испанецъ, стоялъ незнакомецъ въ нѣмецкомъ костюмѣ и спокойно смотрѣлъ на толпу.
   -- Онъ опять переодѣлся! произнесъ Жюльенъ съ изумленіемъ.
   -- Не можетъ быть! Онъ не имѣлъ времени, возразилъ Францъ.
   -- И посмотри: за нѣсколько минутъ онъ былъ веселъ, а теперь грустенъ.
   -- Правда.
   -- Однакожь, это тотъ самый человѣкъ... въ этомъ нѣтъ никакого сомнѣнія.
   -- Ни малѣйшаго!
   -- Тутъ вѣрно скрывается какая-нибудь тайная исторія... и я желалъ бы узнать...
   Францъ замолчалъ и, покачавъ бѣлокурой головой, продолжалъ печально:
   -- Да мнѣ какое до этого дѣло? Мнѣ некогда разгадывать загадокъ... Будемъ искать нашихъ дамъ, Жюльенъ; онѣ должны быть теперь свободны и, можетъ-быть, насъ ищутъ.
   Они сошли съ лѣстницы, ступени которой были покрыты толпою. Жюльенъ часто оглядывался, чтобъ удостовѣриться, не слѣдовалъ ли за ними незнакомецъ. Францъ о чемъ-то думалъ.
   -- Ты дворянинъ, Жюльенъ, сказалъ онъ наконецъ, когда они вошли въ большую залу: -- слѣдовательно, у тебя должны быть болѣе-строгія правила, нежели у насъ, дѣтей случая... Еслибъ ты любилъ женщину богатую, прелестную и, подобно тебѣ, благородную, и вдругъ случайно встрѣтилъ ее въ одномъ изъ тѣхъ публичныхъ мѣстъ, гдѣ женской добродѣтели трудно уцѣлѣть вполнѣ... скажи, далъ ли бы ты этой женщинѣ имя своего отца?
   -- О какомъ публичномъ мѣстѣ говоришь ты?
   -- Мало ли ихъ! На-примѣръ, въ маскарадѣ?
   Лицо лейтенанта приняло серьёзное выраженіе.
   -- А зачѣмъ ты это спрашиваешь? проговорилъ онъ.
   -- Такъ, ни зачѣмъ.
   Жюльенъ задумался.
   -- До-сихъ-поръ я любилъ только одну женщину, отвѣчалъ онъ наконецъ: -- эта женщина -- Эсѳирь фон-Гельдбергъ, которую я зналъ еще до замужства, когда мы были бѣдны и когда я былъ твоимъ товарищемъ въ конторѣ банкирскаго дома Гельдберга и Комп. Я давно люблю ее, хоть и не люблю говорить объ этомъ... Однакожь, еслибъ я увидѣлъ Эсѳирь на балу, такъ завтра уѣхалъ бы, уѣхалъ навсегда, забывъ всѣ мечты о счастіи. Но еслибъ кто-нибудь сказалъ мнѣ, что видѣлъ ее здѣсвъ я отвѣчалъ бы ему, что онъ лжетъ и -- убилъ бы его!
   Въ глазахъ Жюльена д'Одмеръ выразилась неожиданная рѣшимость. Безпечная слабость и мягкость характера его уступили мѣсто внезапной твердости. Францъ опять хотѣлъ что-то сказать, но удержался -- промолчалъ.
   -- А еслибъ это сказалъ тебѣ другъ? проговорилъ онъ.
   Брови лейтенанта насупились. Онъ промолчалъ съ минуту, пристально смотря въ глаза своему товарищу.
   -- Развѣ ты видѣлъ ее? произнесъ онъ глухимъ голосомъ.
   Францъ колебался, Жюльенъ могъ бы прочесть отвѣтъ на лицѣ его, еслибъ оно не было закрыто маской. Подумавъ съ минуту, молодой человѣкъ принужденно захохоталъ.
   -- Какой вздоръ! вскричалъ онъ:-- графиня спокойно почиваетъ въ домъ своего отца, и вамъ, почтенный виконтъ, не за что убивать меня!..
   Лицо Жюльена прояснилось.
   -- Ты напугалъ меня, сказалъ онъ улыбаясь.-- За то ты долженъ объяснить мнѣ, кто эти дамы, которыхъ мы ищемъ... Я увѣренъ, что ты знаешь обѣихъ.
   -- Можетъ-быть, возразилъ Францъ: -- но сказать не могу, кто онъ.
   -- Браво! Ты скроменъ.
   -- Онѣ объ знатныя дамы...
   -- Я такъ и думалъ! Далѣе?
   -- Ничего больше сказать не могу... Тайна чернаго домино принадлежитъ мнѣ вполовину; потому-то я и храню ее... Тайна голубаго домино до меня не касается; какъ же я могу открыть ее?..
   -- Хороша ли она собой?
   -- Прелестна!
   -- Ты въ томъ увѣренъ?
   -- Совершенно.
   -- Больше мнѣ и знать не нужно! вскричалъ лейтенантъ весело.-- До прочаго мнѣ и дѣла нѣтъ... Но вотъ, кажется, одна изъ нихъ?.. Тамъ. въ концѣ залы?..
   -- Голубое домино! вскричалъ Францъ:-- и Испанецъ... удивительно! прибавилъ онъ: -- непостижимо!..
   -- А съ другой стороны и черное домино! сказалъ лейтенантъ: -- послушай, Францъ, употребимъ хитрость... Ты ступай налѣво, а я направо... не будемъ терять ихъ изъ вида... и какъ бы онѣ ни уклонялись, одинъ изъ насъ все-таки встрѣтитъ ихъ.
   -- Прекрасно! сказалъ Францъ: -- на счастье!..
   Они разстались и пошли въ разныя стороны. Но вскорѣ толпа сбила ихъ съ пути, и они потеряли изъ вида не только оба домино, но и другъ друга. Пока Францъ употреблялъ всѣ усилія, чтобъ пробраться впередъ, кто-то взялъ его подъ руку и нѣжно шепнулъ ему на-ухо:
   -- Подарить тебѣ мое сердце, очаровательный пажъ?
   Францъ быль рѣзокъ отъ природы и по лѣтамъ. Не зная, чѣмъ можетъ кончиться это приключеніе, онъ отвернулъ голову какъ женщина, намѣревающаяся помучить своего обожателя.
   Но это не лишило смѣлости обожателя.
   -- Прелестный пажъ, продолжалъ онъ:-- я уже цѣлый часъ слѣдую за тобою... морякъ, съ которымъ ты сейчасъ гуляла, долженъ быть глупъ, потому-что оставилъ тебя одну... Посмотри на меня, я гораздо-красивье его!
   Францъ употреблялъ всѣ усилія, чтобъ не захохотать и все еще отворачивалъ голову. По голосу и неровнымъ движеніямъ своего обожателя, Францъ понялъ, что онъ былъ пьянъ.
   Между-тѣмъ, волокита продолжалъ изъясняться въ любви. Ободренный молчаніемъ Франца, онъ схватилъ его за талью и чмокнулъ въ щеку.
   Францъ отвѣтилъ ему ударомъ кулака -- однимъ изъ тѣхъ ударовъ, которыми такъ щедро надѣляютъ другъ друга веселящіеся на публичныхъ балахъ просвѣщеннѣйшей столицы въ мірѣ.
   Еслибъ не было давки, волокита упалъ бы навзничъ.
   Францъ оглянулся и остолбенѣлъ. На лицѣ его выразилось величайшее изумленіе. Обожатель его былъ не кто иной, какъ незнакомецъ въ нѣмецкомъ костюмѣ! Только онъ еще разъ переодѣлся. Теперь на немъ былъ армянскій костюмъ.
   Юноша осмотрѣлся, какъ-бы спрашивая у толпы объясненія этой странной тайны. Толпа же смотрѣла на нихъ и громко смѣялась. Онъ опять взглянулъ на Армянина, чтобъ замѣтить на лицѣ его какое-нибудь отличіе... по нѣтъ! Это былъ тотъ же самый человѣкъ... спокойный и серьёзный въ нѣмецкомъ костюмѣ; веселый, смѣющійся въ испанскомъ; а теперь пьяный, безпечный и хохотавшій тяжелымъ смѣхомъ человѣка совершенно-опьянѣвшаго!..
   

XII.
Два домино.

   Армянинъ продолжалъ хохотать, смотря на молодаго пажа. Пажъ не могъ ни смѣяться, ни сердиться: такъ велико было его изумленіе. Онъ вперилъ глаза въ страннаго человѣка, измѣнявшагося передъ глазами его подобно Протею, и не смотря на то, что рѣшился вполнѣ предаться одному удовольствію, старался разгадать тайну... Что значили эти превращенія?.. Были ли они слѣдствіемъ заклада?.. Или переодѣвался онъ для одного своего удовольствія?.. Не было ли у него серьёзной цѣли?.. Но какой?
   Группы, образовавшіяся вокругъ Армянина, осыпали его шутками. Армянинъ бойко отвѣчалъ. Францъ съ изумленіемъ замѣтилъ сходство и вмѣстѣ съ тѣмъ различіе веселаго лица пьянаго съ задумчивымъ, даже печальнымъ лицомъ незнакомца, съ которымъ онъ уже два раза встрѣчался...
   Вдругъ раздался рѣзкій, пронзительный крикъ.
   Лицо Армянина внезапно измѣнилось; онъ пересталъ смѣяться; глаза его засверкали; онъ выпрямился. Все различіе между имъ и человѣкомъ въ нѣмецкомъ костюмѣ исчезло.
   Выпрямившись, насупивъ брови и наклонивъ на одно плечо голову, Армянинъ, по-видимому, прислушивался. Онъ протрезвился и въ глазахъ его, за минуту отуманенныхъ, заблисталъ лучъ ума. Онъ пересталъ отвѣчать на шутки окружавшихъ его.
   Двѣ или три секунды спустя раздался другой крикъ, подобный первому.
   Армянинъ бросился въ толпу и по прямой линіи пошелъ прямо туда, откуда слышались крики.
   Францъ понялъ, что эти крики служили сигналомъ. Онъ хотѣлъ-было броситься вслѣдъ за Армяниномъ, но толпа отодвинула его. Тщетно старался онъ пробраться впередъ... Армянинъ скрылся.
   Тогда молодой человѣкъ обратился опять въ ту сторону, гдѣ видѣлъ оба домино. Они были еще тамъ, но уже безъ Испанца, о которомъ они, по-видимому, забыли.
   -- Какая неосторожность! говорило голубое домино, наклонившись къ уху своей подруги.-- Я боюсь, чтобъ Жюльенъ не узналъ меня!..
   -- Ба! возразило черное домино, пожавъ плечами:-- викотъ д'Одмеръ не колдунъ... онъ не узнаетъ насъ... а эта маленькая опасность придаетъ нѣкоторую прелесть нашему приключенію... иначе я бы смертельно соскучилась!..
   Такое утѣшеніе не слишкомъ подѣйствовало на голубое домино; покачавъ головой, оно отвѣчало:
   -- Тебѣ легко говорить, сестра... маленькій Францъ знаетъ тебя только подъ вымышленнымъ именемъ... Ты здѣсь мадамъ Луиза де-Линьи, и свѣтъ не обвинитъ тебя въ проступкахъ этой дамы... но меня Жюльенъ знаетъ; одной догадки его достаточно, чтобъ погубить меня!
   -- Развѣ ты его любишь? спросило черное домино.
   -- Онъ хорошъ собою.
   -- Любишь ли ты его?
   -- Онъ знатенъ.
   -- Да любишь ли?
   -- Онъ богатъ, и морской мундиръ мнѣ нравится...
   Онѣ находились въ отдаленномъ углу. Вокругъ нихъ была плотная ограда черныхъ фраковъ. Жарко; онѣ задыхались подъ масками. Сѣвъ на ближайшую скамью, онѣ подняли черныя бархатныя маски, обшитыя внизу кружевами и опустили капюшоны. Не смотря на послѣднюю предосторожность, при яркомъ свѣтѣ люстръ и кенкетовъ нижняя часть лицъ ихъ была замѣтна.
   Въ голубомъ домино можно было узнать правильное, прекрасное лицо графики Эсѳири; подъ чернымъ домино скрывались граціозная талія и пламенныя черты госпожи де-Лорансъ.
   Она насмѣшливо смотрѣла въ эту минуту на сестру.
   -- Я не спрашиваю болѣе, любишь ли ты его, Эсѳирь, продолжала она:-- тебѣ нравятся наружность, имя, богатство и мундиръ его... этого довольно!.. Что же касается до меня, я была безъ ума отъ молодаго Франца...
   -- Онъ удивительно милъ!..
   -- Онъ мальчишка!.. Это мимолетная прихоть... я вижусь съ нимъ въ послѣдній разъ...
   -- Но онъ будетъ искать тебя... преслѣдовать...
   Сара презрительно пожала плечами.
   -- Я знаю, что ты умѣла принять свои мѣры, сказала Эсѳирь, но г. де-Лорансъ можетъ случайно узнать...
   Сара прервала слова сестры еще болѣе презрительнымъ движеніемъ.
   -- Францъ знаетъ только г-жу де-Линьи, отвѣчала она: -- а г-жа де-Линьи вдова.
   Малютка очень ошибалась. Францъ былъ писаремъ въ домѣ Гельдберга, слѣдовательно не могъ не знать дочерей стараго банкира. Сара же не знала его. Хотя онъ довольно-часто являлся на балы Гельдберга, однакожь игралъ тамъ такую ничтожную роль, что Сара, блистательная царица этихъ баловъ, очень-легко могла не замѣтить бѣднаго писца, замѣшаннаго въ толпѣ.
   Есть пословица, которая говоритъ, что всѣ видятъ солнце, но солнце не всѣхъ видитъ.
   Въ-отношеніи къ Францу, Сара была солнцемъ.
   Когда Францу отказали отъ мѣста въ конторахъ отца ея, тогда только г-жа де-Лорансъ встрѣтилась съ нимъ случайно. Онъ былъ молодъ; въ характерѣ его замѣчалась смѣсь робости и смѣлости, пробуждающая въ свѣтскихъ женщинахъ тайныя желанія. Сара полюбила молодаго человѣка; но прихоть ея была столько же коротка, какъ пламенна и необузданна. Францъ отплатилъ ей тою же монетою. На прихоть опытной кокетки, онъ отвѣчалъ прихотью ребенка. Только прихоть Франца еще продолжалась, когда прихоть дочери стараго Жида уступала уже скукѣ.
   Сара была такъ очаровательна и увлекательно-кокетлива! Юноша оставался подъ вліяніемъ очарованія; онъ хотѣлъ выпить до послѣдней капли упоительный напитокъ, котораго коснулись дѣвственныя уста его. Итакъ, преимущество было на сторонѣ г-жи де-Лорансъ, что весьма-натурально въ борьбѣ неопытнаго юноши съ тридцатилѣтнею кокеткою, знакомою со всѣми тайнами женской дипломаціи. Но это преимущество было только мнимое, потому-что у кокетки была тайна, а юноша случайно узналъ эту тайну.
   Наступила минута молчанія между двумя сестрами; потомъ графиня продолжала тѣмъ небрежнымъ и равнодушнымъ тономъ, который женщины употребляютъ, чтобъ выразить мысль, наиболѣе ихъ занимающую:
   -- Вѣроятно, у маленькаго Франца есть болѣе-счастливый соперникъ...
   -- Можетъ-быть, отвѣчала г-жа де-Лоранъ.
   -- Хорошо ли ты знаешь этого барона Родаха, Сара?
   -- Довольно-хорошо... а ты?
   -- И я... Гдѣ ты познакомилась съ нимъ?
   -- Въ Гомбургѣ, два года назадъ... а ты?
   -- Въ Баденѣ; тоже два года...
   Сестры искоса посмотрѣли другъ на друга.
   -- Не баронъ ли Родахъ, продолжала Эсѳирь:-- причиной твоего равнодушія къ бѣдному Францу?
   Сара въ первый разъ замѣчала такую проницательность въ сестрѣ своей.
   -- Не баронъ ли Родахъ, возразила она:-- причиной твоего сегодняшняго любопытства?
   Молодая вдова покраснѣла и поспѣшно надѣла маску. Сара лукаво улыбнулась. Она хотѣла продолжать разговоръ, какъ вдругъ, въ нѣсколькихъ шагахъ отъ себя, увидѣла молодаго виконта д'Одмера, внимательно разсматривавшаго всѣ домино. Она поспѣшно надѣла маску.
   -- А-га! радостно вскричалъ лейтенантъ, замѣтивъ ихъ:-- я нашелъ васъ, belles dames, и теперь ни за что отъ васъ не отстану. А куда вы дѣвали вашего Испанца, mesdames? продолжалъ лейтенантъ: -- вотъ чудакъ! онъ такъ скоро переодѣвается, что я не успѣлъ бы въ это время повязать галстухъ!
   -- Что вы говорите? спросило черное домино, измѣняя голосъ.
   -- Я говорю, отвѣчалъ лейтенантъ:-- что съ-тѣхъ-поръ, какъ вы ушли отъ насъ, мы съ Францомъ видѣли его то Нѣмцемъ, то Испанцемъ... Право, я ожидаю встрѣтить его еще въ какомъ-нибудь турецкомъ костюмъ!..
   -- Именно, сказалъ подошедшій къ нему въ это время Францъ: -- я видѣлъ его сейчасъ въ армянскомъ костюмѣ... онъ былъ мертвецки-пъянъ.
   -- Не-уже-ли? вскричалъ Жюльенъ съ изумленіемъ.
   -- Это еще не все! продолжалъ Францъ: -- но за столомъ я вамъ все разскажу... Mesdames, прибавилъ онъ, обращаясь къ сестрамъ: -- мы такъ боимся опять потерять васъ, что не отойдемъ ни на шагъ...
   Сара скучала; она подала руку Францу. Эсѳирь давно уже привыкла слѣдовать примѣру сестры своей, указавшей ей путь, по которому она теперь шествовала большими шагами. Она подала руку лейтенанту. Опасеніе быть узнанной кинуло ее въ дрожь.
   Обѣ пары направились къ выходу.
   Францъ и Жюльенъ осматривались по сторонамъ, но нигдѣ не замѣтили фантастическаго человѣка, явившагося имъ въ трехъ образахъ. Въ залахъ не было уже ни Нѣмца, ни Испанца, ни Армянина...
   На крыльцѣ и въ окрестныхъ улицахъ была та же страшная давка. Наши кавалеры пробирались съ трудомъ, употребляя всѣ усилія, чтобъ защитить своихъ дамъ отъ толчковъ и разныхъ другихъ непріятныхъ прикосновеній. Вслѣдъ за уносившею ихъ толпою, они вошли въ переулокъ, полусвѣтъ въ которомъ казался имъ глубокимъ мракомъ въ сравненіи съ яркимъ освѣщеніемъ театра.
   За Францомъ и Сарой шли три человѣка. Было холодно, и они тщательно кутались въ свои длинные, широкіе плащи. Францъ не замѣтилъ ихъ. Доходя до конца переулка, молодой человѣкъ услышалъ нѣкоторыя слова изъ разговора этихъ незнакомцевъ.
   -- Какая досада! говорилъ одинъ: -- не оглянется; я не видалъ еще лица его...
   -- Тише! произнесъ другой голосъ:-- онъ услышитъ... Посмотри на него, когда мы пройдемъ мимо фонаря...
   Францъ не думалъ, чтобъ разговоръ шелъ о немъ. Однакожь, звуки перваго голоса показались ему знакомыми. Онъ оглянулся...
   Три незнакомца внезапно остановились, и двое изъ нихъ громко вскрикнули.
   -- Это живой портретъ ея! произнесли они въ одинъ голосъ.
   Потомъ одинъ изъ нихъ прибавилъ:
   -- Да это мой сердитый пажъ
   Францъ не могъ уже сомнѣваться въ томъ, что незнакомцы говорили о немъ. Онъ хотѣлъ-было отпустить руку Сары и подойдти къ нимъ; но они замѣтили его движеніе, скоро отступили и скрылись во мракѣ.
   -- Что съ вами? спросила г-жа де-Лорансъ:-- мы отстанемъ отъ вашего друга... Пойдемте скорѣе!
   Францъ не зналъ, что отвѣчать. Мысли перепутались въ головѣ его. Во всю эту ночь вокругъ него разъигрывалась какая-то таинственная драма. Онъ пошелъ съ Сарой и вскорѣ догналъ Жюльена д'Одмера, ожидавшаго его на углу бульвара.
   Три незнакомца вышли изъ переулка, остановились на улицѣ и начали тихо разговаривать.
   -- Давно уже я не плакалъ, сказалъ одинъ изъ нихъ растроганнымъ голосомъ:-- но теперь у меня слезы на глазахъ...
   -- Я вспомнилъ про его мать! прибавилъ другой:-- про бѣдную мать его... когда она была еще счастлива и улыбалась!
   -- Какъ онъ хорошъ собою!..
   -- И какъ силенъ!.. Еслибъ вы видѣли, какъ онъ ударилъ меня!...
   -- Онъ долженъ быть богатъ!
   -- Богатъ и знатенъ!
   -- Богатъ, знатенъ и счастливъ!.. Онъ долженъ познакомиться съ счастіемъ, котораго не знала бѣдная мать его!
   Третій незнакомецъ взялъ другихъ за руки и проговорилъ торжественнымъ голосомъ:
   -- Но прежде всего его надобно спасти!.. Враги его могущественны, и жизнь его постоянно грозитъ имъ мщеніемъ... Возблагодаримъ Всевышняго за то, что Онъ привелъ насъ сюда сегодня!.. Завтра было бы поздно!.. Ступай за нимъ, сказалъ онъ незнакомцу, бывшему по правую его сторону: -- зайди съ нимъ вмѣстѣ въ кафё... вели подать себѣ ужинъ въ сосѣдней комнатѣ и ни на минуту не выпускай его изъ виду... А ты, продолжалъ онъ, обратившись къ другому: -- стой у двери кафе... Поединокъ назначенъ въ семь часовъ въ Булоньскомъ-Лѣсу... Въ полчаса окончу я свое дѣло... Ждите меня!
   Они молча пожали другъ другу руки и разстались.
   

XIII.
Армянинъ
.

   Было около половины шестаго часа утра.
   Въ маленькомъ кабинетѣ Англійской-Кофейной сидѣлъ человѣкъ передъ тремя или четырьмя пустыми бутылками.
   Въ сосѣднемъ кабинетѣ разговаривали, смѣялись, пѣли.
   У человѣка, сидѣвшаго на бутылкахъ, на раскраснѣвшемся лицѣ сіяла улыбка. Легко можно было угадать, что жидкость изъ четырехъ бутылокъ перелилась въ его вмѣстительный желудокъ. Возлѣ него, на стулѣ, лежалъ плащъ. За нимъ, на крючкѣ, висѣла шляпа съ широкими полями. На немъ былъ красный армянскій костюмъ, открытый на груди и выставлявшій наружу тонкую батистовую, но измятую рубашку. Видно было, что онъ только-что позвонилъ, ибо шнурокъ отъ колокольчика, до котораго онъ могъ достать рукою, раскачивался еще во всѣ стороны.
   Вошелъ прислужникъ.
   -- Бутылку шато-марго, сказалъ незнакомецъ.
   Прислужникъ съ восторгомъ и уваженіемъ посмотрѣлъ на четыре бутылки.
   -- Вотъ губка! подумалъ онъ: -- распиваетъ-себѣ одинъ, да и знать никого не хочетъ!... Я готовъ биться объ закладъ, что это Англичанинъ.
   Онъ побѣжалъ за потребованнымъ виномъ.
   -- Мальчикъ! вскричалъ мнимый Англичанинъ въ армянскомъ костюмѣ.
   -- Что прикажете, сударь?
   -- Проворенъ ли ты?
   -- О-го! будетъ пожива, подумалъ прислужникъ, потомъ прибавилъ вслухъ и съ улыбкой: -- зачѣмъ вы изволите это спрашивать?
   -- Потому-что мнѣ хочется бросить десятокъ луидоровъ!
   -- О! да это долженъ быть Русскій! подумалъ прислужникъ.
   -- Какъ тебя зовутъ?
   -- Пьеромъ; имя мое выставлено на картѣ.
   Армянинъ опустилъ руку въ карманъ и вынулъ шелковый кошелекъ.
   Пьеръ подумалъ, что это долженъ быть Американецъ.
   -- Что прикажете? спросилъ онъ.
   Незнакомецъ положилъ шесть золотыхъ на столъ.
   -- Въ этой комнатъ у васъ двое молодыхъ людей, сказалъ онъ.
   -- Точно такъ... съ барышнями...
   -- Именно... я ихъ знаю... и мнѣ бы хотѣлось...
   Армянинъ замолчалъ.
   Пьеръ посмотрѣлъ на него изъ-подлобья.
   -- Экой я олухъ! подумалъ онъ: -- онъ, просто, Французъ, да еще женатый!
   -- Понимаешь?... продолжалъ космополитъ: -- это шутка... закладъ...
   -- Да, да, возразилъ Пьеръ: -- понимаю! И онъ лукаво улыбнулся.
   -- Понимаешь?
   -- Очень-хорошо.
   -- Что же ты понимаешь?
   Лукавая улыбка исчезла съ лица Пьера; оно приняло глупое выраженіе.
   -- Не знаю, отвѣчалъ онъ.
   Армянинъ посмотрѣлъ на часы и продолжалъ:
   -- Я тебѣ сейчасъ объясню въ чемъ дѣло. Съ той стороны у васъ превѣрные часы... Теперь ровно половина шестаго... если чрезъ полчаса пробьетъ пять часовъ вмѣсто шести, такъ эти деньги твои.
   Прислужникъ почесалъ за ухомъ.
   -- Оно бы не трудно, отвѣчалъ онъ: -- да назадъ ставить часы нельзя... Впрочемъ, если вамъ угодно, я проведу стрѣлку по всѣмъ часамъ... пускай себѣ бьютъ...
   -- Нѣтъ, нѣтъ! прервалъ его незнакомецъ:-- надобно такъ сдѣлать, чтобъ никто не замѣтилъ.
   -- Въ такомъ случаѣ, возразилъ Пьеръ: -- лучше всего остановить маятникъ.
   Армянинъ пристально посмотрѣлъ на него.
   -- Другъ мой Пьеръ, сказалъ онъ: -- ты малой находчивый; останови маятникъ, и если часы не пробьютъ ранѣе часа, такъ ты получишь шесть луидоровъ... Теперь принеси мнѣ бутылку шато-марго. Живѣе!
   Прислужникъ убѣжалъ.
   Армянинъ подошелъ къ окну и отворилъ его.
   По бульвару прохаживался взадъ и впередъ мужчина, закутанный въ плащъ. Армянинъ, въ-продолженіи нѣсколькихъ минутъ, смотрѣлъ на него съ искреннимъ состраданіемъ.
   -- Бѣдный часовой! проговорилъ онъ:-- хоть бы мнѣ ухитриться какъ-нибудь подать ему стаканъ вина... Бѣднякъ!.. Мнѣ здѣсь хорошо, а ему!
   Армянину стало холодно; онъ поспѣшно затворилъ окно.
   -- Каждый изъ насъ дѣлаетъ что можетъ, продолжалъ онъ про себя.-- Онъ такъ часто караулитъ подъ окнами и балконами, что ему не трудно прогуливаться по морозу... Что касается до меня, я могу быть гораздо-полезнѣе въ тѣхъ случаяхъ, гдѣ можно поужинать и выпить...
   Прислужникъ воротился съ бутылкой. На ципочкахъ подошелъ онъ къ Армянину и съ жестомъ мелодраматическаго тирана шепнулъ ему на ухо:
   -- Свершилось!!...
   Армянинъ приложилъ палецъ ко рту и отвѣчалъ такимъ же тономъ:
   -- Хорошо!!... Иди, другъ мой, Пьеръ, и будь скроменъ, какъ могила!
   Прислужникъ нѣжно взглянулъ на золотыя монеты и ушелъ.
   Армянинъ принялся за пятую бутылку.

. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .

   Въ сосѣднемъ кабинетѣ сидѣли за столомъ Францъ, Жюльенъ д'Одмеръ и два домино. Нѣсколько пробокъ было уже пущено въ потолокъ; разговоръ оживился; движенія сдѣлались вольнѣе.
   Жюльенъ сидѣлъ съ своимъ голубымъ домино на диванѣ; черное домино играло шелковистыми волосами Франца. Длинныя рюмки, увѣнчанныя минутной пѣной, чокались; руки встрѣчались; глаза блистали...
   Дамы не сняли масокъ по весьма-понятной причинѣ. Тщетно старался Жюльенъ заглянуть въ лицо своему домино. Эсѳирь упорно противилась мольбамъ его. Ужинъ былъ вкусный и значительно подѣйствовалъ на прелестную графиню. Она была смущена; сердце ея билось; грудь высоко подымалась... Лица ея не было видно, но по положенію и по взгляду ея можно было угадать чувственную ея натуру. Она вся предавалась удовольствію, вся предавалась минутнымъ радостямъ. Однакожь, не смотря на это упоеніе, она сохраняла инстинктивную осторожность.
   Жюльенъ же не отличался проницательностію. Винные пары воспламенили его. Съ упоеніемъ впивался онъ въ пухлую ручку графини...
   Сара тоже осталась въ маскѣ, но Францъ и не упрашивалъ ея снять маску. Видно было, что онъ зналъ, съ кѣмъ имѣетъ дѣло.
   Время проходило... и утренняя заря свѣтилась уже сквозь опушенные занавѣсы оконъ.
   Приходила усталость. Госпожа де-Лорансъ опять скучала. Не разъ уже она скрывала зѣвоту подъ бархатной маской.
   Эсѳирь боялась. Величайшимъ желаніемъ ея было промѣнять свою неблагозвучную фамилію на болѣе-древнюю. Она любила не Жюльена, а виконта д'Одмера, и раскаивалась теперь въ шалости, въ которую завлекла ее сестра. За наслажденіемъ послѣдовало пресыщеніе, а съ пресыщеніемъ воротились и опасенія.
   Одинъ Жюльенъ не уставалъ. Онъ былъ влюбленъ, и любопытство его задѣто. Онъ многое бы далъ, чтобъ увидѣть лицо прелестной незнакомки. Но всѣ мольбы его были тщетны и не могли оживить остывшаго удовольствія. По прошествіи нѣсколькихъ минутъ, Сара произнесла убійственный вопросъ, выражающій какъ-бы послѣдній вздохъ умирающаго удовольствія:
   -- Который часъ?...
   Францъ взглянулъ на часы, потому-что и ему нельзя было опоздать.
   -- Мы только-что пришли! сказалъ Жюльенъ смѣясь:-- эти часы идутъ впередъ...
   -- Теперь половина шестаго, прибавилъ Францъ: -- еще рано...
   Сара взглянула на графиню, которая кивнула головой... Очарованіе исчезло; Амуръ опустилъ крылья... наступило утро послѣ бала...
   И въ сосѣднемъ кабинетѣ Армянинъ посмотрѣлъ на свои часы; на нихъ было болѣе половины седьмаго.
   Пятая бутылка была пуста. Онъ позвонилъ.
   -- Другъ мой, Пьеръ, сказалъ онъ вошедшему прислужнику:-- ты заработалъ шесть луидоровъ... возьми ихъ и принеси мнѣ бутылку лафиту.
   Пьеръ взялъ деньги и поклонился чуть не до земли.
   -- Ты помнишь, что я тебѣ обѣщалъ десятокъ луидоровъ, продолжалъ Армянинъ: -- если хочешь получить остальные четыре, такъ задержи моихъ веселыхъ сосѣдей полчаса, когда они велятъ подать счетъ.
   -- Это можно, отвѣчалъ Пьеръ съ сіяющимъ лицомъ.
   Въ это самое время зазвенѣлъ колокольчикъ въ сосѣдней комнатъ.
   -- Подай счетъ! кричалъ Францъ.
   -- Гм! Онъ аккуратенъ! проворчалъ Армянинъ: -- другъ мой, Пьеръ, принеси мнѣ лафиту и помни, что я тебѣ сказалъ.
   -- Mesdames, говорилъ Францъ:-- при другихъ обстоятельствахъ, мы не отпустили бы васъ такъ рано... но сегодня у насъ есть дѣла.
   -- Успѣемъ еще! замѣтилъ лейтенантъ, стараясь обнять талью графини, которая теперь сопротивлялась.-- Прелестная Анна, когда я опять увижусь съ вами?..
   Графиню звали Анной, точно такъ, какъ г-жу де-Лоранъ звали Луизой.
   -- Не знаю, отвѣчала она: -- я не часто могу удаляться изъ дома... мужъ мой строгъ...
   -- О, нѣтъ, никогда! вскричалъ Жюльенъ съ жаромъ.
   -- А я не спрашиваю васъ, Луиза, когда мы увидимся, сказалъ Францъ.
   -- Развѣ вы не любите меня болѣе? спросила Сара кокетничая.
   -- Не знаю... но я увѣрился, что ваша прихоть давно прошла.
   -- Ошибаетесь...
   -- Не отпирайтесь... да и что мнѣ въ этомъ?.. Я почти убѣжденъ, что мы никогда болѣе не увидимся, сказалъ онъ, поцаловавъ ея руку.-- Позвольте мнѣ поблагодарить васъ, Луиза; я не знаю женщины очаровательнѣе васъ, исключая одной, которая выуше женщины... Вы полюбили меня и въ-продолженіи нѣкотораго времени я былъ счастливъ!.. Благодарю васъ за это счастіе; благодарю и за теперешнее равнодушіе!.. Мнѣ трудно былобъ разставаться съ жизнію, еслибъ въ двухъ сердцахъ оставилъ я по себѣ сожалѣніе!..
   -- Что это значитъ? съ изумленіемъ спросила Сара.
   -- Это значитъ, что я долженъ теперь говорить съ вами откровенно, продолжалъ Францъ, нѣжно пожавъ ей руку:-- я знаю, какъ велико мое счастіе... я знаю, что могъ гордиться вашею любовію...
   Онъ почувствовалъ, что рука Сары задрожала.
   -- Я знаю васъ, сударыня, продолжалъ онъ улыбаясь: -- я былъ однимъ изъ прикащиковъ въ домѣ г. фон-Гельдберга.
   Сара поблѣднѣла подъ маской.
   -- Могъ ли я не гордиться любовію г-жи де-Лорансъ!
   -- Тише! произнесла Малютка задыхающимся голосомъ:-- тише, умоляю васъ!..
   -- Не бойтесь, Луиза, отвѣчалъ молодой человѣкъ, грустно покачавъ головой: -- ваша честь въ добрыхъ рукахъ... Впрочемъ, хотя бы вы и довѣряли мнѣ, вамъ не долго оставалось бы опасаться моей нескромности...
   Сара пристально взглянула ему въ глаза.
   -- Я не боюсь васъ, Францъ, сказала она принужденно-ласкательнымъ голосомъ: -- знаю, что вы добры и великодушны... я безпокоюсь не о себѣ... вы говорите съ такою безнадежностью... Францъ, я люблю васъ, а вы пугаете меня!.. Какая мнѣ нужда въ томъ, что случай открылъ вамъ мое настоящее имя? Я бы сама открыла вамъ его, еслибъ вы того пожелали, потому-что я вся принадлежу вамъ... Но чего должна я страшиться за васъ, Францъ?..
   Францъ посмотрѣлъ на нее съ чувствомъ.
   Онъ вѣрилъ въ искренность словъ ея и былъ признателенъ. Какъ ребенокъ, онъ всегда готовъ былъ открыть свою тайну первому встрѣчному, не зналъ мужественной скромности, пріобрѣтаемой лѣтами и опытомъ, не боялся смерти, -- но время поединка приближалось... Поединокъ занималъ его... Онъ долженъ былъ говорить о немъ...
   -- Разставшись съ вами, сказалъ онъ: -- я пойду на поединокъ.
   -- А!.. вскричала Сара съ живостію.
   Потомъ прибавила болѣе равнодушно:
   -- За какую-нибудь ничтожную бальную сцену?...
   -- Нѣтъ, Луиза... за важное оскорбленіе... это поединокъ на смерть!
   -- Съ такимъ же ребенкомъ, какъ вы?
   -- Съ дуэлистомъ по ремеслу, который шутя убьетъ меня!
   Въ глазахъ Сары сверкнула молнія радости.
   -- Мой бѣдный Францъ! произнесла она голосомъ, исполненнымъ состраданія.
   Потомъ, опустивъ голову на плеча молодаго человѣка, она прибавила нѣжнымъ голосомъ:
   -- Я запрещаю тебѣ идти на этотъ поединокъ!
   Францъ еще разъ поцаловалъ руку ея и сказалъ:
   -- Благодарю!... У васъ доброе сердце, Луиза... но я не могу вамъ повиноваться!...
   Сара замолчала; она задумалась, пристально смотря на Франца.
   -- Не-уже-ли?.. произнесла она невольно.
   -- Что такое? спросилъ Францъ.
   Госпожа де-Лорансъ вздрогнула и принужденно улыбнулась.
   -- Не знаю... Не-уже-ли я должна лишиться тебя?.. Не-уже-ли этотъ человѣкъ такъ страшенъ? спросила она.
   -- Вы не знаете и не можете знать его, Луиза... но искусство его извѣстно въ Парижѣ... Все равно! прибавилъ Францъ безпечно: -- я постараюсь защититься, какъ умѣю.
   Онъ схватилъ ножъ со стола, и повертывая имъ, вскричалъ:
   "Выпадай, парируй; аттакуй! ха, ха, ха! увидимъ!"
   -- Боже мой!.. произнесла Сара задумчиво:-- я не могу прійдти въ себя!.. Какъ же зовутъ этого человѣка?
   -- Вердье, отвѣчалъ Францъ.
   Малютка вздрогнула, покраснѣла, потомъ поблѣднѣла. Рука ея была въ огнѣ.
   -- Что съ вами? спросилъ Францъ.
   Глаза Жидовки горѣли страннымъ огнемъ; но она уже успѣла прійдти въ себя.
   -- Ничего, отвѣчала она спокойнымъ, твердымъ голосомъ: -- я никогда не слыхала этого имени...
   Между-тѣмъ, Жюльенъ продолжалъ изъясняться въ любви.
   Пьеръ отворилъ дверь въ комнату Армянина.
   -- Теперь можно подать счетъ? спросилъ онъ тихимъ голосомъ.
   Армянинъ посмотрѣлъ на часы, лежавшіе возлѣ него на столѣ и отвѣчалъ:
   -- Нѣтъ еще.
   Францъ опять сталъ звонить и кричать:
   -- Подайте счетъ!
   Пьеръ не трогался.
   Свѣтлѣло. Свѣчи разливали тусклый свѣтъ. Дамы встали и накидывали на плечи мантильи.
   Жюльенъ д'Одмеръ съ большимъ жаромъ умолялъ голубое домино, чтобъ оно назначило ему еще свиданіе.
   Францъ и Сара перестали разговаривать. Молодой человѣкъ нетерпѣливо бранилъ медленность прислужника. Малютка искоса посматривала на него. Подъ маской на блѣдномъ, истомленномъ, но все еще прекрасномъ лицѣ ея, выражалось то необдуманное состраданіе, то холодное, безжалостное торжество.
   Мѣсто безумной радости и наслажденій заступили скука и чувство пресыщенія... Въ подобныхъ обстоятельствахъ, самое грустное -- развязка. Усталость, блѣдныя лица, зѣвота, сердечная пустота, скука, безпорядокъ въ одеждѣ, пустыя бутылки на замаранной скатерти... и блѣдный свѣтъ занимающейся зари.
   -- Чортъ возьми! вскричалъ Францъ: -- онъ, кажется, смѣется надъ нами.
   И онъ съ такою силою дернулъ колокольчикъ, что оборванный шнурокъ остался у него въ рукѣ.
   Прислужникъ не могъ долѣе медлить. Онъ вошелъ. Францъ вырвалъ у него изъ рукъ счетъ.
   -- Вѣрно! вскричалъ онъ, взглянувъ на итогъ.
   Потомъ опустилъ руку въ карманъ: карманъ былъ пустъ. Подобныя непріятности частенько случаются на публичныхъ балахъ.
   Францъ смутился, потому-что Жюльенъ д'Одмеръ напередъ объявилъ ему, что не взялъ съ собою ни одного франка. Жюльенъ глядѣлъ на него съ боку и понималъ всю затруднительность его положенія. Нашептывая слова любви мнимой Аннѣ, уже не слушавшей его, онъ трепеталъ при мысли объ угрожавшемъ имъ стыдѣ. Машинально Францъ сталъ искать въ другомъ карманѣ, хотя и былъ увѣренъ, что онъ туда ничего не клалъ.
   Прислужникъ начиналъ посматривать на него съ безпокойствомъ. Жюльенъ притворялся, будто ничего не видитъ, и продолжалъ нѣжничать съ голубымъ домино.
   Между-тѣмъ, Францъ вынулъ что-то изъ кармана, и неизъяснимое изумленіе заступило мѣсто смущенія на лицъ его. Онъ вынулъ кошелекъ, наполненный золотомъ. Странный случай! Съ одной стороны его обокрали, съ другой обогатили.
   Лейтенантъ изумился не менѣе Франца.
   -- Посмотримъ! сказалъ онъ весело: -- не получилъ ли и я подарка!
   Смѣясь опустилъ онъ руки въ карманъ и вынулъ клочокъ бумаги, на которомъ было написано нѣсколько словъ карандашомъ. Онъ засмѣялся еще громче и сталъ разбирать написанное... но вдругъ поблѣднѣлъ и брови его грозно насупились.
   -- Что это? спросило голубое домино.
   Лейтенантъ не отвѣчалъ и поспѣшно спряталъ записку.
   Францъ не приходилъ въ себя отъ изумленія. Это обстоятельство напомнило ему странныя и уже забытыя приключенія той ночи. Онъ вспомнилъ, что незнакомецъ въ нѣмецкомъ костюмѣ нѣсколько времени упорно преслѣдовалъ его. Онъ высыпалъ деньги на столъ: то была германская золотая монета.
   Задумчиво опустилъ онъ голову... но ему некогда было думать. Нетерпѣливо покачавъ головой, какъ-бы желая прогнать волновавшія его мысли, онъ отсчиталъ сколько нужно было заплатить по счету, и вскричалъ:
   -- Пойдемъ, Жюльенъ!... пора!
   -- Рано еще! возразилъ молодой виконтъ д'Одмеръ разсѣянно.
   -- Посмотри, теперь только половина шестаго...
   Францъ посмотрѣлъ на часы... Точно, стрѣлка стояла на половинѣ шестаго, но маятникъ былъ неподвиженъ.
   -- Часы стоятъ! вскричалъ Францъ поблѣднѣвъ:-- на дворѣ совсѣмъ свѣтло!... Быть-можетъ, время прошло!...
   -- Такъ пойдемъ скорѣе!.. возразилъ лейтенантъ.
   Едва онъ проговорилъ эти слова, какъ въ корридорѣ послышался бой часовъ... пробило семь.
   Францъ считалъ удерживая дыханіе. Когда раздался послѣдній ударъ, онъ схватилъ Жюльена за руку и повлекъ его къ двери. Лейтенантъ сопротивлялся, но Францъ былъ силенъ. Онъ увлекъ виконта д'Одмера, едва успѣвшаго кивнуть своей красавицѣ и бросить ей послѣдній поцалуй.
   Дамы остались однѣ. Сара понимала, въ чемъ дѣло; Эсѳирь была крайне изумлена. Едва успѣла она открыть ротъ, чтобъ просить сестру объяснить ей странное поведеніе молодыхъ людей, какъ на порогѣ, въ открытой двери, показалась фигура Армянина.
   Онъ сдѣлалъ три восточные поклона и медленно удалился.
   -- Баронъ Фон-Родахъ!.. вскричали обѣ сестры въ одинъ голосъ. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
   Незнакомецъ, сторожившій на бульварѣ, передъ кафе, былъ все еще на своемъ мѣстѣ. Онъ удалялся только на минуту за каретой, которая и стояла теперь передъ Англійской-Кофейной.
   Онъ переговорилъ о чемъ-то съ кучеромъ. Послѣдній мигнулъ глазомъ въ знакъ того, что понялъ, въ чемъ дѣло, улыбнулся и получилъ два луидора.
   Вышедъ изъ Англійской-Кофейной, Францъ увидѣлъ карету и, не справляясь о цѣнѣ, вскочилъ въ нее вмѣстѣ съ Жюльеномъ д'Одмеромъ, съ сожалѣніемъ оглядывавшимся назадъ.
   -- Въ Булоньскій-Лѣсъ, къ заставѣ Мальйо! вскричалъ Францъ.-- Скачи во весь галопъ!
   Обыкновенно извощики не отличаются ни живостію, ни повиновеніемъ, но этотъ былъ самый лѣнивый, неповоротливый изъ всѣхъ парижскихъ извощиковъ. Методически снялъ онъ мѣшки съ овсомъ, висѣвшіе на мордахъ его клячь; осмотрѣлъ постромки, поправилъ упряжь и двѣ добрыя минуты напяливалъ свой каррикъ со множествомъ воротниковъ въ рукава.
   -- Пошелъ же! кричалъ Францъ: -- пошелъ!..
   Лейтенантъ меланхолически смотрѣлъ на закрытыя окна кофейной...
   Извощикъ подошелъ къ дверцамъ кареты, вынулъ изъ кармана микроскопическую жестяную коробку и силился открыть ее; но рукавицы мѣшали ему; коробка не открывалась.
   -- Пошелъ же! кричалъ Францъ, бѣснуясь въ каретѣ.
   -- Надобно, сударь, вынуть нумеръ... отвѣчалъ извощикъ.
   -- Чортъ тебя возьми и съ нумеромъ!.. Пошелъ скорѣе, получишь на водку!..
   -- Покорно васъ благодарю, сударь, но у меня жена и трое малютокъ; надо прокормить всю семью, а съ насъ берутъ штрафъ, коли не показываемъ нумера...
   Говоря такимъ образомъ, онъ продолжалъ силиться надъ коробкой, безпрестанно скользившей между его пальцами.
   Армянинъ, красный костюмъ котораго былъ скрытъ теперь подъ плащомъ, подошелъ къ незнакомцу, прохаживавшемуся по бульвару. Они стояли на углу улицы Фавёръ и смѣялись, смотря на эту сцену.
   Наконецъ, извощикъ рѣшился взобраться на козлы; но было уже десять минутъ восьмаго...
   -- Теперь, сказалъ Францъ:-- надобно припомнить уроки Гризье! Ты, Жюльенъ, думай о своей красавицѣ, а я буду повторять урокъ.
   Онъ опустился въ уголъ кареты и, высвободивъ рдпу руку, сталъ дѣлать эволюціи въ воздухѣ, говоря по временамъ:
   -- Шагъ впередъ... парирую кварту и отвѣчаю!.. Потомъ аттакую... берегитесь, мосьё Вердье!
   Но вдругъ онъ замѣтилъ, что лошади едва передвигали ноги.
   -- Въ галопъ! закричалъ онъ кучеру:-- пошелъ въ галопъ!
   Но кучеръ не слушалъ.
   За каретой, по троттуару, спокойно слѣдовали Армянинъ и товарищъ его.
   Но трудно долго задерживать храбраго человѣка, когда дѣло касается его чести. Посреди Елисейскихъ-Полей, Францъ сжалъ руку Жюльену, начинавшему дремать.
   -- Мы опоздаемъ, сказалъ онъ.
   -- Кажется, отвѣчалъ лейтенантъ.
   -- Вердье не будетъ ждать.
   -- И я то же думаю.
   Францъ выглянулъ изъ окна и нѣсколько секундъ смотрѣлъ на медленный шагъ лошадей, перегоняемыхъ прохожими.
   -- Жюльенъ, сказалъ Францъ: -- можешь ли ты добѣжать не останавливаясь до Булоньскаго-Лѣсу?
   -- Испытать можно, отвѣчалъ лейтенантъ.
   Францъ отворилъ дверцы и выскочилъ изъ кареты; Жюльенъ послѣдовалъ за нимъ. Оба пустились бѣжать по направленію къ Заставѣ-Звѣзды. Пробѣжавъ около трехъ-сотъ шаговъ, они оглянулись, чтобъ увидѣть, многимъ ли перегнали извощика... Онъ ѣхалъ вслѣдъ за ними крупной рысью.
   Въ каретѣ спокойно сидѣли Армянинъ и его товарищъ.
   Францу пришла охота переломать кости кучеру, иронически смотрѣвшему на него; по время было дорого... онъ опять пустился бѣжать.-- Нѣсколько минутъ спустя, онъ былъ за заставой Maльно и вмѣстѣ съ Жюльеномъ вступилъ въ кустарникъ, направо отъ аллеи, ведущей къ Орлеанской-Заставѣ.
   Извощикъ остановился у рѣшетки. Армянинъ и товарищъ его также вступили въ кустарникъ.
   Францъ шелъ скоро. Онъ не зналъ, какое именно мѣсто выбралъ его противникъ, но пространство между аллеей и городской стѣной такъ узко, что разойдтись не было никакой возможности. Прошелъ нѣсколько шаговъ, онъ услышалъ звукъ шпагъ, ударявшихся одна о другую.
   -- Ого! вскричалъ Жюльенъ: -- у насъ, кажется, будетъ партія вчетверомъ... А можетъ-быть, твой же противникъ набиваетъ себѣ руку со своими секундантами.
   -- Посмотримъ, сказалъ Францъ.
   Онъ бросился къ тому мѣсту, гдѣ слышался шумъ, и на лощинѣ увидѣлъ двухъ мужчинъ, отчаянно нападавшихъ другъ на друга...
   -- Вердье! вскричалъ Францъ.
   -- Нѣмецъ! прибавилъ Жюльенъ остолбенѣвъ...
   

ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ.

РОТОНДА ТАМПЛЯ.

I.
Туалетъ Гертруды.

   Весь Парижъ танцовалъ въ эту ночь, начиная отъ обитателей самыхъ мрачныхъ переулковъ до великолѣпнѣйшихъ частей города. У богатыхъ и бѣдныхъ, честныхъ и безчестныхъ, старыхъ и молодыхъ была въ эту ночь одна цѣль, одна мысль: достиженіе удовольствія какими бы то ни было средствами... И всѣ веселились, всѣ радовались.
   Но вотъ все кончилось... утреннее солнце освѣтило слѣды ночныхъ оргій; блѣдное зимнее солнце смотрѣло на пасмурный и усталый отъ удовольствій городъ. Послѣ подобныхъ ночей, въ которыя большая половина Парижа забываетъ все для удовольствія, городъ принимаетъ унылый, стыдливый видъ; пробужденіе его пасмурно, какъ пробужденіе пьяницы послѣ отчаянной оргіи...
   На бульварѣ встрѣчаются недовольные прохожіе, съ трудомъ передвигающіе ноги и безсмысленно озирающіеся. Изъ извощичьихъ экипажей, наполненныхъ пьяными, раздаются по-временамъ хриплыя, отвратительныя ругательства.-- Изъ-подъ слишкомъ-короткаго пальто проглядываетъ нижній край испанскаго костюма.-- На каждомъ шагу встрѣчаешь пьяныхъ, которымъ заботливые городовые сержанты не позволяютъ валяться по улицамъ.
   Все это грустно, гадко, отвратительно. Это оборотъ медали, не имѣющей и хорошей стороны...
   Тампль не былъ еще открытъ. Иныя торговки отдыхали послѣ утомительнаго празднованія; другія укладывали свои костюмы до будущаго года.
   Въ одномъ только домѣ, выходившемъ на Тампльскую-Площадь, ночь прошла тихо, мирно. То былъ домъ, въ которомъ обиталъ Гансъ Дорнъ.
   Гансъ жилъ по одну сторону двора, а семья Реньйо по другую. Квартира Ганса состояла изъ нѣсколькихъ комнатъ, въ которыхъ видно было довольство; у семейства Реньйо была одна комната -- бѣдное, жалкое убѣжище, въ которомъ спали старуха Реньйо, Викторія и Геньйолетъ, идіотъ.-- Жанъ Реньйо, шарманщикъ, спалъ въ коморкѣ съ маленькимъ окномъ на дворъ.
   Когда Жанъ Реньйо не бродилъ по городу съ тяжкой ношей на спинѣ, тогда онъ сидѣлъ у этого узенькаго окна и, подперевъ голову рукою, глядѣлъ на дворъ. Проходили цѣлые часы, а Жанъ Реньйо все сидѣлъ на одномъ мѣстѣ и все глядѣлъ по тому же направленію, на окно комнатки хорошенькой Гертруды... Жанъ Реньйо очень любилъ хорошенькую Гертруду.
   Онъ былъ добрый, честный, прямодушный молодой человѣкъ. Понимая сердцемъ страданія своей матери и бабушки, онъ посвятилъ имъ всю жизнь свою, жизнь полную любви и самоотверженія. Онъ нѣжно любилъ бѣднаго Жозефа, прозваннаго Геньйолетомъ и лишеннаго разсудка... онъ убивалъ себя, чтобъ только доставать хлѣбъ этимъ тремъ драгоцѣннымъ ему существамъ. Но мысли его принадлежали Гертрудѣ. Онъ любилъ ее наивною, глубокою любовію, согрѣвающею душу одинъ только разъ въ жизни, но остающеюся сладостнымъ воспоминаніемъ до глубокой старости... Онъ полюбилъ ее самъ не зная какъ и за что. Она была такъ добра и такъ мила! Съ кроткой улыбкой и слезами состраданія на глазахъ подавала она милостыню! Жанъ Реньйо видѣлъ все это изъ своего окошечка.
   Жанъ былъ мечтательный ребенокъ. Уединенная, кочевая жизнь увеличивала наклонность его къ мечтательности. Въ пѣсняхъ, наигрываемыхъ его инструментомъ, онъ внималъ только чистой мелодіи. Господь создалъ его музыкантомъ и поэтомъ -- не творящимъ, но сочувствующимъ.
   Онъ мечталъ, любилъ и никому не повѣрялъ тайны своей грусти.
   Гертруда часто видала его передъ своими окнами. Онъ былъ хорошъ собою; умная и кроткая улыбка его проникала ей въ сердце. Гертруда помнила, что когда она была еще ребенкомъ, Жанъ Реньйо часто останавливался у окна ея и забавлялъ ее куколками, кружившимися на передкѣ его шарманки.
   Въ то время, Жанъ обходился съ Гертрудой, какъ съ ребенкомъ. Теперь же, проходя по двору, онъ снималъ передъ нею свою фуражку; одинъ взглядъ на нее заставлялъ его краснѣть... Чтобъ любоваться ею, онъ скрывался за клѣтчатую холстинную занавѣску своего окошечка.
   Замѣтивъ, что онъ избѣгалъ встрѣчи съ нею, Гертруда спросила его однажды:
   -- Жанъ, за что вы перестали любить меня?..
   Бѣдный шарманщикъ чуть не заплакалъ... не съ горя, а отъ радости. Съ той минуты онъ опять сталъ смѣлѣе и уже не прятался, чтобъ полюбоваться Гертрудой. Возвращаясь домой, онъ останавливался на дворѣ, и Гертруда, услышавъ звуки знакомой шарманки, сбѣгала внизъ. Тогда они мѣнялись нѣсколькими словами, говорили о своей будущности... Жанъ Реньйо забывалъ грустную дѣйствительность и улыбался надеждѣ.
   О любви въ краткихъ разговорахъ ихъ не было и помина. Молодые люди не думали давать имени тому, что ощущали... Чѣмъ болѣе Гертруда понимала, какъ бѣдный молодой человѣкъ жертвовалъ собою для блага родныхъ, тѣмъ болѣе любила его. Жанъ угадывалъ чувства Гертруды и самъ болѣе и болѣе привязывался къ ней чувствомъ признательности.
   Когда старуха, бабушка Жана, была больна, Гертруда ухаживала за нею, утѣшала ее и ласками своими вызывала улыбку на безцвѣтныя, морщинистыя уста старухи.
   Викторія же не могла смотрѣть на Гертруду безъ грусти. Она угадала любовь дѣтей. Гансъ Дорнъ былъ добрый сосѣдъ, но рѣшится ли онъ отдать дочь свою за бѣдняка!.. Итакъ, имъ угрожало еще новое бѣдствіе... Викторія не сообщала своихъ опасеній старухѣ, потому-что бѣдная мадамъ Реньйо и безъ того уже много страдала. У нея была тайна, иногда невольно вырывавшаяся изъ груди, переполненной горечью. Тогда она говорила о сынѣ, котораго помнили нѣкоторыя торговки Тампля, и который покинулъ свою семью, лишивъ ее послѣднихъ средствъ.
   Этого сына звали Жакомъ. Онъ былъ любимецъ матери, а отецъ далъ ему воспитаніе свыше своего состоянія. Старики говорили, что бѣгство этого сына нанесло смертельный ударъ отцу, и что съ-тѣхъ-поръ несчастіе тяготѣло надъ бѣдной семьей. Семья обнищала. Братья Жака умерли одинъ за другимъ, и вскорѣ остались только старуха, мать Жака, Викторія, жена старшаго сына Реньйо, мать двухъ сыновей, изъ которыхъ младшій былъ идіотъ.
   Казалось, проклятіе тяготѣло надъ семействомъ Реньйо. Въ Тамплѣ сожалѣли о нихъ, потому-что бабушка была старшиною торговокъ, и болѣе тридцати лѣтъ вывѣска ея была на одномъ и томъ же мѣстѣ; по вмѣстѣ съ тѣмъ ихъ какъ-будто опасались: говорили, что они приносятъ несчастіе... Всѣ страшились убійственной заразы -- нищеты.
   Общее мнѣніе всего рынка состояло въ томъ, что Жакъ Реньйо погибъ неизвѣстно гдѣ. Люди добрые говорили, что онъ былъ повѣшенъ въ Англіи. Но у старухи вырывались иногда слова, по которымъ можно было предполагать, что сынъ ея еще живъ... слова таинственныя и безсвязныя, выходившія изъ сердца ея въ минуты глубочайшей скорби и невыносимѣйшихъ страданій... Она не отвѣчала, когда ее просили объяснить эти слова...
   Совсѣмъ разсвѣло. Это было около того времени, когда Францъ и Жюльенъ д'Одмеръ выходили изъ Англійской-Кофейной.
   Гансъ Дорнъ почти не спалъ всю эту ночь. Воспоминанія его, внезапно пробужденныя приключеніями того вечера, не давали ему сомкнуть глазъ. Все видѣнное казалось ему сновидѣніемъ. Онъ уже такъ давно пересталъ надѣяться, какъ вдругъ неожиданная встрѣча обратила опять всѣ мысли его къ прошедшему, къ Замку-Блутгауптъ, полному еще славныхъ историческихъ воспоминаній, къ двумъ молодымъ, прелестнымъ женщинамъ, изъ которыхъ одна клонилась уже къ смерти, а другая счастливо, весело улыбалась...
   Маргарита и Гертруда! Дочь знаменитаго графа, преждевременная жертва злодѣянія, -- и дочь бѣднаго фермера, цвѣтущая здоровьемъ и молодостью...
   Увы! теперь обѣихъ не стало... а между-тѣмъ обѣ онѣ были еще молоды и прелестны, когда Всевышнему угодно было призвать ихъ къ себѣ!
   Отъ Гертруды осталась дочь, существо кроткое, похожее на мать; Маргарита оставила сына, которому теперь не извѣстно даже имя родителей его... Гертруда была любима, счастлива; но гдѣ былъ наслѣдникъ славнаго рода Блутгауптовъ?
   Холодная дрожь пробѣжала по жиламъ Ганса... Послѣдній изъ Блутгауптовъ умиралъ, быть-можетъ, въ эту минуту, пораженный шпагой отчаяннаго дуэлиста...
   Лицо Ганса было блѣдно; во взорѣ выражался ужасъ; холодныя руки были сложены на колѣняхъ. Неясныя видѣнія мелькали передъ помутившимися глазами его. Холодный потъ выступалъ на вискахъ...
   За перегородкой, Гертруда проворно стягивала шнурки своего корсета, постепенно обрисовывавшаго юныя ея формы. Туалетъ Гертруды былъ не продолжителенъ. Она развязала тесемочку, и длинныя, густыя кудри разсыпались по круглымъ, бѣлымъ плечамъ ея. Два или три раза прошли зубцы гребня по шелковистымъ кудрямъ; потомъ она красиво сложила и прикрѣпила ихъ за головой. Простенькое платьице покрыло корсетъ -- и Гертруда была одѣта.
   Тогда только она приподняла одинъ уголокъ опущеннаго занавѣса.
   Жанъ Реньйо былъ у своего окна и грустно смотрѣлъ на окна комнатки Гертруды.
   -- Бѣдный Жанъ! проговорила молодая дѣвушка съ грустію: -- какъ бы я желала утѣшить, осчастливить его!
   Потомъ она воротилась къ кроваткѣ и преклонила колѣни предъ образомъ Богородицы, привезеннымъ матерью ея изъ Германіи. Гертруда помолилась за Жана, за отца, нѣжно ею любимаго, и за всѣхъ несчастныхъ, нуждающихся въ утѣшеніи.
   Краткая, наивная молитва ея вознеслась къ небу чистымъ ѳиміамомъ...
   Когда она встала, на лицъ ея была прежняя безпечная веселость; она подложила огня въ маленькую желѣзную печку и стала раздувать его, напѣвая пѣсенку.
   

II.
Добрякъ Араб
и.

   Гертруда раздувала огонь и пѣла какъ пташка. Свѣжій, звучный голосокъ ея разносился по комнаткѣ.
   Когда по угольямъ пробѣжало синее пламя, она пошла за глинянымъ горшкомъ, который осторожно уставила на уголья. Даже въ этихъ простыхъ хозяйственныхъ занятіяхъ всѣ движенія ея были живы, граціозны.
   По-временамъ голосокъ ея возвышался, по-временамъ походилъ на тихій ропотъ, по-временамъ совсѣмъ умолкалъ... Тогда хорошенькая головка ея задумчиво опускалась на грудь: она мечтала... но не долго; внезапно прежняя веселость сіяла на лицѣ ея; тучка, омрачавшая ясный взоръ ея, разсѣевалась.
   Пока горшокъ нагрѣвался на огнѣ, она убрала свою постельку и задернула бѣлые какъ снѣгъ занавѣсы. Въ одно мгновеніе комната была чиста, красива.
   Въ горшкѣ готовился завтракъ. То былъ здоровый, густой нѣмецкій супъ. Гертруда приправляла его привычною рукою; потомъ деревянной ложкой наполнила порядочную чашку супа, прикрыла его фаянсовой тарелкой, повязала голову кисейнымъ платочкомъ и поспѣшно сбѣжала внизъ.
   Сошедъ на дворъ, она взглянула на окно Жана Реньйо, кивнула ему головой, и лицо молодаго человѣка внезапно прояснилось, какъ-бы освѣщенное солнечнымъ лучомъ.
   Гертруда быстро перешла черезъ дворъ.
   Лавчонки уже отпирались. Въ сосѣднихъ шинкахъ торгаши и торговки заливали жажду утренней рюмочкой водки. Тряпичники были почти всѣ по своимъ мѣстамъ.
   Близь шинка подъ вывѣской Двухъ-Львовъ была лавчонка, раздѣленная на-двое. Одну половину занималъ передѣлыватель стараго платья въ новое -- бѣднякъ, не имѣвшій средствъ платить за цѣлую лавку, а другую -- одно изъ замѣчательнѣйшихъ лицъ Тампля въ 1844 году.
   Лавчонка эта имѣла едва-ли не болѣе жалкую наружность, нежели всѣ остальныя. Передъ входомъ постоянно висѣли красные панталоны съ голубыми лампасами и два или три синіе фрака съ мишурнымъ шитьемъ.
   Это была вывѣска, -- но вывѣска лгала: всѣ въ Тамплѣ знали, чѣмъ торговалъ хозяинъ этой лавчонки.
   Внутренность ея была еще раздѣлена плотной дубовой перегородкой съ полукруглымъ отверстіемъ. Въ перегородкѣ дверь, которая никогда не отворялась. За отверстіемъ, отъ десяти часовъ утра до четырехъ пополудни, сидѣлъ старикъ, по имени Араби, дававшій деньги въ займы подъ залогъ; каждый день являлся онъ въ извѣстное время, прятался за свою перегородку и уже не показывался до извѣстнаго часа.
   Всѣ тампльскіе торгаши долго думали, что Араби спалъ въ своей лавчонкѣ за неприступной перегородкой. Въ четыре часа, полуоткрытое отверстіе и дверь запирались, но никто не видалъ, какъ выходилъ Араби.
   Можетъ-быть, уходилъ онъ только тогда, когда становилось совсѣмъ-темно; можетъ-быть, ускользалъ онъ съ другой стороны Ротонды... никто этого не зналъ навѣрное.
   Во всемъ Тамплѣ и окрестностяхъ его не было ни одного человѣка, который не зналъ бы хоть по имени стараго ростовщика.
   Лѣтомъ и зимою онъ носилъ теплые сапоги поверхъ панталонъ, старую шинелишку съ мѣховымъ воротникомъ и клеёнчатую фуражку съ длиннымъ козырькомъ, закрывавшимъ лицо его.
   Видавшіе его, случайно, ближе -- говорили, что лицо его было желто и морщинисто, какъ сушеное яблоко, носъ крючкомъ, губы узкія, глаза маленькіе, но живые, моргавшіе за большими синими очками. Они увѣряли еще, что старому добряку,-- такъ называли его,-- было по-крайней-мѣрѣ лѣтъ подъ сто.
   Торгаши боялись его, и немногіе изъ нихъ рѣшились бы пройдти въ полночь мимо лавчонки Араби. Говорили, что въ это время старый добрякъ -- или тѣнь его -- бродила по опустѣлымъ проходамъ, смотря на землю и отъискивая не обронилъ ли кто мѣдныхъ или другихъ денегъ. Говорили еще, что онъ былъ тотъ проклятый Еврей, странствующій уже въ-продолженіи нѣсколькихъ столѣтій и извѣстный во всемъ мірѣ подъ именемъ Вѣчнаго Жида.
   Не смотря на эти суевѣрныя вѣрованія, всѣ, въ случаѣ нужды, спѣшили просить помощи у стараго Араби, -- а нужда почти неразлучная спутница негоціантовъ Тампля!
   Можно бы, правда, обратиться и къ Мон-де-Пьетё, но тамъ требуются нѣкоторыя формальности, тягостныя для закладчиковъ. Добрякъ же Араби давалъ хоть менѣе оцѣнщиковъ и бралъ большіе проценты, но за то давалъ безъ всякихъ прижимокъ, былъ бы закладъ. Ему не было никакого дѣла до паспортовъ и до мѣста жительства; добрый старикъ не справлялся даже объ имени закладчика и принималъ все безъ разбора: случайно ли найденные часы, золотую ли цѣпочку, или нѣсколько аршинъ сукна. Закладчики имѣли еще ту выгоду, что добрякъ давалъ имъ взаймы даже менѣе трехъ франковъ, что запрещено въ Мон-де-Пьете.
   За перегородкой находился маленькій прилавокъ, на которомъ въ порядкѣ лежали вещи съ билетиками; если, по прошествіи двухъ недѣль, закладчики не приносили двойной суммы займа, то эти вещи продавались.
   Хотя всѣ знали, что панталоны и фраки, висѣвшіе на передкѣ лавочки, ничего не значили, хотя Араби бралъ беззаконные проценты, однакожь никто не доносилъ на него.
   Одно обстоятельство будетъ вѣчно покровительствовать лихоимству -- именно, нужда.
   Ограбленные сначала бѣсились и клялись погубить стараго плута; но вслѣдъ за порывомъ гнѣва наступало размышленіе: пріидетъ опять нужда, къ кому тогда обратиться?.. Развѣ игрокъ доноситъ когда-нибудь на игорный домъ, въ который входилъ онъ богатымъ, и изъ котораго выходилъ пищимъ?..
   Впрочемъ, всѣ думали, что доносъ на добряка Араби былъ бы оставленъ безъ вниманія. Вѣроятно, полиція знала очень-хорошо о тайномъ ремеслѣ стараго ростовщика, подкупившаго агентовъ, надзиравшихъ за рынкомъ. Это было довольно-вѣроятно, потому-что агенты старались какъ-можно-рѣже проходить мимо таинственной лавчонки.
   Къ ней-то и направлялась хорошенькая Гертруда, вышедъ изъ дома, въ которомъ жила съ отцомъ.
   Лавчонка добряка была еще заперта; дощатая дверь была еще закрыта желѣзными заржавленными болтами. Гертруда постучалась.
   -- Кто тамъ? спросилъ извнутри слабый голосъ.
   -- Это я, Гертруда.
   -- Ахъ, благодарю, добрая барышня! радостно отвѣчалъ тотъ же голосъ:-- погодите минуточку, я сейчасъ отопру.
   Послышался шумъ за дощатою дверью, и вскорѣ она отворилась.
   Гертруда вошла въ маленькую четвероугольную, слабо-освѣщенную коморку. Тамъ было живое существо -- блѣдная, худощавая дѣвочка, служанка стараго Араби.
   На сыромъ полу коморки лежалъ жосткій матрацъ.
   Дѣвочку звали Ноэміей. Въ Тамплѣ называютъ галифардами мальчиковъ, служащихъ для разсылки и разноски вещей. Ноэмія занимала эту самую должность у ростовщика и была извѣстна во всемъ Тамплѣ подъ именемъ Ноно-Галифарды.
   Врядъ ли въ цѣломъ мірѣ было существо несчастнѣе этой дѣвочки. Въ холодныя зимнія ночи она спала въ лавчонкѣ, прикрываясь однимъ ситцевымъ платьицемъ. Вѣтеръ свисталъ сквозь щели неплотной двери, а ей негдѣ было укрыться. Ростовщикъ поручалъ ей работы, которыя были ей не по-силамъ, не платилъ ей и едва кормилъ.
   Когда она выходила, тампльскія торговки, изъ сожалѣнія къ страдальческому виду ея, давали ей кусокъ хлѣба; но у нея былъ непріятель, неутомимо преслѣдовавшій и обкрадывавшій ее съ адскою хитростью.
   Идіотъ Геньйолетъ всегда поджидалъ ее, и лишь-только замѣчалъ бѣдную Галифарду съ кускомъ хлѣба въ рукахъ, какъ нападалъ на нее, отнималъ хлѣбъ и билъ въ добавокъ.
   Ноно убѣгала, громко рыдая. Торгаши нарочно выходили изъ шинковъ, чтобъ посмотрѣть на эту сцену, и хохотали, -- было чему смѣяться. А Геньйолетъ, гордясь своей побѣдой, садился верхомъ на скамью и запѣвалъ пѣсню. Въ вознагражденіе за подвигъ, его подчивали водкой. На другой день онъ дѣлалъ то же, потому-что не находилъ другаго такого слабаго и безобиднаго существа.
   Какъ про стараго Араби, такъ и про служанку его носились странные слухи. Старикъ велъ чрезвычайно-уединенную жизнь и ни съ кѣмъ не знался. У служанки его не было ни родителей, ни родныхъ, -- по-крайней-мѣрѣ, никто не зналъ, откуда она. Однакожь, кромѣ Гертруды, приносившей Ноэміи каждое утро завтракъ, у нея была еще другая покровительница. Мадамъ Батальёръ подзывала ее къ себѣ каждый разъ, когда она проходила.
   По этому обстоятельству разсказывали даже довольно-странный случай.
   Однажды на бѣдную Галифарду напалъ, по обыкновенію, врагъ ея Геньйолетъ. Онъ жестоко прибилъ ее и не переставалъ бить, такъ-что бѣдняжка должна была скрыться въ лавку мадамъ Батальёръ, у которой въ это время была красивая, богато-одѣтая дама, покупавшая какую-то бездѣлушку.
   Ноно-Галифарда сѣла въ уголъ, запыхавшись и утирая слезы. Дама посмотрѣла на нее, а потомъ стала шопотомъ разговаривать съ хозяйкой лавки.
   Ноно была въ то время еще очень-мала и щедушнѣе теперешняго. Она продолжала тихо плакать и закрыла лицо руками... Просидѣвъ нѣсколько времени въ тепломъ углу, бѣдное дитя заснуло...
   Тогда богато-одѣтая дама тихонько подошла, наклонилась къ ней и долго смотрѣла на нее съ выраженіемъ нѣжнаго участія; потомъ поцаловала въ лобъ Ноно-Галифарду...
   Вотъ что разсказывали. Мадамъ Батальёръ увѣряла, что это ложь, выдумка сосѣдокъ-сплетницъ.
   Галифардѣ было теперь пятнадцать лѣтъ, но страданія препятствовали развитію и росту ея. Она была щедушна; ни малѣйшая выпуклость, обозначающая развитіе юной дѣвицы, не рисовалась подъ ситцевымъ, дырявымъ платьицемъ. Вообще все тѣло ея отличалось однообразной худобой, бывающей слѣдствіемъ болѣзни, нищеты или горя...
   Не смотря, однакожь, на эту худобу, талья Ноно была тонка и граціозна, черты лица правильны и пріятны. Въ нихъ выражалась кроткая покорность судьбѣ. Иногда бѣдная дѣвочка даже улыбалась сквозь слезы. Тогда прелестные черные глаза ея, впалые отъ горя, оживлялись нѣжнымъ, проницательнымъ взглядомъ.
   То былъ солнечный лучъ, на минуту падающій на землю въ пасмурное зимнее утро...
   Того, кто сказалъ бы, что Галифарда хороша, назвали бы въ Тамплѣ сумасшедшимъ. Тамъ она внушала къ себѣ много презрѣнія и немного состраданія... А между-тѣмъ, она была прекрасна, какъ нѣмое страданіе, покоряющееся року. Молчаливая грусть ея могла заставить поэта мечтать...
   Галифарда сѣла на свои жосткій матрацъ и съ жадностію ѣла завтракъ, принесенный ей Гертрудой.
   Свѣтъ, болѣе и болѣе проникавшій въ сырую коморку, освѣщалъ чудную картину. Онъ скользилъ по волосамъ Гертруды и обрисовывалъ очеркъ свѣжаго лица, блиставшаго жизнію, весельемъ и довольствомъ; потомъ падалъ прямо на худощавое лицо Галифарды, оживленное въ эту минуту радостью и признательностью.
   Снаружи, какъ-будто для большаго контраста, виднѣлось безсмысленное лицо идіота, заглядывавшаго въ лавчонку и ворчавшаго отъ досады потому-что онъ не могъ завладѣть добычей...
   

III.
Ноно-Галифарда.

   Прошедъ нѣсколько разъ передъ лавчонкою стараго Араби, идіотъ Геньйолетъ спрятался за одинъ изъ столбовъ навѣса. Съ жадностію пса, смотрящаго на кушающаго господина своего, слѣдилъ онъ за каждымъ движеніемъ Галифарды.
   -- Какъ ты проголодалась, бѣдная Ноно! сказала Гертруда, съ улыбкой смотря на нее.
   -- О, да! отвѣчала дѣвочка:-- я очень проголодалась!.. Я умерла бы съ голода, еслибъ вы, мамзель Гертруда, не сжалились надо мною; хозяинъ мой съ каждымъ днемъ становится скупѣе... а если я достану гдѣ-нибудь кусокъ хлѣба, такъ Геньйолетъ отнимаетъ его у меня...
   -- Приходи къ намъ, бѣдная Ноно, когда тебѣ захочется ѣсть...
   -- Я не смѣю отойдти отъ лавки... хозяинъ очень-старъ, но у него достаетъ еще силы бить меня... Притомъ же, чтобъ идти къ вамъ, надобно пройдти корридоръ, въ которомъ я могу встрѣтить Геньйолета.
   -- Такъ ты очень боишься его?
   Галифарда задрожала всѣмъ тѣломъ.
   -- Однажды, сказала она, переставъ ѣсть:-- онъ напалъ на меня вечеромъ, на площади . Боже мой! онъ такъ же золъ, мамзель Гертруда, какъ вы добры!.. Геньйолетъ схватилъ меня за волосы, повалилъ на мостовую, и билъ руками и ногами съ бѣшенствомъ... и чѣмъ болѣе онъ меня билъ, тѣмъ болѣе возрастало его бѣшенство!.. Еслибъ не Германнъ, другъ вашего отца, я думаю, онъ убилъ бы меня...
   На глазахъ Галифарды выступили слезы. Гертруда, сильно растроганная, сѣла возлѣ нея на матрацъ. Геньйолетъ спрятался за столбъ.
   -- Но за что же онъ такъ ненавидитъ тебя? спросила Гертруда.
   -- За то, отвѣчала дѣвочка: -- что я отняла у него мѣсто... Онъ прежде служилъ у моего хозяина, который прогналъ его за то, что онъ его обкрадывалъ.
   Гертруда взяла холодную руку Ноно, стала согрѣвать ее въ своихъ рукахъ и сказала:
   -- Поторопись, Ноно; -- батюшка ждетъ меня.
   Въ нѣсколько минутъ Галифарда опорожнила чашку. За столбомъ сердито заворчалъ идіотъ.
   -- Галифарда все съѣла! проворчалъ онъ: -- и ничего не оставила Геньйолету...
   Онъ высунулся изъ-за столба. Ноно увидѣла его и задрожала.-- Гертруда скоро оглянулась и замѣтила идіота, издали грозившаго кулакомъ своей жертвѣ.
   Гертруда взяла изъ рукъ бѣдной Галифарды чашку и встала.
   -- Онъ бѣдный безумный, проговорила она: -- надо простить ему.
   -- О, я отъ души ему прощаю! съ живостію и съ ангельскимъ выраженіемъ во взорѣ вскричала молодая дѣвочка: -- прощаю ему уже потому, что вы любите его брата... Я молю Бога за него и всѣхъ бѣдныхъ родныхъ его.
   Яркій румянецъ выступилъ за щекахъ Гертруды.
   -- Прощай, Ноно! произнесла она тихимъ голосомъ: -- нѣтъ ли у тебя еще какой просьбы ко мнѣ?
   Галифарда какъ-бы колебалась съ минуту, потомъ опустила глаза, и вѣки ея обозначились на исхудалой щекѣ полукругомъ длинныхъ, черныхъ рѣсницъ.
   -- У меня есть до васъ просьба, отвѣчала она наконецъ: -- но я боюсь опечалить васъ, добрая барышня...
   Гертруда, готовившаяся уже удалиться, остановилась.-- Ноно взяла руку ея и поцаловала.
   -- Я такъ счастлива, продолжала она, когда вы улыбаетесь, и такъ несчастлива, когда замѣчаю печаль въ вашихъ глазахъ!
   -- Говори скорѣе.
   -- Вчера приходила сюда мадамъ Реньйо... бѣдная старуха плакала, и я слышала, какъ она умоляла моего хозяина одолжить ей денегъ.
   -- Сколько? спросила Гертруда.
   -- О, много, много! возразила дѣвочка:-- я уже говорила вамъ, что она не можетъ заплатить за свое мѣсто, да это еще ничего!.. Я узнала, что она много должна и что ее хотятъ посадить въ тюрьму!
   Краска исчезла съ лица Гертруды.
   -- И Араби не далъ ей денегъ?
   Ноно пожала плечами и отвѣчала:
   -- У нея не было заклада; хозяинъ прогналъ ее и обругалъ.
   Головка Гертруды опустилась на грудь; она задумалась.
   -- Надобно помочь ей, сказала она про-себя.-- Прощай, Ноно; завтра я опять пріиду.
   Когда Гертруда ушла, Галифарда подняла взоръ къ небу и молила Господа, чтобъ онъ даровалъ счастіе доброй ея покровительницѣ.
   Гертруда не дошла еще до темнаго корридора, ведшаго къ дому, въ которомъ жилъ отецъ ея, когда худощавый старикъ, закутанный въ камлотовую шинель съ теплымъ воротникомъ и въ старой фуражкѣ съ длиннымъ козырькомъ, попался ей на встрѣчу. Покачиваясь и скользя по сырой мостовой, шелъ онъ къ рынку. За нимъ шла толпа мальчишекъ, изрѣдка и боязливо насмѣхаясь надъ нимъ. Тряся головой и опираясь на длинную палку съ чернымъ костянымъ набалдашникомъ, старикъ перешелъ черезъ Площадь Ротонды.
   Это былъ добрякъ Араби, пробиравшійся къ своей лавчонкѣ ранѣе обыкновеннаго, потому-что наканунѣ былъ день праздничный и лавки не отпирались.
   Войдя въ первую коморку, онъ сердито посмотрѣлъ на бѣдную служанку.
   -- Лѣнивица! проворчалъ онъ: -- развѣ я держу тебя для того, чтобъ ты валялась на моемъ матрацѣ до полудня?.. Я далъ тебѣ шерсти, чтобъ ты вязала чулки, когда меня здѣсь нѣтъ... Гдѣ твоя работа, негодная?..
   Ноно не отвѣчала, но, робко опустивъ глаза, стояла передъ своимъ хозяиномъ.
   -- Убери сейчасъ комнату! сказалъ ростовщикъ.
   Ноно сложила матрацъ и съ усиліемъ подняла его. Добрякъ отворилъ дверь въ сосѣднюю комнату; служанка снесла туда матрацъ, и -- комната была убрана.
   Потомъ Араби вынулъ изъ кармана два большіе ключа, и однимъ отворилъ дверь въ свою контору. Дверь заскрипѣла на петляхъ; старикъ исчезъ, и, секунду спустя, за дубовой перегородкой послышался стукъ желѣзныхъ болтовъ и засововъ. Потомъ отворилось окно, и въ отверстіи его, въ тѣни, появилось лицо ростовщика.-- Контора была отворена.
   -- Пошла, лѣнивица, за моимъ завтракомъ! сказалъ ростовщикъ служанкѣ: -- да смотри, скорѣе! не зѣвать на дорогѣ!
   Съ этими словами онъ положилъ три сантима на почернѣлую отъ времени грязную долку, находившуюся передъ полукруглымъ отверстіемъ. Ноно взяла деньги и поспѣшно удалилась. Минуту спустя, она воротилась съ маленькимъ кускомъ хлѣба и крошечнымъ кусочкомъ сыра, продаваемаго за безцѣнокъ по причинѣ порчи.
   Араби принялъ все это своими костлявыми, длинными пальцами и взявъ ножикъ, обточенный уже до-нельзя, принялся завтракать съ чувственною медленностью, разрѣзая хлѣбъ и сыръ на микроскопическія частицы.
   -- Лѣнивица!.. Кто поздно встаетъ, тому не даютъ завтракать!.. Да, я думаю, ты и не голодна... Будь умницей, береги мои вещи и въ-особенности не воруй!.. Воровство -- смертный грѣхъ... Если ты будешь хорошо вести себя, такъ въ полдень получишь кусокъ хлѣба и остатокъ отъ моего сыра.
   Ноно прошла въ заставокъ, гдѣ хранились заложенныя вещи.
   Араби продолжалъ завтракать съ наслажденіемъ, выглядывая изъ своей конторки, точно старая обезьяна, грызущая украденный орѣхъ.
   Гертруда, между-тѣмъ, прошла темный корридоръ.-- На дворѣ ждалъ ее Жанъ Реньйо, съ шарманкой на спинѣ. Она скоро прошла мимо его.
   -- Подождите здѣсь, сказала она: -- я сейчасъ вернусь.
   Скоро добѣжала она до своей комнатки, не взглянула даже на горшокъ, въ которомъ перекипалъ супъ, и поспѣшно отворила простенькій шкапикъ орѣховаго дерева. Тамъ лежалъ кошелекъ съ шестью двадцати-франковыми монетами, подаренными ей отцомъ въ разное время. Она взяла этотъ кошелекъ и такъ же скоро сбѣжала внизъ.
   Вмѣсто того, чтобъ выйдти на дворъ, она подозвала къ себѣ молодаго шарманщика. Онъ повиновался ей. Жанъ былъ грустнѣе обыкновеннаго.
   Гертруда положила руку на поношенный воротникъ бархатной куртки бѣдняка и нѣсколько секундъ молча глядѣла ему въ глаза... Это уже не была прежняя беззаботная, веселая дѣвушка, съ дѣтскою живостью отгонявшая отъ себя грустныя мысли: теперь на лицѣ ея выражалось серьёзное, глубокое участіе.
   -- Жанъ, проговорила она съ выраженіемъ упрека: -- вы часто говорите, что любите меня, а между-тѣмъ вы ко мнѣ недовѣрчивы!
   Шарманщикъ опустилъ глаза и принужденно улыбался.
   -- Еслибъ я былъ счастливъ, Гертруда, отвѣчалъ онъ: -- то, Богъ свидѣтель, ничего не скрывалъ бы отъ васъ... но, прибавилъ онъ дрожащимъ голосомъ: -- зачѣмъ огорчать васъ моими страданіями?
   Молодая дѣвушка насупила брови.
   -- Вы лгали!.. сказала она: -- вы никогда не любили и не любите меня!..
   Бѣдный Жанъ Реньйо сложилъ руки, и вся любовь его, преданная, почтительная, искренняя, глубокая, выразилась въ его взглядѣ.
   -- О, Гертруда! произнесъ онъ тихимъ голосомъ: -- не говорите этого!.. Я, быть-можетъ, поступаю дурно, любя васъ... потому-что ничѣмъ въ жизни не могу подѣлиться съ вами... развѣ только своими страданіями и горестію... но я люблю васъ, люблю васъ невольно, какъ безумный!
   Гертруда отвернула голову, чтобъ скрыть свое волненіе; ей нужно было еще казаться строгой, обиженной...
   -- Кто любитъ, сказала она съ усиліемъ, стараясь сохранить свою строгость: -- тотъ довѣрчивъ... Мнѣ кажется, еслибъ я страдала, то находила бъ утѣшеніе, разсказывая вамъ о своихъ горестяхъ... Но вы, Жанъ, не таковы: вы молчите, и отъ постороннихъ людей узнала я объ опасности, угрожающей вашей бабушкѣ!
   Шарманщикъ закрылъ лицо руками.
   -- Не-уже-ли уже весь Тампль знаетъ объ этомъ? вскричалъ онъ печально: -- повѣрьте, Гертруда, я самъ только вчера узналъ... но есть люди, инстинктомъ угадывающіе чужое горе!.. Кто сказалъ вамъ о нашей бѣдѣ?.. Что говорятъ про насъ?
   Въ выраженіи голоса Жана Реньйо было столько боязни, горести, что Гертруда не могла удерживать слезъ своихъ. Она хотѣла отвѣчать, но произнесла нѣсколько несвязныхъ словъ.
   Жанъ Реньйо понялъ и опять закрылъ лицо обѣими руками. Какъ свинцовая тяжесть, тянула его къ землѣ шарманка; онъ спустилъ ее съ плечь и, не говоря ни слова, сѣлъ на первую ступень лѣстницы. Гертруда сѣла возлѣ него.
   -- И такъ, это правда? спросила она.
   -- Правда! отвѣчалъ шарманщикъ со стономъ, вырвавшимся изъ глубины груди: -- хоть бабушка и очень-стара, но не въ тѣхъ еще лѣтахъ, которыя избавляютъ отъ тюрьмы... Вчера вечеромъ матушка разсказала мнѣ о нашемъ бѣдственномъ положеніи... Я сначала думалъ, что имъ нужны были деньги только на уплату за мѣсто, и былъ счастливъ, потому-что въ нѣсколько дней заработалъ эту сумму; но бабушкѣ нужно больше, гораздо-больше... Недѣли, мѣсяцы времени надобны для того, чтобъ накопить эту сумму!..
   Рыданія прервали слова его.
   -- Въ тюрьму! продолжалъ онъ: -- въ тюрьму, въ ея лѣта!.. Я молодъ, прибавилъ Жанъ, поднявъ голову: -- и не боюсь презрѣнія свѣта!.. Объ одномъ молю Бога: чтобъ меня посадили за бабушку... что мнѣ до того, что станутъ говорить люди? Вы, Гертруда, не будете презирать меня, вы будете знать, что я честный человѣкъ...
   -- Честный человѣкъ и добрый сынъ, мой бѣдный Жанъ! сказала молодая дѣвушка, сжимая руки шарманщика въ своихъ рукахъ: -- у васъ благородное сердце, и я горжусь своей любовію къ вамъ!
   Во взорѣ Жана выражались блаженство и горесть: на глазахъ были слезы, уста улыбались.
   -- Благодарю! проговорилъ онъ:-- благодарю!
   Послѣ минутнаго восторженнаго молчанія, онъ вдругъ покачалъ головой и сказалъ:
   -- Но зачѣмъ говорить объ этомъ?.. Не я нуждаюсь въ утѣшеніи, моя добрая Гертруда! Я буду трудиться, работать, и если найду занятіе менѣе-неблагодарное, такъ продамъ свою шарманку... моего бѣднаго товарища и друга! прибавилъ онъ, погладивъ инструментъ рукою:-- утѣшавшаго меня тысячу разъ своими унылыми мелодіями... которыя я особенно люблю... Но я продамъ его, продамъ!.. И желалъ бы принести большую жертву своей бабушкѣ!
   Онъ всталъ и хотѣлъ уже накинуть на шею ремень шарманки. Гертруда удержала его за руку.
   -- Постойте, проговорила она: -- погодите еще минутку; мнѣ нужно переговорить съ вами...
   Жанъ повиновался, какъ всегда... но Гертруда молчала: она какъ-бы не смѣла или не знала какъ приступить къ тому, о чемъ хотѣла говорить.
   Молча сидѣли бѣдныя дѣти на запыленной ступенькѣ старой, худой лѣстницы.
   Много было свиданій въ прошедшую ночь подъ шелковыми драпировками, въ тишинѣ роскошныхъ будуаровъ, на эластическомъ бархатѣ дивановъ... Но врядъ ли гдѣ-нибудь было столько любви, преданности великодушной и искренней...
   Жанъ и Гертруда любили другъ друга всѣми силами души. На истоптанной ступенькѣ, между сырыми и грязными стѣнами мрачной лѣстницы было то, что трудно встрѣтить въ великолѣпныхъ жилищахъ: чистое, непорочное сердце дѣвушки, благородное и чистое сердце юноши; взаимная, искренняя любовь; двѣ совѣсти, которымъ нечего было скрывать и которыя съ гордостію могли открыть предъ цѣлымъ свѣтомъ свои сокровеннѣйшія тайны...
   Однакожь, Гертруда все еще колебалась. Она покраснѣла, какъ-бы стыдясь того, чего не могъ произнести языкъ ея.
   Жанъ смотрѣлъ на нее съ безпокойствомъ.
   -- Мнѣ надобно поговорить съ вами, повторила она послѣ краткаго молчанія: -- я хочу просить... о! я буду очень несчастна, если вы откажете въ моей просьбѣ!
   -- Могу ли я отказать вамъ въ чемъ-нибудь, Гертруда?
   Молодая дѣвушка насильно улыбнулась и опустила руку въ карманъ.
   -- Обѣщаетесь ли вы сказать "да"?.. спросила она вкрадчивымъ голосомъ.
   -- Обѣщаю, отвѣчалъ шарманщикъ.
   Тогда Гертруда поспѣшно вынула изъ кармана кошелекъ. Улыбка исчезла съ лица Жана.
   -- Вы обѣщались исполнить мою просьбу! вскричала Гертруда умоляющимъ голосомъ и опустивъ глаза:-- возьмите эти деньги и снесите ихъ своей бабушкѣ.
   Жанъ не отвѣчалъ; съ испуганнымъ видомъ смотрѣлъ онъ на кошелекъ.
   -- О, бѣдность! бѣдность! проговорилъ онъ.-- Радости другихъ еще болѣе отравляютъ наши страданія... Гертруда, благодарю васъ отъ всего сердца... но вашъ отецъ богатъ въ сравненіи съ нами... Вѣдь рыночныя торговки говорятъ уже, что любовь моя къ вамъ не безкорыстна!..
   -- Не безкорыстна!... вскричала Гертруда съ негодованіемъ.
   -- Мы нищіе!.. произнесъ шарманщикъ съ горькою безнадежностью.
   Гертруда опустила голову: она уже не смѣла предлагать Жану денегъ.
   Нѣсколько секундъ спустя, она подняла глаза; лицо ея, обыкновенно безпечное и веселое, приняло выраженіе гордой рѣшимости.
   -- Жалъ! сказала она тихимъ, но твердымъ голосомъ: -- я не знаю и не хочу знать, что говорятъ рыночныя торговки... но еслибъ отецъ мой страдалъ и еслибъ вы предложили мнѣ помощь, клянусь Богомъ, я не отвергла бы вашего предложенія...
   -- Я мужчина, проговорилъ шарманщикъ:-- а вы дѣвушка!..
   -- Итакъ, вы не хотите мнѣ быть обязаннымъ! съ сердцемъ вскричала Гертруда: -- подите! вы слишкомъ горды!.. Вы не любите ни меня, ни своей матери!
   Жанъ не отвѣчалъ на это обвиненіе; но все страданіе души его выразилось на его блѣдномъ лицѣ.
   Гертрудѣ стало жаль его; однакожь она продолжала:
   -- Нѣтъ! вы не любите меня... потому-что вамъ не жаль огорчить меня... Вы не любите ни матери, ни бабушки, потому-что не хотите спасти ихъ!..
   -- О, Боже, Более!.. проговорилъ Жанъ, съ отчаяніемъ всплеснувъ руками.
   -- Вы не чувствуете состраданія къ другимъ, а думаете только о себѣ!.. продолжала Гертруда.
   -- Послушайте, сказалъ шарманщикъ умоляющимъ голосомъ:-- приказывайте, Гертруда, я готовъ вамъ повиноваться... готовъ отдать жизнь свою за мать... Но вы ребенокъ, Гертруда, и деньги эти принадлежатъ не вамъ, а вашему отцу!
   -- Нѣтъ, мнѣ! вскричала молодая дѣвушка съ надеждой: -- онѣ мои! О, повѣрьте, я не рѣшусь солгать даже для того, чтобъ спасти васъ, Жанъ!.. Деньги эти принадлежатъ мнѣ! Я накопила ихъ, и благодарю за то Всевышняго!..
   Жанъ страдалъ... Жанъ былъ счастливѣйшимъ изъ смертныхъ...
   Онъ не чувствовалъ въ себѣ силы долѣе сопротивляться. Нѣжный голосъ Гертруды и воспоминаніе объ отчаяніи бабушки уже сильно поколебали его рѣшимость.
   -- Нѣтъ, не могу! сказалъ онъ еще разъ слабымъ голосомъ: -- не могу!
   Молвія негодованія блеснула въ глазахъ Гертруды; она опустилась на колѣни, схватила руку Жана и подняла къ нему прелестный, ясный взоръ...
   -- Прошу васъ! произнесла она умоляющимъ голосомъ.
   Зрѣніе Жана помутилось... онъ страстно прижалъ молодую дѣвушку къ сердцу и вскричалъ съ чувствомъ:
   -- О, какъ я васъ люблю, Гертруда!
   Гертруда опустила кошелекъ въ карманъ бархатной куртки шарманщика; потомъ скоро встала, обхватила шею Жана обѣими руками и съ признательностію поцаловала его въ лобъ.
   -- И я люблю васъ! вскричала она, смѣясь сквозь слезы.-- Мои бѣдный Жанъ! никогда еще я не любила васъ такъ, какъ теперь!.. Благодарю, благодарю васъ!
   И какъ птичка вспорхнула она на лѣстницу и сверху бросила еще улыбку, еще поцалуй бѣдному шарманщику...
   

IV.
Семейство Реньйо.

   Противъ оконъ квартиры Ганса Дорна, по другую сторону маленькаго двора, было одно съ узкими и запыленными стеклами, замѣненными по-мѣстамъ бумагой, пропитанной масломъ; сквозь стекла видѣнъ былъ кусокъ пожелтѣлой отъ ветхости холстины съ заплатами. Это была занавѣска. Она пропускала скудный свѣтъ въ небольшую комнатку, все убранство которой составляли деревянная скамья, старое кресло, набитое соломой, и двѣ жалкія кровати.
   При взглядѣ на эту комнату, невольно сжималось сердце. Въ печи не было ни огня, ни золы. У голыхъ стѣнъ не стояло даже шкапа, послѣдней мебели нищеты. Смотря на жалкое состояніе кроватей, можно было понять, отъ-чего онѣ были еще тутъ, а не проданы.
   Это была квартира семейства Реньйо. Бабушка и Викторія спали вмѣстѣ на одной большой кровати; идіотъ Геньйолетъ спалъ на другой. Направо отъ печки была дверь въ коморку Жана.
   Старуха неподвижно сидѣла на кровати. Викторія работала надъ какимъ-то шитьемъ у окна. Глазъ съ трудомъ могъ слѣдовать за быстрыми движеніями опытной руки ея. Но часто она останавливалась... тусклымъ, безнадежнымъ взоромъ смотрѣла она на дворъ...
   Тогда идіотъ, сидѣвшій верхомъ на скамьѣ, насмѣшливо глядѣлъ на нее и сочинялъ новый нериѳмованный куплетъ, въ которомъ обвинялъ мать въ лѣности. Геньйолетъ былъ не въ духѣ. Онъ только-что вернулся домой и былъ чрезвычайно-недоволенъ тѣмъ, что ему не удалось поживиться завтракомъ маленькой Галифарды. На окнѣ лежалъ, правда, хлѣбъ; но Геньйолетъ только тогда ѣлъ сухой хлѣбъ, когда отнималъ его у бѣдной служанки добряка Араби.
   -- Гдѣ Жанъ? спросила старуха, не произнося еще ни слова съ самаго утра.
   -- Онъ уже ушелъ съ своей шарманкой, отвѣчала Викторія.
   -- Тютю! гиги! Какъ бы не такъ! закричалъ идіотъ и, сдѣлавъ гримасу, запѣлъ на свой однообразный ладъ:
   
                       Да, да, да, да!
   Братъ мой Жанъ играетъ на шарманкѣ,
   Да заигрываетъ съ хорошенькой сосѣдкой!
                       И оба смѣются,
             Когда мама Реньйо горько плачетъ
                       На своей постели...
             Вотъ тебѣ и праздникъ!
   
   Викторія бросила на идіота взглядъ, исполненный материнскаго отчаянія.
   Бабушка опустила сѣдую голову на подушку.
   -- Я сегодня очень-нездорова! проговорила она.-- Бѣдная Викторія! мнѣ кажется, что намъ уже не долго вмѣстѣ страдать...
   Викторія встала и пододвинула кресло къ кровати.
   -- Не говорите этого, добрая матушка, сказала она: -- конечно, мы очень-несчастливы; но Господь-Богъ еще милостивъ къ намъ, даровавъ намъ добраго, честнаго Жана...
   -- Правда, правда! сказала старуха;-- Жанъ добрый сынъ... мы еще не совсѣмъ несчастны...
   Она хотѣла улыбнуться, но слеза покатилась по морщинистой щекѣ ея; сухими, костлявыми руками закрыла она свое лицо и зарыдала.
   Викторія оставила работу; идіотъ попрыгивалъ на скамьѣ и, прерывая свою безконечную пѣсню, кричалъ:
   -- Ну, пошла же, кляча! ну, пошла!
   -- Боже мой! говорила старуха: -- я не желала бы разставаться съ вами, бѣдныя дѣти... но въ мои лѣта тяжко страдать!.. Притомъ же, вотъ ужь двадцать-пять лѣтъ, какъ я плачу каждую ночь... Еслибъ ты знала, какъ я любила его!.. Добрый мужъ мой умеръ, благословляя его...
   Викторія облокотилась на спинку кровати. Она не знала, какъ прервать разговоръ, возобновлявшійся каждый день и истощавшій послѣднія силы старухи.
   -- Вотъ уже двадцать-пять лѣтъ, продолжала послѣдняя: -- какъ я не знаю покоя... Прежде мы были богаты, дочь моя, и всѣ говорили: "Реньйо счастливы"... У меня были прекрасныя дѣти... Ты помнишь, какъ я любила Пьера, твоего мужа! Жозефъ, мой второй сынъ... честный, благородный Жозефъ!.. Жанъ, крестный отецъ твоего старшаго сына... А дочери мои, какъ онѣ были хороши! Въ цѣломъ Парижѣ не было такихъ красавицъ!.. Да, правда, правда: Реньйо были счастливы!..
   -- Успокойтесь, матушка; Богъ милостивъ; все поправится, сказала Викторія.
   Старуха пристально посмотрѣла на нее, потомъ отвѣчала глухимъ голосомъ:
   -- Мертвые не воскресаютъ!.. Потомъ мгновенная молнія блеснула въ потухшемъ взорѣ ея.-- Они завидовали семейству Реньйо. Да и было чему!.. Самыя выгодныя сдѣлки доставались намъ... мы занимали нѣсколько лавокъ... Помнишь, Викторія? крайняя лавка, которую мы занимаемъ и теперь... была моя; Пьеру, твоему мужу, принадлежали двѣ слѣдующія... потомъ была лавка Жана, потомъ Жозефа, и наконецъ моихъ дочерей... Отъ самой площади Ротонды до Колодезной-Улицы были лавки Реньйо, людей счастливыхъ, достаточныхъ, здоровыхъ и честныхъ...
   Старуха замолчала и провела рукою по лбу, на которомъ выступали крупныя капли пота.
   -- Матушка! добрая матушка, не вспоминайте о прошломъ!.. произнесла Викторія умоляющимъ голосомъ.
   -- Оставь меня, дочь моя, возразила старуха:-- я молодѣю, вспоминая о быломъ счастіи... О! какъ мы любили другъ-друга, какъ мы были счастливы, собираясь по воскресеньямъ къ обѣду, за общій столъ!.. Старшая дочь моя, бѣдная Марта, пѣла за дессертомъ пѣсни, и отецъ ея говаривалъ, что ему пріятнѣе слушать ея пѣніе, нежели пѣніе оперныхъ пѣвицъ... Елена, младшая дочь, читала намъ занимательныя исторіи изъ прекрасныхъ книгъ... исторіи, заставлявшія насъ плакать или смѣяться... сыновья мои разговаривали съ женами, которыхъ нѣжно любили... и вокругъ всего стола были прелестныя дѣти, которымъ счастіе улыбалось въ будущемъ... Боже мой! Боже мой! Что сталось съ этими радостями и надеждами!..
   Бабушка опять закрыла лицо руками.
   Викторія отвернулась, чтобъ отереть слезу.
   Идіотъ запѣлъ:
   
             Сегодня чистый понедѣльникъ,
   А у мамы Реньйо денегъ нѣтъ
             Заплатить за мѣсто.
   И насъ выгонятъ, да выгонятъ,
             Вотъ тебѣ и праздникъ!
   
   -- Умерли!.. продолжала старуха голосомъ, прерываемымъ рыданіями:-- умерли всѣ!.. честные сыновья, счастливыя дочери, улыбавшіеся малютки... всѣ умерли!.. одни за другими... умерли, когда счастіе уже покинуло насъ!.. Бѣдный Геньйолетъ правъ: у мамы Реньйо нѣтъ тридцати-трехъ су, чтобъ заплатить за уголокъ, остававшійся ей въ Тамплѣ!.. У ней ничего не осталось; дѣти ея нищіе, а она окончитъ дни свои въ тюрьмѣ.
   Геньйолетъ вытаращилъ безсмысленные глаза.
   -- Ого-го! закричалъ онъ, смѣясь:-- мама Реньйо будетъ съ ворами!.. Ого-го-го!
   Страшная блѣдность покрыла лицо Викторіи.-- Бабушка наклонилась къ ней и судорожно сжала ея руку. На лицѣ старухи выступила горькая усмѣшка.
   -- У меня былъ еще сынъ, проговорила она прерывающимся голосомъ: -- сынъ, имя котораго не хочу произнести... сынъ, убившій отца и превратившій всѣ наши радости въ горе и отчаяніе... Онъ былъ нашъ любимецъ... Мы воспитали его какъ сына богатыхъ и знатныхъ родителей... Онъ зналъ все то, чего мы не знали... мы гордились имъ... Увы! гордымъ Богъ противится... даже мать не должна гордиться своимъ сыномъ!.. Жакъ презиралъ насъ; онъ стыдился насъ... и часто я видѣла, какъ онъ краснѣлъ, опускалъ глаза и отворачивался отъ меня, когда мы встрѣчались на улицѣ... Онъ боялся, чтобъ кто-нибудь не узналъ, что онъ сынъ простой тампльской торговки... Но это еще не все, Боже мой!.. Однажды, мужъ мой съ ужасомъ увидѣлъ, что ящикъ, въ которомъ онъ хранилъ свои деньги, былъ пустъ... Насъ обокрали... маленькое имущество наше, собранное неусыпными трудами и лишеніями, пропало... Воръ же былъ... нашъ сынъ!
   Послѣднія слова были произнесены глухимъ, почти-невнятнымъ голосомъ. Старуха съ усиліемъ переводила духъ. Обыкновенно, дошедъ до этого мѣста разсказа, уже тысячу разъ слышаннаго кроткою Викторіею, она умолкала... Но теперь она уперлась на подушку и, приблизившись къ Викторіи, сказала:
   -- Дочь моя вчера я была у священника... знаешь, зачѣмъ?
   Викторія отрицательно покачала головой.
   -- Я спрашивала его, продолжала старуха таинственнымъ голосомъ: -- накажетъ ли Богъ сына, если онъ прогонитъ старуху-мать?
   Викторія не понимала; наклонившись еще болѣе къ ней, старуха продолжала:
   -- Священникъ отвѣчалъ: такой сынъ будетъ проклятъ на этомъ и будущемъ свѣтѣ!... Правду ли онъ сказалъ, Викторія?
   -- Я думаю, матушка.
   Старуха опустилась на жосткую подушку и стала бормотать невнятныя слова, смысла которыхъ Викторія не понимала.
   -- Я то же, я то же думаю!.. говорила она: -- я думаю, что Богъ проклянетъ его... а между-тѣмъ, я должна его видѣть!.. Боже мой! не грѣшу ли я, навлекая на голову своего сына проклятіе неба?.. Давно ужь собираюсь я сходить къ нему... Другіе не узнаютъ его... но могутъ ли лѣта обмануть взоръ матери?.. Я узнала его, узнала сейчасъ!.. Я знаю, гдѣ онъ живетъ и чѣмъ занимается... онъ очень-богатъ!.. До-сихъ-поръ, я не смѣла просить у него милостыни, потому-что страшилась навлечь на него проклятіе Всевышняго!..
   Эти слова не доходили до слуха Викторіи, погрузившейся въ собственныя размышленія... Старуха тихо, но долго говорила о неблагодарномъ сынъ... Переполненная душа ея охотно изливала горесть свою наружу.
   -- Никто этого не знаетъ, продолжала она: -- да и дай Богъ, чтобъ никто не зналъ!.. Онъ обладаетъ мильйонами... купилъ себѣ дворянство... Я, какъ мать его, имѣла право стараться узнать, какимъ образомъ онъ разбогатѣлъ... Долго не могла я ничего узнать... но наконецъ открыла его тайну!..
   Голосъ ея становился слабѣе и слабѣе. Она бормотала еще нѣсколько мгновеній и наконецъ произнесла слово преступленіе... Съ этимъ словомъ, она какъ-будто пробудилась, задрожала, поспѣшно вскочила и, устремивъ безпокойный взглядъ на невѣстку, спросила дрожащимъ голосомъ:
   -- Что я сказала?.. слышала ли ты, Викторія, слово, отъ котораго зависитъ жизнь его?..
   Викторіи показалось, что старуха находится въ лихорадочномъ бреду.
   -- Чья жизнь? спросила она.
   -- Не спрашивай! вскричала старуха съ возраставшимъ волненіемъ:-- не спрашивай, дочь моя!.. Эта мысль убиваетъ меня!.. О, нѣтъ, нѣтъ! Я не пойду къ нему! Въ тысячу разъ лучше умереть въ тюрьмѣ... Я знаю его: онъ выгонитъ меня... а священникъ сказалъ мнѣ вчера: "Господь не милуетъ дѣтей, отрекающихся отъ своихъ родителей!.."
   Бабушка въ изнеможеніи опустилась на подушку; усталые глаза ея сомкнулись. Викторія поправила жесткую подушку...
   Только однообразное пѣніе идіота прерывало тишину, наступившую въ бѣдномъ жилищѣ.
   Молчаніе длилось нѣсколько минутъ.
   Вдругъ дверь съ шумомъ отворилась, и Жанъ Реньйо вошелъ въ комнату, опустилъ шарманку на полъ и двумя скачками очутился возлѣ кровати бабушки.
   Яркій румянецъ покрывалъ щеки его; глаза его блистали радостію.
   -- Бабушка! вскричалъ онъ, опустившись на колѣни возлѣ кровати:-- радуйтесь, радуйтесь! Господь Богъ сжалился надъ нами... васъ не посадятъ въ тюрьму!
   Старуха съ трудомъ подняла отяжелѣвшія вѣжды. Викторія съ изумленіемъ смотрѣла на сына.
   -- Я принесъ деньги! вскричалъ Жанъ, смѣясь и плача.
   -- Деньги! повторила Викторія съ безпокойствомъ.
   -- Деньги! повторилъ идіотъ и пересталъ пѣть: -- ого-го! деньги... Я хочу ѣсть...
   Бабушка оставалась неподвижною.
   Жанъ Реньйо вынулъ изъ кармана шелковый кошелекъ, подаренный ему Гертрудой. Безпокойство Викторіи видимо увеличивалось... звукъ золота заставилъ старуху вздрогнуть, и во взорѣ ея блеснула искра жизни.
   -- Ого-го!.. произнесъ шопотомъ Геньйолетъ, съ жадностью вытаращивъ глаза.
   Онъ прилегъ на скамью и притворился спящимъ; но жадный взоръ его не сходилъ съ кошелька, въ которомъ звучало золото.
   -- Откуда у тебя эти деньги? строгимъ голосомъ спросила Викторія.
   -- Сколько тутъ? спросила бѣдная старуха.
   Жанъ высыпалъ на руку шесть золотыхъ монетъ.
   -- Свѣтляки!.. проворчалъ идіотъ:-- купите мнѣ водки!..
   -- Сто-двадцать франковъ! проговорила старуха:-- давно уже не видала я золота!..
   Викторія схватила руку сына.
   -- Ради Бога, Жанъ, скажи, гдѣ взялъ ты эти деньги? спросила она.
   -- А еще сколько? спросила бабушка.
   Жанъ уныло опустилъ голову; онъ понялъ, что этой суммы было недостаточно.
   -- Ничего больше нѣтъ!.. отвѣчалъ онъ:-- тутъ все!
   -- Чтобъ спасти меня отъ тюрьмы, мрачно возразила бабушка: -- нужно втрое болѣе этого...
   Между-тѣмъ, Викторія съ материнскимъ безпокойствомъ смотрѣла на Жана. Откуда могъ онъ достать эту сумму?..
   -- Жанъ, сынъ мой, сказала она умоляющимъ голосомъ: -- прошу, умоляю тебя!.. скажи, гдѣ досталъ ты этотъ кошелекъ?
   Въ радости своей, молодой человѣкъ не замѣтилъ безпокойства матери. Бабушка такъ боялась тюрьмы, что сначала и не подумала о томъ, откуда взялись эти деньги; по теперь ей стало стыдно эгоистическаго движенія, и она тоже устремила на Жана безпокойный, строгій взглядъ...
   Бѣдный молодой человѣкъ робко опустилъ глаза, и яркая краска опять выступила на щекахъ его, поблѣднѣвшихъ при послѣднихъ словахъ бабушки. Ему стыдно было признаться, что онъ принялъ эти деньги, какъ подаяніе...
   -- Говори, Жанъ! произнесла старуха повелительнымъ голосомъ. Жанъ молчалъ.
   -- Сынъ мой... бѣдное дитя мое! произнесла Викторія задыхающимся голосомъ:-- о, я не переживу этого несчастія!..
   Предъ этимъ непрямо-выраженнымъ обвиненіемъ, Жанъ смѣло поднялъ голову и тихимъ голосомъ произнесъ имя Гертруды.
   Идіотъ громко захохоталъ.
   Викторія глубоко вздохнула.
   -- И это ея собственныя деньги! продолжалъ шарманщикъ: -- одну часть заработала она собственными трудами, а другую подарилъ ей отецъ...
   Жанъ опять опустилъ глаза. Мать прижала его къ сердцу и поцаловала въ лобъ.
   -- Жанъ, мой бѣдный Жанъ! говорила она: -- прости мнѣ, что я осмѣлилась подозрѣвать тебя!..
   Бабушка опять погрузилась въ свои мрачныя размышленія. Прежнія воспоминанія опять овладѣли ею.
   Геньйолетъ всунулъ горлышко своей фляжки въ ротъ, и откинувъ голову назадъ, колотилъ ладонью по дну; но въ фляжкѣ не было ни капли.
   -- Свѣтляки! ворчалъ онъ; -- а! у Ганса водятся свѣтляки!.. Я пойду къ нему... мнѣ нужно купить водки...
   Викторія посадила Жана на кресло и съ улыбкой смотрѣла ему въ лицо.
   -- Какъ онъ насъ любитъ! думала она, лаская русыя кудри его, спускавшіяся на воротникъ бархатной куртки: -- какъ онъ добръ! и какъ мнѣ стыдно, что я осмѣлилась подозрѣвать его!.. Мой милый, возлюбленный Жанъ, ты простишь мнѣ, не правда ли?.. прибавила она вслухъ:-- страданія заставляютъ меня иногда быть мнительной!..
   Жанъ покрывалъ руки матери поцалуями.
   -- Она кроткая, прелестная дѣвушка, продолжала мать съ грустію.-- Она любитъ тебя... Я это давно замѣтила... Каждое утро и каждый вечеръ молю я о ней Бога... за то, что она отдала свое сердце моему Жану, моему сыну, спасающему меня отъ отчаянія, отъ ропота на Провидѣніе!.. О, еслибъ ты зналъ, какъ я люблю ее... и какъ бы мнѣ хотѣлось назвать ее дочерью!..
   -- Какъ вы добры, какъ вы добры, матушка!.. произнесъ Жанъ, съ наслажденіемъ внимавшій каждому слову матери.
   -- Еслибъ я была богата, продолжала Викторія, вздохнувъ: -- завтра же ты былъ бы ея мужемъ... По волѣ Всевышняго, матери и отцы должны заботиться о счастіи дѣтей... Но у меня ничего нѣтъ, мой бѣдный Жанъ... Отецъ твой умеръ, оставивъ вамъ въ наслѣдство нищету... Еслибъ ты былъ одинъ, ты могъ бы трудиться, заработывать деньги и, можетъ-быть, Гансъ согласился бъ отдать за тебя свою Гертруду... (Викторія прижала сына къ своему сердцу). Но на твоихъ рукахъ цѣлая семья!.. продолжала она, не будучи болѣе въ силахъ удерживать слезъ:-- ты убиваешь себя въ тщетныхъ усиліяхъ!.. Наше несчастіе тяготѣетъ и надъ тобою!.. Знаешь что, Жанъ, мой добрый сынъ? уйди отъ насъ... уйди далеко, далеко!.. Я увѣрена, что тогда мы не будемъ тебѣ въ тягость,-- ты разбогатѣешь!.. Тогда Гансъ Дорнъ, какъ человѣкъ справедливый и добрый, отдастъ за тебя дочь свою!..
   Жанъ хотѣлъ прервать слова матери, но не могъ. Она говорила скоро и съ восторженнымъ волненіемъ...
   Но голосъ бабушки заставилъ ее умолкнуть. Старуха вдругъ приподнялась и сказала твердымъ, рѣшительнымъ голосомъ:
   -- Викторія! дай мнѣ мое праздничное платье. Я пойду со двора.
   Викторія пошла въ уголъ, служившій шкапомъ, и сняла со стѣны платье, завернутое въ продырявленную простыню.
   Старуха мрачнымъ взоромъ слѣдила за ея движеніями. Она, казалось, состарѣлась еще десятью годами со вчерашняго дня.
   Нѣсколько минутъ спустя, старуха надѣла шерстяное платье темнаго цвѣта, встала съ постели и преклонила колѣни для утренней молитвы... Но она была такъ разстроена и взволнована, что безпрестанно сбивалась, и между латинскими изрѣченіями твердила:
   -- Я должна видѣть его!.. Не дай, о Боже, чтобъ онъ прогналъ свою мать!..
   Она не хотѣла сказать Викторіи, куда отправлялась, и удалилась молча.
   Идіотъ Геньйолетъ проводилъ ее до лѣстницы, громко распѣвая; потомъ воротился, сталъ у окна, поднялъ уголъ занавѣски и, устремивъ безсмысленный взоръ на окна Ганса Дорна, проговорилъ:
   -- А-га! такъ тамъ водятся свѣтляки... Теперь знаю, гдѣ ихъ можно достать...

. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .

   Въ то самое время, когда Гертруда возвращалась къ себѣ на верхъ, душевно радуясь побѣдѣ, одержанной надъ отказомъ Жана Реньйо, она услышала голосъ отца, звавшаго ее въ сосѣднюю комнату. Гертруда поспѣшно побѣжала къ печи, чтобъ тотчасъ подать завтракъ отцу; но огонь погасъ во время ея отсутствія, и сгустившійся супъ простылъ въ горшкѣ. Гертруда собрала уголья и принялась раздувать огонь.
   Между-тѣмъ, продавецъ платья скорыми, но неровными шагами прохаживался по своей комнатѣ. Промолчавъ нѣсколько минутъ, онъ опять закричалъ:
   -- Гертруда! Гертруда!
   Молодая дѣвушка продолжала раздувать огонь. Она была очень-недовольна приключившеюся непріятностью; однакожь улыбка не сходила съ лица ея, потому-что совѣсть ни въ чемъ ея не упрекала... Она была чрезвычайно-довольна своимъ утромъ; улыбка Жана Реньйо не выходила изъ ея памяти; она любила его болѣе прежняго за услугу, ему оказанную...
   Не получая отвѣта, продавецъ платья продолжалъ расхаживать по комнатѣ. Послѣ нѣсколькихъ минутъ молчанія, онъ опять позвалъ дочь, но тщетно: Гертруда въ торопяхъ не отвѣчала на зовъ отца.
   Гансъ позвалъ въ третій разъ, и наконецъ Гертруда вошла къ нему съ полной чашкой супу въ рукахъ.
   -- Здравствуй, папенька! сказала она, ожидая, что отецъ побранитъ ее.
   Но Гансъ не произнесъ ни слова; разсѣянно поцаловалъ онъ дочь въ лобъ, и молодая дѣвушка, взглянувъ отцу въ лицо, испугалась его блѣдности.
   На лицѣ Ганса обыкновенно выражалась прямая, открытая веселость. Когда Гертруда здоровалась съ нимъ, онъ обыкновенно обѣими руками бралъ ее за голову и долго, съ любовію и отеческою гордостью, смотрѣлъ ей въ глаза.
   Но сегодня не было ни поцалуя, ни улыбки... Брови его были нахмурены, взоръ печаленъ, задумчивъ...
   Гертруда посмотрѣла на него съ безпокойнымъ изумленіемъ.
   -- Никто не приходилъ? проговорилъ Гансъ глухимъ голосомъ.
   -- Никто, боязливо отвѣчала Гертруда.
   -- Гдѣ ты была?.. Я нѣсколько разъ звалъ тебя.
   Смущенная Гертруда робко извинялась, но Гансъ не слушалъ ея и проворчалъ сквозь зубы:
   -- Время проходитъ... а его нѣтъ!
   -- Не хочешь ли позавтракать, папенька? спросила Гертруда.
   -- Хочу, хочу... дай сюда...
   Гертруда поставила чашку на столъ, возлѣ котораго Гансъ наканунѣ разговаривалъ съ Францомъ, придвинула стулъ и усадила отца.
   Гансъ поднесъ ложку супа ко рту; потомъ опять опустилъ ее въ чашку и задумался...
   

V.
Ожиданіе.

   -- Тебѣ не нравится сегодня супъ? спросила Гертруда, внутренно раскаяваясь въ томъ, что мало заботилась о немъ сегодня.
   Гансъ покачалъ головой. Гертруда тихо поднесла другой стулъ къ столу и сѣла возлѣ отца.
   -- Папенька, спросила она, робко ласкаясь къ отцу: -- ты сердитъ на меня?
   Вмѣсто ожидаемаго поцалуя, Гертруда встрѣтила неудовольствіе на лицѣ отца: Гансъ Дорнъ пожалъ плечами.
   -- Боже мой! продолжала Гертруда, принимавшая на себя неудовольствіе отца.-- Я сегодня опоздала... я снесла завтракъ бѣдной Галифардѣ...
   -- Что мнѣ за дѣло!.. вскричалъ Гансъ, нетерпѣливо топнувъ ногою.
   Онъ никогда еще не обходился такъ съ Гертрудой.
   -- Папенька, сказала она, со слезами на глазахъ: -- прости... впередъ этого не случится...
   -- Что? спросилъ Гансъ, устремивъ на дочь мрачный взоръ.
   Гертруда испугалась этого взора.
   -- Ты нездоровъ? спросила она съ безпокойствомъ.
   Гансъ ударилъ кулакомъ по столу.
   -- Не-уже-ли я не могу имѣть минуты покоя? вскричалъ онъ сердито.-- Оставь меня! Я хочу остаться одинъ...
   Гертруда повиновалась и грустно пошла къ двери. Подходя къ ней, она опять услышала голосъ отца.
   -- Никто не идетъ!.. говорилъ онъ:-- можетъ-быть, онъ не нашелъ дома... можетъ-быть...
   Гансъ замолчалъ. Глаза его остановились на той страницѣ открытой книги, на которой онъ вчера вечеромъ записалъ послѣднюю покупку... Что-то необъяснимое приковывало взоръ его къ этимъ строкамъ... Глубокая горесть замѣнила досаду, за нѣсколько минутъ предъ тѣмъ выражавшуюся на лицѣ его.
   -- Бѣдный юноша, бѣдный юноша!.. произнесъ Гансъ Дорнъ задыхающимся голосомъ:-- онъ принесъ мнѣ на память свое послѣднее имущество!.. Слезы выступили на глазахъ Ганса; онъ сердито захлопнулъ книгу, оттолкнулъ ее отъ себя и вынулъ изъ кармана большіе серебряные часы.
   -- Время проходитъ! продолжалъ онъ:-- половина десятаго!.. Не можетъ быть!.. Вѣрно часы мои идутъ впередъ... Гертруда, посмотри, сколько на стѣнныхъ часахъ?
   Гертруда пошла въ свою комнату и взглянула на часы, висѣвшіе противъ ея постели.
   -- Половина десятаго, отвѣчала она отцу.
   Гансъ глубоко вздохнулъ и, облокотившись на столъ, закрылъ лицо руками. Въ этомъ положеніи онъ оставался нѣсколько минутъ, вздрагивая при малѣйшемъ шумѣ и прислушиваясь къ шагамъ, раздававшимся на дворѣ. Въ полурастворенную дверь Гертруда съ нѣжнымъ безпокойствомъ смотрѣла на отца.
   По прошествіи нѣсколькихъ минутъ, онъ скоро всталъ и съ безпокойствомъ началъ прохаживаться взадъ и впередъ, не обращая ни малѣйшаго вниманія на дочь, не спускавшую съ него глазъ.
   Мало-по-малу, взоръ Ганса прояснился; даже улыбка выступила на лицѣ его.
   -- Какъ я безразсуденъ! проговорилъ онъ:-- о чемъ я безпокоюсь?.. Конечно, онъ обѣщалъ прійдти; но до меня ли ему теперь?.. У него есть болѣе-важныя дѣла...
   Гертруда слышала, по не понимала. Она была счастлива тѣмъ, что на лицѣ Ганса не было уже мрачнаго выраженія, столько испугавшаго ее.
   Гансъ увидѣлъ ее и сдѣлалъ знакъ, чтобъ она подошла.
   -- Помнишь ли ты его, дочь моя? спросилъ онъ, какъ-бы считая ненужнымъ произносить имя человѣка, занимавшаго всѣ его мысли.
   -- Кого? спросила Гертруда.
   -- Не можетъ быть, чтобъ ты забыла его... Стоитъ взглянуть на него одинъ разъ... и черты его навѣки врѣжутся въ память... Онъ быль здѣсь, года Два тому... Сердце мое рвалось къ нему, и прошедшее, исполненное невыразимыхъ радостей, ожило въ моей памяти...
   Онъ замолчалъ, какъ-бы желая дать Гертрудъ время сказать: -- "помню..." но молодая дѣвушка не знала, о комъ говорилъ отецъ ея.
   -- Странно! продолжалъ онъ съ досадой: -- какъ дѣти скоро забываютъ!.. Много ли ты встрѣчала такихъ благородно-гордыхъ людей, съ такимъ повелительнымъ взоромъ, съ такою очаровательною улыбкою?..
   -- Я видала только одного человѣка, которому не знаю равнаго, отвѣчала Гертруда: -- но это было не два гола тому, а вчера вечеромъ...
   Взоръ Ганса блеснулъ восторгомъ, потомъ омрачился.
   -- Ты говоришь про молодаго человѣка, продавшаго мнѣ свое платье? проговорилъ онъ.
   Гертруда утвердительно кивнула головой.
   -- Правда! сказалъ Гансъ Дорнъ, смягчивъ голосъ: -- правда, дочь моя... Онъ тоже благородный, прекрасный молодой человѣкъ... дочь покойной Гертруды Дорнъ должна уважать и любить его...
   Молодая дѣвушка взоромъ испрашивала объясненія этихъ словъ; но Гансъ Дорнъ уже молчалъ и опять погрузился въ размышленія.
   Наступила минута молчанія, во время котораго Гертруда не переставала думать о томъ, за что она должна любить и уважать молодаго незнакомца, -- шалуна, хотѣвшаго насильно поцаловать ее и продававшаго весь свой гардеробъ.
   -- Но я говорю тебѣ о другомъ, милая Гертруда, продолжалъ Гансъ ласковымъ голосомъ, какъ-бы желая помочь дочери вспомнить: -- помнишь ли, два года тому, приходилъ ко мнѣ незнакомецъ, руку котораго я цаловалъ почтительно?..
   -- Помню! вскричала вдругъ молодая дѣвушка: -- помню! Мужчина высокаго роста, закутанный въ красный плащъ...
   -- Именно такъ. О, я зналъ, что ты не могла забыть его!.. Одинъ взглядъ его проникаетъ до глубины души и наполняетъ ее любовію и восторгомъ...
   -- Взоръ его сверкалъ какъ молнія, проговорила молодая дѣвушка съ невольнымъ трепетомъ: -- я боялась его!
   -- Вы, женщины, всего боитесь... Нѣтъ, Гертруда, этотъ человѣкъ страшенъ только для злыхъ и сильныхъ... Хорошо ли ты вглядѣлась въ черты его?
   -- Не смотря на страхъ, который онъ внушалъ мнѣ, я не могла отвести отъ него взора...
   -- Не замѣтила ли ты въ немъ чего-то особеннаго, сверхъестественнаго?.. Мнѣ всегда кажется, что ему даровано какое-то высшее могущество...
   -- Не замѣтила... возразила молодая дѣвушка.
   ~ Какая досада! Дѣти ничего не замѣчаютъ! съ неудовольствіемъ проговорилъ продавецъ платья.-- Когда онъ на меня смотритъ, я чувствую непреоборимую власть его надъ моею совѣстью и волей... Тогда я уже не принадлежу себѣ... По одному слову, одному знаку его я готовъ отказаться отъ всего въ мірѣ... готовъ пожертвовать своею жизнію!..
   Щеки Ганса горѣли; жилы на лбу его надулись; онъ говорилъ съ жаромъ, и съ каждымъ словомъ разгорячался болѣе-и-болѣе... Звукъ часовъ въ сосѣдней комнатѣ заставилъ его опомниться. Гансъ замолчалъ и, считая удары, нѣсколько разъ измѣнялся въ лицѣ.
   -- Десять часовъ! проговорилъ онъ тихимъ голосомъ:-- кто знаетъ, живы ли еще мужъ и юноша?..
   Потомъ онъ взялъ Гертруду за руку и подвелъ ее къ кровати, гдѣ стояло маленькое распятіе изъ чернаго дерева.
   -- На колѣни, дочь моя, сказалъ онъ: -- и молись изъ глубины души за людей, которымъ угрожаетъ смертельная опасность...
   Съ самаго утра, всѣ слова Ганса были загадками для молодой дѣвушки; только послѣднія слова нѣсколько объяснили ей тайну...
   -- Не-уже-ли вчерашній молодой человѣкъ находится въ опасности? спросила она.
   -- Да! отвѣчалъ Гансъ: -- и другой еще...
   -- О, Боже мой! вскричала Гертруда: -- а онъ быль еще такъ веселъ! онъ говорилъ только о маскарадѣ, думалъ только объ удовольствіяхъ...
   -- Молись, дочь моя, молись! прервалъ ее Гансъ.
   Гертруда сложила руки и стала молиться съ усердіемъ.
   -- Одинъ изъ нихъ любилъ твою мать какъ братъ, продолжалъ Гансъ, на лбу котораго выступили крупныя капли пота: -- а за другаго мать твоя сама была готова отдать жизнь свою...
   Гертруда продолжала молиться.-- Гансъ Дорнъ не могъ самъ молиться: онъ былъ слишкомъ взволнованъ.
   Въ то самое время, когда молодая дѣвушка встала, творя крестное знаменіе, на дворѣ послышались скорые шаги...
   Гансъ хотѣлъ броситься къ окну, но остановился... Гертруда стояла возлѣ кровати, устремивъ неподвижный, боязненный взоръ на отца.
   Шаги затихли въ корридорѣ, потомъ опять раздались на лѣстницѣ.
   Гансъ приложилъ обѣ руки къ груди.
   -- Идетъ сюда! проговорилъ онъ шопотомъ.-- Слушай... слушай!..
   Кто-то сильно постучался въ дверь.
   Ноги торговца подкосились.
   -- Это не онъ! произнесъ онъ съ отчаяніемъ: -- онъ такъ не станетъ стучать!..
   Стукъ усиливался.
   -- Отворить, папенька? спросила Гертруда.
   -- Дѣлай, что хочешь, отвѣчалъ Гансъ Дорнъ, опустивъ отяжелѣвшую голову на грудь.
   Гертруда тихо пошла въ другую комнату и отворила дверь.
   Кто-то скоро вбѣжалъ, и громкій звукъ поцалуя раздался по комнатѣ.-- Молодая дѣвушка отступила съ испугомъ... Францъ долженъ былъ поддержать ее.
   -- Папенька! папенька! произнесла она: -- идите скорѣе! это онъ!..
   Но голосъ ея былъ слишкомъ ослабленъ волненіемъ, и отецъ не слышалъ ея зова.
   Францъ не зналъ, чему приписать это смущеніе; впрочемъ, онъ и не хотѣлъ думать о немъ, а поддерживая талью молодой дѣвушки, нѣжно цаловалъ шелковистыя кудри ея.
   -- Здоровъ ли шарманщикъ? спрашивалъ онъ улыбаясь.-- Онъ счастливъ, и я бы очень желалъ быть на его мѣстѣ... О, какіе у васъ прекрасные волосы!.. счастливъ долженъ быть шарманщикъ, цалуя эти шелковистыя кудри!..
   Гертруда приложила палецъ ко рту и показала на полурастворенную дверь въ сосѣднюю комнату.
   -- А! отецъ тамъ! шопотомъ и съ граціозною безпечностью сказалъ Францъ: -- онъ не знаетъ о вашей любви?.. Не бойтесь, красавица, я скроменъ, какъ глухой и буду молчаливъ, какъ нѣмой... Впрочемъ, по вашимъ глазкамъ вижу, что вы не слишкомъ боитесь нескромности... Вы такъ же добры и невинны, какъ милы, а я негодный болтунъ, потому-что заставляю васъ краснѣть и опускать глазки, которыми не могу довольно налюбоваться.
   Съ этими словами онъ взялъ руку Гертруды и поднесъ ее къ своимъ губамъ.
   -- Увѣряю васъ, продолжалъ онъ кроткимъ, почти-серьёзнымъ тономъ; -- я полюбилъ васъ какъ сестру... не знаю отъ-чего, но я такъ же скоръ на дружбу, какъ на любовь... Вчера, уходя отсюда, я посмотрѣлъ вамъ въ глаза... Сколько нѣжнаго состраданія было въ вашемъ взглядѣ!.. Я увѣренъ, что этотъ взглядъ принесъ мнѣ счастіе!.. Не смотря на то, что я былъ чрезвычайно-занятъ въ прошедшую ночь, раза два-три вспоминалъ я о васъ... а сегодня утромъ, когда готовился разстаться съ этимъ свѣтомъ, вашъ образъ явился между образами всѣхъ тѣхъ, кого я люблю...
   -- Итакъ, вы спаслись отъ угрожавшаго вамъ несчастія? спросила Гертруда съ участіемъ.
   Францъ насупилъ брови, потомъ захохоталъ.
   -- Да, да! отвѣчалъ онъ: -- съ такими поединками я преспокойно могу прожить до ста лѣтъ... Нѣтъ худа безъ добра... Впрочемъ, я тутъ самъ рѣшительно ничего не понимаю...
   -- А папенька ждетъ! сказала Гертруда: -- о! еслибъ вы знали, какъ онъ безпокоился, и заставлялъ меня молиться за васъ!
   -- За меня? вскричалъ Францъ съ изумленіемъ.
   Гергруда взяла его за руку.
   -- Пойдемте, пойдемте... сказала она: -- онъ уже больше часа ждетъ васъ...
   Эта сцена продолжалась не болѣе минуты, а между-тѣмъ бѣдный Гансъ потерялъ уже надежду. Онъ все сидѣлъ на томъ же мѣстѣ, подперевъ голову руками. Разговоръ въ сосѣдней комнатѣ долеталъ до слуха его невнятнымъ ропотомъ... Онъ очень-хорошо зналъ, что тотъ, кого онъ ждалъ, не сталъ бы терять времени въ разговорахъ. Сначала онъ самъ не рѣшался подойдти къ двери: такъ сильно обманутая надежда поразила его сердце... Но потомъ разсѣялись и надежда и опасенія... Гансъ Дорнъ впалъ въ прежнюю мрачную апатію...
   Францъ слѣдовалъ за Гертрудою.
   -- Отецъ вашъ долженъ быть прекрасный человѣкъ! говорилъ онъ: -- вчера онъ далъ мнѣ денегъ, а сегодня спасъ вашими молитвами, которыя не могутъ не быть угодны Господу...
   -- Пойдемте, пойдемте скорѣе! говорила Гертруда.
   Вступивъ въ сосѣднюю комнату, она сказала тихимъ голосомъ:
   -- Папенька, вотъ онъ!
   Гансъ оглянулся. Увидѣвъ открытое и веселое лицо Франца, онъ громко вскрикнулъ и вскочилъ. Онъ дрожалъ всѣмъ тѣломъ и, казалось, не могъ перенести слишкомъ-большой радости.
   -- Гюнтеръ!.. проговорилъ онъ.-- Боже! благодарю! благодарю!..
   Сложивъ руки на груди, онъ поднялъ кверху взоръ, исполненный признательности...
   

VI.
Исторія одной ночи.

   Францъ былъ чрезвычайно изумленъ сильнымъ смущеніемъ добраго продавца платья. Онъ сначала думалъ, что тутъ должна быть какая-нибудь ошибка, потому-что доселѣ не имѣлъ никакихъ сношеній съ Дорномъ.
   Теперь онъ пришелъ къ торгашу по весьма-простой, понятной причинѣ: онъ продалъ свое платье, потому-что не надѣялся остаться въ живыхъ; теперь же онъ хотѣлъ воротить платье.
   Онъ хотѣлъ съ перваго слова объяснить причину своего прихода; но его приняли какъ человѣка ожидаемаго. На лицѣ Гертруды выражалась радость, а продавецъ платья не могъ прійдти въ себя отъ восторга.
   -- Вотъ добрые люди! думалъ Францъ: -- какое живое участіе принимаютъ они во всѣхъ, съ кѣмъ имѣютъ дѣло!...
   Францъ подошелъ къ Гансу.
   -- Благодарю васъ, сказалъ онъ: -- за участіе, которое вы принимаете во мнѣ...
   Гансъ Дорнъ смотрѣлъ на него съ восторгомъ и не находилъ словъ для отвѣта. Сложивъ на груди руки, онъ не могъ отвести взора отъ благороднаго, смѣлаго и милаго лица Франца.
   -- Какъ онъ выросъ!.. думалъ онъ: -- какъ хорошъ и благороденъ!.. И нѣтъ ни одной раны!.. О, какъ я былъ безразсуденъ, что опасался за него!.. Не сказалъ ли онъ мнѣ, что онъ будетъ спасенъ?.. А развѣ что-нибудь можетъ противиться его волѣ?..
   Францъ, улыбаясь, подалъ руку торгашу. Послѣдній съ почтительною любовію коснулся руки его.
   -- Повѣрьте, сказалъ молодой человѣкъ: -- я никогда не воображалъ, чтобъ кто-нибудь принималъ во мнѣ такое живое участіе!.. Не знаю, симпатія ли это, но мнѣ кажется, что и вы мнѣ старый, давнишній другъ... Я забылъ, какъ васъ зовутъ, потому-что одинъ только разъ слышалъ ваше имя въ Тамплѣ... Я совсѣмъ не знаю имени вашей дочери, а между-тѣмъ готовъ сдѣлать для нея все, что можно сдѣлать для сестры... готовъ ввѣриться вамъ, какъ отцу!
   Гансъ сжималъ руку молодаго человѣка, хотѣлъ говорить, но не могъ.
   -- Знаете ли, зачѣмъ я пришелъ? продолжалъ Францъ, садясь безъ церемоніи: -- вы меня вчера много разспрашивали, и я отвѣчалъ откровенно, потому-что мнѣ нечего скрывать... по теперь мнѣ это кажется страннымъ... я въ такомъ положеніи, что малѣйшая вещь можетъ взволновать меня... Скажите жь мнѣ откровенно, изъ одного ли любопытства вы меня разспрашивали?
   Гансъ Дорнъ колебался.
   "Я долженъ молчать", думалъ онъ. "Онъ не открылъ мнѣ своихъ намѣреній касательно молодаго человѣка..." -- Молодой человѣкъ, прибавилъ онъ вслухъ съ принужденнымъ спокойствіемъ:-- я видѣлъ васъ вчера вечеромъ въ первый разъ... Разспрашивалъ же я васъ потому-что мы по закону обязаны знать тѣхъ, у кого покупаемъ вещи; я долженъ бы разспросить васъ еще болѣе, но одно лицо ваше внушило мнѣ довѣренность...
   -- Благодарю васъ, сказалъ Францъ; -- извините, я зналъ, какъ васъ зовутъ, и забылъ...
   -- Гансъ Дорнъ, отвѣчалъ продавецъ платья.
   -- Гансъ Дорнъ! повторилъ Францъ.-- Теперь я ужь не забуду имени честнаго, благороднаго человѣка... А какъ зовутъ вашу милую дочку?
   -- Гертрудой! отвѣчала молодая дѣвушка, садясь къ окну и принимаясь за шитье.
   -- Гертрудой! повторилъ опять Францъ.-- Гансъ и Гертруда, вотъ два имени, которыхъ я не забуду, потому-что у меня не много друзей.
   И онъ кивнулъ головой хорошенькой дѣвушкѣ, которая опустила голову, слегка покраснѣвъ.
   -- Вмѣсто свѣдѣній, которыхъ я отъ васъ требовалъ, продолжалъ Гансъ Дорнъ: -- вы разсказали мнѣ въ двухъ словахъ свою исторію . говорили о маскарадъ и поединкѣ... улыбаясь, сказали вы мнѣ, что, быть-можетъ, это ваша послѣдняя ночь... Люблю подобныхъ вамъ молодыхъ людей!.. Я невольно привязался къ вамъ, сиротѣ посреди многолюднаго Парижа... Если бъ вы были убиты, я оплакивалъ бы васъ долго долго... Все въ васъ нравится мнѣ... У васъ нѣмецкое имя -- я самъ Нѣмецъ; кромѣ того, вы похожи на человѣка, которому я служилъ нѣкогда... Вотъ отъ-чего я такъ обрадовался, увидѣвъ васъ сегодня утромъ. Когда я пожалъ вамъ руку, мнѣ казалось, что я нашелъ друга, стараго, дорогаго друга!..
   Францъ еще разъ пожалъ ему руку.
   -- Знаете ли что? господинъ Дорнъ, сказалъ онъ весело: -- еслибъ я не былъ влюбленъ какъ безумный, такъ женился бы на вашей дочери... Готовъ биться объ закладъ, что въ цѣломъ Парижѣ нельзя отъискать другаго столь же честнаго и добраго человѣка, какъ вы!.. Какъ бы то ни было, но я часто буду навѣщать васъ и подарю хорошенькій золотой крестикъ миленькой Гертрудѣ, надувшей теперь губки и считающей меня, вѣроятно, самолюбивѣйшимъ человѣкомъ въ цѣломъ мірѣ!.. Но пора приступить къ дѣлу: такъ-какъ я живъ и здоровъ, то принесъ вамъ деньги, чтобъ выкупить свой гардеробь.
   -- Развѣ вы не истратили двухъ-сотъ-пятидесяти франковъ?
   -- Вотъ еще! вскричалъ Францъ съ неудовольствіемъ: -- я истратилъ пятьсотъ!
   -- Но....
   -- Ахъ, господинъ Дорнъ! прервалъ его молодой человѣкъ: -- вы не можете представить себѣ, что случилось со мною въ эту ночь... По-временамъ мнѣ самому не вѣрится... Съ этими словами онъ вынулъ изъ кармана кошелекъ, наполненный червонцами, и высыпалъ часть его на столъ.
   -- Чистое ли это золото? не фальшивыя ли деньги? спросилъ онъ.
   Гансъ взялъ одинъ изъ червонцевъ и долго его разсматривалъ. Пока онъ повертывалъ его въ рукахъ, глаза его блистали радостію и улыбка выступила на устахъ. Видно было, что не одно золото занимало его.
   -- Это чистое золото, отвѣчалъ онъ:-- и каждая изъ этихъ монетъ стоитъ десять флориновъ и тринадцать крейцеровъ австрійскихъ... Ужь не нашли ли вы ихъ?
   -- Лучше того! возразилъ Францъ.-- Это самая забавная часть моей исторіи... Представьте себѣ, я положилъ деньги, полученныя отъ васъ, въ правый карманъ своего пажескаго кафтана... Я былъ наряженъ пажомъ, прибавилъ онъ, обратившись къ Гертрудѣ, съ изумленіемъ смотрѣвшей на золото, лежавшее на столѣ:-- это премиленькій костюмъ; вамъ онъ былъ бы очень къ-лицу!.. Итакъ, въ правомъ карманѣ были деньги, лѣвый былъ пустъ... Должно полагать, что на маскарадахъ бываютъ и воры: искусная рука похитила мое сокровище... все это очень-естественно и возможно... но вотъ что удивительно: пока мой правый карманъ опустошали, лѣвый наполнялся, и -- вы видите, что я не остался въ убыткѣ!
   Противъ ожиданія молодаго человѣка, продавецъ платья не обнаружилъ большаго изумленія. На лицѣ же Гертруды выразилось наивное любопытство.
   -- Не правда ли, это непостижимо? продолжалъ молодой человѣкъ: -- таинственная рука забилась въ мой карманъ нарочно для того, чтобъ наполнить его золотомъ?
   -- Да, это довольно-странно! холодно возразилъ Гансъ Дорнъ.
   -- Васъ, Нѣмцевъ, продолжалъ Францъ:-- ничѣмъ не удивишь!.. Нѣтъ, господинъ Дорнъ, это не только странно, но просто непостижимо!.. Постойте; это еще не все... Я увѣренъ, что когда вы узнаете конецъ моихъ приключеній, такъ, просто, станете въ тупикъ!..
   -- Извольте разсказывать, сказалъ Гаисъ, все еще скрывая свое волненіе подъ видомъ холоднаго равнодушія.
   Францъ началъ разсказывать, какъ онъ явился на балъ съ Жюльеномъ д'Одмеромъ. При этомъ имени, вниманіе Дорна удвоилось. Потомъ Францъ говорилъ о мужчинѣ въ нѣмецкомъ костюмѣ, превращавшемся то въ Испанца, то въ Армянина... Франца чрезвычайно изумляло то, что, перемѣняя костюмъ, незнакомецъ перемѣнялъ и выраженіе своей физіономіи. Въ нѣмецкомъ костюмѣ онъ былъ гордъ и серьёзенъ, въ испанскомъ веселъ и любезенъ, въ армянскомъ безпеченъ и пьянъ...
   Молодой человѣкъ разсказывалъ съ такимъ жаромъ, что Гертруда слушала его, удерживая дыханіе, чтобъ не проронить ни одного слова. Разсказъ казался ей таинственной легендой Германіи, ея родины... Невольно приближала она стулъ свой къ тому мѣсту, гдѣ сидѣлъ молодой человѣкъ.
   Гаисъ же слушалъ спокойно, хладнокровно. Казалось, нить этой запутанной, таинственной исторіи была въ его рукахъ. Изрѣдка внутреннее волненіе проявлялось на лицѣ его, но онъ старался преодолѣть себя и тотчасъ же принималъ прежній, холодный видъ.
   Францъ разсказалъ о встрѣчѣ съ Армяниномъ, о выходѣ изъ театра, о появленіи трехъ незнакомцевъ, какъ-бы слѣдившихъ за нимъ; о томъ, какъ остановились часы въ Англійской-Кофейной, и какъ извощикъ, котораго онъ нанялъ, не хотѣлъ ѣхать.
   При бѣжавъ на мѣсто поединка, онъ оглянулся и мелькомъ увидѣлъ Армянина, вылѣзавшаго изъ кареты, изъ которой онъ самъ вышелъ, потому-что лошади едва передвигали ноги. Но и это былъ, вѣроятно, обманъ его воображенія, потому-что первый человѣкъ, котораго онъ встрѣтилъ въ Булоньскомъ-Лѣсу, былъ тотъ же незнакомецъ, съ серьёзнымъ и благороднымъ лицомъ...
   -- Онъ дрался за васъ! невольно вскричалъ Гансъ Дорнъ.
   Гертруда сложила руки и наклонилась нѣсколько впередъ, чтобъ услышать отвѣтъ Франца.
   -- Кто вамъ это сказалъ? спросилъ молодой человѣкъ, насупивъ брови и внимательно посмотрѣвъ на продавца платья.
   -- Никто не сказалъ; я только спрашиваю, отвѣчалъ Дорнъ.
   -- Вы угадали! вскричалъ Францъ съ прежнею веселою безпечностью: -- да, онъ стоялъ лицомъ-къ-лицу съ Вердье, моимъ противникомъ... И какъ онъ дрался!.. Не хуже самого Гризье! Когда я прибылъ на мѣсто, незнакомецъ получилъ легкую рану... по моей винѣ, потому-что я невольно вскрикнулъ, увидѣвъ его... Но эта была бездѣлица,-- двѣ-три капли крови, не болѣе!.. У бѣднаго Вердье зарябѣло въ глазахъ... онъ уже не нападалъ, а защищался на удачу... мнѣ стало жаль его... Я хотѣлъ-было помочь ему, но не успѣлъ... Вердье упалъ, пораженный въ грудь...
   -- А незнакомецъ? спросилъ Гансъ, не будучи уже въ состояніи скрывать своего восторга.
   -- Богъ-знаетъ, куда дѣвался! возразилъ Францъ: -- вы можете понять, что вся эта исторія совсѣмъ не нравилась мнѣ... Вѣдь я не ребенокъ, и мнѣ не нужно защитниковъ... Поздно ли, рано ли, но я разсчитаюсь съ этимъ человѣкомъ... Утромъ же я былъ такъ пораженъ, что не могъ сказать ни слова. Онъ поклонился секундантамъ Вердье, отеръ шпагу о траву и исчезъ за деревьями...
   

VII.
Гардеробъ Франца.

   Хотя Гансъ Дорнъ все еще старался сохранить видъ равнодушія, но открытая, прямая физіономія его измѣняла ему, и Францъ легко могъ прочесть на ней живѣйшее участіе.
   -- Онъ сказалъ, что спасетъ его!.. повторялъ Дорнъ про себя съ суевѣрнымъ вѣрованіемъ.
   Францъ смотрѣлъ на него и торжествовалъ. Ему удалось изумить Нѣмца.
   -- А Вердье? спросила Гертруда кроткимъ, нѣжнымъ голосомъ: -- убитъ?..
   Францъ съ живостію оглянулся. Онъ не замѣтилъ, что Гертруда приблизилась къ нему.
   -- О, милая Гертруда! сказалъ онъ улыбаясь: -- такъ вы принимаете болѣе участія въ Вердье, нежели во мнѣ!.. Нѣтъ, онъ былъ еще живъ, но, кажется, надежды большой не было... Когда я подошелъ къ нему съ Жюльеномъ, онъ лежалъ на травѣ безъ чувствъ... Секунданты рвали его рубашку, чтобъ осмотрѣть рану... Но какъ вы блѣдны, Гертруда! Посмотрите-ка, господинъ Гансъ, какое живое участіе возбудилъ мой разсказъ въ вашей дочери!..
   Яркій румянецъ выступилъ на щекахъ молодой дѣвушки. Она съ упрекомъ взглянула на Франца и отступила къ окну.
   -- А? что вы скажете, господинъ Дорнъ?.. спросилъ молодой человѣкъ.
   -- Я скажу, что у васъ въ эту ночь были весьма-странныя приключенія, весело возразилъ продавецъ платья:-- но одного я не понимаю: за что незнакомецъ дрался съ вашимъ противникомъ?
   -- Этого я и самъ хорошенько не знаю, возразилъ Францъ: -- хотя это занимаетъ меня больше всего... Вердье былъ безъ памяти, а потому у него нельзя было просить объясненія этой загадки... Когда его уложили въ карету, одинъ изъ свидѣтелей поѣхалъ съ нимъ, а другой остался съ нами. Онъ разсказалъ намъ, что незнакомецъ встрѣтился съ ними шагахъ въ тридцати отъ заставы и что Вердье вздрогнулъ при видъ его... Незнакомецъ взялъ Вердье подъ руку и отвелъ въ сторону.
   "Свидѣтель не могъ разслышать ихъ разговора. Незнакомецъ, по-видимому, чего-то требовалъ. Вердье не соглашался. Мало-помалу, незнакомецъ разгорячился и сталъ говорить громче. До слуха секундантовъ дошли оскорбительныя слова.
   "-- Если вы не соглашаетесь, вскричалъ наконецъ незнакомецъ, вынувъ изъ-подъ плаща шпагу: -- такъ должны сперва драться со мною!
   "-- Съ удовольствіемъ, возразилъ Вердье, надѣясь на свою ловкость.
   "Секунданты были призваны, и они становились въ позицію въ то самое время, когда я явился съ Жюльеномъ. Они дрались не долѣе минуты... и бѣдный Вердье получилъ то, что самъ назначалъ мнѣ...
   "Такъ-какъ воображенію моему представились съ большою ясностію всѣ мои ночныя приключенія, то я спросилъ секунданта:
   "-- Не знаете ли вы, были ли у этого незнакомца личныя причины вызвать господина Вердье на дуэль?
   "Секундантъ посмотрѣлъ на меня съ улыбкой и спросилъ:
   "-- Знакомы ли вы съ нимъ?
   "-- Я видѣлъ его въ эту ночь въ первый разъ.
   "-- Говорилъ ли онъ съ вами?
   "-- Ни слова.
   "-- Въ такомъ случаѣ, возразилъ секундантъ: -- нельзя предположить, чтобъ онъ дрался за васъ... Не знаю, что вы сдѣлали Вердье, но онъ пришелъ сюда съ твердымъ намѣреніемъ убить васъ... Не можетъ быть, чтобъ пиво, которое вы плеснули ему въ лицо, могло озлобить его до. такой степени.
   "-- Я, право, ничего другаго не знаю.
   "-- Такъ, вѣроятно, Вердье очень злопамятенъ, потому-что онъ упражнялся большую часть ночи, чтобъ набить руку... Когда мы ѣхали сюда, онъ разсказывалъ намъ мѣсто и глубину раны, которую нанесетъ вамъ...
   "Вотъ все, что я могъ узнать отъ секунданта; онъ самъ ничего болѣе не зналъ. Вы, господинъ Дорнъ, человѣкъ умный: не можете ли вы объяснить мнѣ эту загадку?.. Полагаете ли вы, что между поступкомъ незнакомца и мною есть какая-нибудь связь?"
   -- Я увѣрена въ этомъ! невольно вскричала Гертруда.
   Продавецъ платья быстрымъ движеніемъ заставилъ ее молчать.
   -- А я нахожу, сказалъ Гансъ:-- что никакой связи нѣтъ и быть не можетъ. Судя по вашему разсказу, незнакомецъ зналъ Вердье, потому-что Вердье смутился, увидѣвъ его... Вѣроятно, у нихъ были свои дѣла.
   Францъ посмотрѣлъ сперва на Гертруду, опустившую глаза, потомъ на торгаша, на открытомъ лицъ котораго выражалось никоторое замѣшательство.
   -- Чѣмъ болѣе думаю, тѣмъ болѣе теряюсь!.. вскричалъ молодой человѣкъ послѣ краткаго молчанія.-- Въ глазахъ этого человѣка было странное выраженіе, когда онъ преслѣдовалъ меня въ маскарадѣ... Онъ не даромъ наблюдалъ за мною, и никто не заставитъ меня отказаться отъ того мнѣнія, что я былъ причиной ссоры его съ Вердье... Впрочемъ, сказать правду, я весьма-доволенъ тѣмъ, что остался живъ, и не вижу никакой причины сердиться за то, что негодяю помѣшали убить меня... Я дѣйствовалъ прямо... слѣдовательно, ни въ чемъ не могу упрекнуть себя... Если долговязый Нѣмецъ дрался за меня, я ему очень благодаренъ!.. Но какъ бы то ни было, если я встрѣчусь съ нимъ, прибавилъ Францъ:-- такъ спрошу, какое онъ имѣлъ право защищать меня!..
   Лицо юноши омрачилось.
   -- Можетъ-быть, онъ и имѣетъ на то право, продолжалъ онъ тихимъ голосомъ: -- вѣроятно, есть люди, знающіе меня, но мнѣ незнакомые... Тѣ, которые бросили меня въ свѣтъ одного, беззащитнаго, вѣроятно, знаютъ, гдѣ я и что я дѣлаю... Быть-можетъ, въ нихъ заговорила совѣсть...
   Гансъ отвернулся, чтобъ скрыть свое смущеніе.
   Кроткій взоръ Гертруды покоился на молодомъ человѣкѣ, котораго она полюбила еще болѣе съ-тѣхъ-поръ, какъ узнала, что онъ несчастливъ.
   Францъ задумался... Приключенія прошедшей ночи пробудили въ немъ неясную боязнь и еще болѣе-неясную надежду. Внутренній голосъ говорилъ ему о его матери, объ отцѣ!.. Но этотъ незнакомецъ не могъ быть его отцомъ, потому-что былъ слишкомъ-молодъ... И покинулъ ли бы онъ его, если могъ жертвовать собственною жизнію для спасенія его жизни?..
   Францъ часто задумывался, но не на долго; веселая, безпечная натура его всегда брала верхъ надъ задумчивостью... И теперь онъ откинулъ назадъ свои кудри, какъ-бы желая разогнать грустныя мысли, и сказалъ Гертрудѣ:
   -- Полно, принесите мнѣ мое платье, господинъ Дорнъ. Вѣдь я пришелъ сюда не для того, чтобъ надоѣдать вамъ плачевными исторіями... Кошелекъ мой полонъ: чего же мнѣ больше?.. Къ-чему мучить себя, стараясь разгадывать непостижимыя тайны?..
   Гансъ всталъ и пошелъ въ чуланъ, гдѣ тщательно хранился лучшій товаръ его.
   Францъ снова остался одинъ съ Гертрудою.
   Молодая дѣвушка опять принялась за шитье. Она дошивала красивый кружевной воротничокъ.
   -- Это вы для себя шьете? спросилъ Францъ, чтобъ вступить въ разговоръ.
   -- О, нѣтъ! отвѣчала молодая дѣвушка: -- подобныя вещи мнѣ не по состоянію.
   -- Для кого же?
   -- Для дѣвицы, которую вы, вѣроятно, знаете, потому-что сейчасъ произнесли имя ея.
   -- Я произнесъ имя дѣвицы?.. Не помню.
   -- Вы произнесли имя брата ея, сказала Гертруда.
   -- Такъ это для Денизы? вскричалъ Францъ съ живосьтю, но тотчасъ же опомнился, прикусилъ губу и слегка покраснѣлъ.
   Гертруда съ улыбкой посмотрѣла на него и сказала:
   -- Какъ хороша и, особенно, какъ добра мамзель Дениза д'Одмеръ!.. Отецъ мой давно знаетъ ея мать, и я иногда бываю у нихъ. Хотя я дочь бѣднаго торговца, однакожь мамзель Дениза разговариваетъ со мною, какъ съ равной... Ахъ, еслибъ вы знали, г. Францъ, какое у ней доброе сердце!..
   Францъ краснѣлъ при каждомъ словѣ Гертруды; смущеніе его возрастало.
   Глаза Гертруды заблистали, какъ-будто-бы внезапная мысль сверкнула въ умѣ ея. Лукавая улыбка выступила на ея лицѣ.
   -- Она открываетъ мнѣ свои секреты, сказала она: -- будучи дѣтьми, мы часто играли вмѣстѣ, и она не забываетъ того времени... Ахъ, какъ счастливъ будетъ тотъ, кого она полюбитъ!
   Францъ вздохнулъ изъ глубины души; ему очень хотѣлось говорить, но онъ удержался. И въ то самое время, когда молодой человѣкъ былъ чрезвычайно доволенъ своею скромностью, Гертруда, смотрѣвшая на него искоса и съ лукавой улыбкой, громко засмѣялась.
   -- Г. Францъ! сказала она, устремивъ на него веселый, открытый взоръ: -- мнѣ вчера не даромъ показалось, что я уже видала васъ... я долго не могла вспомнить, а теперь знаю... Я видала васъ подъ окнами Денизы д'Одмеръ!
   Молодой человѣкъ сталъ отпираться.
   -- Нѣтъ, нѣтъ! продолжала Гертруда: -- теперь я совершенно увѣрена въ этомъ! вы стояли на улицъ и смотрѣли... ахъ, какъ вы смотрѣли, г. Францъ!.. А вошедъ въ комнату Денизы, я увидѣла ее у окна; приподнявъ одинъ уголокъ занавѣски, она смотрѣла на улицу...
   -- Не-уже-ли!.вскричалъ Францъ.
   Въ ту самую минуту, когда Гертруда хотѣла отвѣчать, вошелъ отецъ ея съ платьемъ молодаго человѣка.
   Дѣвушка принялась опять за работу.
   Францъ возвратилъ Дорну деньги, пожалъ ему руку и простился. Проходя мимо Гертруды, онъ наклонился къ ней и произнесъ шопотомъ:
   -- Если вы ее увидите, скажите, что поединокъ кончился благополучно... для меня.
   Гертруда кивнула головой.
   -- До свиданія! сказалъ Францъ и удалился.
   Продавецъ платья подошелъ къ окну и взоромъ слѣдилъ за уходившимъ. Когда, наконецъ, Францъ скрылся въ корридорѣ, Гансъ Дорнъ сѣлъ опять къ столу и подперъ голову рукою. Ему не за чѣмъ было болѣе принуждать себя... слезы радости катились по щекамъ его.
   Гертруда думала сначала о тайнѣ, которую случайно узнала; -- потомъ мало-по-малу мысли ея обратились къ таинственной исторіи, разсказанной Францомъ, и невольный страхъ овладѣлъ ею. Лицо ея поблѣднѣло, голова опустилась на грудь... Она страшилась таинственнаго незнакомца, которому воображеніе ея придавало сверхъестественное могущество... Онъ рисовался передъ нею въ томъ видѣ, въ какомъ описалъ его Францъ...
   Кто-то постучался.
   Гертруда вздрогнула, хотѣла встать, но остановилась съ дѣтскою боязнію. Наконецъ, по знаку отца, она пошла къ двери, отворила ее, громко вскрикнула и прислонилась къ стѣнѣ...
   Боязнь ея какъ-бы вызвала страшное привидѣніе.
   На порогѣ стоялъ незнакомецъ.
   

VIII.
Шкатулка.

   Гертруда съ перваго взгляда узнала таинственнаго и грознаго незнакомца, игравшаго такую странную роль въ разсказѣ Франца. Неподвижная, не стараясь скрывать своего ужаса, стояла она противъ двери.
   -- Здѣсь живетъ Гансъ Дорнъ, продавецъ платья? спросилъ незнакомецъ, не переступая еще черезъ порогъ.
   Съ этими словами онъ вѣжливо приподнялъ шляпу и открылъ величественное чело, на которомъ ночь, проведенная безъ сна, не оставила ни малѣйшаго слѣда усталости.
   Гертруда робко опустила глаза и такъ смутилась, что не знала, что отвѣчать.
   Баронъ Фон-Родахъ шагнулъ за порогъ, бросивъ взглядъ, исполненный отеческой нѣжности, на молодую дѣвушку.
   -- Милое дитя мое, сказалъ онъ:-- я вошелъ къ вамъ, не ожидая вашего отвѣта... Вы, вѣроятно, забыли меня, но я узналъ васъ, потому-что хорошо помню вашу добрую мать, на которую вы похожи лицомъ и, вѣроятно, сердцемъ...
   Гертруда съ робостію подняла глаза.
   Родахъ улыбался; улыбка его была кротка и ласкова.
   -- Бѣдная Гертруда! проговорилъ онъ, думая не о дѣвушкѣ, стоявшей передъ нимъ, но о другой Гертрудѣ, которая нѣкогда была такъ же мила и молода, но которой теперь уже не было на свѣтѣ...
   Но ему некогда было предаваться печальнымъ мыслямъ, а потому, послѣ нѣсколькихъ секундъ молчанія, онъ спросилъ:
   -- Гдѣ вашъ отецъ, милая Гертруда?
   Молодая дѣвушка указала пальцемъ на полурастворенную дверь въ сосѣднюю комнату.
   Баронъ Фон-Родахъ поцаловалъ молодую дѣвушку въ лобъ и пошелъ въ комнату Ганса.
   Поцалуй его заставилъ Гертруду вздрогнуть. Молча сѣла она въ уголокъ, изрѣдка и съ боязнію посматривая на страшнаго незнакомца.
   При входѣ Родаха, Гансъ поспѣшно и почтительно всталъ; баронъ сѣлъ на стулъ, на которомъ за нѣсколько минутъ сидѣлъ Францъ. Гансъ Дорнъ почтительно стоялъ передъ нимъ.
   -- Онъ былъ здѣсь, -- сказалъ продавецъ платья.
   -- Знаю, отвѣчалъ Родахъ.-- Я поджидалъ его на улицѣ.
   -- Видѣлъ ли онъ васъ?
   -- Нѣтъ... я сидѣлъ въ каретѣ.
   -- Онъ мнѣ все разсказалъ, сказалъ Гансъ.-- Я угадалъ все, что казалось ему непостижимой тайной... Вы сказали, что спасете его, и спасли... Но вы сами ранены?..
   -- Ничего, царапина, отвѣчалъ Родахъ.-- Запри двери, Гансъ, намъ надобно поговорить о весьма-важныхъ дѣлахъ.
   Торгашъ заложилъ желѣзный болтъ у двери, потомъ воротился къ Родаху.
   -- Теперь вы можете говорить смѣло, сказалъ Гансъ.-- Никто не подслушаетъ и не увидитъ васъ.
   Точно, никто не могъ подслушать ихъ разговора, потому-что толстая дверь была плотно заперта... Но, провожая взорами молодаго человѣка, Гансъ отворилъ окно и въ забытьи не закрылъ его; никто не обратилъ на это вниманія, потому-что желѣзная печь достаточно нагрѣвала воздухъ.
   Окно было только полурастворено; но вѣтеръ, дувшій снаружи, приподымалъ, по временамъ, кисейную занавѣску... И каждый разъ два жадные вытаращенные глаза устремлялись во внутренность квартиры продавца платья...
   То были глаза идіота Геньйолета, не отходившаго отъ окна, у котораго мы его оставили и надѣявшагося высмотрѣть мѣсто, куда сосѣдъ прячетъ свои свѣтляки. Съ-тѣхъ-поръ, какъ онъ видѣлъ золото въ рукахъ брата, эта мысль овладѣла больнымъ его воображеніемъ... Онъ зналъ, что за каждую изъ этихъ маленькихъ блестящихъ монетъ можно было достать цѣлую груду мѣдныхъ су... а за каждый су рюмку водки.
   Геньйолетъ высматривалъ... высматривалъ терпѣливо. По-временамъ онъ напѣвалъ хриплымъ голосомъ куплетъ своей пѣсни, или говорилъ о свѣтлякахъ и о водкѣ.
   Онъ видѣлъ Франца только потому, что молодой человѣкъ подходилъ къ окну. Золота же его онъ не видалъ, потому-что тогда окно было еще закрыто.
   Но Геньйолетъ ждалъ, ждалъ терпѣливо.
   Когда Гансъ воротился въ комнату, Родахъ распахнулъ свой плащъ и вынулъ изъ-подъ мышки небольшую шкатулку, обитую кожей и гвоздями, съ серебряными шапочками.
   Тогда только идіотъ увидѣлъ блескъ чего-то, и глаза его засверкали... но вѣтеръ утихъ, занавѣска опустилась и опять скрыла отъ него внутренность комнаты Ганса.
   Идіотъ глухо заворчалъ; брови его насупились и онъ сталъ смотрѣть съ большимъ вниманіемъ...
   Родахъ положилъ руку на шкатулку и сказалъ:
   -- Поговоримъ сперва о немъ; ты правъ, Гансъ, у него благородное, неустрашимое сердце!.. Я наблюдалъ за нимъ и готовъ поклясться, что мы не ошиблись!.. Хоть у меня нѣтъ никакихъ новыхъ доказательствъ, но, при взглядѣ на него, кровь древняго рода закипѣла въ моихъ жилахъ, и сердце сказало мнѣ, что это онъ!..
   -- Голосъ крови и сердца никогда не обманываетъ, возразилъ Гансъ: -- я самъ чувствую къ нему невольное влеченіе.. Вы дворянинъ, а я бѣдный васаллъ... не смѣю сказать, что люблю его столько же, какъ вы... только если нужно будетъ отдать за него жизнь, я охотно отдамъ ее!
   Баронъ подалъ ему руку; Дорнъ не пожалъ ея, по почтительно поцаловалъ.
   -- Ему нужна любовь вѣрныхъ васалловъ отца его, продолжалъ Родахъ: -- я намѣренъ испытать твою преданность, Гансъ; молодой человѣкъ окруженъ недоброжелателями: по дѣтской довѣрчивости своей, онъ легко можетъ попасться въ ихъ сѣти... Есть ли у тебя друзья, за которыхъ можно было бы положиться?
   Гансъ подумалъ и отвѣчалъ:
   -- У меня есть пріятели, которымъ я могу повѣрить все свое маленькое состояніе, накопленное трудомъ, и судьбу дочери.
   -- Кто они?
   -- Мои земляки и прежніе блутгауптскіе васаллы... Германнъ, фермеръ замка; Фрицъ, курьеръ; Іоганнъ... Гансъ замолчалъ и подумалъ; потомъ продолжалъ:-- да! и Іоганну я могу повѣрить свое состояніе, но не тайну его!... Эта тайна дороже золота!
   -- Кто же еще?
   Гансъ назвалъ еще четверыхъ или пятерыхъ изъ собесѣдниковъ, съ которыми провожалъ наканунѣ масляницу.
   -- Хорошо, сказалъ Родахъ:-- мы должны благодарить Господа, что можемъ собрать, вдали отъ родины, столькихъ честныхъ и добрыхъ Нѣмцевъ... Переговори съ каждымъ особо, но узнай сперва степень привязанности ихъ къ прежнимъ ихъ повелителямъ... Поторопись, потому-что жизнь его все еще въ опасности.
   На лицѣ Ганса опять выразились боязнь и безпокойство.
   -- Развѣ поединокъ не конченъ? спросилъ онъ.
   -- Несчастный, вызвавшій его на дуэль, не скоро поправится... но со вчерашняго вечера я узналъ многое!.. Во всю прошлую ночь я не отдыхалъ ни минуты, и усилія мои были вознаграждены... Поединокъ этотъ былъ не случайный, а холодно-обдуманное и разсчитанное убійство...
   -- Убійство! вскричалъ Дорнъ.
   -- Положительныхъ доказательствъ у меня еще нѣтъ, возразилъ баронъ: -- но я пріѣхалъ только вчера, а всего въ одну ночь не сдѣлаешь... Однакожь сегодня же, я увѣренъ, узнаю всю истину.
   Баронъ задумался. Гансъ не смѣлъ разспрашивать.
   -- Да, продолжалъ баронъ, какъ-бы отвѣчая на собственныя размышленія:-- да, это обстоятельство еще болѣе утверждаетъ мое мнѣніе... если его преслѣдуютъ, значитъ, его боятся... а стали ли бы они бояться его, еслибъ какая-нибудь тайна не придавала ему важности?.. Эти люди богаты и могущественны; у него ничего нѣтъ; онъ ничего не можетъ имъ сдѣлать... Какъ же иначе объяснить ихъ ожесточеніе?..
   Родахъ отодвинулъ отъ себя шкатулку и облокотился на столъ.
   -- Двадцать лѣтъ прошло съ-тѣхъ-поръ! произнесъ онъ, понизивъ голосъ.-- Они не узнаютъ меня... взоръ ихъ былъ омраченъ ужасомъ, когда они меня видѣли... Но хоть бы они и узнали меня, я не могу медлить... Съ деньгами они всегда найдутъ людей, готовыхъ служить ихъ низкому коварству... Вердье обезоруженъ... но можетъ явиться другой... и, быть-можетъ, я не успѣю защитить его своею грудью...
   -- О комъ говорите вы, господинъ баронъ? спросилъ Гансъ.
   Родахъ посмотрѣлъ на него, какъ-бы не понявъ вопроса.
   -- На прежнемъ ли мѣстѣ находится домъ Гельдберга и Компаніи? спросилъ онъ.
   -- На прежнемъ, отвѣчалъ Гансъ.
   Родахъ опять задумался.
   -- Притомъ, продолжалъ онъ про себя:-- кромѣ шпаги, есть еще тысячи другихъ средствъ избавиться отъ человѣка... Я долженъ знать... и потомъ смѣло приступить къ борьбѣ!
   Одной рукой придвинулъ онъ къ себѣ шкатулку, потомъ устремилъ на Ганса проницательный взглядъ, пробудившій въ глубинѣ души добраго продавца платья цѣлый міръ воспоминаній...
   -- Вотъ надежда Блутгаупта, проговорилъ онъ.
   Гансъ съ любопытствомъ взглянулъ на шкатулку. Родахъ продолжалъ:
   -- Вотъ единственное оружіе, которымъ я могу бороться съ людьми, завладѣвшими достояніемъ древняго, благороднаго дома... Они сильны и готовы на всѣ средства... Но съ помощію этого талисмана надѣюсь побѣдить ихъ...
   Гансъ смотрѣлъ на шкатулку, какъ на нѣчто сверхъестественное.
   -- Я увѣренъ въ тебѣ, другъ Гансъ, продолжалъ Родахъ, пристально смотря Дорну въ глаза.-- Еслибъ я зналъ человѣка болѣе вѣрнаго и болѣе преданнаго, я обратился бы къ нему.
   -- Благодарю васъ, господинъ баронъ! сказалъ Гансъ съ чувствомъ: -- и клянусь, что скорѣе разстанусь съ жизнію, нежели съ сокровищемъ, ввѣреннымъ мнѣ вами!
   -- Вѣрю, отвѣчалъ Родахъ: -- и въ твои руки отдаю надежду Блутгаупта. Будь скроменъ, Гансъ Дорнъ; не говори ничего даже своей дочери!.. Я вступаю въ борьбу, которой послѣдствія нельзя предвидѣть... Въ моихъ рукахъ эта шкатулка не можетъ быть безопасна... береги ее; я пріиду за нею тогда, когда имя Блутгаупта оживетъ съ прежнимъ блескомъ!..
   Гансъ почтительно поклонился и сказалъ:
   -- Клянусь именемъ моей матери, что возвращу вамъ этотъ залогъ, когда вы потребуете его отъ меня.
   Родахъ всталъ и накинулъ плащъ.
   -- Мнѣ легче, сказалъ онъ: -- одной великой отвѣтственностью менѣе... Теперь скажи мнѣ, Гансъ, гдѣ живетъ молодой Францъ?
   Такъ-какъ съ послѣдними словами Родахъ подошелъ уже къ двери, отворенной Дорномъ, то Гертруда разслышала ихъ.
   -- Боже мой! вскричалъ Гансъ: -- я и забылъ спросить его объ этомъ!..
   -- Я могу узнать, шепнула Гертруда отцу, все еще бросая боязливые, недовѣрчивые взгляды на таинственнаго незнакомца.
   -- Какимъ образомъ? спросилъ Гансъ Дорнъ.
   Гертруда покраснѣла; чтобъ объяснить какимъ образомъ, она должна была измѣнить чужой тайнѣ... По счастію, у молодыхъ дѣвушекъ, какъ бы онѣ невинны ни были, всегда есть порядочный запасъ женской сметливости.
   -- Господинъ Францъ говорилъ намъ о виконтѣ Жюльенѣ д'Одмеръ, отвѣчала она.
   -- Правда! вскричалъ отецъ ея.-- Не угодно ли вамъ подождать здѣсь четверть часа, господинъ баронъ? я сбѣгаю и узнаю.
   Родахъ посмотрѣлъ на часы.
   -- Теперь мнѣ некогда, отвѣчалъ онъ:-- я послѣ зайду.
   Съ этими словами онъ вѣжливо поклонился Гертрудѣ и ушелъ.
   Гансъ проводилъ его до-низу, потомъ поспѣшно воротился, чтобъ спрятатъ ввѣренную ему шкатулку.
   Онъ поставилъ ее въ шкапъ, ключъ отъ котораго носилъ всегда при себѣ.-- Въ то самое время, какъ онъ ставилъ шкатулку на верхнюю полку, солнечный лучъ проникъ въ комнату... серебряные гвозди на шкатулкѣ заблистали...
   Продавецъ платья невольно оглянулся и только тогда замѣтилъ, что окно было полурастворено... Вѣтеръ дулъ и подымалъ занавѣску...
   Гансу казалось, что весь міръ съ жадностію смотритъ на его драгоцѣнную шкатулку; онъ скоро подошелъ къ окну и, затворяя его, невольно заглянулъ въ противоположныя окна квартиры бѣдныхъ Реньйо.
   Тамъ, за стекломъ, онъ увидѣлъ два странно-сверкавшіе глаза... Защитивъ глаза рукою отъ солнца, онъ пристальнѣе посмотрѣлъ на противоположное окно, но за запыленными стеклами ничего уже не было видно...
   Только старая занавѣска съ заплатками легко колыхалась отъ вѣтра, дувшаго въ щели...
   

IX.
Об
123;щанный праздникъ.

   Семейство виконтессы д'Одмеръ сидѣло за завтракомъ.
   Окна столовой выходили надворъ, и стукъ немногихъ экипажей, проѣзжавшихъ по улицѣ, не доходилъ до слуха сидѣвшихъ за столомъ.
   Виконтесса Елена д'Одмеръ сидѣла между своими дѣтьми, Жюльеномъ и Денизой.
   Лицо ея было кротко и сохранило слѣды прежней красоты. Русые волосы вились еще вокругъ бѣлаго лба, на которомъ не было еще ни одной морщинки. Въ молодости, она походила на сестру свою Маргариту... Но сходство это было поразительно при взглядѣ на Денизу. Исключая цвѣта волосъ, молодая дѣвушка была живой портретъ своей тётки.
   Можно было замѣтить, что, не смотря на раннее время, виконтесса провела уже нѣсколько времени предъ туалетомъ. Волосы ея, становившіеся уже рѣдкими, были тщательно убраны; платье, крѣпко стянутое, умѣряло слишкомъ сильное развитіе нѣкогда прелестной тальи. На груди у ней была брошка, въ которую вдѣланъ медальйонъ, подобный видѣнному нами нѣкогда въ рукахъ Раймонда д'Одмера. Въ этомъ медальйонѣ заключались волосы Жюльена и портретъ виконта.
   Съ перваго взгляда на Елену, можно было узнать сердце и умъ ея. Она была кроткая, добродѣтельная женщина, но вмѣстѣ съ тѣмъ слабая, ума недальняго и безъ всякой силы воли. Въ свѣтѣ, гдѣ ума совсѣмъ и не нужно, она считалась женщиною умною. Въ свѣтѣ часто глупцы слывутъ людьми умными...
   Послѣ смерти мужа, виконтесса д'Одмеръ находилась долго въ бѣдности. Письмо Отто, побочнаго сына графа Блутгаупта, извѣстило ее о смерти мужа, не объясняя, однакожь, подробностей ея. Елена, не знавшая никогда дѣлъ мужа, а слѣдовательно и козней презрѣннаго Жака Реньйо, послала въ Германію повѣреннаго и тогда-только узнала, что какъ наслѣдство отца, такъ и имѣніе Гюнтера, дяди ея, сдѣлалось законною добычею хищниковъ. Итакъ, съ этой стороны ей нечего было болѣе надѣяться. Родныхъ же своего мужа она почти не знала; притомъ же Раймондъ самъ нѣсколько разъ говорилъ ей, что родные его были такъ же бѣдны, какъ онъ самъ.
   Тяжка была жизнь виконтессы; братья иногда помогали ей. У Отто, Альберта и Гётца ничего не было, кромѣ старыхъ изодранныхъ плащей; но для добраго дѣла они всегда умѣли добыть нѣсколько червонныхъ.
   Елена воспитала своихъ дѣтей, какъ могла: она была добрая мать, и материнская любовь придала ей силы и терпѣніе. Жюльенъ и Дениза получили хорошее образованіе. Когда первому минуло восемьнадцать лѣтъ, одинъ изъ друзей покойнаго д'Одмера предложилъ Еленѣ опредѣлить его въ одинъ изъ банкирскихъ домовъ. Домъ этотъ основался недавно, но уже пользовался европейскимъ кредитомъ.
   Елена охотно согласилась, и Жюльенъ сдѣлался прикащикомъ въ домѣ Гельдберга, Рейнгольда и комп.
   Это обстоятельство дало кавалеру Рейнгольду случай сблизиться съ виконтессой. Въ то время она была еще очень-хороша собою, и частыя посѣщенія кавалера имѣли, вѣроятно, не совсѣмъ безкорыстную цѣль. Впрочемъ, Рейнгольдъ никогда не переступалъ за границы приличія и, къ крайнему изумленію виконтессы, по прошествіи нѣкотораго времени, просилъ у нея руки Денизы.
   Надобно, однакожь, сказать, что въ то же время положеніе дѣлъ виконтессы д'Одмеръ значительно измѣнилось. Жюльенъ не былъ болѣе прикащикомъ въ банкирскомъ домѣ: онъ состоялъ въ королевской морской службѣ гардемариномъ первой степени; Дениза только-что вышла изъ одного изъ первыхъ парижскихъ пансіоновъ, и была не только прелестною, образованною дѣвицею, по и богатою наслѣдницею.
   Неожиданно виконтесса д'Одмеръ получила огромное наслѣдство послѣ смерти одного изъ родственниковъ своего мужа, котораго она никогда не видала. Не смотря на то, что теперь Елена была богата, она сохранила со времени своей бѣдности особенное уваженіе къ богатству и охотно приняла предложеніе кавалера Рейнгольда,-- потому-что онъ былъ богатъ.
   Но это еще не все: она сама задумала женить своего сына на графини Лампіонъ. Виконтесса забыла о происхожденіи Эсѳири, потому-что нѣсколько лѣтъ, проведенныхъ въ бѣдности, погасили въ ней огонь прежней гордости. Притомъ же, Жюльенъ любилъ графиню Эсѳирь.
   Дениза, которой не было еще прямо объявлено предложеніе кавалера, была не только равнодушна, но чувствовала къ нему даже нѣкоторое отвращеніе, въ-слѣдствіе котораго перестала навѣщать семейство Гельдберга, въ которомъ была у ней нѣжно-любимая подруга. Дениза всемъ сердцемъ привязалась къ кроткой Ліи.
   Въ то утро, съ котораго мы начали эту главу, Дениза была чрезвычайно печальна. Въ прелестныхъ, томныхъ глазахъ ея выражалась тайная грусть. Она ничего не ѣла, и даже присутствіе любимаго брата изрѣдка только вызывало на уста ея принужденную улыбку. По-временамъ она какъ-бы приходила въ себя и принуждала себя быть веселою; но -- тщетное усиліе! Въ умъ ея была тягостная мысль, которую она не могла разогнать.
   Иныя матери скоро угадываютъ тайну сердца дочерей своихъ; другія же какъ-бы упорствуютъ въ своей непроницательности. Виконтесса оскорбилась бы, еслибъ кто-нибудь сказалъ ей:
   -- Дочь ваша любитъ...
   Жюльенъ также не обладалъ особенною проницательностью; однакожь онъ угадалъ то, чего мать его не хотѣла видѣть.
   Впрочемъ, Жюльенъ самъ былъ разсѣянъ, задумчивъ, не въ духѣ. Удовольствія ночи оставили въ немъ непріятное впечатлѣніе. Теперь, когда винные пары разсѣялись, онъ съ невольнымъ ужасомъ помышлялъ о своей незнакомкѣ. Онъ встрѣтилъ ее послѣ веселаго ужина; интрига скоро завязалась, и во всю ночь Жюльенъ въ какомъ-то страстномъ порывѣ любилъ эту женщину необузданно, безсознательно.
   Когда страсть угасла -- пробудился разсудокъ. Страшное сомнѣніе вкралось въ умъ молодаго человѣка... Пока онъ былъ съ этой женщиной, въ немъ говорила одна страсть; теперь же издали и въ отсутствіи онъ видѣлъ то, чего не видалъ, когда былъ съ незнакомкой: онъ узнавалъ ее...
   Сомнѣніе его еще болѣе усиливалось, когда онъ вспоминалъ слова Франца:
   -- Что бы ты сдѣлалъ, еслибъ встрѣтилъ здѣсь женщину, которую любишь?
   Впрочемъ, не должно слишкомъ поэтизировать ощущенія молодаго лейтенанта.-- У кого послѣ оргіи не бываетъ мрачныхъ мыслей?.. У Жюльена былъ сплинъ. Онъ сидѣлъ задумчивъ и печаленъ, и одна рука его, опущенная въ карманъ, судорожно мяла записочку, заставившую его поблѣднѣть въ Англійской-Кофейной.
   Одна виконтесса д'Одмеръ была весела. Съ любовію и гордостью смотрѣла она на красивый мундиръ своего сына, и мысли ея были заняты предстоящими брачными церемоніями, балами...
   -- Не сердись на сестру, милый Жюльенъ, сказала она, наливая чай:-- она сегодня, вѣроятно, нездорова...
   -- О! я вполнѣ увѣренъ, что Дениза рада мнѣ, разсѣянно возразилъ лейтенантъ.
   Молодая дѣвушка подала ему руку и принужденно улыбнулась.
   -- Я ей дамъ лекарства, и все пройдетъ, продолжала виконтесса д'Одмеръ: -- но какъ ты кстати пріѣхалъ, Жюльенъ!.. Еслибъ ты опоздалъ однимъ мѣсяцемъ, то не могъ бы быть на праздникѣ, который будетъ данъ Гельдбергомъ въ германскомъ замкѣ.
   -- Что это за праздникъ? спросилъ лейтенантъ разсѣянно.
   -- Развѣ я не писала тебѣ объ немъ? съ живостію спросила виконтесса д'Одмеръ.-- Удивительный праздникъ!.. Онъ будетъ стоить несметныя суммы... всѣ домогаются чести быть приглашенными... Дениза поѣдетъ... Не правда ли, другъ мой?
   -- Правда, маменька, отвѣчала молодая дѣвушка, разслышавшая только послѣднія слова матери.
   -- Она возьметъ съ собою двѣнадцать бальныхъ платьевъ, продолжала виконтесса съ возраставшимъ жаромъ:-- четыре маскарадные костюма... это я все устроила; потому-что, Богу извѣстно, я забочусь о Денизѣ болѣе, нежели о самой-себѣ!.. Ахъ, мой милый Жюльенъ, я не утѣшилась бы, еслибъ тебѣ не удалось быть на этомъ праздникѣ!.. Десять лѣтъ будутъ о немъ говорить.. да!
   -- А рада ли Дениза? спросилъ Жюльенъ.
   -- Рада ли? съ изумленіемъ повторила виконтесса;-- да какъ же не радоваться?
   И она посмотрѣла на дочь. Молодая дѣвушка молчала.
   -- Дениза, продолжала виконтесса съ нѣкоторою досадою: -- Жюльенъ спрашиваетъ, рада ли ты, что поѣдешь въ замокъ Гельдберга?
   -- Очень-рада! проговорила Дениза съ принужденной улыбкой.
   Жюльенъ замѣтилъ, что слова Денизы противорѣчили тону, которымъ они были произнесены.
   Виконтесса продолжала съ таинственною важностью:
   -- Приглашенія еще не разосланы, но подобный праздникъ трудно скрыть... всѣ наперерывъ другъ предъ другомъ стараются быть приглашены... Я знаю людей, которые охотно заплатили бы пятьдесятъ луидоровъ за приглашеніе... Но общество будетъ отборное: приглашены будутъ только люди знатные и мильпонеры!..
   -- Не знаю, гдѣ находится замокъ г. Гельдберга, замѣтилъ молодой виконтъ: -- но мнѣ кажется страннымъ, что онъ задумалъ перетащить своихъ гостей въ Германію.
   -- Въ этомъ-то и заключается вся прелесть! вскричала виконтесса д'Одмеръ.-- Это чудесная мысль!.. Замѣть, что домъ Гельдберга беретъ на себя доставить всѣхъ приглашенныхъ въ Германію... Всѣ почтовые экипажи будутъ наняты... Вефуру поручено распорядиться, чтобъ на извѣстныхъ станціяхъ были приготовлены роскошные обѣды, завтраки и ужины.
   -- Въ-самомъ-дѣлѣ, сказалъ лейтенантъ:-- это будетъ очень-любопытно.
   -- Ты понимаешь, что ни о чемъ не объявлено еще оффиціально, сказала виконтесса, мигнувъ однимъ глазомъ: -- мы первые узнали объ этомъ... Кавалеръ Рейнгольдъ бываетъ у насъ почти каждый день... не правда ли, Дениза?
   Молодая дѣвушка утвердительно кивнула головой, но, не смотря на всѣ свои усилія, не могла улыбнуться. Грусть ея видимо усиливалась; можно было замѣтить, что она съ трудомъ удерживала слезы...
   Но виконтесса д'Одмеръ ничего не замѣчала. Она была влюблена въ домъ Гельдберга, тратившаго сотни тысячь франковъ для одного бала. Въ-продолженіи двухъ или трехъ недѣль, съ-тѣхъпоръ, какъ ей сообщили тайну готовившагося праздника, она мечтала только о поѣздкѣ въ Германію, о туалетѣ и о счастіи сочетаться родственными узами съ богатой и могущественной фамиліей.
   Впрочемъ, виконтесса считала совершенно излишнимъ безпокоиться о маловажныхъ болѣзняхъ молодыхъ дѣвушекъ, а между-тѣмъ она была добрая мать, заботившаяся только о счастіи своихъ дѣтей!
   Да и чего не доставало Денизѣ? Докторъ ручался за ея здоровье; у нея было множество новѣйшихъ платьевъ, шляпокъ, кружевъ; ей ни въ чемъ не отказывали; ее возили на балы... О чемъ же она могла горевать?.. Блѣдность ея была естественное слѣдствіе дѣвическихъ болѣзней... Нѣтъ, Дениза не имѣла никакого права жаловаться, грустить!
   А между-тѣмъ, виконтессѣ самой было нѣкогда восьмнадцать лѣтъ!.. Тоска любви заставляла и ее горевать, блѣднѣть. Сколько безсонныхъ ночей провела она нѣкогда въ замкѣ Роте!..
   Но вѣдь это было такъ давно!.. Нельзя же всего запомнить!
   Виконтесса д'Одмеръ вполнѣ предалась описанію обѣщаемаго празднества. Жюльенъ начиналъ слушать съ большимъ вниманіемъ: онъ былъ молодъ, и ему говорили объ удовольствіяхъ...
   -- Когда же будетъ этотъ праздникъ? спросилъ онъ, въ первый разъ наливая себѣ вина.
   -- Это еще неизвѣстно... Кавалеръ Рейнгольдъ все открываетъ намъ... но мосьё Авель Фон-Гельдбергъ, распоряжающійся всѣмъ, не назначилъ еще дня... Тебѣ надобно будетъ запастись, Жюльенъ; во-первыхъ, ты долженъ сшить себѣ охотничье, а потомъ три или четыре бальныя платья, да еще нѣсколько сюртуковъ для прогулки... Мундиръ же ты будешь надѣвать только въ особенные случаи... Потомъ... постой, что тебѣ еще нужно?
   -- Кажется, все, маменька, отвѣчалъ лейтенантъ улыбаясь.
   -- Видишь ли, другъ мой, возразила виконтесса съ важностію: -- я забочусь обо всемъ... на то я и мать, чтобъ объ васъ пещись... Ну, посуди самъ, въ какое непріятное положеніе ты можешь стать, если вдругъ тамъ окажется въ чемъ-нибудь недостатокъ... Правда, у всѣхъ парижскихъ портныхъ нѣмецкія фамиліи, но изъ этоге еще не слѣдуетъ, чтобъ въ Германіи были портные... не забудь еще, другъ мой, что женитьба твоя зависитъ, быть-можетъ, отъ этого праздника...
   -- Моя женитьба! повторилъ лейтенантъ, нахмуривъ брови.
   Виконтесса съ изумленіемъ и грустію посмотрѣла на него.
   -- Ужь не раздумалъ ли ты? спросила она; но такъ-какъ Жюльенъ не отвѣчалъ, то она продолжала съ живостію:-- Конечно, другъ мой, это дѣло весьма-важное, и для счастія супруговъ нужно не одно богатство... Но подумай, умоляю тебя... Только мильйонеры могутъ задавать подобные балы!
   Жюльенъ молчалъ. Виконтесса произнесла таинственнымъ голосомъ:
   -- Я разсчитала, что этотъ праздникъ будетъ стоить по-крайней-мѣрѣ четыреста тысячь франковъ!..
   Жюльенъ задумался.
   -- Говорятъ, что она все еще прелестна!.. проговорилъ онъ. Виконтесса улыбнулась... она успокоилась.
   Двѣ крупныя слезы медленно текли по щекамъ Денизы. Никто не обращалъ на нее вниманія, и она могла наконецъ дать волю слезамъ своимъ...
   Въ это самое время отворилась дверь въ залу.
   -- Швея Гертруда Дорнъ желаетъ видѣть барышню, доложила служанка.
   Дениза поспѣшно встала, радуясь возможности скрыть свои слезы.
   Виконтесса осталась одна съ сыномъ.
   

X.
Молодыя д
ѣвушки!..

   Виконтесса слѣдила за удалявшейся Денизой радостно улыбаясь.
   -- Видишь ли, сказала она Жюльену: -- по лицу сестры твоей можно бы подумать, что она, бѣдняжка, очень-нездорова; а лишь-только дѣло дошло до нарядовъ, она и выздоровѣла!
   -- Она очень перемѣнилась, замѣтилъ Жюльенъ.
   -- Свадьба все поправитъ, возразила виконтесса.
   -- Я замѣтилъ на глазахъ ея слезы...
   -- Э, Боже мой! вскричала виконтесса: -- развѣ ты не знаешь, какъ плаксивы молодыя дѣвушки!
   Она глубоко вздохнула и, поднявъ глаза къ небу, проговорила:
   -- О! молодыя дѣвушки! молодыя дѣвушки!..
   Потомъ она отошла отъ стола, сѣла на кушетку и подозвала къ себѣ сына.
   -- Поди сюда, Жюльенъ, сказала она: -- и поговоримъ о дѣлѣ. Мы теперь одни.
   Лейтенантъ сѣлъ на кушеткѣ. Виконтесса положила къ нему на плечо свои бѣлыя, аристократическія руки и нѣсколько минутъ любовалась имъ молча. На лицѣ ея была улыбка любящей, счастливой матери...
   -- Какъ ты сталъ хорошъ, мой Жюльенъ! сказала она наконецъ нѣжнымъ голосомъ:-- но скажи мнѣ, о чемъ ты грустишь?.. Не отпирайся! я замѣтила, что ты не такъ веселъ и беззаботенъ, какъ прежде... Что съ тобою?.. Схвативъ обѣими руками голову лейтенанта, она поцаловала его въ лобъ.-- Я горжусь тобою, мой Жюльенъ, продолжала она:-- три раза имя твое появлялось въ журналахъ... всѣ говорили мнѣ о тебѣ... всѣ говорили: "Онъ дѣлаетъ честь своему имени! При Лудовикѣ XV былъ начальникъ эскадры баронъ д'Одмеръ, а вашъ Жюльенъ, виконтесса, будетъ по-крайней-мѣрѣ контр-адмираломъ!.." Скажи самъ: могла ли я не гордиться?.. О, благодарю, благодарю тебя, сынъ мой!..
   Жюльенъ отвѣчалъ на ласки матери и улыбался ей; но лицо его по-прежнему оставалось озабоченнымъ.
   -- Боже мой! вскричала виконтесса, внимательно посмотрѣвъ на сына:-- ты скрываешь что-нибудь отъ меня, Жюльенъ... Ради Бога, скажи, что съ тобою?.. Ты, можетъ-быть, недоволенъ службой?.. Можетъ-быть, несправедливый или слишкомъ-строгій начальникъ...
   -- Я совершенно доволенъ своею службой, съ живостію произнесъ лейтенантъ:-- начальники любятъ меня...
   -- Потому-что ты не нуждаешься ни въ нихъ, ни въ комъ, сынъ мой! возразила виконтесса.-- Говорятъ, морская служба тягостна... О, я не хочу, чтобъ ты принуждалъ себя... При малѣйшей непріятности подавай въ отставку и пріѣзжай въ Парижъ... Ты уже участвовалъ въ двухъ кампаніяхъ, а этого слишкомъ-достаточно для молодаго дворянина... Не такъ ли, Жюльенъ?
   -- Морская служба мнѣ нравится, тѣмъ болѣе, что...
   -- Что такое?
   -- Что я не женюсь на графинѣ Эсѳири...
   -- Отъ-чего же ты не хочешь жениться на ней, Боже мой?.. Ты любишь ее; мнѣ кажется, что ты ей нравишься; у тебя хорошее состояніе; она ужасно богата... Ты дворянинъ, а это большое достоинство въ ея глазахъ; потому-что, я замѣтила, она аристократка въ полномъ смыслѣ этого слова... Ты красавецъ; она очаровательна!.. Отъ-чего же тебѣ не жениться на ней?
   Жюльенъ покачалъ головой.
   -- Все это правда, матушка, проговорилъ онъ.-- Но...
   -- Но?..
   Лейтенантѣ потупилъ глаза и молчалъ.
   Онъ вспоминалъ о балѣ, но не смѣлъ сообщить матери своихъ сомнѣній... Онъ колебался. Виконтесса настоятельно и съ нѣкоторой досадой требовала, чтобъ онъ объяснился.
   -- Боже мой! вскричалъ наконецъ молодой человѣкъ:-- вы угадали, матушка, я грустенъ... и Эсѳирь причиной моей грусти!
   -- Отъ-чего?
   -- Это чрезвычайно-затруднительный вопросъ... Я люблю ее... люблю столько же, какъ прежде... но не могу жениться на ней...
   -- Почему же?
   Жюльенъ не зналъ, что отвѣчать: онъ стыдился своихъ подозрѣній, которыя, однакожь, все болѣе и болѣе овладѣвали имъ. И въ-самомъ-дѣлѣ, подозрѣнія эти были чрезвычайно-безразсудны; строгая нравственность дочерей Гельдберга была всѣмъ извѣстна. Никогда клевета не дерзала касаться имени ихъ!.. Въ смущеніи Жюльенъ опустилъ руку въ карманъ... пальцы его коснулись записочки... Онъ совершенно забылъ объ ней. Въ то же мгновеніе смущеніе его прошло, но выраженіе лица сдѣлалось грустнѣе...
   Записка эта могла служить отвѣтомъ на вопросы виконтессы и въ то же время препятствіемъ къ браку его съ Эсѳирью. Онъ взглянулъ на мать и вынулъ записку изъ кармана.
   -- Матушка, сказалъ онъ серьёзно:-- я долго молчалъ, потому-что долженъ открыть вамъ странную новость... вы, вѣроятно, поймете и объясните лучше меня это обвиненіе...
   -- Обвиненіе? повторила виконтесса.
   -- Да; прочтите и вы увидите, что говорятъ о Гельдбергѣ...
   -- О Гельдбергѣ!.. это должна быть низкая клевета!
   Жюльенъ молча подалъ ей измятую записку. Одинъ уголъ ея былъ оторванъ.
   Виконтесса съ трудомъ разобрала полуистертыя буквы:
   "Сестра твоя выйдетъ замужъ за убійцу твоего отца" продолжала она какъ-бы невольно въ-слухъ: "а ты женишься на дочери..."
   Послѣ этихъ словъ былъ оторванъ уголъ.
   Жюльенъ ожидалъ, что мать его съ презрѣніемъ пожметъ плечами и броситъ записку -- однакожь, ошибся. Виконтесса прочитала ее два или три раза, потомъ возвратила сыну. Руки ея опустились, она прислонилась къ спинкѣ кушетки и задумалась... брови ея сблизились...
   Двадцать лѣтъ прошло съ-тѣхъ-поръ, какъ мужъ ея умеръ, но Елена не забывала его, потому-что была добра отъ природы и всякій разъ воспоминаніе о Раймондѣ пробуждало въ глубинѣ души ея тяжкую грусть...
   Жюльенъ молча глядѣлъ на мать.
   -- Я не въ первый разъ слышу объ этомъ, произнесла она наконецъ съ усиліемъ: -- но это или ошибка, или клевета... Бѣдный отецъ твой погибъ, какъ и многіе другіе, въ страшной пропасти, называемой Блутгауптскимъ-Адомъ, въ имѣніи нашего дяди Гюнтера... Кавалеръ Рейнгольдъ честный человѣкъ... Я готова поклясться въ томъ передъ Богомъ... Я разспрашивала его нѣсколько разъ и убѣдилась, что кавалеръ не зналъ даже моего бѣднаго Раймонда... Обвиненіе это есть слѣдствіе недоразумѣнія или сходства именъ... Правда, передъ смертію, отецъ твой былъ въ связи съ человѣкомъ безнравственнымъ, какимъ-то Реньйо... А ты знаешь, что это имя у насъ въ Германіи переводится Рейнгольдъ...
   -- Но этотъ Реньйо... прервалъ Жюльенъ слова матери мрачнымъ и грознымъ выраженіемъ голоса.
   Виконтесса остановила его.
   -- Дай мнѣ договорить, сказала она:-- этотъ Реньйо былъ человѣкъ безчестный, но не убійца... Я сама не хорошо знаю эту печальную исторію... Отецъ твой случайно познакомился съ Реньйо и, по-видимому, стыдился этого знакомства, потому-что скрывалъ его отъ меня... Въ нашемъ прежнемъ домѣ, отецъ твой занималъ комнату, совершенно-отдѣльную отъ моей; тамъ онъ принималъ этого Реньйо... Я часто слышала разсказы о немъ, но не помню, чтобъ видала когда-нибудь его самого... Раймондъ умеръ въ Блутгауптскомъ-Адѣ... Дяди твои, Отто, Альбертъ и Гётцъ, пріѣхали около того времени въ Парижъ и обвинили господина де-Реньйо... Но исторія, которую они мнѣ разсказали, походила на романъ. Я освѣдомлялась въ Германіи и узнала, что господинъ де-Реньйо былъ во Франкфуртѣ только мимоѣздомъ и умеръ гдѣ-то въ Австріи...
   Елена замолчала. Мать и сынъ просидѣли нѣсколько минутъ молча, подъ вліяніемъ тягостныхъ впечатлѣній.
   -- Матушка, сказалъ наконецъ лейтенантъ: -- вы сдѣлали что могли... Вы, женщина, оставались однѣ, въ бѣдности, съ двумя дѣтьми... Но я теперь не ребенокъ и вижу, что мнѣ предстоитъ великая обязанность... Я долженъ непремѣнно ѣхать въ Германію и узнать, точно ли умеръ господинъ де-Реньйо.
   На глазахъ виконтессы навернулись слезы; она подала сыну руку.
   -- Поѣзжай въ Германію, сынъ мой! сказала она.-- Богъ свидѣтель, я теперь столько же люблю твоего отца, какъ любила въ счастливѣйшее время нашего супружества... Поѣзжай... мы поѣдемъ вмѣстѣ... воспользуемся своимъ пребываніемъ въ замкѣ Гельдберга, чтобъ сдѣлать нужныя разъисканія...
   Эти слова непріятнымъ образомъ поразили сердце молодаго человѣка.
   Виконтесса промолчала нѣсколько минутъ, потомъ продолжала:
   -- Помнишь ли ты моихъ трехъ братьевъ, Жюльенъ?
   -- Помню, возразилъ лейтенантъ:-- отецъ мой былъ еще живъ, когда трое молодыхъ людей въ красныхъ плащахъ вошли къ нему въ комнату... онъ нѣжно обнялъ ихъ...
   -- Да, да! произнесла виконтесса съ улыбкой, смѣшанной съ горечью: -- они всегда были странны и во всемъ отличались отъ другихъ людей...
   -- Однакожь, вы прежде любили ихъ! сказалъ Жюльенъ.
   -- Я и теперь ихъ люблю... Вѣдь они мнѣ братья, и безъ ихъ помощи я не была бы въ силахъ перенести бѣдствія и нищету, столько лѣтъ тяготѣвшую надо мною... Но они люди странные!.. Я не могу забыть того, что отецъ твой, Жюльенъ, поѣхалъ въ Германію по ихъ совѣту... Съ-тихъ-поръ, я видѣлась съ ними пять или шесть разъ, и всякій разъ они приносили мнѣ помощь... Не смотря на то, я всегда принимала ихъ холодно... Безъ нихъ, Раймондъ не предпринялъ бы злополучнаго путешествія... Не знаю, оскорбила ли ихъ моя холодность, но давно уже я не видала ихъ...
   Слова виконтессы д'Одмеръ произвели на молодаго человѣка дѣйствіе, совершенно противоположное тому, какого она ожидала. Они внушили ему участіе къ побочнымъ сыновьямъ графа Ульриха. Часто говорили при немъ о трехъ братьяхъ, надъ которыми тяготѣло двойное изгнаніе, изъ семьи и изъ отчизны, но никогда еще онъ не принималъ въ нихъ такого участія, какъ теперь.
   -- Отъ-чего же я не видалъ ихъ ни разу послѣ смерти батюшки? спросилъ онъ.
   -- Ты былъ въ коллегіи, отвѣчала виконтесса: -- и, сказать.откровенно, я всегда распоряжалась такимъ образомъ, чтобъ ты не встрѣчался съ ними, ногому-что я боялась вліянія ихъ на твой юный умъ... Я знаю, другъ мой, что они никогда не сдѣлаютъ зла съ намѣреніемъ; но они съ непонятнымъ безразсудствомъ вдаются во всѣ отчаянныя предпріятія... гдѣ есть опасность, тамъ должны быть и они... у нихъ тѣ же политическія идеи, которыя погубили отца моего, графа Ульриха... Они были бѣдны, не знали, гдѣ преклонить голову, а между-тѣмъ, ни одинъ изъ нихъ не позаботился о томъ, чтобъ заняться чѣмъ-нибудь... Они безпрестанно вмѣшивались въ тайные заговоры, волнующіе Германію; они сражались какъ настоящіе странствующіе рыцари противъ мнимыхъ враговъ нашей фамиліи,-- существъ, созданныхъ ихъ пылкимъ, необузданнымъ воображеніемъ!..
   -- Что же они дѣлаютъ теперь? спросилъ Жюльенъ.
   -- О! ты ничего не знаешь, возразила виконтесса:-- потому-что былъ въ морѣ... Но безпорядочное поведеніе ихъ не осталось безъ наказанія... Я трепещу, когда подумаю, что и ты, другъ мой, могъ пойдти по слѣдамъ ихъ, еслибъ я рѣшилась ввѣрить имъ тебя!..
   -- Но что же сталось съ ними?.. съ безпокойствомъ спросилъ Жюльенъ.
   -- Они въ тюрьмѣ, Жюльенъ... въ тюрьмѣ! И обвинены въ убійствѣ!..
   -- Въ Вѣнѣ?
   -- Во Франкфуртѣ.
   -- А далеко Франкфуртъ отъ замка Гельдберга?
   -- Въ нѣсколькихъ миляхъ, не болѣе... Но къ-чему этотъ вопросъ?
   -- Я хочу посѣтить моихъ трехъ несчастныхъ дядей: Отто, Альберта и Гётца.
   Виконтесса съ изумленіемъ посмотрѣла на сына.
   -- Дѣлай что хочешь, Жюльенъ, сказала она: -- ты теперь въ такихъ лѣтахъ, что самъ можешь судить о ихъ поведеніи... Однакожь, любя ихъ всѣмъ сердцемъ, я опасаюсь ихъ и считаю низкой клеветою обвиненіе въ преступленіи, приписываемомъ кавалеру Рейнгольду... Впрочемъ, ты самъ его знаешь... Скажи, какого ты объ немъ мнѣнія?
   -- Одного съ вами, матушка, отвѣчалъ Жюльенъ разсѣянно.
   -- Но кто далъ тебѣ эту записку?
   -- Не знаю.
   -- Гдѣ же ты получилъ ее?
   Лейтенантъ колебался, но секунду спустя, отвѣчалъ:
   -- На маскарадѣ, въ залѣ Комической-Оперы.
   -- Въ прошлую ночь?
   -- Да.
   Виконтесса посмотрѣла на сына, потомъ громко засмѣялась.
   -- А я еще сожалѣла о немъ!.. вскричала она: -- я безпокоилась объ утомленіи, написанномъ на лицѣ его!.. Знаю я теперь причину этой блѣдности, любезный виконтъ!.. Вы прекрасно воспользовались первыми минутами своего отпуска... поздравляю!
   И она весело поцаловала его.
   -- Ребенокъ! продолжала она: -- и ты можешь такъ серьёзно принимать къ сердцу маскарадную шалость... развѣ ты не видишь, что надъ тобою подшутилъ человѣкъ, завидующій твоему счастію?.. Другъ мой! графиня Эсѳирь красавица и богата... У тебя есть соперники!.. Я сама сейчасъ назову тебѣ человѣкъ двадцать... Какъ! ты не понялъ причины этой безъименной клеветы?..
   Виконтесса д'Одмеръ говорила съ жаромъ; она защищала дѣло, уже вполовину выигранное въ сердцѣ Жюльена однимъ воспоминаніемъ объ Эсѳири.
   -- Но, возразилъ онъ: -- тутъ говорится не обо мнѣ одномъ, а о моей сестрѣ и кавалерѣ Рейнгольдѣ...
   Госпожа д'Одмеръ съ улыбкой пожала плечами.
   -- По всему видно, что ты прямо съ корабля, мой бѣдный Жюльенъ! возразила она.-- Я говорила тебѣ сейчасъ о зависти молодыхъ людей... но это ничто въ сравненіи съ завистью молодыхъ дѣвушекъ!.. Не-уже-ли ты думаешь, что онѣ могутъ смотрѣть равнодушно на бракъ твоей сестры съ однимъ изъ первѣйшихъ богачей цѣлой Франціи?.. Онѣ сохнутъ съ досады, и, еслибъ женщины выходили на дуэль, у Денизы была бы, по-крайней-мѣрѣ, дюжина поединковъ!..
   -- Но мнѣ кажется, проговорилъ Жюльенъ:-- что она не слишкомъ дорожитъ своимъ счастіемъ...
   -- Пустое, другъ мой!.. Надобно быть женщиной, чтобъ угадывать то, что происходитъ въ сердцѣ молодыхъ дѣвушекъ... Ты увидишь, что Дениза вернется столь же веселою, какъ она была печальна за завтракомъ... Она бросится къ тебѣ на шею, какъ-будто-бы только-что увидѣла тебя... Увѣряю, ты не узнаешь ея!.. Грусть молодыхъ дѣвушекъ такъ же скоро проходитъ, какъ и приходитъ.. говорятъ, это бываетъ отъ раздраженія нервовъ... Кадриль, прогулка, или нарядъ, -- вотъ лучшія лекарства въ этомъ случаѣ.
   -- Кажется, Дениза была прежде благоразумнѣе... съ легкимъ упрекомъ сказалъ лейтенантъ.
   -- Ахъ, другъ мой, ты не знаешь, какъ странны молодыя дѣвушки!.. О, молодыя дѣвушки!.. Однако я заговорилась и отклонилась отъ главнаго предмета... Скажи же мнѣ, Жюльенъ, любишь ли ты еще бѣдную Эсѳирь?
   -- Она сама, быть-можетъ, забыла меня! проговорилъ лейтенантъ.
   -- Забыть, тебя, Жюльенъ! вскричала виконтесса д'Одмеръ: -- Боже мой! какъ мужчины несправедливы!.. Всякій разъ, когда я встрѣчалась съ Эсѳирью -- замѣть, Жюльенъ, всякій разъ!-- она подходила ко мнѣ и справлялась о тебѣ... Повѣрь мнѣ, другъ мой, я опытна въ этихъ вещахъ: графиня Эсѳирь любитъ тебя по-прежнему..
   -- Возможно ли? проговорилъ лейтенантъ съ радостной улыбкой.
   -- Зачѣмъ же мнѣ обманывать тебя, сынъ мой?.. Еслибъ ты зналъ, какія уловки она употребляла, чтобъ только заговорить о тебѣ!.. Любящія женщины очень-хитры, но за то матери проницательны, и сколько разъ уклонялась я съ намѣреніемъ отъ ея вопросовъ, чтобъ помучить ее!.. А между-тѣмъ, я ни о чемъ такъ охотно не говорю, какъ о моемъ любезномъ сынѣ... но я хотѣла видѣть сильна ли любовь ея, и смѣло могу сказать, что она отъ тебя безъ ума!.
   Жюльенъ съ нѣжностію пожалъ руку матери,
   -- Благодарю, проговорилъ онъ: -- о! благодарю, матушка!.. И я... люблю ее!
   -- Насилу-то! вскричала виконтесса, съ радостію поцаловавъ сына въ обѣ щеки:-- ты не повѣришь, мой добрый Жюльенъ, какъ ты меня обрадовалъ... Я люблю Эсѳирь какъ дочь, и бракъ вашъ всегда былъ моею сладостнѣйшею мечтою...
   Сердце Жюльена было переполнено; растроганнымъ взоромъ благодарилъ онъ мать. Сомнѣнія его исчезли... онъ стыдился ихъ. Эсѳирь любила его! Кто могъ знать это лучше его матери?..
   Въ это самое время отворилась дверь въ залу. Дениза, удалившаяся грустною, печальною, воротилась съ улыбкой на лицѣ.
   Казалось, самъ случай оправдывалъ всѣ предсказанія виконтессы. Милыя черты Денизы блистали удовольствіемъ и радостью. Жюльенъ съ изумленіемъ смотрѣлъ на нее.
   Мать значительно взглянула на сына.
   -- Что я говорила тебѣ! сказала она съ торжествующимъ видомъ.
   Дениза весело подошла къ матери, поцаловала ее и потомъ бросилась на шею Жюльену.
   -- Братъ, милый братъ! вскричала она: -- какъ я рада, что ты возвратился!..
   -- Что я говорила? повторила виконтесса.
   -- Что съ тобою было сегодня утромъ, сестрица? спросилъ Жюльенъ, отвѣчая на ласки Денизы.
   -- Я была нездорова, возразила молодая дѣвушка, слегка покраснѣвъ:-- мнѣ было невыразимо грустно!
   -- А мамзель Гертруда принесла тебѣ, вѣроятно, лекарство? спросила виконтесса съ добродушной насмѣшкой.
   Слова эти, произнесенныя случайно, такъ близко подходили къ истинѣ, что Дениза покраснѣла еще болѣе.
   Виконтесса не ошиблась: Гертруда, точно, принесла лекарство. Она говорила о Францѣ... о Францѣ, оставшемся въ живыхъ...
   Дениза произнесла нѣсколько невнятныхъ словъ... ей казалось, что мать угадала ея тайну.
   -- Скажи намъ, пожалуйста, продолжала виконтесса: -- какое чудное лекарство разогнало такъ скоро твою болѣзнь и грусть?
   Дениза краснѣла болѣе и болѣе.
   -- Я не понимаю, о чемъ вы меня спрашиваете, матушка, проговорила она тихимъ голосомъ: -- Гертруда принесла мнѣ кружевной воротничокъ, заказанный мною для предстоящаго бала у Гельдберга.
   Виконтесса громко засмѣялась.
   -- Что я говорила, Жюльенъ?.. вскричала она въ третій разъ.-- Кружева, наряды, бездѣлушки! О, молодыя дѣвушки! молодыя дѣвушки!...
   Садясь въ карету, по выходѣ изъ квартиры Ганса Дорна, баронъ Фон-Родахъ сказалъ кучеру:
   -- Въ улицу Виль л'Эвёкъ, къ дому Гельдберга!..
   

XI.
Прихожая.

   Не было еще полудня. Въ великолѣпныхъ конторахъ банкирскаго дома Гельдберга, Рейнгольда и Комп., все кипѣло жизнію. Не смотря на то, что день былъ праздничный, всѣ служащіе были да своихъ мѣстахъ; стальныя перья быстро скользили по бумагѣ, и звукъ считаемыхъ денегъ разносился по всѣмъ комнатамъ.
   Прохожіе съ завистью заглядывали въ окна, защищенныя желѣзными рѣшетками, чтобъ насладиться хоть видомъ драгоцѣннаго металла.
   Пять или шесть каретъ съ гербами стояли передъ параднымъ крыльцомъ, съ котораго безпрестанно сходили прикащики всѣхъ парижскихъ банкирскихъ домовъ. У каждаго изъ нихъ были подъмышкой или на спинѣ туго-набитые мѣшки. Сундуки Гельдберга походили на публичные колодцы, изъ которыхъ всѣ черпаютъ, по въ которыхъ не изсякаетъ вода.
   Наемная карета, запряженная парой жалкихъ извощичьихъ лошадей, остановилась у крыльца, и баронъ Фон-Родахъ соскочилъ на троттуаръ. У крыльца стояла толпа ливрейныхъ лакеевъ, разсуждавшихъ о политикѣ въ ожиданіи господъ своихъ. Величаво посмотрѣли они на человѣка, пріѣхавшаго въ такомъ болѣе-нежели скромномъ экипажѣ.
   Не безъ труда пробрался между ними Родахъ и дошелъ до двери конторы, гдѣ встрѣтилъ новое препятствіе. Прикащики, безпрестанно входившіе и выходившіе, преграждали ему дорогу. Обождавъ еще нѣсколько минутъ, онъ вошелъ въ прихожую, гдѣ встрѣтилъ его красивый, видный швейцаръ, присутствіе котораго было такъ же безполезно, какъ и самая прихожая, ибо чтобъ говорить о дѣлахъ, надобно было пройдти въ слѣдующую комнату.
   Это была квадратная комната, обставленная скамьями, обитыми зеленымъ сафьяномъ. Тутъ-то и была настоящая прихожая.
   На скамьяхъ терпѣливо ждали десять или двѣнадцать человѣкъ. Мужчина въ черномъ фракѣ важно прогуливался взадъ и впередъ. Это былъ просто лакей, но его можно было принять по-крайней-мѣрѣ за нотаріуса по важности, съ которою онъ прохаживался.
   -- Можно видѣть господина Гельдберга? спросилъ баронъ.
   Лакей, похожій на нотаріуса, поклонился съ гордою вѣжливостью.
   -- Кого вамъ угодно, господина Гельдберга-отца или сына? произнесъ онъ густымъ басомъ, которому нѣмецкое произношеніе придавало еще болѣе пріятности.
   -- Господина Гельдберга-отца.
   -- А!.. Господина Гельдберга-отца нельзя видѣть теперь.
   -- Такъ потрудитесь сказать мнѣ, въ какіе часы можно его видѣть?
   -- Ни въ какіе.
   -- Скажите же мнѣ, наконецъ, когда можно поговорить съ нимъ о дѣлахъ?
   -- Никогда.
   Родахъ съ досадой посмотрѣлъ на важнаго лакея. Ему показалось, что онъ смѣется надъ нимъ. Но едва взглянулъ онъ въ лицо лакею, какъ гнѣвъ его внезапно прошелъ, и онъ отвернулся, какъ-бы желая скрыть свое лицо отъ знакомаго человѣка.
   Эта предосторожность была, однакожь, ненужна, потому-что лакей, одѣтый нотаріусомъ, не удостоивалъ его взгляда.
   -- Что дѣлать! возразилъ Родахъ съ притворнымъ равнодушіемъ: -- если нельзя видѣть господина Гельдберга-отца, такъ доложите обо мнѣ хоть сыну его...
   -- Очень-хорошо, возразилъ лакей:-- это другое дѣло... Но господинъ Авель Фон-Гельдбергъ занятъ дѣлами.
   -- На долго?
   -- Можетъ-быть.
   -- А господинъ кавалеръ Фон-Рейнгольдъ?
   -- Занятъ.
   -- А донъ Хозе-Мира?
   -- Занятъ.
   Родахъ подумалъ съ минуту, потомъ пошелъ къ скамьѣ, сказавъ:
   -- Я подожду.
   -- Такъ не угодно ли вамъ будетъ присѣсть? съ гордою вѣжливостью сказалъ важный лакей, когда баронѣ уже сидѣлъ.
   Люди, ожидавшіе въ прихожей, подсѣли какъ-можно-ближе къ двери въ контору. Родахъ же занялъ мѣсто поодаль отъ нихъ и внимательно смотрѣлъ на лакея въ черномъ фракѣ, продолжавшаго прогуливаться взадъ и впередъ. Убѣдившись, что лицо его было ему знакомо, баронъ сталъ разсматривать окружавшіе его предметы.
   Никакихъ украшеній не было въ этой комнатѣ; полъ былъ плитяной; въ одномъ углу стояла изразцовая печь. Кромѣ выхода въ сѣни и входа въ контору были еще три двери.
   На первой изъ нихъ, на лакированной мѣдной дощечкѣ, была слѣдующая надпись:
   "Церера, общій банкъ для земледѣльцевъ".
   На второй -- длинными буквами:
   "Денежный Заемъ".
   На третью, мѣдникъ приколачивалъ золоченую доску съ надписью, сдѣланною красивыми фигурными буквами:
   "Желѣзная дорога изъ Парижа въ ****.
   "КОМПАНІЯ ВЛАДѢЛЬЦЕВЪ БОЛЬШИХЪ ИМѢНІЙ".
   Это было совершенно-новое предпріятіе, только-что пущенное въ публику.
   Родахъ ждалъ терпѣливо; размышленія его не давали ему соскучиться.
   Съ-тѣхъ-поръ, какъ онъ ждалъ, многіе изъ сосѣдей его были приняты, отпущены и замѣнены другими. Между вновь-прибывшими находилась старуха, въ черномъ, изношенномъ, но еще чистомъ платьѣ.
   Одинъ видъ этой женщины внушалъ невольную тоску. Замѣтно было, что она долго, теривливо боролась съ горемъ, но наконецъ горе обезсилило ее... въ впалыхъ, тусклыхъ глазахъ ея видны были слѣды горькихъ слезъ...
   Робко отворила она дверь въ прихожую и не смѣла войдтй. Важный лакей, заботившійся о томъ, чтобъ старуха не простудила теплой комнаты, попросилъ ее войдти.
   Дрожащимъ, тихимъ голосомъ объявила она, что желала бы видѣть кавалера Рейнгольда. Важный Нѣмецъ отвѣчалъ ей то же, что онъ сказалъ Родаху, и старуха сѣла на скамью, въ самый отдаленный уголъ. Она сидѣла неподвижно, опустивъ голову на грудь; только изрѣдка, когда громче раздавался звукъ золота, она подымала голову и погружала взоръ въ ту сторону, откуда слышался звукъ.
   Во взорѣ ея была какъ-бы жалоба отчаянія: то былъ взоръ человѣка, умирающаго съ голоду и смотрящаго на хлѣбы, выставленные въ окнахъ булочной...
   Время проходило, и безпокойство выразилось на лицѣ старухи.
   -- Позвольте узнать, сказала она, когда важный лакей проходилъ мимо ея: -- скоро ли мнѣ можно будетъ видѣть господина кавалера Фон-Рейнгольда?
   -- Подождите, сударыня, подождите, спокойно возразилъ Нѣмецъ.
   -- Мнѣ некогда ждать, робко проговорила старуха.
   -- Такъ идите съ Богомъ.
   Съ этими словами, Нѣмецъ повернулся и мѣрными шагами пошелъ въ другую сторону. Когда онъ воротился, бѣдная старуха встала, подошла къ нему и, глубоко вздохнувъ, сказала рѣшительнымъ голосомъ:
   -- Я принесла деньги.
   Лакей остановился.
   -- Такъ что жь вы прежде не говорили? сказалъ онъ: -- вамъ незачѣмъ было ждать. Потрудитесь пройдти въ кассу.
   -- Извольте видѣть, я принесла только частицу... въ зачетъ...
   -- А, чортъ возьми! возразилъ Нѣмецъ: -- позвольте вамъ доложить, что Гельдбергъ и Компанія никогда въ зачетъ не принимаютъ!
   -- Потому-то я и желала бы лично повидаться съ кавалеромъ Рейнгольдомъ...
   -- Понимаю! понимаю... но теперь его нельзя видѣть.
   -- Послушайте, робко и нерѣшительно сказала старуха:-- я нѣкогда знала господина Рейнгольда, и онъ, вѣроятно, меня помнитъ... Потрудитесь только доложить ему, что мадамъ Реньйо желала бы переговорить съ нимъ...
   Наивно-насмѣшливая улыбка выступила на лицѣ важнаго лакея. Теперь только онъ рѣшился взглянуть въ лицо старухи и отвѣчалъ:
   -- Извините, сударыня, очень можетъ быть, что господинъ кавалеръ зналъ васъ... но и я знаю свою обязанность, а потому не смѣю его безпокоить... Подождите своей очереди!
   Бѣдная старушка глубоко вздохнула и опять сѣла на прежнее мѣсто.
   Баронъ Родахъ издали слѣдилъ за этой сценой, но не могъ слышать имени, произнесеннаго старухой. Только видъ ея пробудилъ въ немъ неясное воспоминаніе. Ему казалось, что онъ видитъ ее не въ первый разъ.
   Дверь, надъ которою только-что прибили новую надпись, съ шумомъ отворилась, и четыре человѣка, украшенные орденами, вошли въ прихожую, громко разсуждая. Въ прихожей надѣли они шляпы, не обращая ни малѣйшаго вниманія на присутствующихъ.
   -- Это хорошая афера, говорилъ одинъ изъ нихъ.
   -- Разумѣется! отвѣчалъ другой:-- а домъ Гельдберга, благодаря Бога, силенъ... вынесетъ на своихъ плечахъ!
   -- При такихъ благопріятныхъ обстоятельствахъ, сказалъ третій: -- капиталъ скоро удвоится.
   -- А вотъ и начало! сказалъ четвертый, коснувшись тростью до новой досчечки: -- главное сдѣлано!
   Они громко захохотали и удалились.
   Это были, по-видимому, "владѣльцы большихъ имѣній".
   -- Скоро ли моя очередь? спросилъ Родахъ, не вставая съ мѣста.
   Важный лакей, низко и почтительно поклонившійся только-что прошедшимъ господамъ, не обратившимъ на него ни малѣйшаго вниманія, отвѣчалъ не оглядываясь:
   -- Не знаю.
   Баронъ прождалъ еще около десяти минутъ, въ-теченіе которыхъ дверь въ Контору Желѣзной Дороги два раза отворялась; черезъ прихожую прошли два почтенные человѣка, на лбахъ которыхъ явственно было написано: акціонеры.
   

XII.
Бочка Данаидъ.

   Когда они прошли, возлѣ печки зазвонилъ колокольчикъ и важный лакей поспѣшно удалился.
   Секунду спустя, онъ воротился и произнесъ съ прежнею важностію:
   -- Сегодня никого больше не будутъ принимать.
   Старуха всплеснула руками и опустила голову, какъ громомъ пораженная.
   Два или три человѣка ушли бормоча что-то сквозь зубы.
   Лакей направилъ шаги къ конторѣ.
   -- Клаусъ! произнесъ баронъ тихимъ голосомъ.
   Нѣмецъ остановился, вытаращивъ глаза, но не оглядывался.
   -- Клаусъ! повторилъ Фон-Родахъ.
   Лакей быстро повернулся и однимъ скачкомъ очутился посреди комнаты. Взглянувъ въ лицо барону Фон-Родаху, онъ невольно вскрикнулъ.
   Баронъ приложилъ палецъ ко рту.
   Клаусъ внезапно замолчалъ; но прежнее изумленіе выражалось на лицъ его.
   -- Подойди ко мнѣ, сказалъ баронъ.
   Клаусъ повиновался.
   -- Мнѣ сказали, продолжалъ Родахъ: -- что ты служишь у Жида... но мнѣ не сказали, что ты забылъ своихъ прежнихъ господъ.
   На блѣдномъ и важномъ лицъ Нѣмца выступилъ яркій румянецъ; вѣки его дрожали, въ глазахъ выражалось сильное волненіе.
   -- Ваше сіятельство... проговорилъ онъ.
   -- Тсс! этотъ титулъ не принадлежитъ мнѣ... Меня зовутъ барономъ Родахомъ, и ты меня не знаешь.
   -- Помилуйте! какъ мнѣ не знать! вскричалъ блутгауптскій егерь.
   -- Я баронъ Фон-Родахъ, говорятъ тебѣ; твои новые господа не должны знать моего настоящаго имени... Я ввѣрилъ тебѣ свою тайну: сохранишь ли ты ее?
   Клаусъ приложилъ руку къ сердцу.
   -- Приказывайте, ваше сіятельство, сказалъ онъ: -- я готовъ вамъ повиноваться... О, нѣтъ! клянусь честію, я не забылъ ни васъ, ни вашего благороднаго отца... Я бѣдный человѣкъ, и обязанъ служить, гдѣ прійдется... но сердце мое принадлежитъ прежнимъ господамъ моимъ... Скажите одно слово, и я готовъ служить вамъ.
   -- Благодарю, возразилъ Родахъ: -- ты честный человѣкъ, и я узнаю въ тебѣ нашего васалла... Дай мнѣ руку!
   Клаусъ съ восторгомъ схватилъ руку барона. Съ лица его исчезла прежняя тугая, натянутая важность, которую онъ считалъ необходимою принадлежностью чернаго фрака и своей должности... Теперь на лицъ его выражалось добродушіе и искренняя привязанность.
   -- Приказывайте! сказалъ онъ.
   -- Мнѣ необходимо сейчасъ же видѣть кого-нибудь изъ компаньйоновъ Гельдберга, отвѣчалъ баронъ Фон-Родахъ.
   -- Меня прогонятъ, какъ собаку,-- подумалъ Клаусъ, но, не колеблясь ни секунды пошелъ къ конторъ, попросивъ Родаха слѣдовать за нимъ.
   Старуха Реньйо съ грустью и завистью смотрѣла имъ вслѣдъ:
   -- А меня! произнесла она: -- меня не впустятъ!
   Дверь опять затворилась. Старуха осталась одна. Она подняла къ небу глаза, омоченные слезами, и опять опустила голову на грудь... руки ея, сложенныя на колѣняхъ, дрожали...
   Баронъ Фон-Родахъ и Клаусъ молча проходили рядъ комнатъ конторы Гельдберга.
   Бывшій васаллъ Блутгаупта шелъ впереди съ прежнимъ важнымъ видомъ. Онъ былъ одѣтъ гораздо-лучше барона, тѣмъ болѣе, что, съ самаго прибытія въ Парижъ, послѣдній не успѣлъ еще переодѣться. Старый дорожный плащъ его и сапоги были покрыты пылью.
   Прикащики, конторщики и писаря смотрѣли на него мрачнымъ взглядомъ птицъ, заключенныхъ въ клыку. Родахъ же осматривался съ видимымъ удовольствіемъ.
   Въ послѣдней залъ была круглая чугунная лѣстница въ бельэтажъ. Клаусъ и баронъ пошли по этой лѣстницѣ, и вошли въ маленькую прихожую, гдѣ сидѣлъ лакей, одѣтый такъ же, какъ и Клаусъ. Ему, вѣроятно, было приказано никого не принимать, потому-что онъ всталъ передъ дверью.
   -- Вы знаете, сказалъ онъ Клаусу:-- что никого болѣе не велѣно принимать...
   -- Это мое дѣло, возразилъ Клаусъ съ видомъ лакея, за котораго возложено особое порученіе.-- Пустите, мосьё Дюранъ, господа ждутъ.
   Мосьё Дюранъ отступилъ, проворчавъ что-то сквозь зубы и весьма-недовольный, что другой зналъ то, чего онъ не зналъ.
   Клаусъ на-ципочкахъ пошелъ къ кабинету. Не смотря на наружную рѣшительность, онъ дрожалъ подъ своимъ чернымъ фракомъ.
   Три раза стукнулъ онъ въ дверь кабинета, Отвѣта не было.
   -- Не принимаютъ! шепнулъ онъ барону: -- ахъ, ваше сіятельство! еслибъ не вы...
   -- Они тамъ? прервалъ Родахъ.
   Клаусъ, лицо котораго было блѣдно, утвердительно кивнулъ головою.
   Родахъ взялся за бронзовую позолоченную ручку и сказалъ Клаусу:
   -- Не безпокойся, тебя не прогонятъ; а если прогонятъ, я возьму тебя къ себѣ въ услуженіе.
   Внезапная радость засіяла на лицѣ бывшаго блутгауптскаго васалла. Только изъ уваженія къ черному фраку онъ не запрыгалъ.
   Родахъ вошелъ и затворилъ за собою дверь.
   Онъ вступилъ въ обширную комнату, меблированную съ строгою роскошью. На противоположномъ концѣ стоялъ большой письменный столъ чернаго дерева, съ рѣзными ножками. Вокругъ камина изъ чернаго мрамора, стояло въ безпорядкѣ нѣсколько креселъ.
   Въ комнатѣ никого не было. Родахъ подошелъ къ письменному столу, на которомъ въ безпорядкѣ лежала кипа бумагъ съ печатными заголовками... Вдругъ въ сосѣдней комнатѣ послышались голоса. Родахъ оглянулся. Дверь была полурастворена. Онъ подошелъ къ ней. Мягкій коверъ заглушалъ шаги его...
   Родахъ заглянулъ въ полурастворенную дверь, но никого не было видно; за то онъ могъ слышать.
   Разговаривавшихъ было четверо.
   У одного былъ молодой, но довольно-грубый голосъ; у другаго въ выраженіи голоса было что-то приторно-ласкательное; третій говорилъ медленно, докторальнымъ тономъ, и наконецъ, четвертый говорилъ жалобнымъ, стариковскимъ голосомъ.
   -- Господа, говорилъ именно этотъ голосъ:-- у меня сердце раздирается на части и обливается кровію, когда я посмотрю на то, что вы дѣлаете!.. Боже мой! Не-уже-ли такой славный, богатый домъ долженъ лопнуть!.. Такія ли дѣла были при достойномъ, почтенномъ старомъ г. Гельдбергѣ?.. Все было просто, чисто, честно! Доходы вѣрные... риска ни малѣйшаго... за то и книги наши можно было хоть напечатать... все на лицо!...
   -- Пустыя, ничтожныя дѣлишки, почтеннѣйшій мосьё Моро! сказалъ приторный голосъ.
   -- Старинная система! прибавилъ грубый голосъ съ легкимъ нѣмецкимъ произношеніемъ.
   Баронъ Фон-Родахъ прислушивался внимательно, и на лицѣ его выразилось внезапное безпокойство.
   -- Не-уже-ли дѣла ихъ плохи? подумалъ онъ.
   -- Пускай, старинная, да за то хорошая система, продолжалъ добрякъ, котораго назвали господиномъ Моро:-- за то въ тогдашнее время касса ваша была всегда полна... а теперь что? Пусто!
   Докторальный голосъ закашлялъ; приторный произнесъ нѣсколько словъ, которыхъ баронъ не могъ разслышать.
   -- Да и нельзя ей быть полною! продолжалъ Моро, постепенно разгорячаясь и повышая голосъ: -- что я за кассиръ!.. Такъ только, ради формы!.. Сегодня принесете деньги, а завтра подавай назадъ!
   Всѣ три голоса заговорили вмѣстѣ. Родахъ угадалъ, чьи были эти голоса: приторный -- кавалера Рейнгольда; докторальный -- Португальца Хозе-Мира; грубый -- молодаго Гельдберга.
   -- Однако послушайте, почтеннѣйшій Моро, сказалъ послѣдній:-- мы были заняты важнымъ дѣломъ... Я не думаю, чтобъ вы пришли сюда только для того, чтобъ бранить насъ, какъ школьниковъ?
   -- Я пришелъ сказать вамъ, возразилъ кассиръ:-- что въ субботу вечеромъ у меня было въ кассѣ двадцать-двѣ тысячи франковъ; сегодня утромъ я собралъ по векселямъ сорокъ-пять тысячь франковъ, потому-что намъ нужно заплатить сегодня около шестидесяти тысячь...
   Кассиръ замолчалъ, и никто не отвѣчалъ. Любопытство заставило Родаха заглянуть въ полурастворенную дверь и на противоположной стѣнѣ увидѣлъ зеркало, въ которомъ отражалась группа изъ четырёхъ лицъ: лысаго старика, съ добрымъ и честнымъ лицомъ, -- это былъ кассиръ; блѣднаго молодаго человѣка съ незначительной физіономіей и красивыми бакенбардами; длиннаго, худощаваго человѣка съ мрачнымъ, злобнымъ выраженіемъ лица, и наконецъ, нарумяненнаго и набѣленнаго волокиты, съ низкой, лицемѣрной физіономіей, и походившаго на старую кокетку.
   Родахъ никогда не видалъ Авеля Фон-Гельдберга, но черты Португальца и кавалера Рейнгольда глубоко врѣзались въ его памяти.
   Всѣ трое были въ замѣшательствѣ, и видно было, что имъ нетерпѣливо хотѣлось спровадить почтеннаго господина Моро.
   Но онъ продолжалъ настойчиво:
   -- Такимъ-образомъ, я могъ произвести уплату, и въ кассѣ осталось бы еще семь тысячь франковъ... но, открывъ кассу, я не нашелъ въ ней ни одного су...
   Компаньйоны посмотрѣли другъ на друга.
   -- Я не бралъ, проговорилъ молодой Гельдбергъ.
   -- И я не бралъ, сказалъ г. Рейнгольдъ.
   -- И я, прибавилъ Португалецъ.
   Кассиръ бросилъ на нихъ взглядъ, въ которомъ гнѣвъ замѣнилъ уваженіе.
   -- Такъ, стало-быть, я взялъ ихъ! вскричалъ онъ, бросивъ счетную книгу на столъ: -- касса моя похожа на бочку съ четырьмя кранами!.. У васъ, господинъ докторъ, есть ключъ отъ нея; и у васъ, господинъ Гельдбергъ, и у васъ, господинъ Рейнгольдъ!.. наконецъ, у меня четвертый ключъ!.. Не хотите ли вы обвинить меня въ похищеніи вашихъ двадцати-двухъ тысячь франковъ!
   Родахъ слушалъ и хмурилъ брови.
   -- Двадцать-двѣ тысячи! подумалъ онъ: -- а я полагалъ, что здѣсь считаютъ не иначе, какъ милліонами!
   И случайно взоръ его остановился на только-что отпечатанномъ объявленіи общества новой желѣзной дороги. Тамъ было напечатано крупными буквами:
   "Капиталъ Общества:
   "Сто-девяносто мильйоновъ франковъ."
   -- Полноте, почтеннѣйшій мосьё Моро! сказалъ, наконецъ, кавалеръ Рейнгольдъ:-- ну, прилично ли затѣвать шумъ изъ-за такой бездѣлицы?.. Напишите вексель въ тридцать тысячь франковъ, и дѣло съ концомъ!
   -- Легко сказать "напишите"! отвѣчалъ кассиръ:-- а когда дѣло дойдетъ до расплаты, тогда что?
   -- Это наше дѣло, возразилъ Авель, пожавъ плечами.
   -- И мое дѣло, г. Гельдбергъ! отвѣчалъ съ достоинствомъ старикъ.-- Вы знаете, что на Биржѣ ходятъ мои векселя въ триста тысячъ франковъ безъ вашего бланка, вы знаете, какъ слѣпо я вѣрилъ вамъ!.. У меня, господа, нѣтъ никакого состоянія, а я человѣкъ семейный...
   -- Ахъ, мосьё Моро! прервалъ его кавалеръ: -- ради Бога, избавьте насъ отъ этихъ подробностей!
   -- Я знаю, что у васъ есть еще большія средства, продолжалъ кассиръ:-- я былъ бы спокоенъ, еслибъ зналъ всѣ дѣла въ подробности... но вы ведете особыя книги... и никто, кромѣ васъ, не знаетъ положенія дѣлъ нашихъ съ домомъ Яноса Георги, въ Лондонѣ...
   -- Это мое дѣло, сказалъ кавалеръ.
   -- Съ домомъ фан-Прэтта, въ Амстердамѣ, продолжалъ Моро.
   -- Это мое дѣло, возразилъ Авель Гельдбергъ.
   -- Съ домомъ г. де-Лоранса, въ Парижѣ...
   -- Это мое дѣло, сказалъ докторъ Хозе-Мира.
   -- Дай Богъ, чтобъ хоть съ этой стороны вы были обезпечены, продолжалъ кассиръ: -- а то другой надежды нѣтъ!.. Вы сейчасъ спрашивали, зачѣмъ я пришелъ сюда... Затѣмъ, чтобъ, наконецъ, высказать вамъ всю правду. Я долго молчалъ, но не могу больше... двадцать лѣтъ служу я въ домѣ Гельдберга, и благоденствіе его дороже мнѣ собственной жизни...
   Старый кассиръ замолчалъ, и Родахъ замѣтилъ, что онъ утеръ слезу.
   -- Успокойтесь, другъ мой! сказалъ кавалеръ Рейнгольдъ съ видомъ покровительства:-- мы всѣ знаемъ, что вы честный и вѣрный слуга...
   -- Да, да... я честный слуга! съ твердостію возразилъ кассиръ: -- а потому и долженъ говорить прямо... Домъ вашъ клонится къ упадку; я не хочу быть свидѣтелемъ совершеннаго его разоренія, а потому прошу представить мнѣ ваши особыя книги и отдать ключи отъ кассы. Въ противномъ случаѣ, прошу искать другаго кассира...
   Моро взялъ свою счетную книгу подъ мышку, почтительно поклонился и вышелъ.
   Компаньйоны остались одни и съ изумленіемъ смотрѣли другъ на друга. Въ-продолженіе нѣсколькихъ минутъ, они молчали.
   -- Онъ намъ нуженъ, сказалъ наконецъ Рейнгольдъ:-- вспышка его скоро пройдетъ...
   -- Во-первыхъ, надобно бы немедленно отдать ему двадцать-двѣ тысячи франковъ, въ которыхъ онъ нуждается, замѣтилъ Авель Фон-Гельдбергъ: -- а у меня нѣтъ теперь денегъ.
   -- Ни у меня...
   -- Ни у меня... сказали въ одинъ голосъ компаньйоны его.
   -- Господа, сказалъ Рейнгольдъ: -- Моро правъ въ нѣкоторомъ отношеніи... Я признаюсь, что въ субботу вечеромъ взялъ шесть тысячь франковъ изъ кассы.
   -- А я взялъ пятьсотъ луидоровъ въ воскресенье утромъ, прибавилъ Авель.
   -- Я взялъ остальное вчера вечеромъ, проворчалъ докторъ, насупивъ брови.
   -- Въ такомъ случаѣ, я не удивляюсь, что кассиръ ничего не нашелъ! сказалъ Рейнгольдъ, засмѣявшись.-- Впрочемъ, шутки въ сторону, господа... Кредитомъ шутить не должно, а если Моро отойдетъ отъ насъ, многое откроется... "
   -- Кто можетъ намъ запретить пользоваться собственными деньгами? сказалъ докторъ.
   -- Конечно, никто, отвѣчалъ Рейнгольдъ:-- но прежде всего должно позаботиться о томъ, чтобъ было чѣмъ пользоваться. Повторяю: мы непремѣнно и сейчасъ же должны достать сумму, нужную кассиру... Подумайте-ка, господа, не пріищете ли вы какого-нибудь средства?
   Докторъ и Авель задумались.
   -- Я знаю стараго Моро, сказалъ наконецъ Авель: -- и готовъ биться объ закладъ, что у него есть вся сумма... Онъ только пугаетъ насъ...
   -- А если нѣтъ?
   -- Ну, такъ займемъ, чортъ возьми!
   -- У кого? спросилъ Родахъ.
   -- У васъ есть друзья...
   -- Конечно; но въ подобныхъ случаяхъ надобно бы имѣть этихъ друзей подъ рукой.
   Въ то самое время, когда докторъ Мира готовился сдѣлать свое замѣчаніе, у двери послышался легкій шумъ...
   Компаньйоны оглянулись и остолбенѣли . На порогѣ стоялъ незнакомецъ. Онъ вѣжливо имъ поклонился.
   -- Господа! сказалъ онъ: -- вамъ нуженъ другъ? Располагайте мною!
   

XIII.
Три компаньйона.

   Баронъ Фон-Родахъ произнесъ эти слова серьёзнымъ голосомъ, въ которомъ была, однакожь, замѣтна гордая насмѣшка.
   Появленіе его поразило трехъ компаньйоновъ, подобно громовому удару.
   Въ домѣ Гельдберга болѣе всего была охраняема неприступность частной комнаты компаньйоновъ. Никто не былъ впускаемъ безъ особеннаго ихъ согласія. Тамъ они могли все говорить и все дѣлать, не опасаясь "любопытныхъ. Даже самъ Моро, по должности кассира пользовавшійся многими преимуществами, не смѣлъ входить безъ приглашенія въ залу, въ которой находился Родахъ, и которая называлась пышнымъ именемъ конференц-залы. Моро обыкновенно входилъ по особой лѣстницѣ только въ ту залу, гдѣ Родахъ слышалъ разговоры компаньйоновъ.
   Въ конференц-залу имѣли входъ только агенты, ходившіе по особымъ дѣламъ гг. компаньйоновъ, богатые капиталисты и акціонеры, которыхъ нужно было задобривать.
   Внезапное и совершенно-неожиданнее появленіе посторонняго человѣка поразило ужасомъ компаньйоновъ.
   Домъ, подобный дому Гельдберга, можетъ долго устоять на твердомъ своемъ основаніи, какъ бы ни были истощены его средства. Но для этого необходимо, чтобъ ослабленіе его оставалось непроницаемою тайною. Пока не возбуждено сомнѣніе, коммерческій колоссъ живетъ и идетъ прежнею дорогой. Бываютъ примѣры, что наканунѣ банкрутства нѣкоторымъ домамъ вѣрятъ еще на мильйоны; всѣ восхваляютъ эти домы и провозглашаетъ ихъ твердыми въ то самое время, когда они рушатся на своемъ подточенномъ основаніи. Гроза разразилась -- отъ могущественнаго дома остались однѣ развалины и человѣкъ, спасающійся бѣгствомъ...
   Бываютъ еще примѣры, что домъ надежный и твердый внезапно останавливаетъ свои операціи. Онъ какъ-будто чахнетъ подъ тяжестью проклятія... Проклятіе это не что иное, какъ клевета, слухъ, распущенный злонамѣренными, о ненадежности этого дома...
   Домъ Гельдберга былъ еще силенъ; онъ далеко не истощилъ еще своихъ средствъ, но давно уже клонился къ упадку. Непостижимое поведеніе начальниковъ этого дома, грабившихъ другъ друга и себя самихъ, влекло его къ катастрофѣ, отъ которой могло его спасти только одно изъ коммерческихъ чудесъ, такъ часто случающихся въ наше время. И именно три компаньйона надѣялись на такое чудо: надобно было только выгадать время и поддерживать свой кредитъ. Домъ Гельдберга держался въ послѣднее время только своимъ кредитомъ; одно слово, произнесенное самими компаньйонами, могло разорить его!..
   И вдругъ человѣкъ посторонній, чужой, слышалъ это слово.. онъ зналъ ихъ тайну!..
   Они занимались цѣлое утро. Основаніе гигантскаго предпріятія было полезно. Скоро на биржѣ заговорятъ о покой желѣзной дорогѣ общества владѣльцевъ большихъ имѣній. Начнутъ покупать и перекупать акціи, тѣмъ болѣе, что въ это же время съ намѣреніемъ былъ распущенъ слухъ о празднествѣ въ замкѣ Гельдберга. Всѣ говорили о немъ и изумлялись колоссальному богатству Гельдберга.
   Итакъ, все шло какъ-нельзя-лучше. Одинъ ловкій ударъ, одно предпріятіе должно было не только поднять падавшій домъ, по даже возвысить его надъ важнѣйшими европейскими конторами. И въ это благопріятное время судьба или измѣна поставила передъ тремя компаньйонами олицетворенную угрозу!..
   Жалобы кассира не тронули ихъ; они презирали затруднительное положеніе своихъ финансовъ, потому-что видѣли передъ собою блистательную будущность... Но вдругъ туча омрачила эту будущность... тайна ихъ не была уже тайною...
   Поблѣднѣвъ отъ бѣшенства и ужаса, смотрѣли они на незнакомца.
   Баронъ фон-Родахъ глядѣлъ на нихъ холоднымъ, спокойнымъ взоромъ. Онъ изучалъ ихъ физіономіи, чтобы по нимъ распредѣлить свои дѣйствія.
   Докторъ Хозе-Мира первый пришелъ въ себя, но отвернулся и молчалъ.
   Рейнгольдъ употреблялъ всѣ усилія своего ума, чтобъ придумать слова, которыми могъ бы смутить и поразить незванаго гостя. Но у кавалера Рейнгольда былъ врагъ, котораго ему трудно было побѣдить... Онъ былъ трусъ до подлости и рѣшался на отчаянныя мѣры только въ гакомъ случаѣ, когда ему самому не грозила ни малѣйшая опасность. Двадцать лѣтъ благосостоянія не сдѣлали его лучшимъ. Докторъ же добивался только одного -- чтобъ, хоть преступленіемъ, составить себѣ спокойную, счастливую будущность; совѣсти своей онъ не боялся, потому-что она умолкла уже въ немъ съ раннихъ лѣтъ. Слѣдовательно, достигнувъ своей цѣли, онъ былъ бы, если и не добродѣтеленъ, такъ, по-крайней-мѣрѣ, безвреденъ; между-тѣмъ, какъ кавалеръ Рейнгольдъ отъ природы былъ расположенъ вредить, дѣлать зло.
   Но Хозе-Мира не вполнѣ достигъ своей цѣли. Онъ не быль ни спокоенъ, ни счастливъ. Предавъ однажды волю огненнымъ страстямъ своимъ, онъ обезчестилъ молодую дѣвушку, почти ребенка... Въ-послѣдствіи, она сдѣлалась для него орудіемъ небесной кары.
   Онъ любилъ. Подъ холодною наружностью его скрывались пылкія, необузданныя страсти. Все бытіе его сосредоточилось въ этой любви. Всѣ горести, всѣ радости его проистекали изъ нея. Въ-продолженіе многихъ лѣтъ, онъ тщетно старался побѣдить эту любовь; та, которую онъ любилъ, ненавидѣла, презирала его, а онъ все болѣе и болѣе къ ней привязывался... она поручала ему дѣла безразсудныя, а онъ, человѣкъ умный, разсудительный -- повиновался!..
   Хозе-Мира, какъ мы уже знаемъ, подобно компаньйонамъ своимъ, бралъ деньги изъ общей кассы. Но, увы! руки его служили только проводникомъ. Онъ все отдавалъ любимой женщинѣ и въ награду получалъ презрительную или насмѣшливую улыбку.
   Женщина эта была развратна, въ томъ нѣтъ сомнѣнія; но въ-отношеніи къ доктору, она была справедлива. Быть-можетъ, онъ былъ виновникомъ испорченности ея нравовъ.
   Есть, говорятъ, два рода ядовитыхъ змѣй: однѣ бросаются на всѣхъ безъ разбора; другія берегутъ ядъ свой для минуты гнѣва. Рейнгольдъ принадлежалъ къ первому роду, а Хозе-Мира ко второму. Рейнгольдъ дѣлалъ зло безъ разбора, Хозе-Мира магъ бы сдѣлаться безвреднымъ, еслибъ не имѣль причины злиться. Но въ минуту гнѣва, онъ былъ страшнѣе Рейнгольда, потому-что умѣлъ искусно скрываться и обдумывать всѣ свои дѣйствія.
   Хозе-Мира былъ головою компаніи. Рейнгольдъ былъ рукою ея. Кавалеру поручались всѣ сдѣлки, потому-что онъ быль хитеръ, пронырливъ, вкрадчивъ и всегда сладко улыбался. Мрачная же физіономія доктора отталкивала съ перваго взгляда и внушала непреодолимую недовѣрчивость.
   Что же касается до молодаго Гельдберга, то на совѣсти его не было кроваваго преступленія. Онъ не зналъ настоящаго источника своего богатства. Авель былъ просто свѣтскій молодой человѣкъ, съ дѣтства пріученный къ коммерческимъ уловкамъ, которыми негоціанты обманываютъ другъ друга. Лихоимство вскормило и воспитало его; добродѣтелью Авеля была -- выгода; нравственностью -- ариѳметика. А между-тѣмъ, ему было дано прекрасное воспитаніе, въ-слѣдствіе котораго въ сердцѣ его осталась пустота, въ умѣ совершенное знаніе четырехъ первыхъ правилъ ариѳметики, а въ рукѣ красивый почеркъ.
   Сверхъ-того, онъ былъ левъ и приторный любезникъ, любилъ танцовщицъ, обожалъ лошадей, держалъ огромные пари, какъ Англичанинъ, и самъ рисовалъ покрой своихъ жилетовъ. Люди, подобные ему, выходятъ иногда въ люди, вопреки аксіомѣ: "изъ ничего -- ничего не сдѣлаешь..."
   Авель первый прервалъ молчаніе. Пока Хозе-Мира осторожно молчалъ, а кавалеръ Рейнгольдъ придумывалъ, что бы сказать, онъ смѣло приставилъ лорнетъ къ глазу и дерзко осмотрѣлъ незнакомца съ ногъ до головы.
   -- Что значитъ эта комедія? спросилъ онъ презрительно: -- и что нужно этому человѣку?
   -- Этому человѣку нужно многое, мосьё Авель де-Гельдбергъ, отвѣчалъ баронъ съ вторичнымъ и столь же вѣжливымъ поклономъ: -- этотъ человѣкъ такъ много наслышался о вашемъ домѣ, что охотно желалъ бы вступить съ вами въ сношенія.
   Авель еще разъ осмотрѣлъ барона съ ногъ до головы, презрительно пожалъ плечами и повернулся къ своимъ компаньйонамъ.
   Хозе-Мира внимательно глядѣлъ исподлобья на незнакомца. На лицѣ кавалера Рейнгольда изумленіе смѣнилось тайнымъ ужасомъ. Казалось, лицо незнакомца пробудило въ немъ страшныя воспоминанія.
   -- Это, вѣроятно, сумасшедшій! сказалъ Авель своимъ компаньнонамъ.
   -- Должно быть, проговорилъ Рейнгольдъ разсѣянно.
   -- Надобно позвать людей и велѣть его выбросить...
   -- Конечно, отвѣчалъ кавалеръ едва-слышнымъ голосомъ.
   Потомъ, быстрымъ движеніемъ онъ наклонился къ доктору и шепнулъ ему:
   -- Лицо это мнѣ знакомо!..
   -- Нѣтъ, возразилъ Португалецъ, опустивъ глаза:-- оно только напоминаетъ другое лицо...
   -- Которое мы давно видѣли?
   -- Очень-давно!
   -- Но гдѣ? когда?.. Вспомните, докторъ!.. Отъ этого зависитъ развязка этой непріятной сцены.
   -- Двадцать лѣтъ тому... шепнулъ докторъ.
   -- Не помню!..
   -- Старый Гюнтеръ Фон-Блутгауптъ...
   Кавалеръ махнулъ рукой. Лицо его прояснилось.
   -- Въ-самомъ-дѣлѣ! вскричалъ онъ: -- я ожидалъ худшаго... Не можетъ же быть, чтобъ старый графъ воскресъ... Что же, Авель, продолжалъ онъ, оборотившись къ молодому человѣку: -- вы хотѣли звонить; зачѣмъ же дѣло стало?
   Быстрый разговоръ доктора и кавалера продолжался не болѣе трехъ четырехъ секундъ. Родахъ все еще неподвижно и скрестивъ руки на груди стоялъ на порогѣ.
   -- Я пріѣхалъ издалека, сказалъ онъ: -- и нарочно для того, чтобъ повидаться съ вами, господа... Увѣряю васъ, вы вѣчно будете раскаяваться, если прогоните меня не выслушавъ...
   Авель захохоталъ и пошелъ къ колокольчику; кавалеръ тоже принужденно засмѣялся. Хозе-Мира сохранилъ свой мрачный видъ. Въ то самое время, когда Авель взялся уже за шнурокъ колокольчика, онъ проговорилъ какъ-бы не-хотя:
   -- Не торопитесь, Авель, сказалъ онъ: -- прежде нужно бы узнать...
   -- Узнать, что? вскричалъ молодой человѣкъ, дернувъ за шнурокъ.
   -- Имя того, кого вы хотите прогнать, мосьё Авель де-Гельдбергъ, сказалъ баронъ Родахъ повысивъ голосъ:-- узнать, точно ли онъ сумасшедшій или въ полномъ разумѣ... нищій, или мильйонеръ...
   -- Какое намъ до этого дѣло? прервалъ слова его Авель.
   Рейнгольдъ и Мира помѣнялись взглядами.
   -- Узнать еще, продолжалъ Родахъ спокойно:-- не имѣетъ ли человѣкъ, нечаянно появившійся предъ вами, права войдти въ вашу конференц-залу... узнать, наконецъ, не имѣетъ ли онъ въ одной рукѣ средства погубить вашъ домъ, не смотря на мнимое благоденствіе его, а въ другой средства спасти его, не смотря на дѣйствительный упадокъ...
   Дверь, въ которую вышелъ кассиръ, отворилась въ эту минуту, и на порогѣ явился лакей.
   -- Вы звонили? спросилъ онъ.
   Молодой Гельдбергъ небрежно указалъ пальцемъ на Родаха; но въ то самое время, когда онъ хотѣлъ приказать вывести его, Хозе-Мира произнесъ поспѣшно:
   -- Никого не впускать сюда!.. Ступай!
   Молодой Гельдбергъ съ изумленіемъ посмотрѣлъ на доктора. Лакей исчезъ.
   -- Объяснитесь, только скорѣе! сказалъ Хозе-Мира, ступивъ шагъ впередъ:-- кто вы? что вамъ нужно?
   -- Гораздо было бы приличнѣе, вскричалъ Авель, отвернувшись съ досадой:-- сбросить этого господина съ лѣстницы!..
   -- Черезъ четверть часа, вы, мосьё Авель, сами поблагодарите господина доктора, сказалъ Родахъ; потомъ, обратившись къ Мира, онъ продолжалъ: -- вы желаете, чтобъ я объяснился скорѣе? Извольте; но я долженъ, однакожь, доложить вамъ, что у насъ накопилось много дѣлъ... Прежде я попрошу у васъ позволенія присѣсть.
   Родахъ осмотрѣлся. Въ этой комнатѣ не было ни одного лишняго стула. Подумавъ съ секунду, онъ воротился въ конференцзалу и сѣлъ на одномъ изъ покойныхъ креселъ, окружавшихъ каминъ.
   Компаньйоны остались одни, и Родахъ слышалъ, какъ они о чемъ-то съ живостію перешептывались.
   Наконецъ, и они вошли въ кабинетъ. Кавалеръ Рейнгольдъ ласково улыбался; на лицѣ Авеля не было прежняго дерзкаго, презрительнаго выраженія; только Хозе-Мира былъ тотъ же. Онъ понялъ, какой опасности могло подвергнуть ихъ необдуманное поведеніе молодаго Гельдберга. Незнакомецъ, внезапно и неожиданно появившійся между ними, внушалъ ему сильное безпокойство, и онъ предостерегъ своихъ компаньйоновъ, посовѣтовавъ имъ быть осторожными и вѣжливыми.
   Родахъ опустился въ кресло передъ каминомъ.
   -- Простите мнѣ, господа, сказалъ онъ:-- мою безцеремонность... но я только вчера съ дороги и во всю ночь не смыкалъ глазъ... я ужасно усталъ!.. Потрудитесь присѣсть и выслушать меня; надѣюсь, мы поймемъ другъ-друга.
   Онъ усѣлся въ креслѣ и положилъ ноги на желѣзную рѣшетку камина.
   Компаньйоны сѣли; они замѣчали, что незнакомецъ, сначала столь дурно принятый, бралъ уже нѣкоторый перевѣсъ надъ ними. Они были у себя, а между-тѣмъ, человѣкъ этотъ игралъ первую роль. Онъ былъ совершенно спокоенъ, а они -- смущены.
   -- Я былъ здѣсь во время вашего разговора съ кассиромъ... сказалъ баронъ Родахъ.
   -- И вы подслушивали? вскричалъ молодой Гельдбергъ съ прежнею дерзостью.
   -- Признаться сказать, подслушивалъ, возразилъ баронъ Родахъ: -- я слышалъ весь вашъ разговоръ съ кассиромъ и по уходѣ кассира... Но не безпокойтесь, господа; въ вашемъ разговорѣ я не открылъ ничего новаго... я зналъ все это прежде; итакъ, вамъ нечего бояться...
   -- Я то же думаю, сказалъ Рейнгольдъ съ улыбкой.
   -- Въ-самомъ-дѣлѣ?.. Позвольте вамъ сказать, что кассиръ вашъ почтенный и честный человѣкъ, но слишкомъ-взъискателенъ... Я только удивляюсь, какъ онъ забылъ одинъ счетъ...
   -- Какой? спросилъ Рейнгольдъ.
   -- Онъ говорилъ, кажется, о счетъ фан-Прэтта въ Амстердамъ, о счетѣ Яноса Георги въ Лондонъ, и о счетъ Лоранса въ Парижъ... Но онъ забылъ счетъ Цахеуса Несмера во Франкфуртѣ-на-Майнѣ...
   Лицо Хозе-Мира еще болѣе омрачилось. Молодой Гельдбергъ сталъ слушать со вниманіемъ.
   -- Но, сказалъ Рейнгольдъ, принужденно улыбаясь: -- вѣдь нашъ корреспондентъ и другъ Цахэусъ Несмеръ умеръ...
   -- Правда.
   -- Наслѣдниковъ у него нѣтъ...
   -- Есть, кавалеръ, есть... племянникъ, сынъ сестры его; онъ еще ребенокъ, но ему дали опекуна... Однакожь возвратимся къ вашему кассиру. Мое появленіе спасаетъ васъ отъ непріятности. Если бы отпустите кассира, я охотно поступлю на его мѣсто; если же вы намѣрены оставить его у себя, такъ я вамъ сейчасъ же достану двадцать-двѣ тысячи франковъ, въ которыхъ вы нуждаетесь...
   -- Позвольте вамъ замѣтить, сказалъ кавалеръ:-- что домъ Гельдберга...
   -- Будьте откровенны со мною! прервалъ его баронъ, внезапно перемѣнивъ тонъ: -- дѣла дома Гельдберга мнѣ такъ же хорошо извѣстны, какъ вамъ самимъ, а потому рѣшайте: -- быть мнѣ вашимъ другомъ или врагомъ?
   Рейнгольдъ и Мира посмотрѣли на него съ замѣтнымъ ужасомъ. Авель Гельдбергъ ничего не понималъ.
   Родахъ вынулъ изъ бумажника двадцать банковыхъ билетовъ и положилъ ихъ на каминъ.
   -- Позвоните, мосьё Гельдбергъ, сказалъ онъ:-- и отошлите эти деньги въ кассу...
   Авель повиновался машинально.
   Черезъ минуту слуга унесъ двадцать банковыхъ билетовъ.
   Баронъ вынулъ изъ бумажника пять или шесть измятыхъ записокъ.
   -- Признаюсь, продолжалъ онъ: -- что я не надѣялся найдти вашъ домъ въ такомъ жалкомъ положеніи... Я пріѣхалъ сюда для полученія двухъ-сотъ тридцати тысячь франковъ по этимъ векселямъ.
   -- Двухъ-сотъ тридцати тысячь франковъ! повторили компаньйоны въ одинъ голосъ.
   -- Срокъ имъ будетъ 1-го марта, продолжалъ баронъ:-- къ 1-му марту будущаго года у меня есть еще векселя на двойную противъ этой сумму.
   -- Но мы были въ дружескихъ и коммерческихъ сношеніяхъ съ покойнымъ Цахеусомъ Несмеромъ, вскричалъ Рейнгольдъ: -- и эти векселя не представляютъ дѣйствительнаго долга.
   -- Такъ затѣвайте процессъ, холодно возразилъ баронъ: -- если вы правы, господа... Впрочемъ, не безпокойтесь теперь объ этомъ: наслѣдникъ Цахеуса будетъ ждать, и его выгоды такъ же, какъ и мои, требуютъ поддержанія дома Гельдберга.
   -- И ваши? проговорилъ докторъ.
   -- Вы, вѣроятно, помните, господа, продолжалъ Родахъ, закрывая бумажникъ: -- что, годъ тому назадъ, недѣль шесть спустя послѣ смерти Цахеуса Несмера, вы получили письмо, извѣщавшее васъ о пріѣздѣ барона Родаха, пользовавшагося довѣренностью Несмера при жизни его и уполномоченнаго привести дѣла его въ порядокъ.
   -- Я самъ получилъ это письмо, отвѣчалъ Авель Гельдбергъ: -- я не зналъ этого барона; хотя нѣкоторые доводы его были неосновательны, я, однакожь, рѣшился принять его какъ дворянина; но онъ не пріѣзжалъ.
   -- Правда, онъ заставилъ васъ ждать, возразилъ незнакомецъ: -- но у него были дѣла... онъ путешествовалъ по Швейцаріи и Италіи; по, наконецъ, онъ пріѣхалъ... Баронъ Фон-Родахъ передъ вами.
   

XIV.
Три ключа.

   При имени барона Родаха, компаньйоны поклонились, а Авель ниже другихъ.
   -- Еслибъ вы съ перваго слова открыли намъ свое имя, проговорилъ онъ:-- то конечно...
   -- Молодой человѣкъ! возразилъ Рбдахъ: -- я не въ первый разъ имѣю дѣло съ негоціантами и обижаюсь только на улицѣ или въ обществѣ, а не въ кабинетѣ... Не трудитесь же извиняться, тѣмъ болѣе, что я самъ виноватъ... Итакъ, я писалъ вамъ въ своемъ письмѣ, о которомъ вы, по-видимому, забыли, что я въ одинъ годъ кончу всѣ дѣла вашего корреспондента и друга Цахеуса Несмера. Я сдержалъ слово. Почтенный Несмеръ ничего не скрывалъ отъ меня. Я зналъ всю настоящую и прошедшую жизнь его; знаю, прибавилъ онъ съ удареніемъ на каждомъ словѣ: -- всѣ сношенія, существовавшія между имъ и вами, господа...
   Улыбка Рейнгольда превратилась въ гримасу. Самъ Мира невольно насупилъ брови.
   -- Я знаю все, продолжалъ Родахъ: -- рѣшительно все, начиная отъ смерти графа Ульриха до смерти самого Несмера!
   Голосъ Родаха нѣсколько дрожалъ, когда онъ произносилъ имя графа, но лицо оставалось спокойнымъ и твердымъ.
   -- Одного только я не знаю, продолжалъ онъ: -- и именно того, что случилось въ-теченіе года, прошедшаго послѣ смерти Цахеуса; надѣясь получить отъ васъ вѣрныя свѣдѣнія, я пріѣхалъ сюда... Случай открылъ мнѣ то, о чемъ вы, можетъ-быть, умолчали бы, именно -- о важныхъ опасностяхъ, угрожающихъ дому Гельдберга.
   -- Господинъ баронъ, возразилъ Рейнгольдъ:-- опасности эти болѣе фиктивны, нежели дѣйствительны... У насъ есть предпріятіе, обѣщающее намъ самыя блистательныя выгоды.
   -- Объ этомъ-то я и хотѣлъ поговорить съ вами... Но еще разъ умоляю васъ, не скрывайте отъ меня ничего и не старайтесь меня обманывать; вы главнѣйшіе должники наслѣдника Несмера, а потому наша собственная польза требуетъ, чтобъ мы поддерживали васъ. Считайте же меня однимъ изъ вашихъ компаньйоновъ и говорите со мною, какъ съ человѣкомъ, время, вліяніе и состояніе котораго принадлежатъ вамъ.
   Рейнгольдъ вскочилъ въ порывъ признательности и схватилъ руку барона, -- она была холодна и судорожно сжимала руку кавалера; но послѣдній не обратилъ на это вниманія и продолжалъ жать руку Родаха.
   Авелю и доктору Хозе-Мира показалось, что блѣдность выступила на щекахъ барона.
   -- Господа, вскричалъ Рейнгольдъ, обратившись къ нимъ: -- я думаю, что колебаться пёчего... Мы съ признательностью должны принять предложеніе барона и за откровенность заплатить ему откровенностью.
   -- И я то же думаю, сказалъ докторъ Мира.
   Во всемъ этомъ разговоръ было много, чего не понималъ молодой Гельдбергъ; но онъ счелъ за нужное притвориться понимающимъ и повторилъ поклонившись:
   -- Я то же думаю и съ признательностью принимаю предложеніе господина барона.
   -- Съ неожиданною помощью, ниспосланною намъ нашею доброю звѣздою, продолжалъ кавалеръ Рейнгольдъ, которому послѣднія слова барона какъ-бы развязали языкъ:-- мы выйдемъ изъ затруднительнаго положенія и найдемъ средства расплатиться съ наслѣдникомъ нашего корреспондента и друга, Цахеуса Несмера... Пользуясь вашимъ позволеніемъ, господа, я разскажу барону въ подробности всѣ наши виды и надежды. Что касается до меня лично, такъ мои дѣла прекрасны: у меня есть свои маленькія предпріятія, находящіяся въ самомъ цвѣтущемъ состояніи. Откупъ лавчонокъ Тампля -- дѣло человѣколюбивое и въ высшей степени выгодное; сверхъ того, я намѣренъ вступить въ богатый бракъ; итакъ, вы видите, баронъ, что имѣете дѣло не съ нищими, и что ничего не рискуете, отдавая свой капиталъ въ наше предпріятіе...
   -- Далѣе? сказалъ Родахъ.
   -- Что жь касается до самаго долга, продолжалъ Рейнгольдъ: -- такъ у него есть векселя, уплата по которымъ должна произойдти въ весьма-непродолжительномъ времени... Акціи на Цереру очень возвысились на биржѣ, -- и наконецъ, огромное предпріятіе, желѣзная дорога изъ Парижа въ *** наполнитъ опять наши сундуки золотомъ.
   -- Устроено ли это предпріятіе? спросилъ Родахъ.
   -- Нѣтъ еще... хе, хе, хе! подобныя предпріятія устроиваются не такъ скоро, какъ вы думаете! Они сопряжены съ большими трудностями. Желѣзныя дороги упали въ цѣнѣ; кромѣ того, и въ этомъ предпріятіи насъ останавливаетъ недостатокъ наличнаго капитала... Ужь коли говорить откровенно, такъ надобно сказать, что до удаленія отъ дѣлъ почтеннаго друга и компаньйона нашего, г. Моисея Гельдберга, мы считали мильйоны не десятками, а сотнями... Замѣтьте, что я ни мало не преувеличиваю, потому-что и понынѣ всѣ думаютъ, что мы обладаемъ этими огромными суммами...
   -- Правда, сказалъ Родахъ:-- я самъ...
   -- Это-то и спасетъ насъ, прервалъ его Рейнгольдъ: -- но въ сущности мы порядочно разорились... Не дѣлайте мнѣ знаковъ, докторъ, я знаю, что говорю, и совершенною откровенностью хочу заслужить довѣренность г. барона.
   Авель утвердительно кивнулъ головою.
   Кавалеръ продолжалъ:
   -- Общество владѣльцевъ утверждено уже на прочномъ основаніи и воротитъ намъ, я въ томъ увѣренъ, наше прежнее богатство... уменьшившееся по нашей же винѣ, господинъ баронъ! прибавилъ Рейнгольдъ со вздохомъ.-- Если предпріятіе наше удастся, въ чемъ я и не сомнѣваюсь, такъ мы дадимъ нашему дому европейское значеніе и выкупимъ всѣ долги... Повѣрьте, мы приняли всѣ мѣры; ничто не упущено изъ виду; большую часть своихъ наличныхъ денегъ мы истратили на то, чтобъ ослѣпить роскошью людей, нужныхъ намъ... Служащіе у насъ живутъ какъ принцы!.. Всѣ журналы говорятъ о нашихъ балахъ...
   -- Правда, сказалъ молодой Гельдбергъ, съ самодовольной улыбкой закручивая усы:-- мы задаёмъ тонъ въ Парижѣ.
   Докторъ не принималъ никакого участія въ разговорѣ и казался погруженнымъ въ размышленія. Мрачный взоръ его былъ неподвижно устремленъ на лицо барона Родаха.
   -- Но этого всего еще не мало, продолжалъ кавалеръ: -- балъ все-таки балъ!.. Чтобъ придумать что-нибудь новое, надобно бы устроить балъ на Кладбищѣ-Отца-Лашеза...
   -- Однако, сказалъ баронъ: -- я все еще не понимаю, какая связь можетъ быть между вашими балами и...
   -- И обществомъ владѣльцевъ большихъ имѣній? вскричалъ Рейнгольдъ, громко засмѣявшись.
   -- По всему видно, г. баронъ, что вы не Парижанинъ, сказалъ Авель съ гордою скромностью человѣка, сознающаго свое преимущество предъ другимъ.
   -- Ахъ, любезнѣйшій баронъ! вскричалъ кавалеръ:-- вѣдь здѣсь не ваша добродѣтельная Германія! Балы служатъ вывѣской нашимъ сундукамъ... Конечно, метода эта нѣсколько устарѣла... всѣ это знаютъ, но все-таки вдаются въ обманъ... Какъ бы то ни было, но мы рѣшились произвести эффектъ новый, чтобъ изумить, ослѣпить всѣхъ... Мы рѣшились пригласить весь парижскій большой свѣтъ въ нашъ замокъ въ Германіи!
   -- Въ замокъ Блутгауптъ? глухо произнесъ баронъ.
   -- Именно, въ замокъ Блутгауптъ, возразилъ Авель.
   -- Это послужитъ намъ средствомъ извлечь пользу изъ недвижимаго имущества, неприносящаго намъ почти никакого дохода, по причинѣ упрямства бывшихъ блутгауптскихъ васалловъ, переселившихся въ разныя стороны... А между-тѣмъ, надо сказать, что это имѣніе представляетъ собою огромный капиталъ... Нашъ почтенный другъ и компаньйонъ, Моисей Гельдбергъ, нѣкоторымъ образомъ виновникъ упадка нашего дома; Богъ-знаетъ отъ-чего ему непремѣнно захотѣлось пріобрѣсти въ свое полное владѣніе замокъ, съ зависящими отъ него землями? По этому-то случаю мы и выдали векселя Несмеру, Яносу Георги и фан-Прэтту... Но дѣло сдѣлано, и жаловаться поздно; надобно лучше стараться поправить его... Мы намѣрены дать въ старомъ замкѣ праздникъ, который будетъ продолжаться двѣ недѣли...
   -- Для этого нужна огромная сумма, сказалъ баронъ.
   -- Огромная!.. Но за то праздникъ этотъ вскружитъ всѣмъ голову!..
   -- Праздникъ будетъ такой, какому не было подобнаго! сказалъ Авель, потирая руки:-- балы въ паркѣ...
   -- Рыбная ловля ночью, какъ въ Шотландіи!..
   -- Охота при факелахъ, какъ при Фуке!..
   -- Турниры... какъ на праздникѣ Эглингтона!..
   -- Волшебно-очаровательныя прогулки!
   -- Скачки!..
   -- Охоты за дикими звѣрями!..
   -- И когда мы воротимся, -- въ порывѣ энтузіазма, всѣ акціи на желѣзную дорогу будутъ разобраны въ мигъ...
   Баронъ Родахъ подумалъ съ минуту.
   -- Я одобряю вашу мысль, сказалъ онъ: -- и помогу вамъ.
   -- Вы наше провидѣніе! вскричалъ Рейнгольдъ: -- насъ до-сихъ-поръ останавливало только одно: -- недостатокъ денегъ!
   -- Я вамъ охотно помогу, повторилъ Родахъ: -- но слова вашего кассира внушили мнѣ нѣкоторую недовѣрчивость; если вы будете опустошать кассу по мѣрѣ того, какъ я буду наполнять ее...
   -- Мы дадимъ вамъ формальное обѣщаніе...
   -- Этого мало, сказалъ баронъ.
   -- Что жь вамъ еще угодно? спросилъ Рейнгольдъ.
   -- Отдайте мнѣ ключи отъ вашей кассы.
   Компаньйоны стали дѣлать возраженія.
   -- Господа, продолжалъ Родахъ съ холодною вѣжливостью: -- надѣюсь, что вы говорили со мною откровенно... По тому, что вы мнѣ сказали и что я зналъ самъ, мнѣ кажется, будто мы знакомы уже лѣтъ двадцать... Я охотно соединюсь съ вами и буду поддерживать васъ всѣми силами... Но вы должны исполнить мое желаніе.
   -- Конечно, г. баронъ, требованіе ваше... началъ кавалеръ.
   -- Какъ вамъ угодно, прервалъ его Родахъ: -- я увѣренъ, что еслибъ мнѣ вздумалось принять рѣшительныя мѣры и вступить съ вами въ тяжбу, такъ домъ Гельдберга не захочетъ объявить себя несостоятельнымъ за такую ничтожную для него сумму...
   -- Конечно, проговорилъ Авель, но...
   -- Позвольте!... Я же, напротивъ, не хочу увеличивать затруднительнаго положенія дома. Я даже предлагаю ему все свое имѣніе и вліяніе... Итакъ, мнѣ кажется, имѣю право предлагать нѣкоторыя условія..
   Съ этими словами онъ посмотрѣлъ на часы, потомъ прибавилъ:
   -- Мнѣ нужно сообщить вамъ еще многое... время летитъ, а потому рѣшайтесь скорѣе.
   Компаньйоны взглянули другъ на друга, и, противъ чаянія, докторъ Хозе-Мира первый прервалъ молчаніе.
   -- Мнѣ кажется, сказалъ онъ, ударяя на каждомъ словѣ и смотря въ землю: -- требованіе господина барона совершенно справедливо.
   Авель и Рейнгольдъ посмотрѣли на него съ изумленіемъ.
   Онъ всталъ и вручилъ Родаху свой ключъ съ низкимъ поклономъ.
   -- Въ-самомъ-дѣлѣ, сказалъ молодой Гельдбергъ, послѣ краткаго молчанія:-- если г. баронъ наполняетъ нашу кассу, такъ ему принадлежатъ и ключи отъ нея!
   -- Извольте! прибавилъ Рейнгольдъ: -- что касается до меня, я вполнѣ довѣряю г. барону!
   Подавая ключъ Родаху, онъ наклонился къ нему и шепнулъ ему на ухо:
   -- Я бы желалъ наединѣ переговорить съ вами, г. баронъ; будьте такъ добры, зайдите послѣ ко мнѣ.
   Родахъ кивнулъ головою и обратился къ молодому Гельдбергу, подававшему ему ключъ съ другой стороны.
   -- По окончаніи нашего совѣщанія, шепнулъ Авель:-- я бы желалъ переговорить съ вами наединѣ, г. баронъ...
   Родахъ кивнулъ и ему.
   Кто-то постучался, и, по приказанію Рейнгольда, вошелъ слуга, мосьё Дюранъ, съ двумя письмами.
   Авель и Рейнгольдъ обратились къ вошедшему; воспользовавшись этой секундой, Хозе-Мира слегка коснулся плеча Родаха и шепнулъ ему на ухо:
   -- Я бы желалъ удостоиться чести поговорить съ вами безъ свидѣтелей...
   Рейнгольдъ взялъ письма у слуги.
   Одно изъ нихъ было съ городской почты. На другомъ Родахъ съ нѣкоторымъ безпокойствомъ, которое онъ умѣлъ, однакожь, скрыть, увидѣлъ печать почтамта во Франкфуртѣ-на-Майнѣ...
   

XV.
Первое письмо.

   У Авеля Фон-Гельдберга не было такихъ причинъ, какъ у его компаньйоновъ, чтобъ принять насильно-предлагаемую помощь барона Родаха. У него на совѣсти не было страшнаго преступленія. Не смотря на то, и онъ уже не сопротивлялся. Одни векселя, находившіеся въ бумажникѣ Родаха, достаточно убѣждали его. Сверхъ того, молодой Гельдбергъ инстинктивно угадывалъ, что между его домомъ и Родахомъ была важная тайна. Наконецъ, Авель видѣлъ въ немъ новаго компаньйона, отъ котораго въ-послѣдствіи можно было отдѣлаться, но который теперь являлся избавителемъ...
   Рейнгольдъ и докторъ думали почти то же; но они, кромѣ того, вполнѣ понимали, что не могли успѣшно бороться съ противникомъ, вооруженнымъ такимъ страшнымъ оружіемъ. Имъ казалось, что у барона рѣшительно однѣ съ ними выгоды, -- и на этомъ-то они основывали всю свою надежду.
   Баронъ былъ представителемъ Цахеуса Несмера, бывшаго друга и товарища ихъ; слѣдовательно, признавалъ себя врагомъ враговъ дома Гельдберга. Теперь оставалось еще узнать, въ какой степени баронъ Родахъ былъ представителемъ наслѣдника Несмера. Другихъ доказательствъ, кромѣ словъ его и векселей, представленныхъ имъ, не было. Компаньйоны никогда не слышали о племянникѣ Цахеуса, за опекуна котораго выдавалъ себя Родахъ; но всѣ выгоды въ настоящую минуту были на сторонѣ послѣдняго, и потому нельзя было требовать отъ него-самого никакихъ объясненій, тѣмъ болѣе, что онъ предлагалъ мирный союзъ.
   Во всѣхъ поступкахъ своихъ, Родахъ являлся человѣкомъ довѣрчивымъ и щедрымъ, и каждый изъ компаньйоновъ просилъ у него особеннаго свиданія, чтобъ употребить эти качества въ свою пользу.
   Физіономіи трехъ компаньйоновъ прояснились; дѣла устроились къ лучшему; всѣ были довольны.
   Одинъ Родахъ оставался по-прежнему холодно-вѣжливъ. Выраженіе лица его было по-прежнему гордо, спокойно, твердо. Одной секунды было достаточно для него, чтобъ скрыть безпокойство, возбужденное взглядомъ на письмо изъ Франкфурта.
   -- Это отъ Бодена? спросилъ молодой Гельдбергъ.
   -- Я думаю, отвѣчалъ Рейнгольдъ, разсматривая адресъ.-- Позвольте намъ, господинъ баронъ, прочесть эти два письма...
   -- Не церемоньтесь со мною, сказалъ Родахъ.
   Рейнгольдъ поспѣшно распечаталъ письмо и сталъ читать просебя. Онъ насупилъ брови и съ досадой пожалъ плечами.
   -- Да, это отъ Бодена! сказалъ онъ:-- онъ до-сихъ-поръ ничего не могъ узнать!.. Услуга, оказываемая намъ господиномъ барономъ, даетъ ему право знать всѣ наши дѣла, какъ большія, такъ и малыя. Боденъ, прибавилъ онъ, обратившись къ Родаху съ пріятной улыбкой:-- одинъ изъ служащихъ у насъ; мы отправили его въ замокъ Гельдбергъ для надзора за приготовленіями къ празднику... Такъ-какъ онъ долженъ былъ проѣхать черезъ Франкфуртъ, то мы поручили ему освѣдомиться, что сталось съ тремя побочными сыновьями Блутгаупта...
   -- А!.. произнесъ Родахъ съ нѣсколько-преувеличеннымъ равнодушіемъ.
   -- Да; продолжалъ Рейнгольдъ:-- не считаю нужнымъ говорить вамъ, господинъ баронъ, что эти бродяги злѣйшіе враги дома Гельдберга.
   -- Я знаю это не хуже васъ, возразилъ Родахъ: -- что же пишетъ вамъ господинъ Боденъ?
   -- Ничего! вскричалъ Рейнгольдъ, пожавъ плечами съ досадой: -- онъ заходилъ въ тюрьму и увѣряетъ, будто-бы его не допустили до трехъ братьевъ...
   -- Больше ничего?
   -- Онъ пишетъ еще, что всѣ въ городѣ увѣрены, будто теперь они не уйдутъ... Вѣдь вы знаете: они уходили почти изъ всѣхъ германскихъ тюремъ.
   -- Говорятъ.
   -- Нѣтъ, это дѣйствительно такъ.
   -- Они, кажется, отчаянные молодцы, готовые на все! прибавилъ Гельдбергъ.
   -- Да, говорятъ, повторилъ баронъ.-- Что же еще пишетъ вашъ повѣренный?
   -- Что тюремный стражъ человѣкъ строгій, денно и нощно стерегущій узниковъ.
   -- Да, я знаю его. Мейстеръ Блазіусъ человѣкъ достойный... что же еще?
   -- Больше ничего.
   Баронъ опустился на спинку кресла.
   -- Мало, проговорилъ онъ небрежно:-- и если вамъ угодно, такъ я могу сообщить вамъ гораздо-болѣе-подробныя свѣдѣнія.
   Докторъ Хозе-Мира, погрузившійся опять въ размышленія, поднялъ голову при этихъ словахъ и сталъ внимательно слушать.
   -- Развѣ вы знаете этихъ людей? спросили вмѣстѣ Рейнгольдъ и Авель.
   -- Знаю, отвѣчалъ Родахъ:-- я самъ пріѣхалъ прямо изъ Франкфурта.
   -- Вы видѣли ихъ въ тюрьмѣ?
   -- Нѣсколько разъ въ тюрьмѣ и до того... Вы, вѣроятно, знаете, что одинъ изъ трехъ братьевъ, Отто, вкрался въ довѣренность Цахеуса Несмера, подъ именемъ Урбана Клоба?..
   -- Мы слышали объ этомъ, отвѣчалъ Рейнгольдъ:-- только послѣ смерти нашего корреспондента Цахеуса, и не хотѣли вѣрить!
   -- Однакожь, это сущая правда... Этотъ мнимый Клобъ до того умѣлъ поддѣлаться къ общему нашему патрону, что зналъ всѣ тайны его даже лучше меня... Это обстоятельство заставило меня сблизиться съ молодымъ человѣкомъ; я часто бывалъ у него но дѣламъ и видалъ его братьевъ.
   Различныя ощущенія выразились на лицахъ трехъ компапьйоновь.
   Авель былъ блѣденъ, и на лицѣ его былъ написанъ невольный ужасъ. Рейнгольдъ и Хозе-Мира съ жаднымъ любопытствомъ смотрѣли на барона.
   -- Правда ли, что они изумительно похожи одинъ на другаго? спросилъ Рейнгольдъ.
   -- Сходство есть, возразилъ Родахъ:-- но вы знаете, что обыкновенно преувеличиваютъ...
   -- Походятъ ли они на покойнаго графа Ульриха? спросилъ Хозе-Мира, и глаза его засверкали.
   -- Нѣтъ, отвѣчалъ Родахъ нисколько не колеблясь.
   -- Что жь они говорятъ?.. спросилъ Рейнгольдъ.
   -- Они говорятъ, что убили Цахеуса Несмера, одного изъ убійцъ отца ихъ.
   Рейнгольдъ и Хозе-Мира вмѣстѣ опустили глаза.
   -- Какъ! вскричалъ молодой Гельдбергъ:-- они признаются?..
   -- Не передъ судомъ... а только передо мною... Они даже гордятся этимъ подвигомъ.
   -- Какіе закоренѣлые злодѣи! проговорилъ молодой человѣкъ.
   -- Они люди рѣшительные, сказалъ баронъ, устремивъ холодный взоръ на двухъ компаньйоновъ:-- разсчитывающіеся только съ своею совѣстію.
   -- Стало-быть, вы другъ ихъ? проговорилъ Рейнгольдъ.
   Баронъ насупилъ брови, и молнія гнѣва сверкнула въ глазахъ его.
   -- Я баронъ Фон-Родахъ, возразилъ онъ, гордо поднявъ голову: -- отецъ ихъ отказалъ мнѣ нѣкогда въ рукѣ дочери своей, Маргариты... а она любила меня!.. Я поклялся мстить всему роду Блутгауптовъ!..
   Слова эти, произнесенныя съ внезапной энергіей, воротили улыбку на уста кавалера Рейнгольда; даже мрачное лицо доктора Мира нѣсколько прояснилось.
   -- Въ-самомъ-дѣлѣ! вскричалъ Рейнгольдъ:-- мнѣ разсказывали эту исторію... вамъ отказали въ рукѣ молодой графини Маргариты и выдали ее за стараго колдуна Гюнтера...
   Лицо барона сдѣлалось задумчивымъ.
   -- Я былъ почти ребенокъ, произнесъ онъ съ грустію:-- когда она уѣхала; мнѣ казалось, что вся будущность моя исчезла въ густомъ туманѣ... Кровь застыла въ жилахъ. О! я жестоко страдалъ... и это первое несчастіе имѣло вліяніе на всю мою жизнь... Я уѣхалъ изъ Германіи... Видъ замка Роте раздиралъ мнѣ сердце... Двадцать лѣтъ прошли съ-тѣхъ-поръ, какъ я ни разу не преклонялъ головы подъ кровомъ родительскимъ!
   Въ послѣднихъ словахъ, произнесенныхъ медленно и съ грустію, было глубокое выраженіе истины. Мира вздохнулъ, какъ-будто бы съ груди его спала свинцовая тяжесть; лицо его прояснилось; онъ почти улыбался.
   -- Прекрасно, г. баронъ! вскричалъ Рейнгольдтъ съ непритворною радостью и вторично протянувъ руку Родаху: -- это обстоятельство еще болѣе сближаетъ насъ!.. Мы тоже ненавидимъ весь родъ Блутгауптовъ по причинамъ, частію вамъ извѣстнымъ... Но я увѣренъ, что побочные сыновья графа Ульриха и въ тюрьмѣ не сидятъ сложа руки.
   -- О, нѣтъ! отвѣчалъ Родахъ.
   -- Чего же они надѣятся?
   -- Во-первыхъ, уйдти изъ тюрьмы.
   -- Всѣ узники таковы! сказалъ Авель:-- но вотъ уже годъ, какъ они сидятъ подъ замкомъ... это говоритъ въ пользу Франкфуртской тюрьмы...
   -- Но если они и уйдутъ, тогда что?.. спросилъ Рейнгольдъ.
   -- Они не скрываютъ своихъ намѣреній, отвѣчалъ Родахъ: -- они начали уже дѣйствовать и твердо рѣшились достигнуть своей цѣли... мейнгеръ Фабрицій фан-Прэттъ первый падетъ подъ кинжалами ихъ.
   Авель съ изумленіемъ вытаращилъ глаза, а компаньйоны его невольно вскрикнули.
   -- Потомъ пріидетъ очередь Маджарина Яноса Георги, продолжалъ Родахъ съ прежнею холодностью: -- со смертію Маджарина половина принятой ими обязанности будетъ исполнена.
   Кавалеръ употреблялъ всѣ усилія, чтобъ удержать на лицѣ улыбку. Хозе-Мира былъ неподвиженъ и холоденъ, какъ мраморъ.
   -- Остальное они исполнятъ разомъ, продолжалъ Родахъ.-- Если только смерть не отниметъ у нихъ возможности дѣйствовать, такъ они начнутъ по старшинству съ Моисея Гельдберга...
   -- Моего отца!.. вскричалъ Авель, вскочивъ съ кресла.
   -- Молодой человѣкъ, сказалъ Родахъ: -- если вамъ неизвѣстна исторія вашей фамиліи, такъ и я не берусь разсказать вамъ ее... Но, во всякомъ случаѣ, вамъ извѣстно, что вашъ прекрасный замокъ Гельдбергъ принадлежалъ прежде роду Блутгауптовъ.
   -- Но вѣдь мы купили его! съ живостію вскричалъ молодой человѣкъ: -- отецъ мой заплатилъ за него!..
   -- Такъ-какъ не я намѣренъ убить вашего отца, возразилъ баронъ Родахъ съ спокойной улыбкой: -- то считаю излишнимъ спорить о правахъ его... Я разсказалъ вамъ только намѣренія трехъ братьевъ по вашему же требованію, господа.
   Авель сѣлъ и провелъ рукою по лбу, на которомъ выступили крупныя капли пота.
   -- Я забылъ, проговорилъ онъ: -- что крѣпкія стѣны защищаютъ моего отца отъ убійцъ!
   -- Послѣ Моисея Гельдберга, продолжалъ Родахъ, вѣжливо поклонившись доктору: -- вѣроятно, пріидетъ очередь дона Хозе-Мира...
   Синеватая блѣдность покрыла лицо Португальца.
   Кавалеръ Рейнгольдъ задыхался; въ глазахъ его, устремленныхъ на Родаха, выражался непобѣдимый ужасъ.
   -- Послѣ дона Хозе-Мира, продолжалъ баронъ: -- разумѣется...
   -- Довольно, довольно!.. проговорилъ кавалеръ задыхающимся голосомъ.
   Баронъ замолчалъ.
   За тѣмъ послѣдовало довольно-продолжительное молчаніе. Каждый изъ трехъ компаньйоновъ по-своему старался преодолѣть свое смущеніе; невыразимо-тягостное чувство овладѣло сердцами ихъ...
   Молодой Гельдбергъ очень любилъ своего отца, но себя онъ любилъ еще больше, и потому скорѣе другихъ утѣшился.
   Мира, обыкновенно мрачный и пасмурный, измѣнился немного; отчаяніе же Рейнгольда было самое очевидное.
   Всѣ трое молчали и какъ-бы боялись смотрѣть другъ на друга.
   Передъ ними, баронъ фон-Родахъ, виновникъ этого смущенія, оставался холоденъ и спокоенъ. Равнодушно смотрѣлъ онъ на компаньйоновь: ни горе, ни радость не выражались на лицѣ его.
   По прошествіи нѣсколькихъ минутъ, Рейнгольдъ собралъ всѣ свои силы, чтобъ стряхнуть иго, надъ нимъ тяготѣвшее. Онъ разсчиталъ, что угрожавшая ему опасность была еще далека, и что, когда всѣ сообщники его падутъ, онъ будетъ еще имѣть время принять свои мѣры. Онъ внезапно поднялъ голову и принужденно захохоталъ.
   -- О, г. баронъ! вскричалъ онъ: -- какія мрачныя извѣстія вы намъ сообщаете!..
   -- Вы сами желали знать намѣренія трехъ братьевъ, и я счелъ долгомъ не скрывать отъ васъ ничего...
   -- Мы вамъ душевно благодарны, г. баронъ!.. Впередъ мы будемъ осторожнѣе... Такъ вотъ въ какихъ пріятныхъ мечтахъ господа побочные сыновья проводятъ время въ тюрьмѣ!.. Очень-хорошо... Если имъ удастся убѣжать, такъ мы пріймемъ свои мѣры!..
   -- Для того-то я и предупредилъ васъ, сказалъ Родахъ.
   -- Тысячу разъ благодаримъ васъ!.. Хе, хе, хе! Теперь господамъ побочнымъ сыновьямъ труднѣе будетъ выполнить принятую ими на себя обязанность... Мейнгеръ фан-Прэттъ хитеръ... Я помню то время, когда храбрый Маджаринъ Яносъ Георги раздавилъ бы этихъ господъ какъ мухъ! Хоть онъ теперь степенный и почтенный негоціантъ, но я увѣренъ, что гдѣ-нибудь въ углу у него спрятана его старая сабля... Что же касается до насъ, такъ и мы съумѣемъ защититься... не правда ли, докторъ?
   Хозе-Мира утвердительно кивнулъ головою.
   -- Во-первыхъ, продолжалъ кавалеръ: -- мы воспользуемся поѣздкой въ Германію, чтобъ поручить этихъ господъ особому покровительству военнаго начальства и просить, чтобъ ихъ стерегли какъ дикихъ звѣрей...
   -- Чудесная мысль! вскричалъ Авель.
   Кавалеръ совершенно развеселился.
   -- У меня всегда чудесныя мысли, другъ мой, возразилъ онъ смѣясь: -- и въ доказательство этого я сообщу вамъ еще другую.
   -- Говорите!
   -- Мы попросимъ господина барона, чтобъ онъ заключилъ съ нами наступательный и оборонительный союзъ противъ побочныхъ сыновей.
   -- Браво! вскричалъ Гельдбергъ.
   -- Такъ-какъ господинъ баронъ былъ съ ними почти въ дружескихъ сношеніяхъ, продолжалъ Рейнгольдъ: -- то онъ будетъ имѣть возможность сблизиться съ ними и открывать намъ всѣ ихъ намѣренія... Что вы скажете, господинъ баронъ?
   Родахъ колебался.
   -- Подобная мѣра не нравится, быть-можетъ, вашему благородному прямодушію? продолжалъ Рейнгольдъ.-- На это я осмѣлюсь замѣтить, что противъ убійцъ всякая мѣра позволительна...
   Странный огонь сверкнулъ въ глазахъ барона.
   -- Всякая мѣра позволительна противъ убійцъ? повторилъ онъ протяжно.-- Справедливо, мосьё Рейнгольдъ, справедливо!.. Вы убѣдили меня... тѣмъ болѣе, что судьба моя теперь тесно связана съ вашею судьбою... Итакъ, положитесь на меня.
   Кавалеръ весело потиралъ руки; Авель благодарилъ отъ имени своего отца, а донъ-Хозе-Мира проворчалъ сквозь зубы что-то въ родѣ благодарности.
   Пробило три часа; Авель и Рейнгольдъ встали въ одно время.
   -- Извините, господинъ баронъ, сказалъ молодой Гельдбергъ: -- но мнѣ надо ѣхать по нашему дѣлу, которымъ я теперь долженъ пренебрегать менѣе, чѣмъ когда-либо, потому-что, по милости вашей, мы получаемъ необходимые намъ финансы...
   -- И я долженъ удалиться по той же причинѣ, прибавилъ Рейнгольдъ.
   Авель поклонился и вытелъ. Кавалеръ хотѣлъ послѣдовать за нимъ; но Родахъ, спокойно отпустившій молодаго человѣка, знакомъ остановилъ Рейнгольда.
   -- Извините, господинъ кавалеръ, сказалъ онъ: -- мнѣ нужно сказать вамъ еще слова два о весьма-важномъ предметѣ, о которомъ я не хотѣлъ говорить при вашемъ молодомъ компаньйонѣ, непосвященномъ, по-видимому, въ ваши главнѣйшія тайны.
   -- Извольте говорить, я слушаю, возразилъ Рейнгольдъ садясь.
   -- Я хотѣлъ поговорить о ребенкѣ, одно имя котораго можетъ однимъ разомъ уронить вашъ домъ...
   -- О какомъ ребенкѣ? сказалъ кавалеръ, какъ-будто-бы не понимая, а въ дѣйствительности для того, чтобъ обдумать свой отвѣтъ.
   -- О ребенкѣ, родившемся въ ночь на праздникъ Всѣхъ-Святыхъ, въ замкѣ Блутгауптъ...
   Рейнгольдъ притворился, будто-бы внезапно понялъ, и засмѣялся, смотря на Португальца, блѣдное лицо котораго прояснилось.
   -- Сынъ дьявола? спросилъ онъ.
   -- Сынъ дьявола, проворчалъ докторъ.
   -- Сынъ дьявола, повторилъ баронъ Родахъ: -- коли вамъ угодно называть его такимъ образомъ... Скажите мнѣ, пожалуйста, можетъ ли онъ быть намъ опасенъ?..
   

ЧАСТЬ ЧЕТВЕРТАЯ.

ДОМЪ ГЕЛЬДБЕРГА.

I.
Второе письмо.

   Когда въ первый разъ было произнесено имя сына-дьявола, кавалеръ де-Реньйо сталъ машинально и какъ-бы инстинктивно рыться въ карманѣ. Минуту спустя, онъ вскричалъ:
   -- Письмо!.. Куда я дѣвалъ письмо?..
   -- Какое письмо? спросилъ Мира.
   Кавалеръ продолжалъ рыться въ карманахъ.
   -- Я, однакожь, помню, ворчалъ онъ:-- было два письма, одно изъ Парижа, другое изъ Франкфурта; одно отъ Бодена, другое отъ Вердье!..
   Онъ продолжалъ искать и не находилъ.
   При имени Вердье, едва-замѣтная морщинка образовалась между бровями барона Родаха.
   -- Я не спѣшилъ распечатывать письма Вердье, продолжалъ Рейнгольдъ: -- напередъ знаю, что онъ мнѣ пишетъ... онъ сдѣлалъ свое дѣло и проситъ вознагражденія; это весьма-справедливо...
   -- А если онъ не сдѣлалъ своего дѣла? сказалъ докторъ, также принявшись искать.
   -- Полноте! вскричалъ кавалеръ: -- я ищу письмо только для того, что подобныя вещи не должны теряться; онѣ не должны попадаться кому-нибудь въ руки; что же касается до содержанія его, то я вполнѣ спокоенъ... Но куда же дѣвалось это проклятое письмо?..
   Рейнгольдтъ безуспѣшно объискалъ всѣ карманы.
   -- А всему виной г-нъ баронъ! сказалъ онъ, стараясь подъ видомъ шутки скрыть свою досаду:-- вниманіе мое прежде всего было обращено на извѣстія изъ Франкфурта; потомъ нашъ любезнѣйшій баронъ фон-Родахъ сообщилъ намъ извѣстія чрезвычайно-интересныя... Я заслушался до того, что рѣшительно позабылъ о второмъ письмѣ...
   -- Я бы желалъ знать, спросилъ Родахъ: -- что можетъ быть общаго между молодымъ человѣкомъ, о которомъ мы говорили и потеряннымъ письмомъ?
   Рейнгольдъ улыбнулся съ самодовольствіемъ.
   -- Это маленькая хитрость, придуманная мною, проговорилъ онъ.
   -- Я бы желалъ знать, продолжалъ баронъ весьма-спокойно: -- какъ г-нъ кавалеръ де-Рейнгольдъ и донъ-Хозе-Мира, не говоря уже о старомъ Гельдбергѣ, невмѣшивающемся болѣе ни въ какія дѣла, до-сихъ-поръ не нашли средства отправить сына-дьявола къ отцу его?
   Эта пустая игра словъ нисколько не согласовалась ни съ тономъ голоса, ни съ характеромъ барона Родаха. Несмотря на то, она очень понравилась двумъ компаньйонамъ: Рейнгольдъ громко захохоталъ, а Мира сдѣлалъ гримасу, замѣнявшую на лицѣ его улыбку.
   -- Прекрасно, баронъ! чудесно! вскричалъ кавалеръ.-- Ха, ха, ха! отослать сына-дьявола къ отцу! Это чрезвычайно остроумно!.. То-есть, это значитъ -- отослать его къ чорту?.. Правда, я самъ удивляюсь, что онъ такъ долго живетъ...
   -- Особенно при вашей ловкости, возразилъ Родахъ: -- мнѣ кажется, мальчишку гораздо легче спровадить, нежели стараго Гюнтера фон-Блутгаупта и жену его Маргариту...
   -- И да, и нѣтъ, сказалъ Хозе-Мира съ видомъ глубокаго знатока.
   -- И да, и нѣтъ, повторилъ Рейнгольдъ:-- во-первыхъ, мы совсѣмъ не знали, съ кѣмъ имѣемъ дѣло...
   -- А кромѣ того, прибавилъ докторъ со вздохомъ сожалѣнія:-- мы здѣсь не въ Германіи... Ахъ! г-нъ баронъ, вы не можете себѣ представить, какая разница между Парижемъ и славнымъ древнимъ замкомъ, наполненнымъ глупыми или подкупленными слугами, которыхъ можно было увѣрить въ чемъ угодно!..
   -- Здѣсь же, продолжалъ Рейнгольдъ: -- надобно дѣйствовать иначе... Нашъ другъ Несмеръ, вѣроятно, разсказалъ вамъ, какія мѣры мы употребили со старымъ Гюнтеромъ фон-Блутгауптомъ?
   -- Онъ все разсказалъ мнѣ, отвѣчалъ Родахъ:-- и я признаюсь, вы всѣ шестеро поступили такъ же хитро, какъ и смѣло.
   Рейнгольдъ пріосанился, а докторъ бросилъ на барона взглядъ, исполненный самодовольной важности.
   -- Но теперь, въ настоящихъ обстоятельствахъ, продолжалъ баронъ:-- вы не оправдываете того мнѣнія, которое я составилъ себѣ о вашей ловкости.
   -- Позвольте... началъ-было Рейнгольдъ.
   -- И я вижу, продолжалъ баронъ:-- мнѣ прійдется помочь вамъ, чтобъ скорѣе покончить съ юношей, жизнь котораго будетъ постоянно угрожать намъ и нарушать наше спокойствіе!
   Слова Родаха видимо радовали доктора. На лицѣ его, мнительномъ еще за нѣсколько минутъ, выражалось теперь нѣчто въ родѣ симпатіи. Съ каждымъ словомъ Родаха, онъ чувствовалъ къ нему болѣе и болѣе привязанности и уваженія.
   Кавалеръ же, напротивъ, былъ обиженъ. Самолюбіе его сильно пострадало отъ упрека, заключавшагося въ послѣднихъ словахъ Родаха.
   -- Конечно, г. баронъ, сказалъ онъ нѣсколько-обиженнымъ тономъ:-- ваша помощь будетъ намъ всегда полезна... Но теперь, въ настоящемъ обстоятельствѣ, я вынужденъ сказать вамъ, что она приходитъ нѣсколько-поздно...
   -- Какъ! вскричалъ Родахъ съ притворною радостью: -- не-ужели молодой человѣкъ уже...
   -- Отправленъ къ своему отцу, отвѣчалъ Рейнгольдъ съ гордостью.
   Родахъ сталъ весело потирать руки; холодное выраженіе лица, которое онъ сохранялъ до-сихъ-поръ, придавало контрастомъ своимъ особенный вѣсъ этому движенію удовольствія.
   Мира смотрѣлъ на него съ непритворною радостью, а Рейнгольдъ съ гордою скромностью наслаждался удовольствіемъ барона.
   Это удовольствіе было такъ живо, что въ искренности его невозможно было сомнѣваться. Еслибъ даже предположить, что компаньйоны сохранили еще нѣкоторую недовѣрчивость къ барону, такъ это движеніе должно было совершенно ихъ успокоить.
   Родахъ былъ не лучше ихъ: слѣдовательно, принадлежалъ къ ихъ шайкѣ. Онъ какъ-бы выдержалъ свой экзаменъ; Рейнгольдъ и Мира, не колеблясь ни минуты, выдали ему дипломъ на братство.
   -- Чортъ возьми назначенное свиданіе! весело вскричалъ кавалеръ.-- Я опоздаю получасомъ... да все равно! Я не могу долѣе противиться желанію дать вамъ, баронъ, болѣе-подробныя свѣдѣнія о молодомъ человѣкѣ, въ которомъ вы, по-видимому, принимаете такое живое участіе...
   Рейнгольдъ мигнулъ глазомъ; важный носъ доктора сморщился; Родахъ поклонился улыбаясь.
   -- Еслибъ я могъ найдти проклятое письмо, продолжалъ кавалеръ, заглядывая подъ кресло: -- извѣстія мои имѣли бы болѣе достоверный видъ... не знаю, куда оно дѣвалось... Найдется! Представьте себѣ, что этотъ мальчишка былъ, въ-продолженіе нѣсколькихъ лѣтъ, прикащикомъ въ домѣ Гельдберга...
   -- Въ домѣ Гельдберга! повторилъ Родахъ съ крайнимъ изумленіемъ.
   -- Да, въ домѣ Гельдберга, любезнѣйшій баронъ! подтвердилъ кавалеръ: -- онъ жилъ, водился съ нами, ѣлъ нашъ хлѣбъ, танцовалъ на нашихъ балахъ, а мы ничего не знали,-- ничего рѣшительно!.. Но это цѣлая исторія; пускай меня ждутъ, а я не могу не разсказать вамъ ее въ нѣсколькихъ словахъ. Вы, вѣроятно, знаете, что перваго ноября 1824 года, въ то самое время, когда мы имѣли полное право надѣяться, что все кончено, сыновья Ульриха съиграли съ нами прескверную шутку въ замкѣ Блутгауптъ...
   -- Они унесли ребенка? сказалъ Родахъ.
   -- Они вдругъ явились изъ-подъ пола, точно демоны! вскричалъ кавалеръ.-- Мы не спали цѣлую ночь и исправно подвели къ концу дѣло весьма-немаловажное... Разумѣется, мы были порядочно взволнованы, какъ вдругъ, откуда ни возьмись, между двумя трупами и колыбелью, явились три побочные сына Ульриха въ своихъ красныхъ плащахъ. Признаться, струсили... даже храбрый, неустрашимый и непобѣдимый Яносъ бросилъ саблю и убѣжалъ, ревя во все горло. Мы поспѣшили за нимъ, а побочные сыновья между-тѣмъ распорядились... Да; еслибъ они не были изгнаны и осуждены въ то уже время, такъ мы не скоро бы раздѣлались съ нѣмецкими судьями!
   "Но, по счастію, полиція столько же ненавидѣла ихъ, какъ любила насъ. Они не дерзнули принять какія-либо мѣры противъ насъ и удовольствовались только тѣмъ, что унесли съ собою ребенка.
   "Но и этого было уже много. Они взяли съ собою служанку и пажа, которые могли послужить свидѣтелями въ случаѣ надобности и поставить насъ въ весьма-затруднительное положеніе..."
   -- Позвольте мнѣ прервать вашъ разсказъ, г. кавалеръ, сказалъ Родахъ: -- Цахеусъ Несмеръ часто разсказывалъ мнѣ эту исторію; слѣдовательно, я все, знаю... Пажъ и служанка поселились по-ту-сторону Гейдельберга съ ребенкомъ. Побочные сыновья снабжали ихъ деньгами, которыя доставали неизвѣстно откуда...
   -- Они, можетъ-быть, грабили, проворчалъ докторъ.
   -- Можетъ-быть. Вы стали искать сына-дьявола, нашли его и похитили...
   -- То-есть, похитилъ Маджаринъ, сказалъ Рейнгольдъ.
   -- Все это я знаю, продолжалъ Родахъ:-- но скажите мнѣ, что сталось съ ребенкомъ послѣ этого похищенія?
   -- Ребенку было тогда около пяти лѣтъ, отвѣчалъ Рейнгольдъ: -- и мы рѣшились отправить его во Францію, по весьма-глупой причинѣ... У нашего добраго товарища Яноса всегда были престранные предразсудки! Онъ ни за что не хотѣлъ лишить ребенка жизни, привезъ его въ Парижъ и отдалъ на руки какой-то женщинъ, торгующей теперь въ Тамплѣ... Эту женщину зовутъ мадамъ Батальёръ.
   "Ребенокъ прожилъ у ней два или три года; потомъ, въ одинъ прекрасный день, пропалъ. Мадамъ Батальёръ, которой не заплатили за прошлую треть, не трудилась искать его.
   "Вы легко можете догадаться, что съ нимъ тогда сталось: онъ бродилъ по городу и, вѣроятно, нищенствовалъ.
   "Однажды я вышелъ изъ биржи. Въ карманѣ у меня былъ бумажникъ, наполненный банковыми билетами и векселями. Когда я садился въ карету, мнѣ послышалось, что дѣтскій голосъ кричалъ мнѣ въ-слѣдъ; но я не обратилъ на него вниманія, полагая, что это какой-нибудь нищій... Надобно вамъ замѣтить, что я поставилъ себѣ за правило не давать милостыни, чтобъ не поощрять негодныхъ тунеядцевъ...
   "Лошади мои бѣжали скорой рысью; прежній дѣтскій крикъ слышался за каретой; я замѣчалъ этотъ крикъ только потому, что онъ мѣшалъ мнѣ совершенно углубиться въ занимавшій меня тогда предметъ.
   "Карета въѣхала на дворъ нашего дома. Выходя изъ нея, я, по привычкѣ, поднесъ руку къ своему боковому карману... въ немъ ничего не было... Я сталъ рыться, искать: бумажникъ мой пропалъ!
   "Тогда я вспомнилъ дѣтскій голосъ, кричавшій за мною, и неясная надежда заставила меня воротиться назадъ.
   "Я прошелъ недалеко. На углу Улицы-Виль-л'Эвёкъ, на томъ самомъ мѣстѣ, гдѣ я слышалъ послѣдній крикъ, сидѣлъ на столбикѣ ребенокъ въ рубищѣ, прижавъ руки къ высоко-подымавшейся груди. Потъ, крупными каплями катился по лицу его; онъ, казалось, до того усталъ, что почти задыхался.
   "Но лишь-только онъ увидѣлъ меня, какъ вскочилъ и, размахивая моимъ бумажникомъ, побѣжалъ ко мнѣ на встрѣчу.
   "Ребенокъ былъ очень-хорошъ собою, денегъ въ моемъ бумажникѣ было много; но въ-особенности въ немъ была записка, которая могла повредить мнѣ... все это такъ меня обрадовало, что -- вѣдь и умнѣйшіе люди дѣлаютъ иногда глупости!-- что я сжалился, какъ дуракъ, надъ малюткой, отдалъ его въ школу и въ-послѣдствіи опредѣлилъ въ домъ Гельдберга..."
   -- Ахъ, г. кавалеръ! сказалъ Родахъ съ прежнею холодностью: -- я не узнаю васъ въ этомъ поступкѣ!
   -- Конечно, возразилъ Рейнгольдъ, стараясь въ самомъ дѣлѣ извиниться:-- я самъ не знаю, какъ это со мною случилось. Но, повторяю вамъ, бываютъ случаи, когда и умнѣйшіе люди не знаютъ, что дѣлаютъ... Впрочемъ, можетъ-быть, это послужило и къ лучшему?.. Еслибъ ребенокъ совершенно исчезъ у насъ изъ вида, такъ какой-нибудь злой случай могъ бы столкнуть его съ побочными сыновьями, между-тѣмъ, какъ теперь...
   -- Правда, сказалъ Родахъ: -- нѣтъ худа безъ добра... Но какъ же вы узнали, что это онъ!
   -- О! мы узнали это нескоро... Въ конторѣ у насъ всѣ были чрезвычайно-довольны имъ; онъ исполнялъ свои дѣла прекрасно, и я самъ невольно къ нему привязался. Но я всегда былъ счастливъ, и изъ десяти ошибокъ, которыя дѣлаю, случай или судьба непремѣнно поправитъ девять... Представьте себѣ, что нашъ молодецъ влюбился -- и въ кого же? Въ молодую дѣвушку, на которой я самъ собираюсь жениться!
   -- Въ дочь виконтессы д'Одмеръ? съ живостью спросилъ Родахъ.
   -- А вы почему знаете? спросилъ кавалеръ.-- Да, именно... Онъ влюбился въ мамзель д'Одмеръ... Мнѣ кажется, прости Господи! что и она, глупенькая, была неравнодушна къ нему. Это было опасно... Очень-понятно, что я ничего не сказалъ виконтессѣ, которая такъ проста, что готова была бы взять молодыхъ людей за руки и благословить ихъ на законный бракъ... Я рѣшился лучше дѣйствовать на самого Франца, т. е. выслать его изъ Парижа и помѣстить къ одному изъ нашихъ пріятелей, фан-Прэту или Яносу.
   "Однажды вечеромъ, я пошелъ къ нему въ маленькую квартирку, которую онъ занималъ въ Анжуйской-Улицѣ. Его не было еще дома. Однакожь, привратница впустила меня къ нему.
   "Нашъ молодчикъ былъ порядочный игрокъ и расточитель, а потому квартирка его имѣла весьма-жалкую мёблировку. Я сѣлъ, чтобъ подождать его и отъ скуки, безъ всякаго дурнаго намѣренія, принялся разсматривать бѣдное убранство комнатки.
   "Вдругъ взоръ мой остановился на медальйонѣ, величиною въ пяти-франковую монету, висѣвшемъ на стѣнкѣ надъ его кроватью.
   "Въ этомъ медальйонѣ былъ портретъ. Мнѣ сначала показалось, что это портретъ Денизы д'Одмеръ.
   "Но я ошибался.-- Если вы помните графиню Маргариту, то, взглянувъ на Денизу, увидите, что не трудно было ошибиться.-- Дениза удивительно-похожа на свою тётку.
   "Итакъ, въ медальйонѣ былъ портретъ графини Маргариты! Вокругъ него была даже рамка, сплетенная изъ русыхъ волосъ... У Денизы волосы каштановые... Но вы знаете, какъ графиня Маргарита походила на виконтессу Елену..."
   -- Всѣ члены дома Блутгаупта похожи другъ на друга, равнодушно замѣтилъ Родахъ:-- говорятъ даже, что я, потомокъ одной изъ графинь блутгауптскихъ, вышедшей за дѣда моего Альберта фон Родаха, имѣю нѣкоторыя родственныя черты съ членами блутгауптскаго дома...
   -- Удивительное сходство! внезапно вскричалъ докторъ:-- такое, что я даже подумалъ...
   Онъ замолчалъ, какъ-бы боясь вполнѣ выговорить свою мысль.
   -- Нѣтъ! вскричалъ Рейнгольдъ:-- я не нахожу большаго сходства между господиномъ барономъ и Блутгауптами, которыхъ я хорошо зналъ... Но Францъ былъ изумительно-похожъ на графиню Маргариту, а слѣдовательно и на Денизу д'Одмеръ... Не могу постигнуть, какъ это сходство не поразило меня съ перваго раза!
   "Но возвратимся къ нашему разсказу. Вмѣсто того, чтобъ дождаться молодаго человѣка, я поспѣшно сошелъ внизъ. Мысли мои приняли совершенно-другое направленіе. Я уже не хотѣлъ его посылать ни въ Англію, ни въ Нидерландію, а подальше..."
   -- Стало быть, вы узнали его только по одному этому обстоятельству? по медальйону? спросилъ Родахъ.
   -- Кажется, этого было довольно! отвѣчалъ Рейнгольдъ: -- это мнѣ открыло глаза. Я припомнилъ черты молодаго человѣка и убѣдился въ то же мгновеніе... Впрочемъ, у меня было средство убѣдиться еще болѣе, и я употребилъ это средство.
   "Случайно встрѣтился я въ Тамплѣ съ мадамъ Батальёръ, которой, лѣтъ четырнадцать или пятнадцать назадъ, нашъ другъ Маджаринъ ввѣрилъ ребенка.
   "Въ тотъ же вечеръ отправился я къ ней и сталъ ее разспрашивать.-- Она отвѣчала, что ребенка, котораго отдали ей на воспитаніе, звали только Францомъ. Другаго имени у него не было. Но это еще не все: она помнила даже медальйонъ и сказала, что сняла съ него золотую рамку, замѣнивъ ее мѣднымъ ободочкомъ.
   "На другой день, я приказалъ начальнику Франца пожурить его за что бы то ни было. Молодой человѣкъ разсердился, сталъ грубить, и его выгнали.
   "Вамъ, можетъ-быть, покажется, что не слѣдовало дѣйствовать такъ скоро. На это я долженъ отвѣчать, что къ намъ ежедневно приходятъ люди, жившіе долгое время въ Германіи. Случай могъ устроить какую-нибудь непріятную встрѣчу...
   "Впрочемъ, хоть мы и исключили его изъ нашей конторы, я, однакожь, не выпускалъ его изъ вида. Онъ перемѣнилъ квартиру, но я поручилъ одному человѣку слѣдить за нимъ и зналъ все, что онъ дѣлалъ.
   "Мнѣ бы никогда и на мысль не пришло отправить его... къ отцу, какъ вы говорите, потому-что онъ самъ велъ такую жизнь, что скоро умеръ бы съ голода, еслибъ ко мнѣ не дошли весьма-неблагопріятныя вѣсти, чрезъ одного почтеннаго, добраго человѣка, ходящаго по дѣламъ моимъ въ Тамплѣ.
   "Надо замѣтить вамъ, господинъ баронъ, весьма странное обстоятельство: въ Тамплѣ есть цѣлое общество, состоящее изъ прежнихъ блутгауптскихъ слугъ и васалловъ..."
   -- Не-уже-ли? вскричалъ Родахъ.
   -- Ихъ тамъ по-крайней-мѣрѣ человѣкъ двадцать-пять, продолжалъ кавалеръ, преувеличивая число, чтобъ придать болѣе интереса своему разсказу:-- и всѣ они люди добрые, но безхарактерные, влюбленные въ своихъ старыхъ господъ, поступавшихъ съ ними какъ съ собаками, и питающіе безсмысленную ненависть къ настоящимъ владѣтелямъ замка... Правда, они не могутъ ничего намъ сдѣлать; но положимъ, что имъ удалось бы найдти сына Гюнтера,-- ихъ свидѣтельство и дурное расположеніе къ намъ могло бы имѣть непріятныя послѣдствія.
   "Я поручилъ своему агенту, также нѣкогда бывшему васаллу Блутгаупта, разузнать намѣренія и надежды его товарищей.-- Онъ человѣкъ весьма-хитрый, остающійся въ добрыхъ сношеніяхъ съ своими земляками, и въ то же время дешево продающій мнѣ ихъ секреты..."
   -- А какъ его зовутъ? равнодушно спросилъ Родахъ.
   -- Іоганномъ, отвѣчалъ кавалеръ: -- онъ содержитъ съ женой своей харчевню Жирафа, гдѣ потчуетъ пресквернымъ виномъ... Если вамъ нужно имѣть свѣдѣнія о комъ-нибудь изъ этого тяжелаго стада Нѣмцевъ, рекомендую вамъ Іоганна: вы останетесь имъ довольны...
   -- Благодарю, возразилъ баронъ: -- при случаѣ онъ можетъ мнѣ пригодиться... Но, пожалуйста, разсказывайте далѣе...
   -- Около того времени, продолжалъ Рейнгольдъ:-- Іоганнъ долженъ былъ представить мнѣ счеты... Онъ пришелъ ко мнѣ и разсказалъ, что между Нѣмцами носились неясные слухи, будто-бы сынъ Блутгаупта въ Парижѣ; они намѣревались отъискать его и помогать ему всѣми средствами.
   "Я не показалъ ни малѣйшаго безпокойства предъ Іоганномъ; но слова его заставили меня крѣпко задуматься... Наконецъ, я рѣшился разомъ покончить съ молодчикомъ, безпрестанно угрожавшимъ спокойствію и безопасности дома Гельдберга.
   "Докторъ Мира помогъ мнѣ придумать планъ, къ приведенію котораго въ исполненіе я и приступилъ немедленно.
   "Францъ попалъ въ весьма-дурное общество и цѣлые дни проводилъ въ трактирахъ. Я оттискалъ одного изъ своихъ агентовъ, нѣкоего Вердье, и обѣщалъ ему хорошее награжденіе, если ему удастся затѣять ссору съ молодымъ человѣкомъ.-- Вердье охотно согласился; онъ отлично дерется на шпагахъ и встрѣчался уже нѣсколько разъ съ Францомъ въ трактирахъ.
   "Агентъ мой пошелъ въ трактиръ, гдѣ Францъ проводилъ цѣлые дни и, ужь не помню, какимъ образомъ ему удалось заставить молодаго человѣка выплеснуть ему въ лицо стаканъ пива.
   "Оскорбленіе было публичное. Францъ вызванъ на дуэль и... такъ-какъ они дрались сегодня на разсвѣтѣ, то, вѣроятно, теперь прошло уже около десяти часовъ съ-тѣхъ поръ, какъ послѣдній потомокъ дома блутгауптскаго отправился къ своимъ праотцамъ..."
   -- Вы такъ думаете? спросилъ Родахъ.
   -- Я въ томъ увѣренъ, любезный баронъ!
   -- Это обстоятельство для меня такъ же важно, какъ и для васъ, и я желалъ бы имѣть доказательства...
   -- Куда дѣвалось это проклятое письмо? вскричалъ Рейнгольдъ съ досадой: -- надѣюсь, оно убѣдило бы васъ!..
   Онъ всталъ, опять принялся искать и вдругъ замѣтилъ что-то бѣлое подъ цоколемъ часовъ. Рейнгольдъ радостно вскрикнулъ. Точно, это было письмо, небрежно брошенное на каминъ и проскользнувшее за часы.
   Рейнгольдъ поднялъ письмо надъ головой и вскричалъ:
   -- Не угодно ли держать пари въ пятьсотъ луидоровъ, что молодчикъ нашъ убитъ?
   -- Я никогда не бьюсь объ закладъ, холодно возразилъ Родахъ: -- пожалуйста, читайте скорѣе.
   Кавалеръ съ самодовольной улыбкой посмотрѣлъ на письмо; потомъ медленно сталъ распечатывать его.
   Родахъ слѣдилъ за всѣми его движеніями съ жаднымъ любопытствомъ.
   

II.
Любовь Хозе-Мира.

   Кавалеръ фон-Рейнгольдъ нарочно подстрекалъ мнимо-нетерпѣливое любопытство барона. Съ разсчитанною медленностью рвалъ онъ конвертъ письма отъ Вердье и лукаво улыбался.
   Баронъ такъ хорошо игралъ роль любопытнаго, что докторъ, опасаясь вывести его изъ терпѣнія, счелъ за нужное вмѣшаться въ дѣло.
   -- Полноте, кавалеръ! вскричалъ онъ: -- ваше ребячество неумѣстно... Дѣло серьёзное и г. баронъ ждетъ.
   -- Да, да, онъ ждетъ! вскричалъ Рейнгольдъ засмѣявшись: -- это я самъ вижу... Если бъ у меня не было теперь важнаго дѣла, не пощадилъ бы я г. барона и заставилъ бы долго прождать за то, что онъ намъ не вѣритъ... Но я и такъ ужь опоздалъ...
   Онъ сорвалъ конвертъ и развернулъ письмо.
   Едва пробѣжалъ онъ первыя строки, какъ тщеславная, самодовольная улыбка будто по волшебству исчезла съ лица его.-- Онъ поблѣднѣлъ подъ румянами, которыми было вымазано лицо его... брови его нахмурились, и морщины на лбу приподняли тщательно-приглаженный край его парика.
   -- Что же? что же? вскричалъ докторъ, испуганный этими недобрыми признаками:-- не испортилось ли дѣло?
   -- Кажется, проговорилъ Родахъ холодно: -- письмо не содержитъ въ себѣ ожидаемаго извѣстія...
   Рейнгольдъ произнесъ проклятіе и сжалъ кулакъ.
   -- А, злодѣй! вскричалъ онъ:-- негодяй!.. Онъ боленъ, раненъ, и проситъ, чтобъ я помогъ ему!.. Какъ бы не такъ!.. Ахъ онъ бродяга, разбойникъ! Я жь ему отплачу!..
   Кавалеръ съ трудомъ говорилъ; лицо его побагровѣло.
   -- Какъ! вскричалъ баронъ: -- вашъ удалецъ раненъ мальчишкой?..
   Рейнгольдъ съ бѣшенствомъ смялъ письмо.
   -- Чортъ его знаетъ! онъ разсказываетъ мнѣ цѣлый романъ... Негодяй!.. Кто бы могъ этого ожидать!..
   -- Но, наконецъ, что жь онъ говоритъ? спросилъ Хозе-Мира.
   Вмѣсто отвѣта, Рейнгольдъ швырнулъ письмо въ каминъ, но попалъ имъ въ стѣну и измятая бумага, отскочивъ, упала къ ногамъ барона.
   Послѣдній наклонился и очень-равнодушно поднялъ письмо.
   -- Можно мнѣ прочесть?.. или сжечь? спросилъ онъ.
   -- Дѣлайте, что хотите!.. возразилъ Рейнгольдъ, пожавъ плечами: -- мерзавецъ!..
   Родахъ выправилъ бумагу и сталъ читать вслухъ:
   "Почтеннѣйшій кавалеръ..."
   -- Почтеннѣйшій кавалеръ! повторилъ Рейнгольдъ, заскрежетавъ зубами:-- какая дерзкая фамильярность!.. Негодяй!
   Баронъ продолжалъ:

"Почтеннѣйшій кавалеръ,

   "Я надѣялся сегодня утромъ сообщить вамъ пріятную новость, но адскій случай разстроилъ все, и это стоитъ мнѣ дороже, нежели вамъ..."
   -- Дороже, нежели мнѣ! прошипѣлъ Рейнгольдъ: -- вотъ дуракъ-то!..
   "Всѣ мѣры, какъ вамъ извѣстно, были приняты", продолжалъ читать Родахъ:-- "мы должны были встрѣтиться съ молодымъ человѣкомъ въ Булоньскомъ-Лѣсу, въ семь часовъ утра. Я, какъ слѣдуетъ благородному человѣку, явился первый; но, вмѣсто ожидаемаго молокососа..."
   -- Еще шутитъ! проворчалъ Рейнгольдъ.
   "Но вмѣсто ожидаемаго молокососа", продолжалъ баронъ: -- "встрѣтилъ долговязаго Нѣмца, съ которымъ у меня была когда-то ссора за карты... Этотъ долговязый, чортъ-знаетъ откуда, узналъ весьма-непріятныя для насъ вещи, за которыя я могу отправиться туда, куда не имѣю никакой охоты ѣхать..."
   -- На галеры, разбойникъ, на галеры! проворчалъ опять Рейнгольдъ.
   "Однакожь", продолжалъ баронъ:-- "когда онъ сталъ уговаривать меня, чтобъ я оставилъ молодаго человѣка въ покоѣ, я отказалъ ему на отрѣзъ. Тогда онъ заставилъ меня взяться за шпагу, и, минуту спустя, остріе его шпаги сидѣло у меня въ груди на два дюйма глубины, по-крайней-мѣрѣ..."
   Баронъ опустилъ письмо и, казалось, задумался.
   -- О, это ему не пройдетъ даромъ! вскричалъ Рейнгольдъ.
   -- Не горячитесь, господинъ кавалеръ! сказалъ Родахъ почти строгимъ голосомъ:-- это дѣло надобно хорошенько обдумать... Оно чрезвычайно-важно и доказываетъ, что у молодаго человѣка есть тайные покровители...
   -- Правда! вскричалъ Хозе-Мира съ мрачнымъ видомъ.
   -- Конечно, правда!.. прибавилъ Рейнгольдъ: -- по, можетъ-быть, негодяй Вердье вретъ?..
   -- Съ какой же стати ему лгать? спросилъ баронъ.
   Рейнгольдъ хотѣлъ-было опять осыпать ругательствами несчастнаго Вердье, но удержался; онъ начиналъ уже другими глазами смотрѣть на дѣло.
   -- Правда! повторилъ онъ: -- если Вердье не лжетъ, такъ это предвѣщаетъ намъ грозу... Да кто жь этотъ таинственный защитникъ?
   Баронъ пожалъ плечами.
   -- Позвольте мнѣ дочитать письмо, сказалъ онъ.
   "Положивъ меня на мѣстѣ, Нѣмецъ исчезъ неизвѣстно куда. Меня свезли въ мою мансарду, приставили ко мнѣ доктора, но у меня нѣтъ ни одного су, и я долженъ прибѣгнуть къ вашему великодушію."
   Кавалеръ отрицательно покачалъ головою.
   "Вы, вѣроятно, помните, что вы мнѣ обѣщали. Я раненъ по вашей милости, и потому вы обязаны вознаградить меня. Впрочемъ, въ другой разъ мы будемъ счастливѣе.
   "Во ожиданіи вашего посѣщенія или благосклоннаго отвѣта, остаюсь преданный вамъ,

"Ж. Б. Вердье,
No 9, въ улицѣ Пьеръ-Леско".

   Баронъ разорвалъ письмо на мелкіе куски и бросилъ ихъ въ огонь, оставивъ у себя въ рукѣ только маленькій лоскутокъ, на которомъ былъ написанъ адресъ Вердье; потомъ, скрестивъ руки на груди, опустился на спинку кресла.
   Рейнгольдъ совершенно растерялся. Этотъ ударъ поразилъ его неожиданно и въ самую минуту его торжества. Онъ самъ не умѣлъ выпутаться изъ бѣды, а большею частію дѣйствовалъ по внушенію другихъ. Въ эту же минуту у него рѣшительно не было ни одной идеи; устрашенному уму его представлялись въ будущемъ новыя опасности, новая борьба.
   У молодаго человѣка, котораго онъ считалъ беззащитнымъ, были тайные покровители!..
   И, вѣроятно, эти люди были сильны и бдительны, если имъ удалось открыть заговоръ, угрожавшій послѣднему изъ Блутгауптовъ... А если они сильны, то, вѣроятно, не ограничатся тайнымъ покровительствомъ молодому человѣку и вскорѣ вступятъ въ открытую борьбу съ его гонителями...
   Тѣ же мысли занимали доктора; только онъ углублялся нихъ болѣе и выводилъ заключенія:
   -- Надобно дѣйствовать осторожнѣе, сказалъ онъ послѣ краткаго молчанія: -- и, во-первыхъ, помочь несчастному Вердье; иначе онъ можетъ поставить насъ въ затруднительное положеніе!
   -- Я самъ того же мнѣнія, прибавилъ баронъ Родахъ: -- и, если вы позволите мнѣ сказать, что я думаю, я посовѣтую вамъ поберечь этого Вердье и не отказывать въ его просьбѣ... Богъ-знаетъ, что можетъ случиться!
   -- Я думаю, замѣтилъ докторъ: -- что г. Фон-Рейнгольдъ долженъ немедленно отправиться къ Вердье, чтобъ получить болѣе-подробныя свѣдѣнія о томъ, какъ было дѣло.
   Старый Францъ былъ упрямъ.
   -- Ни за что не пойду я къ этому негодяю! вскричалъ онъ съ прежнимъ гнѣвомъ: -- пусть онъ околѣваетъ въ своей канурѣ, я не тронусь съ мѣста, чтобъ помочь ему. Онъ обманулъ меня самымъ низкимъ образомъ и я не хочу его знать!..
   -- Но... началъ докторъ.
   -- Не пойду, ни за что не пойду!.. И кто знаетъ? можетъ-быть, это письмо одна уловка, чтобъ заманить меня въ какую-нибудь западню?
   -- Это очень можетъ быть, сказалъ Родахъ: -- но со мною случались болѣе страшныя приключенія... и, если вамъ угодно, я самъ пойду къ этому Вердье.
   Рейнгольдъ съ досадой пожалъ плечами, между-тѣмъ, какъ докторъ благодарилъ съ жаромъ.
   -- Теперь, продолжалъ Родахъ: -- не стану долѣе удерживать г. кавалера Рейнгольда, у котораго отъ души прошу извиненія въ томъ, что задержалъ его такъ долго... Но я не желалъ бы, чтобъ онъ оставилъ насъ, находясь еще подъ вліяніемъ непріятнаго впечатлѣнія, произведеннаго чтеніемъ этого письма... Нѣсколько минутъ тому, я предлагалъ свою помощь дому Гельдберга; теперь повторяю свое предложеніе и хоть не ручаюсь за успѣхъ, но смѣло могу подать нѣкоторую надежду...
   -- Развѣ у васъ есть какое-нибудь средство? съ живостію спросилъ Рейнгольдъ.
   -- Мнѣ приходилось бороться съ большими трудностями, возразилъ Рддахъ: -- и я выходилъ побѣдителемъ. Итакъ, смѣло могу сказать вамъ: будьте спокойны...
   Лицо Рейнгольда прояснилось; онъ всталъ и дружески пожалъ руку барону.
   -- Вы наше провидѣніе, господинъ баронъ! сказалъ онъ вслухъ; потомъ, наклонившись къ уху Родаха, прибавилъ: -- Не забудьте, что черезъ часъ я жду васъ къ себѣ.
   Родахъ поклонился. Рейнгольдъ вышелъ.
   Лишь-только онъ затворилъ за собою дверь, какъ докторъ придвинулъ свое кресло къ креслу Родаха и старался придать себѣ ласковый видъ. Надобно сказать, что старанія его были почти тщетны, потому-что, вмѣсто улыбки, на лицѣ его выразилась какая-то гримаса.
   Придвинувшись ближе къ барону, онъ вынулъ изъ кармана большую золотую табакерку и въ размышленіи сталъ ее поглаживать.
   Это продолжалось около секунды. Потомъ онъ положилъ табакерку на мраморный карнизъ камина и съ живостію началъ потирать руки, мигая то однимъ, то другимъ глазомъ.
   Баронъ ждалъ, не говоря ни слова.
   Докторъ кашлянулъ, взялъ въ ротъ какую-то пастилку отъ кашля и пригладилъ свои жесткія брови.
   Родахъ все ждалъ, не намѣреваясь начинать разговора.
   -- Да, да, сказалъ наконецъ докторъ, вздохнувъ изъ глубины души:-- да, такъ... такъ... теперь я самъ убѣжденъ въ томъ...
   -- Въ чемъ? спросилъ Родахъ.
   -- Въ томъ, что вы, господинъ баронъ, провидѣніе дома Гельдберга... Не скрою отъ васъ, что сначала у меня было подозрѣніе...
   -- Какое же?
   -- Пустое, ничтожное. Надо признаться вамъ, господинъ баронъ, что еслибъ вы даже были тотъ, за кого я васъ сначала принялъ, такъ я бы готовъ былъ помогать вамъ всѣми силами... Вы еще не знаете, какъ глубоко я презираю людей, съ которыми мы сейчасъ бесѣдовали!..
   -- Своихъ компаньйоновъ?
   -- Моихъ компаньйоновъ, отвѣчалъ докторъ вздохнувъ: -- да, г-нъ баронъ, моихъ компаньйоновъ, къ-сожалѣнію!
   Первое начало было сдѣлано. Мира могъ теперь говорить хоть до завтра.
   -- Мы еще поговоримъ объ этихъ господахъ, продолжалъ онъ: -- я сказалъ вамъ, что сначала принялъ васъ за сообщника нашихъ враговъ... даже за одного изъ враговъ... Но всѣ мои подозрѣнія разсѣялись мало-по-малу. Съ-тѣхъ-поръ, какъ мы вмѣстѣ, я не перестаю наблюдать за вами, и все, что я видѣлъ, все, о чемъ догадался, внушило мнѣ полную къ вамъ довѣренность... Если домъ Гельдберга можетъ еще быть спасенъ, такъ только вами, вами одними!..
   Родахъ молча поклонился.
   -- Ваши собственныя выгоды требуютъ того, продолжалъ докторъ:-- и я душевно радуюсь, что вижу наконецъ человѣка между нами!
   -- Стало-быть, вы имѣете причины жаловаться на своихъ компаньйоновъ? спросилъ баронъ.
   -- Жаловаться? мало того! отвѣчалъ докторъ Хозе-Мира, понизивъ голосъ.-- Я имѣю причины ненавидѣть, презирать ихъ... Простите мнѣ мою откровенность, г. баронъ, но я хочу, чтобъ домъ Гельдберга былъ спасенъ, и потому считаю необходимымъ объяснить, съ какими людьми вы будете имѣть дѣло... Старый Моисей, какъ вамъ извѣстно, совершенно удалился отъ дѣлъ; онъ человѣкъ рѣдкій въ коммерческихъ дѣлахъ, но Богъ-знаетъ, чѣмъ онъ теперь занимается! Итакъ, на него полагаться нельзя... Сынъ его, Авель, гордъ и малодушенъ, ума вялаго, испорченъ случаемъ, доставившимъ ему нѣкоторую репутацію между биржевыми глупцами...
   -- Вы очень-строги, сказалъ баронъ.
   -- Я справедливъ!.. Кавалеръ Рейнгольдъ былъ бы человѣкъ совершенный, еслибъ судьба оставила его на прежнемъ мѣстѣ... то-есть, на мѣстѣ промышленика низшаго разряда. Онъ лжетъ довольно-искусно и наглость его можетъ обмануть многихъ; онъ умѣлъ придать себѣ манеры, довольно-близкія къ манерамъ большаго свѣта, и мнѣ случалось встрѣчать глупцовъ, называющихъ его образцомъ свѣтскости... По-несчастію, судьба поставила его однимъ изъ начальниковъ огромнаго банкирскаго дома и это-то совершенно сбило его съ толку... Еслибъ первый актёръ какого-нибудь бульварнаго театра вздумалъ выйдти на сцену Французскаго Театра, его бы освистали: такъ точно пройдоха, славящійся между третьестепенными биржевыми промышлениками, не съумѣетъ владѣть мильйонами... Бѣдный умъ Рейнгольда сбился съ толку; онъ вообразилъ себя великимъ экономистомъ, сталъ дѣлать глупости, чтобъ скрыть свою неспособность, и довелъ свое ничтожное тщеславіе до смѣшнаго... Онъ главный виновникъ удаленія отъ дѣлъ стараго Моисея: онъ пустился въ нелѣпыя спекуляціи, мысль о которыхъ могла родиться только въ его пустой головѣ!..
   -- Эти попытки и спекуляціи, вѣроятно, повредили кредиту дома? спросилъ Родахъ.
   -- Нѣтъ, возразилъ докторъ: -- благодаря Бога, Рейнгольдъ въ этомъ отношеніи еще довольно-хитеръ. Спекуляціи его ограничивались большею частію извлеченіемъ выгодъ изъ нищеты, а нищета, неумѣющая защищаться, не находитъ и силъ жаловаться!.. Человѣкъ съ умомъ могъ бы извлечь изъ этого огромную пользу!.. Отнимайте у нищаго половину его насущнаго хлѣба, и васъ же назовутъ филантропомъ... Тампльская спекуляція,-- дѣло отвратительное, потому-что лишаетъ бѣдняковъ доброй половины ихъ дохода,-- дала Рейнгольду репутацію рѣдкаго филантропа... Но самое опасное заключается во множествѣ его предпріятій и въ правѣ брать изъ нашей кассы сколько ему заблагоразсудится... Рейнгольдъ въ нашемъ домѣ тягостное бремя, отвратительное зло, могущее сдѣлаться смертельнымъ, если мы не поспѣшимъ искоренить его вовремя...
   -- Вамъ, какъ доктору, легче всего искоренить это зло, сказалъ Родахъ.
   -- Господинъ баронъ! возразилъ докторъ: -- мнѣ надобно переговорить съ вами о дѣлахъ крайней важности, и я увѣренъ, что вы не раскаетесь, согласившись выслушать меня... Но прежде все то, я долженъ сказать вамъ нѣсколько словъ о трехъ дочеряхъ стараго Гельдберга... Младшая изъ нихъ еще ребенокъ. Она не знаетъ ничего о томъ, что дѣлается въ домѣ, и старшія сестры не успѣли еще погубить ее...
   Въ первый разъ съ самаго начала этого разговора, на лицѣ Родаха выразилось участіе.
   -- Средняя, продолжалъ докторъ: -- была бы прекрасною женщиной, еслибъ у нея не было старшей сестры. У старшей же есть мужъ, человѣкъ нѣкогда весьма-богатый, но теперь разорившійся по милости жены... Она прекрасна, какъ ангелъ, и зла, какъ демонъ... Еслибъ не она, такъ у насъ въ настоящую минуту было бы въ кассѣ не менѣе двухъ мильйоновъ!
   -- Развѣ у нея есть четвертый ключъ? спросилъ баронъ.
   -- Нѣтъ, отвѣчалъ Мира: -- но она пользовалась однимъ изъ нашихъ ключей.
   -- Куда же она дѣвала столько денегъ?
   -- Она играетъ страстно -- и выигрываетъ чаще, нежели проигрываетъ... Она должна быть очень-богата!.. У нея есть, вѣроятно, агентъ, которому она отдаетъ свои деньги... Это престранная женщина -- характера твердаго, ума обширнаго, но безъ сердца... безъ жалости, по-крайней-мѣрѣ!-- поправился докторъ, проведя рукою по лбу:-- въ сердцѣ ея таится глубокая любовь, которая могла довести ее до высокой добродѣтели, а между-тѣмъ глубоко погрузила въ порокъ... Это существо необъяснимое, понимающее добро, но предавшееся злу; женщина рѣшительная, смѣлая, готовая на все и умѣющая скрывать всѣ свои ощущенія... Она -- женщина по безпорядочной прихоти, по пылкимъ страстямъ; мужчина -- по непоколебимой волѣ; демонъ -- по холодному коварству и умѣнію обманывать!
   Маска ледянаго педантизма, обыкновенно покрывавшая лицо доктора, исчезла. На устахъ его была горькая, грустная улыбка; въ глазахъ мечтательная задумчивость, и слова какъ-бы невольно лились изъ устъ.
   -- Я зналъ ее ребенкомъ, продолжалъ онъ медленно и смягченнымъ голосомъ.-- Мнѣ кажется, тогда душа ея была прелестна!.. Я зналъ ее молодою дѣвушкою: тогда мысли ея были непорочны, чисты... Кто объяснитъ, что такое женщина!.. Судя по настоящему, я не смѣю вѣрить въ прошедшее... Въ-продолженіе нѣсколькихъ мѣсяцевъ, она держалась въ равновѣсіи между тѣмъ, что люди привыкли называть добромъ и зломъ... Какую бы дорогу избрала она, еслибъ была предоставлена себѣ одной,-- не знаю... Но вѣроятно, какой-то таинственный голосъ нашептывалъ ей слова обольщенія... На пути своемъ, она встрѣтила человѣка, который сказалъ ей, что добродѣтель ложь, что другаго міра нѣтъ... человѣка коварно-насмѣшливаго, глубоко и искренно-невѣрующаго; человѣка, съ наслажденіемъ остановившаго порывы юной, дѣвственной души и старавшагося преобразовать ее по образу своей души отжившей, завядшей... Этотъ человѣкъ любилъ ее пламенно, страстно и... обольстилъ ее...
   Докторъ замолчалъ, съ трудомъ переводя дыханіе; дикій, хищный пламень вспыхнулъ въ глазахъ его.
   -- Торжество его было упоительно! продолжалъ онъ взволнованнымъ голосомъ.-- Сара была очаровательна, какъ перлъ восточный... Никогда еще за долю одной дочери Еввы не досталось столько прелестей... Человѣкъ, обольстившій ее, далеко уже переступилъ за лѣта молодости: онъ могъ бы быть отцомъ своей любовницы; но съ раннихъ лѣтъ этотъ человѣкъ удерживалъ порывы своего сердца и весь предавался уединеннымъ занятіямъ... Онъ никогда до того времени не любилъ... и передъ нимъ внезапно раскрылся рай!..
   Родахъ слушалъ, сложивъ руки на колѣняхъ; на лицѣ и въ положеніи его выражалось самое искреннее равнодушіе.
   Докторъ же, напротивъ, былъ въ какомъ-то восторженномъ состояніи.
   Это составляло странный контрастъ: Португалецъ, обыкновенно холодный и молчаливый, высказывалъ единственную страсть своей жизни, и она изливалась изъ груди его печальною, почти-поэтическою жалобою... но жалоба эта касалась слуха барона какъ пустой, ничего-незначащій звукъ: ни участіе, ни другое какое-либо ощущеніе не выражалось на лицѣ Родаха.
   А докторъ, увлекаемый своими воспоминаніями, продолжалъ разсказывать, продолжалъ изливать свою душу, какъ ребенокъ, которому наскучило хранить тайну.
   -- Это длилось два или три мѣсяца, сказалъ онъ.-- Послѣ нѣсколькихъ дней такого блаженства, можно жить годы въ одиночествѣ и горѣ!.. Г. баронъ, угадали ли вы, кто былъ этотъ человѣкъ?
   -- Нѣтъ, отвѣчалъ Родахъ равнодушно.
   Хозе-Мира посмотрѣлъ на него минуту молча.
   Казалось, изъ впалыхъ глазъ его, въ которыхъ никогда еще не сверкала даже искра состраданія, готова была выкатиться слеза...
   -- Это я! вскричалъ онъ глухимъ голосомъ.
   Баронъ даже не удивился.
   -- Слышите ли, баронъ? вскричалъ докторъ почти съ яростію:-- это я!.. я овладѣлъ невиннымъ ребенкомъ; въ-продолженіе нѣсколькихъ лѣтъ, старался я передѣлать сердце ея, и за этотъ долгій, великій трудъ наслаждался только два мѣсяца!.. Понимаете ли вы?.. Послѣ этихъ двухъ мѣсяцевъ, я былъ влюбленъ по-прежнему... болѣе нежели прежде!.. я былъ безъ ума отъ нея... и она сдѣлала меня своимъ рабомъ!.. я и теперь рабъ ея... а между-тѣмъ, съ-тѣхъ-поръ прошло пятнадцать лѣтъ!..
   Губы Мира судорожно дрожали... Лицо его покрылось смертною блѣдностью...
   

III.
Въ четверкъ, 8-го февраля, въ полдень...

   -- Г-нъ докторъ, сказалъ Родахъ: -- я полагаю, что все, вами разсказанное, относится болѣе или менѣе къ настоящему состоянію дома Гельдберга... но не понимаю связи... объясните мнѣ ее.
   Въ первый разъ въ жизни докторъ открылъ предъ другимъ человѣкомъ свою душу... и равнодушіе этого человѣка болѣзненно поразило его.
   Онъ признался въ гнусномъ преступленіи, какъ-будто бы оно было простымъ эпизодомъ первой любви, разсказалъ свои любимѣйшія воспоминанія о счастливыхъ дняхъ... и холодно, равнодушно была встрѣчена его довѣренность...
   -- Именно, г-нъ баронъ, сказалъ онъ, внезапно принявъ свой обыкновенный, холодный видъ: -- все это относится къ дому Гельдберга... Я не осмѣлился бы занимать васъ разсказами, касающимися лично до меня... Одно слово объяснитъ вамъ все дѣло. Сара должна мнѣ нѣсколько мильйоновъ.
   -- У васъ есть, вѣроятно, документы?
   -- Ни одного.
   Баронъ смотрѣлъ на Мира, ожидая дальнѣйшихъ объясненій.
   Но на лицѣ послѣдняго теперь выражалась мнительность: онъ, казалось, раскаивался въ своей поспѣшности; но отступать было поздно.
   -- Г-нъ баронъ, продолжалъ онъ грустно: -- надежда, родившаяся въ моемъ сердцѣ при вашемъ приходѣ, разсѣялась... Холодность, съ которою вы встрѣтили мою довѣренность, заставляетъ меня опасаться, не ошибся ли я въ вашихъ намѣреніяхъ... Однакожь доскажу все... Я уже говорилъ вамъ, что я безумецъ... и безуміе мое неизлечимо, потому-что я вѣчно буду любить эту женщину, ненавидящую и желающую погубить меня... Но и безумецъ имѣетъ свои свѣтлыя минуты... Вдали отъ нея, я возмущаюсь и пламенно желаю сбросить съ себя иго... мои честолюбивыя мечты, убиваемыя ея деспотизмомъ, пробуждаются съ большею силою: я хочу воротить богатство, ею у меня отнятое, хочу поднять домъ Гельдберга, который она съ одной, а Рейнгольдъ и Авель съ другой стороны, поколебали... хочу поднять этотъ домъ въ свою пользу... въ свою и въ вашу, г. баронъ, если вамъ угодно будетъ соединиться со мною противъ моихъ компаньйоновъ.
   Баронъ, кажется, рѣшился ничему не удивляться.
   -- Охотно соглашусь на ваше предложеніе, г-нъ докторъ, возразилъ онъ очень-спокойно: -- если вы объяснитесь...
   На лицъ доктора Хозе-Мира не было уже и слѣда волненія, произведеннаго разсказомъ; но на немъ не выражалась и прежняя неизмѣнная мрачность. Онъ пристально глядѣлъ на барона, и въ глазахъ его сверкали умъ, твердая, непоколебимая воля.
   Родахъ холодно, спокойно и молча выносилъ проницательный взглядъ доктора.
   -- Домъ Гельдберга будетъ въ нашихъ рукахъ, продолжалъ послѣдній: -- если мы будемъ дѣйствовать заодно; только съ этой цѣлію я и желалъ переговорить съ вами.
   -- Говорите, докторъ, я слушаю.
   -- Вы прибыли изъ Германіи съ значительными документами, уплата которыхъ намъ теперь рѣшительно невозможна; слѣдовательно, мы въ вашихъ рукахъ... но для своей же пользы вы хотите пощадить насъ, и даже помочь намъ... Слушайте же внимательно. У Авеля нѣтъ ничего, кромѣ полудюжины лошадей, чистой крови, по его мнѣнію; у Рейнгольда, несмотря на всѣ спекуляціи его, нѣтъ ничего, кромѣ долговъ; графиня Лампіонъ богата, но это до насъ не касается.-- Относительно же стараго Моисея я рѣшительно не знаю, что сказать; онъ окружаетъ себя таинственностью, которую мнѣ не удалось еще проникнуть... Каждый день запирается онъ у себя въ комнатѣ, и я удостовѣрился, что никто въ цѣломъ домѣ не знаетъ, что онъ дѣлаетъ.
   -- Но, во всякомъ случаѣ, какая бы ни была его тайна, мы не можемъ и на него положиться.
   -- А общественная касса пуста... Понимаете?
   -- Начинаю понимать. Извольте продолжать.
   -- Я кончу въ двухъ словахъ. Г-жа де-Лорансъ должна мнѣ огромную сумму... Употребивъ хитрость, я могу воротить свои деньги...
   -- Далѣе?
   -- Воротивъ деньги, я буду богатъ въ сравненіи съ своими нищими компаньйонами... Тогда вамъ нужно будетъ передумать; вы должны угрожать намъ процессомъ... У меня одного будутъ въ рукахъ средства удовлетворить васъ... Кажется, ясно, что этимъ способомъ мы, соединившись, завладѣемъ всѣмъ домомъ.
   -- Правда, сказалъ Родахъ: -- но... вѣдь домъ и безъ того уже въ моихъ рукахъ?
   -- Позвольте. Я могу получить свои деньги на-дняхъ... Если долгъ уплатить вамъ по векселямъ, то вы теряете единственное оружіе, которымъ можете содержать насъ въ страхѣ; ибо, между нами будь сказано, господинъ баронъ, хотя тайны, извѣстныя вамъ, весьма-важны, -- но вѣдь это давно-прошедшее... отъ Парижа до замка Блутгаупта далеко... да кромѣ того, нужны доказательства...
   -- Доказательства у меня есть, сказалъ баронъ:-- сегодня утромъ я вручилъ одному честному, надежному человѣку шкатулку, содержащую въ себѣ доказательства, совершенно-достаточныя для того, чтобъ отправить весь домъ Гельдберга на эшафотъ!
   Докторъ невольно отодвинулъ кресло и устремилъ на Родаха взглядъ, исполненный ужаса.
   Лицо барона было по-прежнему холодно и спокойно.
   -- Я не говорилъ этого вашимъ компаньйонамъ, продолжалъ онъ: -- потому-что эти господа тотчасъ же сдались, и угроза казалась мнѣ излишнею съ людьми, которые съ перваго слова признали себя побѣжденными; и вамъ, господинъ докторъ, я это говорю, какъ вы сами видите, очень-спокойно, безъ всякаго намѣренія пугать васъ... Въ доказательство этого, я почти готовъ принять ваше предложеніе.
   Лицо Хозе-Мира нѣсколько прояснилось.
   -- Позвольте узнать, что заключается въ этой шкатулкѣ? проговорилъ онъ съ нѣкоторымъ остаткомъ боязни.
   -- Извольте; не считаю нужнымъ скрывать отъ васъ этого... Въ ней заключаются ваши письма, господинъ докторъ, изъ замка Блутгаупта отъ 1823 и 1824 годовъ. Эти письма, -- надобно отдать вамъ справедливость, -- написаны очень-умно и осторожно, но они поясняются другими письмами фан-Прэтта, Маджарина, кавалера фон-Рейнгольда и самого Моисея Гельда, написанными въ разныя времена.
   -- Но какимъ образомъ достались вамъ эти письма? спросилъ Португалецъ.
   -- Весьма-просто... Цахеусъ Несмеръ былъ вашимъ компаньйономъ, но не другомъ. Онъ безпрестанно страшился ссоры между вами, и потому хранилъ вѣрное оружіе въ случаѣ нападенія на него...
   -- Въ-продолженіе двадцати лѣтъ! произнесъ Мира.
   -- Да... Вы знаете, какъ Нѣмцы терпѣливы и осторожны... Если между нами дойдетъ дѣло до спора, господинъ докторъ, я сообщу вамъ гораздо-болѣе удовлетворительныя свѣдѣнія насчетъ того, что содержится въ моей шкатулкѣ... Но теперь мы въ мирѣ, а потому можемъ продолжать свои переговоры, не пускаясь въ разсужденія о войнѣ, до которой, можетъ-быть, никогда и не дойдетъ дѣло.
   Пока докторъ мысленно взвѣшивалъ всѣ выгоды и невыгоды своего положенія, Родахъ продолжалъ, какъ-бы желая успокоить его:
   -- Взвѣсимъ наши обоюдныя отношенія... Я силенъ, но зачѣмъ мнѣ вамъ вредить?.. Намѣреніе мое ясно: я хочу воротить деньги для молодаго племянника Несмера, порученнаго моей опекѣ, а вмѣстѣ съ тѣмъ, и себѣ составить,-- честнымъ образомъ, разумѣется, -- маленькое состояньице...
   Лицо Португальца совершенно прояснилось. Баронъ, открылъ наконецъ слабую сторону.
   -- Вы видите, продолжалъ Родахъ: -- я сдѣлалъ уже первый шагъ... Я далъ вамъ изъ собственнаго своего кармана двадцать тысячь франковъ и просилъ васъ располагать мною, какъ вамъ угодно. Главная цѣль моя та, чтобъ домъ поправился и могъ уплатить хранящіеся у меня векселя... Вы же предлагаете мнѣ, вмѣсто четвертой доли, цѣлую половину: могу ли же я отказаться?.. Конечно, мнѣ пріятно было показать вамъ, что я могъ бы требовать львиную долю...
   -- И что вы поступаете великодушно, довольствуясь половиной, прервалъ его докторъ: -- отдаю вамъ полную справедливость, господинъ баронъ, тѣмъ болѣе, что намѣренъ просить вашей помощи...
   -- Въ чемъ?
   -- Я говорилъ уже вамъ, что люблю Сару, проговорилъ докторъ: -- люблю ее безумною, неизлечимою страстью... Я признался вамъ, что сдѣлался ея рабомъ, и что одно слово ея заставляетъ меня забывать все, все!.. Если я самъ вступлю съ нею въ переговоры, напередъ увѣренъ, что ни до чего не достигну... Надѣюсь только на вашу помощь...
   -- Я готовъ служить вамъ, возразилъ Родахъ не колеблясь: -- дайте мнѣ средства, и я буду дѣйствовать.
   Докторъ съ видимымъ удовольствіемъ придвинулъ свое кресло, снова погладилъ табакерку и повторилъ всю пантомиму, описанную нами при вступленіи въ этотъ разговоръ.
   Нѣсколько минутъ спустя, онъ уперъ локти въ колѣни и наклонился впередъ, потомъ сталъ говорить тихимъ, таинственнымъ голосомъ.
   Родахъ слушалъ внимательно.
   Это продолжалось минутъ десять, по истеченіи которыхъ баронъ всталъ.
   -- Я согласенъ, господинъ докторъ, сказалъ онъ: -- у меня нѣтъ еще никакихъ особенныхъ дѣлъ въ Парижъ; слѣдовательно, вы можете назначить какой вамъ угодно часъ и день.
   -- Надобно сообразиться съ обстоятельствами, отвѣчалъ Мира:-- десятаго числа мы уплачиваемъ предъявляемые векселя... Такъ нельзя ли вамъ восьмаго?
   -- Извольте.
   -- Въ полдень?
   -- Въ полдень.
   -- Не забудьте: въ будущій четверкъ, восьмаго февраля въ полдень, вы будете у г-жи де-Лорансъ.
   -- Буду непремѣнно.
   -- Господинъ баронъ, я полагаюсь на васъ и прошу вѣрить, что признательность моя будетъ вѣчна.
   Мира протянулъ къ нему руку. Родахъ пожалъ ее.
   Они разстались, и въ то самое время, когда Родахъ переступалъ черезъ порогъ, докторъ повторилъ ему въ-слѣдъ:
   -- Въ четверкъ, восьмаго февраля, въ полдень!..

. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .

   Это было въ будуаръ, убранномъ весьма-дорогою мёбелью, но безъ вкуса, придающаго цѣнность даже простымъ вещамъ.
   Разнородная, причудливая мебель была украшена позолотой; рѣдкій, драгоцѣнный коверъ разстилался по всему полу; богатые обои, покрывавшіе стѣны, почти исчезали подъ картинами, въ которыхъ самое драгоцѣнное составляли рамы. Но все это стоило огромныхъ денегъ, хотя банковые билеты не придадутъ ни вкуса, ни даже того безсознательнаго такта, который достается въ удѣлъ истиннымъ вельможамъ: голова сахара, закутай ее хоть въ парчу, все-таки останется головой сахара, а торгашъ -- торгашомъ... Кромѣ картинъ, были статуэтки, японскія вазы и китайскіе уроды. Каминъ уставленъ до-нельзя; на консоляхъ негдѣ было положить булавки; этажерки ломились подъ тяжестію разнородныхъ вещицъ.
   Мы описали кабинетъ Авеля Фон-Гельдберга.
   Онъ сидѣлъ передъ каминомъ, напротивъ барона Фон-Родаха.
   На молодомъ Гельдбергѣ былъ какой-то невиданный шлафрокъ и невоображаемыя туфли. Не беремся описывать ихъ, предоставляя это воображенію читателя.
   Не болѣе минуты прошло съ-тѣхъ-поръ, какъ вошелъ баронъ.
   Авель только-что раскланялся съ нимъ и предлагалъ ему гаванскую сигару въ какой-то фантастической сигарочницѣ.
   Баронъ принялъ сигару, не взглянувъ даже на сигарочницу.
   -- Боже мой, господинъ баронъ, сказалъ Авель, подавая ему огня въ маленькой жаровнѣ, привезенной съ береговъ Нила: -- простите мнѣ великодушно, что я осмѣлился пригласить васъ въ свою бѣдную мансарду.
   Баронъ возвратилъ ему жаровню и пустилъ струю дыма, кивнувъ головою.
   Быть-можетъ, онъ первый изъ входившихъ въ эту комнату не сказалъ Авелю комплимента на счетъ убранства ея.
   Авель оскорбился этимъ, но инстинктивно понялъ, что не имѣлъ ни права, ни возможности выказать своего неудовольствія человѣку, котораго долженъ былъ беречь.
   -- Покорно благодарю васъ, г-нъ баронъ, продолжалъ онъ, небрежно ставя жаровню на каминъ: -- что вы вспомнили о моей просьбѣ...
   -- Я пришелъ, отвѣчалъ Родахъ: -- полагая, что вы хотите сообщить мнѣ что-либо важное... наше взаимное положеніе таково, что мы должны дѣйствовать какъ-можно-согласнѣе.
   Авель надѣялся-было сблизиться съ Родахомъ; но холодность барона разсѣяла всѣ надежды его, и онъ по-неволѣ отказался отъ фамильярности.
   -- Вы не ошиблись, г-нъ баронъ, сказалъ онъ: -- именно, мнѣ нужно сдѣлать вамъ предложеніе... душевно желаю, чтобъ вы его приняли... Во избѣжаніе излишней потери времени, пойду прямо къ цѣли.
   Родахъ кивнулъ головою и, углубившись въ мягкое кресло, приготовился слушать.
   -- Вотъ въ чемъ дѣло, продолжалъ Авель:-- давно уже я замѣчаю, что у доктора Хозе-Мира и кавалера Рейнгольда есть отъ меня секреты... Сегодня, нѣсколько словъ, произнесенныхъ вами, превратили мои подозрѣнія въ увѣренность. Я не требую у васъ никакихъ объясненій по этому предмету, г-нъ баронъ; но убѣжденъ, что въ прошлой жизни кавалера Рейнгольда и доктора Мира есть какая-то таинственная исторія, въ которую замѣшанъ и отецъ мой...
   -- Точно, есть, отвѣчалъ Родахъ.
   Авель промолчалъ съ секунду, надѣясь, что баронъ прибавитъ нѣсколько словъ; но Родахъ молчалъ и съ медленностію, съ наслажденіемъ новичка курилъ свою сигару, пуская къ верху струйки душистаго, синеватаго дыма.
   -- И такъ, вы сами подтверждаете мои слова, продолжалъ Авель.-- Не смотря на то, что я рѣшительно не знаю, въ чемъ заключается эта исторія, смѣю увѣрить васъ, г-нъ баронъ, что бѣдный отецъ мой не преступникъ... онъ, вѣроятно, дѣйствовалъ по внушенію своихъ компаньйоновъ... Я знаю своего отца: онъ слабъ, но добръ... Знаю также и своихъ компаньйоновъ... Позвольте мнѣ говорить прямо: Рейнгольдъ негодяй, способный на все; а мрачный докторъ не лучше Рейнгольда!..
   -- Не-уже-ли вы только для этого и приглашали меня къ себѣ?.. спросилъ Родахъ, мизинцемъ сбивая золу съ сигары.
   -- Нѣтъ, г-нъ баронъ, продолжалъ Авель:-- я просилъ васъ къ себѣ, потому-что вижу, какое искреннее участіе принимаете вы въ благоденствіи нашего дома, и желаю поручить вамъ дѣло, отъ окончанія котораго зависитъ все!..
   Авель замолчалъ на минуту, какъ-бы стараясь припомнить фразы напередъ приготовленной имъ рѣчи, потомъ продолжалъ:
   -- Мейнгеръ Фабрицій фан-Прэттъ имѣетъ на насъ вексель въ полтора мильнона.
   -- А! произнесъ Родахъ небрежно:-- это много!
   -- Это мнѣ извѣстно лучше, нежели кому другому, потому-что мнѣ поручено вести переговоры съ фан-Прэттомъ... Выведенный изъ терпѣнія, онъ угрожаетъ намъ процессомъ... и, смѣю сказать безъ хвастовства, только благодаря моей дипломаціи, онъ до-сихъ-поръ ограничивался однѣми угрозами... Но всему есть конецъ... я убѣжденъ, что онъ ни за что болѣе не отсрочитъ.
   -- А когда послѣдній срокъ? спросилъ баронъ.
   -- Въ будущую субботу.
   -- Успѣете ли вы еще написать къ нему?..
   -- Я ужь писалъ нѣсколько разъ; новое письмо ни къ чему не послужитъ... Я знаю, что онъ поручилъ уже своему повѣренному здѣсь, въ Парижѣ, подать ко взъисканію, если въ субботу не бутъ произведена уплата.
   Баронъ внимательно разсматривалъ сигару, повертывая ее въ рукахъ.
   -- Вы сообщили мнѣ весьма-непріятную новость, сказалъ онъ: -- но я не могу помочь вамъ.
   -- Можете, возразилъ Авель.-- Я имѣю свои причины думать, что мейнгеръ фан-Прэттъ не поступалъ бы съ нами такъ жестоко, еслибъ не былъ побуждаемъ къ тому нѣкогда Яносомъ Георги и Цахеусомъ Несмеромъ,-- тѣмъ болѣе, что и его выгоды требуютъ поддержанія нашего дома. Я бы самъ поѣхалъ къ нему, но, признаюсь откровенно, боюсь уѣхать изъ Парижа и оставить домъ въ распоряженіи двухъ человѣкъ, вовлекшихъ его уже въ погибель.
   -- Да, это понятно, сказалъ Родахъ очень-серьёзно.
   Это было первое слово, доказавшее, по-видимому, нѣкоторое участіе, и оно крайне обрадовало молодаго Гельдберга.
   -- Между-тѣмъ, какъ вамъ, г-нъ баронъ, продолжалъ онъ:-- я готовъ ввѣрить все свое состояніе!
   -- Благодарю за честь.
   -- Не за что!.. Всѣ находятъ, что я отъ природы одаренъ весьма проницательнымъ умомъ... я понялъ васъ съ перваго взгляда и уважаю даже за нѣсколько-жесткую откровенность... Притомъ же, вы дворянинъ, а мы, дворяне, скорѣе понимаемъ другъ друга... Еслибъ у этихъ презрѣнныхъ людей, которыхъ я обязанъ называть своими компаньйонами, текла въ жилахъ хоть капля благородной крови...
   Родахъ даже не улыбнулся.
   -- Мнѣ кажется, что кавалеръ Рейнгольдъ... замѣтилъ онъ.
   Авель презрительно пожалъ плечами.
   -- Плебей, любезнѣйшій баронъ, возразилъ онъ: -- плебей отъ полосъ своего парика до пятокъ плоскихъ ногъ!.. Вы не можете представить себѣ, что я переношу съ этими людьми! Но возвратимся къ дѣлу: отношенія ваши къ намъ даютъ вамъ большую силу; но, съ другой стороны, не забудьте, что я ношу имя, на которомъ основанъ весь кредитъ нашего дома... Если мы счастливо покончимъ дѣло съ фан-Прэттомъ, мы спасены... Вы видите, я говорю съ вами откровенно, прошу и васъ поступать также. Не отклонить ли намъ отъ себя этихъ двухъ человѣкъ, которыхъ мы равно презираемъ, и не составить ли союза вдвоемъ?
   -- Можно, отвѣчалъ баронъ.
   Радостная улыбка выступила на лицѣ Авеля.
   -- Какъ я радъ, что вы съ перваго слова поняли меня, г-нъ баронъ! вскричалъ онъ:-- эти два человѣка надоѣли мнѣ до нельзя, и я почту себѣ за честь имѣть такого компаньйона, какъ вы, г-нъ баронъ!
   Родахъ поклонился.
   -- О, не думайте, чтобъ я говорилъ вамъ комплименты! продолжалъ молодой человѣкъ.-- Для доказательства моего искренняго довѣрія къ вамъ, я сейчасъ же готовъ вручить вамъ дѣло фан-Прэтта, отъ рѣшенія котораго зависитъ вся будущность нашего дома... Согласитесь ли вы взять это дѣло на себя?
   -- Охотно, возразилъ Родахъ.-- Выгоды наши одинаковы; а нѣкоторыя обстоятельства, сообщенныя мнѣ Цахеусомъ Несмеромъ, помогутъ, надѣюсь, уговорить вашего амстердамскаго корреспондента.
   Авель улыбнулся весьма-тонко, по ею мнѣнію.
   -- Я самъ надѣялся на эти обстоятельства, сказалъ онъ.-- Хоть я и не знаю вашихъ тайнъ, но дѣлаю свои маленькія наблюденія и дѣйствую сообразно съ ними.
   -- Цахеусъ часто говаривалъ мнѣ, возразилъ Родахъ очень-серьёзно:-- "молодой г-нъ Гельдбергъ уменъ не по лѣтамъ!.."
   Авель придалъ лицу своему скромную улыбку, въ которой проглядывала наивность гордости.
   -- Благодарю за комплиментъ! проговорилъ онъ: -- но потолкуемте о дѣлѣ фан-Прэтта... Теперь понедѣльникъ, а письма приходятъ сюда изъ Амстердама въ два дня... Если вы не будете у фан-Прэтта въ четверкъ, 8 февраля утромъ, то онъ не успѣетъ написать къ своему повѣренному.
   -- Въ такомъ случаѣ, возразилъ Родахъ:-- я буду у фан-Прэтта въ четверкъ 8-го февраля, утромъ.
   -- У васъ нѣтъ никакихъ дѣлъ въ Парижѣ?
   -- Никакихъ; я только-что пріѣхалъ сюда.
   Авель радостно потиралъ руки.
   -- Тѣмъ лучше, тѣмъ лучше! вскричалъ онъ:-- я боялся какихъ-нибудь препятствій; но теперь вы дали мнѣ слово, и я спокоенъ... Я недавно видѣлъ, въ нашей конференц-залѣ, какъ вы ведете дѣла, и готовъ прозакладывать голову, что будетъ успѣхъ!
   -- Надѣюсь, сказалъ Родахъ.
   -- Когда вы вернетесь, мы пріймемся за моихъ любезныхъ компаньйоновъ... Во время вашего отсутствія, я приготовлю все къ аттакѣ.
   Родахъ всталъ и бросилъ остатокъ сигары въ каминъ.
   -- Полагаюсь на ваше искусство, сказалъ онъ.-- Что же касается до меня, то я употреблю всѣ мѣры...
   -- Не забудьте, что вы должны быть въ Амстердамѣ будущій четверкъ, 8-го февраля, никакъ-непозже полудня.
   -- Я уѣзжаю завтра на почтовыхъ и даю вамъ вѣрное слово, что въ будущій четверкъ до полудня буду у достойнаго мейнгера фан-Прэтта.
   -- Не проводить ли васъ до первой станціи? спросилъ Авель.
   -- Сдѣлайте одолженіе, если вамъ есть время.
   -- Такимъ-образомъ, думалъ молодой человѣкъ: -- я удостовѣрюсь, точно ли онъ поѣдетъ... Завтра же, продолжалъ онъ вслухъ: -- я вручу вамъ довѣренность, всѣ документы, и сообщу всѣ нужныя свѣдѣнія... Итакъ, до завтра, г-нъ баронъ!
   -- До завтра, г-нъ Гельдбергъ!
   Два новые компаньйона пожали другъ другу руки, и Родахъ удалился.
   Когда онъ вышелъ, молодой Гельдбергъ потеръ себѣ руки съ торжествующимъ видомъ.
   -- Какое бремя я свалилъ съ плечъ долой! вскричалъ онъ: -- почтенный баронъ считаетъ себя, вѣроятно, большимъ дипломатомъ, а между-тѣмъ я заставилъ его дѣлать все, что мнѣ хотѣлось...
   Послѣ этихъ словъ, онъ махіавелически засмѣялся и заглянулъ въ зеркало, чтобъ посмотрѣть, не похожъ ли онъ на покойнаго г. де-Талейрана.

. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .

   Десять минутъ прошло съ-тѣхъ-поръ, какъ Родахъ вышелъ изъ будуара молодаго Гельдберга.
   Онъ прогуливался подъ руку съ кавалеромъ Рейнгольдомъ по маленькой террассѣ, на которую былъ выходъ изъ кабинета кавалера.
   Они продолжали начатый разговоръ.
   -- Я зналъ, что мы прекрасно поймемъ другъ друга, говорилъ кавалеръ: -- во-первыхъ, вы такъ умны, что не можете не согласиться со мною на счетъ глупенькаго Авеля и несчастнаго доктора, безпрестанно напоминающаго мнѣ мелодраматическаго тирана или измѣнника. Да, ихъ непремѣнно надобно отклонить... Во-вторыхъ, вы такъ хорошо знаете дѣла, что не можете не понять необходимости послѣднихъ переговоровъ съ Маджариномъ Яносомъ Георги... По недостаточно понимать и соглашаться... Надобно дѣйствовать, а времени немного...
   -- Я готовъ дѣйствовать, возразилъ Родахъ.
   -- Прекрасно. Нѣтъ никакого сомнѣнія, что Маджаринъ Яносъ и мейнгеръ фан-Прэттъ сговорились напасть на насъ въ одно время... Они оба назначили послѣдній срокъ до 10-го этого мѣсяца... Отразимъ же ударъ, грозящій мнѣ, и пусть Авель вѣдается, какъ знаетъ.
   -- Согласенъ.
   -- Онъ не раздѣлается съ толстымъ Голландцемъ, и намъ тогда легче будетъ раздавить его...
   -- Это ясно какъ день.
   -- Но не надо медлить!.. Времени мало, а чтобъ хорошо покончить дѣло, баронъ, вы должны быть въ Лондонѣ... Позвольте...
   Онъ сосчиталъ по пальцамъ, потомъ продолжалъ:
   -- Въ будущій чегверкъ, 8-го февраля, до полудня.
   -- Прекрасно, отвѣчалъ Родахъ.
   -- Однако, подумайте хорошенько... не задержитъ ли васъ что-нибудь?
   -- Я только-что пріѣхалъ изъ Германіи и не имѣю здѣсь рѣшительно никакихъ дѣлъ.
   -- Въ такомъ случаѣ, вы даете мнѣ слово?..
   -- Даю вамъ вѣрное слово, договорилъ Родахъ:-- быть въ Лондонѣ въ будущій четверкъ, 8 февраля, до полудня...
   

IV.
Кавалеръ фон-Рейнгольдъ.

   Докторъ Хозе-Мира и Авель фон-Гельдбергъ имѣли весьма-важныя причины прибѣгать къ помощи барона фон-Родахъ.
   Мира утомился въ тщетной борьбѣ съ пятнадцатилѣтней любовью, тѣмъ болѣе сильною, что она длилась давно и вкоренилась въ пустомъ сердцѣ, въ которомъ угасли всѣ другія ощущенія.
   Авелю не хотѣлось уѣзжать изъ Парижа, гдѣ его удерживали, во-первыхъ, танцовщица и лошади, а во-вторыхъ, опасеніе какой-нибудь измѣны двухъ компаньйоновъ во время его отсутствія.
   Кромѣ-того, докторъ и Авель видѣли, что весь домъ ихъ находился въ рукахъ Родаха. Значительная сумма, которую онъ далъ имъ, безъ всякой со стороны ихъ просьбы, подала имъ высокое понятіе о его финансовыхъ средствахъ и, вмѣстѣ съ тѣмъ, заставляла предполагать въ немъ сговорчивость и даже легкомысліе, которыми каждый надѣялся воспользоваться.
   Вотъ главныя причины ихъ предложеній, совершенно-искреннихъ. Авель и Мира сильно желали подкрѣпить собственную слабость силою этого человѣка, казавшагося богатымъ.
   Но ни Авель, ни Мира не имѣли такихъ важныхъ причинъ, какъ кавалеръ Рейнгольдъ.
   Онъ былъ въ томъ же положеніи, какъ и они; и у него было трудное дѣло, дѣйствительныя опасности котораго онъ увеличивалъ, по своей трусости. Неудачное окончаніе поединка Вердье съ Францомъ сильно поколебало его самоувѣренность. Онъ былъ боленъ нравственно и вездѣ, куда ни обращался, встрѣчалъ столько опасностей, что помощникъ казался ему необходимымъ.
   Въ ту минуту, когда нравственная слабость его была увеличена послѣдней неудачей, одна мысль о свиданіи съ Маджариномъ Яносомъ Георги кружила ему голову, и онъ скорѣе согласился бы видѣть паденіе дома Гельдберга, нежели ѣхать въ Лондонъ.
   Маджаринъ былъ человѣкъ грозный. Двадцать лѣтъ не охолодили его воинственной натуры,-- онъ разбогатѣлъ, но остался прежнимъ дикаремъ и не умѣлъ рѣшать спора иначе, какъ съ саблею въ рукѣ. Своею отчаянною храбростью онъ составилъ себѣ репутацію въ Лондонѣ. Онъ прослылъ львомъ. Въ столицѣ всевозможныхъ эксцентричествъ, всѣ были въ восторгѣ отъ купца, имѣвшаго уже пятьдесятъ дуэлей и незнавшаго за собою ни одного процесса.
   Бѣдный кавалеръ Рейнгольдъ охотнѣе бы согласился имѣть пятьсотъ процессовъ, нежели одинъ поединокъ.
   Вотъ почему онъ несказанно обрадовался, когда баронъ такъ скоро и охотно принялъ его предложеніе.
   -- Что за прекрасный человѣкъ этотъ баронъ Родахъ! Какъ кстати явился онъ въ Парижѣ!.. И къ чему повело все его важничанье? Къ тому, что его перехитрили... онъ заплатилъ долгъ, обѣщалъ дать денегъ къ предполагаемому празднику въ Германіи -- празднику, бывшему отчаяннымъ ва-банкомъ дома Гельдберга; далъ слово поправить неудачу негодяя Вердье; наконецъ, принималъ на себя отчаянное порученіе, которое могло имѣть успѣхъ, но въ которомъ врядъ ли обойдется безъ ранъ. И все это для того, чтобъ поправить дѣла дома, который съ нимъ же затѣетъ процессъ, когда онъ вздумаетъ требовать платы! Удивительный, рѣдкій, достойный человѣкъ! Какъ хорошо сдѣлалъ Цахеусъ Несмеръ, что отправился на тотъ свѣтъ! Правда, почтенный баронъ иногда грозилъ, и въ рукахъ у него было оружіе, которымъ нельзя было презирать; но онъ такъ вѣжливо дѣйствовалъ этимъ оружіемъ, и вмѣсто того, чтобъ разить, онъ же помогалъ! Добрый человѣкъ!
   Рейнгольдъ внутренно смѣялся надъ нимъ отъ всей души.
   -- Надобно отдать вамъ справедливость, г. баронъ, сказалъ онъ:-- вы прекрасно поняли свою слабую и сильную сторону въ-отношеніи къ намъ... Другой готовъ бы былъ безразсудно принять рѣшительныя мѣры; но вы, по своему уму и знанію людей, поняли опасность этихъ мѣрь. Такимъ-образомъ, вы не только получите все сполна, что вамъ слѣдуетъ, но, кромѣ того, сдѣлаетесь однимъ изъ начальниковъ дома Гельдберга, у котораго, надѣюсь, вскорѣ будутъ только два начальника -- вы, да я.
   -- Надѣюсь, возразилъ Родахъ.
   -- Надѣйся! думалъ Рейнгольдъ: -- будь мраченъ, холоденъ, важничай, пріятель! Ты имѣешь на то полное право, потому-что оказываешь мнѣ важную услугу.-- Въ Лондонъ можно доѣхать въ тридцать-шесть часовъ, продолжалъ онъ вслухъ: -- но на море полагаться нельзя, и я бы совѣтовалъ вамъ уѣхать завтра же утромъ.
   Рейнгольдъ дружески пожалъ ему руку.
   -- По-истинѣ, баронъ, вамъ надобно удивляться! вскричалъ онъ:-- вы всегда готовы на все! Для васъ нѣтъ препятствій! Какъ прекрасно пойдутъ дѣла нашего дома, когда мы вдвоемъ будемъ управлять имъ! Что касается до меня, я желаю быть не только вашимъ компаньйономъ, но и другомъ, въ полномъ смыслѣ этого слова.
   Рейнгольдъ произнесъ эту фразу съ удивительнымъ жаромъ.
   По мускуламъ холоднаго, неподвижнаго дотолѣ лица барона фон-Родаха пробѣжала легкая, едва-замѣтная дрожь. Онъ опустилъ глаза, но не такъ быстро, чтобъ могъ скрыть молнію, сверкнувшую изъ нихъ; морщинки горькой улыбки образовались подъ усами его, спускавшимися по сторонамъ рта.
   Все это было дѣломъ одной секунды. Кавалеръ Рейнгольдъ не успѣлъ ничего замѣтить.
   Одно только его поразило, именно -- странное выраженіе, съ которымъ баронъ отвѣчалъ ему:
   -- Между компаньйонами, г. Рейнгольдъ, всегда должна быть тѣсная дружба, и я охотно принимаю ваше предложеніе.
   Кавалеръ посмотрѣлъ на него мнительно: такъ сильно выраженіе голоса Родаха противоречило этимъ мирнымъ словамъ. Рейнгольдъ даже думалъ, что встрѣтитъ недружелюбный, угрожающій взглядъ.
   Но въ одно мгновеніе черты барона приняли прежнюю холодную неподвижность.
   -- Передъ отъѣздомъ, продолжалъ онъ: -- я попрошу васъ дать мнѣ всѣ свѣдѣнія, необходимыя для моей поѣздки въ Лондонъ, и бумаги, касающіяся до возлагаемаго вами на меня порученія.
   Рейнгольдъ вошелъ въ свой кабинетъ. Въ ту самую минуту, когда онъ началъ уже отпирать свое бюро, его остановила внезапная мысль.
   -- Посвященіе въ тайны этого дѣла требуетъ много времени, потому-что оно весьма запутано, сказалъ Рейнгольдъ: -- а я, кажется, уже говорилъ вамъ, г. баронъ, о нѣкоторомъ бракѣ, чрезвычайно-важномъ для меня... Теперь наступила именно та эпоха, когда я долженъ играть роль почтительно-влюбленнаго жениха. Я долженъ сейчасъ же ѣхать къ виконтессѣ д'Одмеръ... Нельзя ли вамъ будетъ зайдти ко мнѣ сегодня вечеромъ?
   -- Невозможно, отвѣчалъ Родахъ: -- неожиданное путешествіе заставляетъ меня исполнить сегодня же вечеромъ нѣкоторыя другія дѣла, которыя я хотѣлъ исполнить завтра или послѣзавтра.
   -- Это не бѣда! Оставьте мнѣ свой адресъ, и я заѣду къ вамъ ночью, въ которомъ часу вамъ угодно будетъ назначить.
   Баронъ, по-видимому, колебался.
   -- Любезный кавалеръ, сказалъ онъ наконецъ: -- я человѣкъ странный, прихотливый... я люблю быть всегда свободенъ, а потому во время путешествій своихъ никому не открываю, гдѣ останавливаюсь.
   При этихъ словахъ, Рейнгольдъ лукаво улыбнулся и погрозилъ барону пальцомъ.
   -- Я увѣренъ, сказалъ онъ: -- что у васъ есть какая-нибудь любовная интрижка... Въ ваши лѣта и съ вашею наружностью, г. баронъ, это весьма-позволительно.
   -- Вы имѣете полное право давать волю своему воображенію, г. кавалеръ.
   -- Простите мою нескромность! Но какъ же доставить вамъ необходимыя свѣдѣнія и документы?
   Рейнгольдъ задумался.
   -- Есть одно средство, сказалъ онъ наконецъ: -- но я опасаюсь, что и оно не будетъ согласно съ вашими привычками.
   -- Извольте говорить.
   -- Отсюда до Булони дилижансъ идетъ скорѣе тяжелой почты...
   -- Я прямо отъ васъ пойду взять мѣсто.
   -- Если вы позволите, такъ я доѣду съ вами до конторы дилижансовъ, и дорогой мы переговоримъ о дѣлахъ.
   -- Такимъ-образомъ, думалъ про себя Рейнгольдъ:-- я удостовѣрюсь, не хочетъ ли онъ обмануть меня...
   Но Родахъ охотно принялъ его предложеніе.
   -- Извольте, сказалъ онъ:-- я буду у васъ завтра рано утромъ, и мы выйдемъ вмѣстѣ... Итакъ, до свиданія, г. кавалеръ; желаю вамъ счастливаго успѣха въ дѣлахъ.
   Онъ пошелъ къ двери; Рейнгольдъ, продолжая начатый разговоръ, провожалъ его.
   Они вмѣстѣ сошли съ парадной лѣстницы и вступили въ контору, гдѣ служащіе готовились расходиться по домамъ.
   Въ передней, Клаусъ, въ своемъ черномъ фракѣ, продолжалъ важно прохаживаться взадъ и впередъ.
   Въ самомъ отдаленномъ углу комнаты, на скамейкѣ, обитой зеленымъ сафьяномъ, сидѣла одна только просительница.
   То была бѣдная старуха Реньйо. Она прождала три часа въ молчаніи, стараясь почти удерживать дыханіе съ инстинктивною робостью, достающеюся въ удѣлъ нищетѣ.
   Въ то самое время, когда Родахъ и кавалеръ входили въ контору, Клаусъ повторялъ старухѣ въ двадцатый, быть-можетъ, разъ, что ей никакъ не удастся видѣть г. кавалера Рейнгольда.
   Старуха не отвѣчала.
   Клаусъ вообразилъ уже, что она имѣла намѣреніе ночевать въ передней.
   Между-тѣмъ, бѣдная старушка уже болѣе пятидесяти разъ говорила себѣ:
   -- Подожду еще минуту... Если первый человѣкъ, который пройдетъ черезъ переднюю, будетъ не онъ, такъ я уйду...
   И первый человѣкъ проходилъ, не удостоивая бѣдной старухи взглядомъ; то былъ не онъ... А между-тѣмъ, бѣдная старуха Реньйо все еще ждала...
   Ей казалось, что, съ удаленіемъ изъ этого дома, она лишится послѣдней надежды... За дверьми дома ожидалъ ее неизбѣжный позоръ, а за позоромъ тягостная смерть между сырыми стѣнами тюрьмы!..
   И еще разъ отворилась дверь...
   Старуха подняла глаза, омоченные слезами... и не вѣрила глазамъ своимъ; вся кровь бросилась ей въ лицо; она скоро встала, и крикъ радости замеръ въ груди ея.
   Рейнгольдъ и баронъ Родахъ въ одно время взглянули въ ту сторону, откуда слышался крикъ. Они увидѣли старуху, протягивавшую къ нимъ дрожащія руки.
   Лицо кавалера покрылось зеленоватою блѣдностью. Онъ отступилъ, какъ-бы наступивъ на змѣю.
   Родахъ узналъ старуху, съ которою, нѣсколько часовъ назадъ, ждалъ въ передней. Обративъ взоръ къ кавалеру, онъ былъ пораженъ его смущеніемъ.
   Какая могла быть причина этому внезапному смущенію? Родахъ внимательнѣе посмотрѣлъ на старуху и увидѣлъ умоляющее выраженіе страдальческаго лица ея. Это лицо пробудило въ немъ неясныя воспоминанія. Онъ былъ увѣренъ, что видалъ эту старуху; по когда, гдѣ?..
   Старуха продолжала глядѣть на кавалера глазами, полными слезъ.
   Кавалеръ не трогался. Онъ вперилъ глаза въ полъ, какъ-будто-бы предъ нимъ явилась голова Медузы.
   Родахъ смотрѣлъ то на старушку, то на кавалера.
   Клаусъ остановился на противоположномъ концѣ передней. Онъ употреблялъ неимовѣрныя усилія, чтобъ сохранить важный и серьёзный видъ, который принималъ всегда, когда облекался въ свой черный фракъ, -- но не могъ... Издали смотрѣлъ онъ выпуча глаза на эту нѣмую сцену, никакъ не понимая, что могло быть общаго между гордымъ, богатымъ, дерзкимъ кавалеромъ фон-Рейнгольдомъ и несчастной старушонкой, обходившейся почтительно даже съ нимъ, Клаусомъ...
   По его мнѣнію, мадамъ Реньйо, съ своимъ покорнымъ видомъ и изношеннымъ платьемъ была не что иное, какъ нищая. Какъ же объяснить странное впечатлѣніе, произведенное видомъ ея на одного изъ компаньйоновъ могущественнаго дома Гельдберга?..
   Какъ ни думалъ Клаусъ, однакожь эта сцена все оставалась для него необъяснимою загадкою.
   По мѣрѣ того, какъ длились это молчаніе и неподвижность, смущеніе Рейнгольда становилось болѣе-замѣтнымъ. Посинѣвшія губы его дрожали, на лбу образовались внезапныя морщины, на щекахъ выступали то синеватыя, то красныя пятна.
   Старуха уперлась одною рукою объ стѣну, а другую приложила къ волновавшейся груди; она не могла перенести всѣхъ чувствованій, наполнявшихъ ея сердце; ноги ея подгибались; крупныя слезы катились по морщинамъ, перерѣзывавшимъ впалыя щеки ея.
   Наконецъ, она проговорила тихимъ, жалобнымъ голосомъ чье-то имя...
   Баронъ Родахъ услышалъ это имя и въ одно мгновеніе понялъ всю тайну этой сцены.
   Кавалеръ притворился, будто не разслышалъ имени, произнесеннаго старухой; но смущеніе его увеличилось, и нѣсколько капель пота выкатилось изъ-подъ парика его.
   Старуха промолчала еще нѣсколько секундъ, потомъ изъ груди ея вырвался жалобный стонъ... Она покачнулась и какъ безжизненная масса опустилась на скамью.
   Родахъ бросился къ ней на помощь.-- Около минуты поддерживалъ онъ ее.
   Рейнгольдъ не тронулся съ мѣста.
   Когда старуха стала приходить въ себя, Родахъ шепнулъ ей на ухо:
   -- Вы мадамъ Реньйо?
   Она утвердительно кивнула головой.
   -- Бѣдная мать!.. проговорилъ баронъ съ выраженіемъ глубокаго состраданія.
   -- Г-нъ кавалеръ, сказалъ онъ вслухъ, возвращаясь къ Рейнгольду: -- не желаю болѣе отнимать у васъ драгоцѣннаго времени... Эта бѣдная женщина хочетъ наединѣ переговорить съ вами... Прощайте, до свиданія.
   Рейнгольдъ бросилъ проницательный взглядъ на барона.-- Ему казалось, что въ словахъ его былъ тайный смыслъ; но лицо Родаха было по-прежнему холодно и спокойно.
   -- Я знаю эту почтенную даму, продолжалъ онъ раскланиваясь: -- это тампльская торговка, мадамъ Реньйо... Она несчастна, и если моя рекомендація можетъ послужить къ чему-нибудь, я попрошу васъ, г-нъ кавалеръ, выслушать ея просьбу.
   -- Конечно... вы, г-нъ баронъ... разумѣется... бормоталъ Рейнгольдъ, не зная, что сказать.
   Баронъ, между-тѣмъ, подошелъ уже къ двери, слегка кивнулъ головою Клаусу и исчезъ.
   Въ слѣдующей комнатѣ онъ остановился въ задумчивости и какъ-бы прислушиваясь къ тому, что происходило за нимъ.
   Станъ его выпрямился; голова поднялась, брови насупились, и въ очеркѣ рта выразилось глубокое презрѣніе.
   Въ комнатѣ, изъ которой онъ только-что вышелъ, не было слышно ни малѣйшаго шума.-- Баронъ послушалъ еще около минуты и потомъ отворилъ дверь, къ которой подошелъ.
   Въ разсѣянности и озабоченности, Родахъ не замѣтилъ, что ошибся и вмѣсто того, чтобъ выйдти въ сѣни, вошелъ въ незнакомую ему комнату.
   Полагая, что сѣни слѣдовали за этой комнатой, онъ прошелъ ее, не обращая даже вниманія на окружавшіе его предметы. За этой комнатой слѣдовалъ корридоръ, изъ котораго, по мнѣнію Родаха, вѣроятно былъ выходъ на дворъ.
   Но этотъ корридоръ, полъ котораго былъ устланъ мягкимъ ковромъ, заглушавшимъ шаги, оканчивался стеклянною дверью, завѣшенною съ той стороны шелковыми занавѣсками.
   За дверью онъ услышалъ два женскіе голоса.
   Женщины разговаривали, и барону послышалось, что онѣ нѣсколько разъ произнесли его имя...
   

V.
Б
ѣдная мать.

   Кавалеръ Рейнгольдъ остался недвижимъ, какъ-бы пораженный громомъ, послѣ ухода Родаха. Послѣднія слова, произнесенныя барономъ, до-нельзя увеличили его смущеніе...
   Родахъ сказалъ: "я знаю эту женщину..."
   Правду ли онъ говорилъ?-- Можетъ-быть.-- Родахъ былъ человѣкъ страшный...
   Немного часовъ прошло съ-тѣхъ-поръ, какъ онъ вступилъ въ домъ Гельдберга, явился неизвѣстно откуда и какъ, и уже покорилъ своей власти трехъ компаньйоновъ.
   Онъ все зналъ -- какъ вчерашнія, такъ и давно-прошедшія событія. Онъ напомнилъ компаньйонамъ тайну, заглаженную, по ихъ мнѣнію, двумя десятилѣтіями!
   Но между тайнами г. кавалера фон-Рейнгольда была одна, болѣе другихъ для него важная... Онъ готовь былъ заплатить деньгами, даже открыть часть другихъ своихъ секретовъ, чтобъ скрыть одну только тайну, касавшуюся бѣдной старухи, удрученной горестями и съ покорностью сидѣвшей въ его передней.
   Тягостна была бы для Рейнгольда исповѣдь его, но тягостнѣе всего было въ ней одно признаніе... признаніе въ низкомъ происхожденіи. Его не безпокоило воспоминаніе о преступленіи; въ смущеніи его не было раскаянія: одна тщеславная, унизительная гордость вызывала краску стыда на лицо его... Онъ страдалъ, страдалъ невыразимо и, можетъ-быть, въ первый разъ съ давняго времени сердце забилось въ груди его.
   Не отгадалъ ли баронъ, человѣкъ, одаренный, повидимому, ясновидѣніемъ, -- не отгадалъ ли онъ тайну жизни Рейнгольда?..
   Кавалеръ не зналъ, что дѣлать. Онъ стоялъ потупивъ глаза.
   Клаусъ инстинктивно понималъ всю опасность своего положенія, будучи свидѣтелемъ сцены, непріятной для его господина; онъ отвернулся и отдалъ бы свое мѣсячное жалованье, чтобъ перенестись какимъ-нибудь волшебствомъ куда-нибудь подальше.
   Старая тампльская торговка ничего этого не замѣчала. Она устремила на кавалера Рейнгольда взоръ, въ которомъ вмѣстѣ выражались и неограниченная любовь и необъятная горесть. Она замѣтила удаленіе барона только потому, что подумала:
   -- Теперь онъ остался одинъ... вѣроятно подойдетъ ко мнѣ...
   И въ глубинѣ огорченной души ея пробудилась надежда... хотя и весьма-слабая, но все-таки надежда.
   Путешественники разсказываютъ о наслажденіи, доставляемомъ одной каплей воды послѣ томительной жажды въ знойныхъ стеляхъ. Несчастный узникъ, привыкшій къ мраку своей темницы, принимаетъ и сумерки за блескъ солнца.
   Тампльская торговка ждала, и слезы высыхали на рѣсницахъ ея.
   Она ждала долго. И въ минуты этого ожиданія, цѣлый міръ воспоминаній пробудился въ душѣ ея.
   Она вспоминала то время, когда была молода, хороша собою и когда ей улыбался хорошенькій, бѣлокурый ребенокъ. Ребенокъ былъ золъ, и, казалось, невидимая сила влекла его къ пороку; но какая мать замѣчаетъ подобные недостатки?..
   Она вспоминала, какъ ребенокъ подросталъ и всегда господствовалъ надъ товарищами шумныхъ игръ, на Площади-Ротонды... Наконецъ, онъ поступилъ въ школу. Какъ она гордилась этимъ! До него никто изъ всей фамиліи Реньйо не бывалъ въ школѣ.
   А что говорили сосѣди?.. Что маленькій Жакъ и безъ того уже слишкомъ-смышленъ... что ему учиться не-зачѣмъ... Но чего не выдумаетъ зависть? Боже мой! какъ мало безпокоили ее въ то время всѣ эти толки!-- Ребенокъ исправится, повторяла она; тотъ, кто слишкомъ-уменъ на двѣнадцатомъ году, становится простякомъ на двадцатомъ, а глупцомъ на тридцатомъ... Пусть только дѣтство пройдетъ -- тогда увидятъ!
   Дѣтство прошло. Жакъ сдѣлался красивымъ юношей; онъ завивался и изъ всей силы затягивалъ себѣ талью: онъ сталъ тампльскимъ львомъ.
   Въ школѣ онъ ничему не выучился, но познакомился съ нѣкоторыми болѣе-богатыми товарищами, и -- отецъ Реньйо сталъ замѣчать частый недочетъ въ своей кассѣ.
   Наступили плохія времена. Бѣдная мать вспомнила, въ какомъ безпорядочномъ видѣ возвращался Жакъ домой послѣ оргій и съ какою насмѣшливою дерзостью отвѣчалъ на выговоры нѣжно-любившаго его отца...
   Тогда со всѣхъ сторонъ сыпались упреки сосѣдей.
   -- Что мы вамъ говорили, мадамъ Реньйо?.. Мы предвидѣли, что этотъ ребенокъ надѣлаетъ вамъ много горя и хлопотъ!..
   Какъ живы были всѣ эти воспоминанія въ умѣ ея!
   Потомъ она припомнила первую рану, нанесеннную дурнымъ сыномъ сердцу матери: бѣгство Жака со всѣмъ наличнымъ имуществомъ своего отца; болѣзнь и смерть старика Реньйо, -- а потомъ несчастіе... одно несчастіе!..
   И по прошествіи двадцати лѣтъ, она опять увидѣлась съ этимъ ребенкомъ, навлекшимъ проклятіе на всѣхъ родныхъ своихъ. Двадцать лѣтъ страдала, терпѣла голодъ бѣдная, престарѣлая мать его!
   И, не смотря на то, материнское сердце ея пламенно стремилось къ нему; она любила его столько же, она любила его болѣе, нежели прежде, въ счастливые дни своей жизни!
   Ребенокъ возмужалъ, состарѣлся; никто изъ прежнихъ знакомыхъ не узналъ бы его... Но, сквозь завѣсу настоящаго, матери видятъ прошедшее!
   Вотъ о чемъ думала старуха. Душа ея пробуждалась къ новой жизни: долгое страданіе казалось ей тяжкимъ, лживымъ сновидѣніемъ.
   По прошествіи нѣсколькихъ минутъ, дѣйствительность для нея исчезла; сладостная мечта ввергла ее въ какую-то восторженность... Она сложила руки, опустила глаза, нѣжно улыбнулась и почти невольно произнесла тихимъ голосомъ:
   -- Жакъ!.. Жакъ, милый сынъ мой!..
   Это были первыя слова, произнесенныя ею.
   Кавалеръ вздрогнулъ, какъ-бы отъ внезапнаго электрическаго удара.
   Быстрымъ, боязливымъ взоромъ окинулъ онъ всю переднюю и увидалъ Клауса, притворившагося, будто онъ ничего не видитъ и не слышитъ.
   -- Ступай вонъ! сказалъ онъ задыхающимся голосомъ.
   Слова эти были произнесены такъ тихо, что Клаусъ не разслышалъ ихъ.
   Изъ блѣднаго, лицо кавалера сдѣлалось багровымъ.
   -- Слышишь ли? вскричалъ онъ, съ яростію сжавъ кулаки: -- пошелъ вонъ! вонъ!..
   Клаусъ пустился бѣжать безъ оглядки.
   Кавалеръ, какъ-бы ожидавшій только этой минуты, подошелъ тяжелыми шагами къ двери, ведущей въ контору, но не могъ дойдти до нея и въ изнеможеніи опустился на скамью.
   Брови его насупились, и гнѣвъ, злоба, заставили его судорожно сжать губы. Какъ-будто-бы опущенныя вѣки недостаточно защищали его глаза, онъ заслонилъ ихъ еще рукою.
   Тампльская торговка была очень-стара. Лѣта и нищета ослабили ея способности. Слишкомъ сильное волненіе ввергло ее въ тихое, спокойное забытье.
   Во взорѣ ея внезапно проявилось безпокойное выраженіе матери, открывающей въ любимомъ сынѣ первое проявленіе страданія. На блѣдныхъ устахъ ея выступила печальная улыбка.
   -- Бѣдный Жакъ! повторила она еще разъ.
   Старуха Реньйо видѣла уже передъ собою не кавалера фон-Рейнгольда, но прежняго Жака, тампльскаго уроженца, закрывавшаго лицо обѣими руками и нуждавшагося въ утѣшеніи.
   Она встала тихонько. Ноги ея тряслись, но она ступала твердо... Держась одною рукою за стѣну, обошла она всю скамью и опустилась на нее возлѣ Рейнгольда, придумывавшаго средство, чтобъ какъ-нибудь выйдти изъ этого тягостнаго положенія. Онъ ничего не находилъ.
   Озабоченность его была такъ сильна, что онъ не замѣтилъ приближенія старухи, смотрѣвшей на него съ любовію... Медленно и какъ-бы движимая невидимою силою, подняла она руки, чтобъ коснуться плеча кавалера,-- но не осмѣлилась.
   Въ-продолженіе нѣсколькихъ секундъ, сидѣла она съ поднятыми и протянутыми къ плечу Рейнгольда руками, неподвижная и молчаливая... Вдругъ грудь ея поднялъ глубокій вздохъ... глаза наполнились слезами.
   -- Жакъ, произнесла она:-- ты страждешь, мой бѣдный Жакъ!..
   Рейнгольдъ вскочилъ съ ужасомъ. Глаза его дико, безумно остановились на старухѣ.
   -- Давно, давно я не видала тебя!.. продолжала старуха Реньйо: -- но хоть бы ты измѣнился еще болѣе, я узнала бы тебя!.. мой Жакъ! мой милый сынъ! еслибъ ты зналъ, какъ я люблю тебя!
   Рейнгольдъ продолжалъ смотрѣть на нее, но не могъ произнести ни слова.
   Старуха провела рукою по лбу.
   -- Я забыла, зачѣмъ пришла сюда, проговорила она, какъ-бы про-себя.-- О, Жакъ! какъ Господь милостивъ, что позволилъ мнѣ еще разъ увидѣться съ тобою... посидѣть возлѣ тебя... говорить съ тобою, мой возлюбленный сынъ!..
   Она все смотрѣла на Рейнгольда, но, казалось, не видѣла его такимъ, какимъ онъ былъ дѣйствительно. Противоприродный ужасъ кавалера, его отвращеніе и боязнь, покрывавшая синеватою блѣдностью его щеки, исчезали отъ взора бѣдной женщины... Она видѣла не печальную дѣйствительность, не жестокую истину, но олицетвореніе радостныхъ воспоминаній и надеждъ.
   -- Жакъ, продолжала она: -- я нѣсколько разъ ужь доходила до дверей твоего дома... заходила даже на красивый дворъ, гдѣ стояло столько великолѣпныхъ экипажей... Я смотрѣла въ окна, гдѣ столько шелка, бархата, золота... Не-уже-ли все это твое, сынъ мой?.. У насъ, Жакъ, въ комнатѣ, гдѣ ты родился, не было никогда ни шелка, ни бархата; встарину, -- ты долженъ это помнить,-- окна наши были завѣшены чистымъ коленкоромъ... Коленкоровыя занавѣсы обветшали, и я замѣнила ихъ самыми простыми холстинковыми... теперь же и въ холстинкѣ столько дыръ, что мы не можемъ скрыть нищеты своей... Я всегда говорила: еслибъ Жакъ зналъ, въ какомъ мы положеніи, онъ непремѣнно пришелъ бы въ квартиру своего покойнаго отца поплакать съ нами и помочь намъ... Но я не осмѣливалась войдти въ домъ твой... Я боялась, чтобъ кто-нибудь не узналъ, что я твоя мать.. Поглядѣвъ на блестящія ливреи твоихъ лакеевъ, я упадала духомъ и возвращалась домой, потому-что не осмѣливалась заговорить со слугами, такъ богато одѣтыми.
   Рейнгольдъ глубоко вздохнулъ. Онъ терпѣлъ страшную пытку.
   -- Иногда, продолжала старуха:-- я поджидала тебя на улицѣ... Я знаю всѣ мѣста, по которымъ ты проходишь, и часто разсѣянный, озабоченный взоръ твой останавливался на мнѣ, бѣдной старухѣ, стыдливо скрывавшейся въ толпѣ... Мнѣ все казалось, что ты узнаешь меня... и сердце мое билось... я находила еще слезинку въ высохшихъ отъ страданія глазахъ своихъ!..
   Она улыбалась такъ, какъ улыбаются счастливые, разсказывая о прошедшихъ горестяхъ; казалось, счастіе льстило ей, и она съ грустнымъ удовольствіемъ припоминала прежнія страданія.
   Выраженіе лица Рейнгольда мало-по-малу измѣнялось; досада и гнѣвъ замѣняли постепенно прежнее смущеніе.
   Но онъ не произнесъ еще ни одного слова.
   Старая тампльская торговка не спускала съ него глазъ: она видѣла въ немъ, быть-можетъ, сына любящаго, почтительнаго, которому волненіе и раскаяніе мѣшали говорить.
   И не удивительно!.. Она страдала въ-продолженіе тридцати лѣтъ. Ослабленныя и какъ-бы угасшія способности ея ожили... Въ-продолженіе тридцати лѣтъ, во время безсонныхъ ночей, ей грезилась минута свиданія съ возлюбленнымъ сыномъ... Въ-продолженіе тридцати лѣтъ она молилась Богу, и теперь была вознаграждена, хотя мнимымъ, но все-таки счастіемъ!..
   Но вдругъ тягостная, грустная мысль омрачила лицо ея, и она произнесла глухимъ голосомъ:
   -- О, Жакъ! много, много дней въ тридцати годахъ... И каждый день произносила я твое имя въ молитвѣ... ни разу не забыла я этого священнаго долга... Ты сдѣлалъ намъ много зла, сынъ мой; но отецъ твой простилъ тебѣ на смертномъ одрѣ, а я простила еще гораздо-прежде... Твои братья, сестры, всѣ тѣ, которыхъ мы любили, умерли... На многихъ крестахъ на кладбищѣ стоитъ имя Реньйо... Но ты не приходилъ утѣшить насъ, поплакать съ нами, только потому-что не зналъ о несчастіяхъ, насъ постигшихъ!.. Да, потому-что у тебя доброе сердце!..
   Рейнгольдъ отвернулъ голову съ видомъ крайняго нетерпѣнія.
   -- О, нѣтъ, нѣтъ! проговорила старуха Реньйо, лицо которой становилось болѣе и болѣе печальнымъ: -- не это огорчило меня... У насъ, въ Тамплѣ, много Нѣмцевъ; отъ нихъ узнала я, что ты въ Германіи... Ахъ, еслибъ ты зналъ, мой бѣдный сынъ, что о тебѣ разсказывали!..
   Кавалеръ невольно сталъ слушать со вниманіемъ.
   Мы уже говорили, что онъ придумывалъ какое-нибудь средство выйдти изъ затруднительнаго положенія. Появленіе матери произвело на него сильное впечатлѣніе, но впечатлѣніе эгоистическое; картина нищеты его родныхъ производила въ немъ досаду, не состраданіе...
   Старуха продолжала:
   -- Я долго думала, что всѣ эти толки были низкой клеветой зависти... и теперь, увидѣвъ тебя, то же думаю. Люди, переселявшіеся сюда изъ Германіи, говорили, будто ты пріобрѣлъ богатство преступными средствами... Боже всесильный! сколько разъ предлагала я Тебѣ жизнь мою во искупленіе прегрѣшеній моего сына!.. Мнѣ говорили, что пролитіемъ крови, страшнымъ убійствомъ ты пріобрѣлъ золото...
   Сердце кавалера забилось. Онъ пожалъ плечами.
   -- Это клевета! не правда ли? вскричала тампльская торговка въ порывѣ страстной привязанности: -- ты не запятналъ честнаго имени бѣднаго отца твоего, и не обкрадывалъ никого, кромѣ насъ!..
   Эти оскорбительныя слова не были даже упрекомъ въ устахъ старухи Реньйо, потому-что она тотчасъ же прибавила:
   -- Ты имѣлъ полное право отнять у насъ все, сынъ мой... потому-что все, что у насъ было, принадлежало тебѣ... Обвинители твои солгали, и мнѣ жаль напрасно-пролитыхъ слезъ... Вѣдь я знала, что они всегда тебѣ завидовали!.. Ты былъ умнѣе, красивѣе ихъ... Они не могли простить тебѣ этихъ преимуществъ и выдумали, что ты преступникъ!..
   Она замолчала.
   Рейнгольдъ желалъ, чтобъ она объяснилась подробнѣе; ему хотѣлось знать, въ какой степени были извѣстны его преступленія.
   Но разслабленный умъ бѣдной старухи не могъ долго слѣдить за одной идеей.
   Видя, что она молчитъ, кавалеръ опять сталъ придумывать, какъ бы ее спровадить.
   Въ подобномъ случаѣ, есть только одно средство,-- другаго не придумаетъ и самое пылкое воображеніе; по какъ ни было подло и испорчено сердце Рейнгольда, онъ не рѣшался прибѣгнуть къ этому средству...
   Съ-тѣхъ-поръ, какъ онъ случайно взглянулъ на старуху, онъ ощутилъ что-то невѣдомое въ глубинѣ души своей... Эта бѣдная женщина, удрученная горестію, изнемогшая въ страданіяхъ, была -- его мать... Онъ не думалъ о ней и двухъ разъ во всю жизнь свою; но какъ бы ни былъ испорченъ человѣкъ, онъ не можетъ хладнокровно взглянуть въ лицо матери, наклонявшейся надъ его колыбелью... въ лицо, улыбкой отвѣтствовавшее на первую улыбку, нѣжнымъ взглядомъ участія на первый крикъ...
   Рейнгольдъ какъ-бы вспомнилъ о лѣтахъ своего дѣтства... Холодная натура его согрѣлась... Онъ мысленно произнесъ имя матери -- имя, которое помнитъ человѣкъ, забывшій даже Бога!
   Ему пришла мысль помочь несчастной женщинѣ, всю жизнь которой отравилъ онъ. Да и что ему въ горсти золота?.. Рейнгольдъ былъ такъ тронутъ, что охотно бросилъ бы матери своей луидоровъ двадцать, еслибъ она поскорѣе удалилась, обѣщавъ никогда не безпокоить его.
   Но такое необыкновенное для него состраданіе было непродолжительно. Мысль эта умерла такъ же скоро, какъ и родилась, и, нѣсколько минутъ спустя, Рейнгольдъ самъ удивился, какъ въ немъ могла родиться подобная мысль.
   Старая торговка старалась, между-тѣмъ, привести въ порядокъ свои мысли.
   -- Да! проговорила она, воображая, быть-можетъ, что отвѣчаетъ на вопросъ сына: -- да, сынъ мой! Я не приходила къ тебѣ отъ того, что мнѣ стыдно было твоихъ лакеевъ... И теперь еще я не могу понять, какъ я рѣшилась прійдти къ тебѣ... Боже мой! я стала стара, и память моя ослабѣла... Я ничего не помню... а знаю, что мнѣ нужно было поговорить съ тобою о важномъ дѣлѣ.
   Она подняла глаза къ потолку... и вдругъ лицо ея опять покрылось блѣдностью.
   -- Жакъ! Жакъ! вскричала она умоляющимъ голосомъ: -- теперь я вспомнила, сынъ мой!.. Меня хотятъ посадить въ тюрьму... это убьетъ меня... Спаси меня, сынъ мой, спаси мнѣ жизнь!
   Ни одинъ мускулъ не измѣнилъ своего положенія на лицѣ Рейнгольда.
   Старуха приблизилась къ нему.
   Глаза ея были полны слезъ, но она улыбалась... улыбалась, потому-что надежда долго не угаснетъ въ сердцѣ матери...
   

VI.
Дв
ѣ сестры.

   Рейнгольдъ удалялся отъ старухи сколько могъ и, наконецъ, забился въ самый уголъ.
   Начинало смеркаться, и наступившая темнота еще болѣе скрывала отъ матери Реньйо выраженіе лица ея сына. Бѣдная мать была игрушкой мечты: только сильный ударъ могъ открыть ей глаза.
   Рейнгольдъ, доведенный до крайности, охотно нанесъ бы ей этотъ ударъ; но онъ такъ долго молчалъ, что теперь боялся заговорить.
   Онъ готовъ бы былъ поступить злодѣйски... но и тутъ, какъ во всѣхъ другихъ рѣшительныхъ обстоятельствахъ своей жизни -- трусилъ.
   -- Увы! я такъ стара, продолжала старушка Реньйо: -- я такъ слаба!.. только отчаяніе придало мнѣ смѣлость явиться къ тебѣ, Жакъ... Я пришла просить у тебя помощи; но, Богъ свидѣтель, я прошу не для себя одной... всѣ братья и сестры твои умерли... Со мной осталась теперь одна Викторія, жена моего добраго Жозефа, съ двумя дѣтьми... Ахъ, Жакъ, у нихъ нѣтъ хлѣба! мое несчастіе отяготѣло и надъ ними... Сынъ мой, будь ихъ спасителемъ, и я умру покойно!
   Она коснулась плеча Рейнгольда.
   -- Слушай, продолжала она съ улыбкой: -- теперь я не боюсь болѣе... потому-что ты самъ, не зная того, былъ моимъ преслѣдователемъ... Твой повѣренный въ дѣлахъ, Іоганнъ, безжалостно поступаетъ со мною,-- вѣдь онъ не знаетъ, что я твоя мать... Сегодня пріидутъ за мною полицейскіе, чтобъ вести меня въ тюрьму... Жакъ, мой добрый сынъ! Тебѣ стоитъ только сказать одно слово... и въ какомъ счастіи проведу я остатокъ дней своихъ... потому-что тебѣ, тебѣ, сынъ мой, буду всѣмъ обязана!
   Кавалеръ болѣе и болѣе жался къ стѣнѣ.
   Въ минуту материнскаго порыва, бѣдная старуха протянула руки, чтобъ обнять его и прижать къ своему сердцу...
   Жакъ Реньйо вскочилъ, холодный, какъ кусокъ мрамора. Онъ уклонился отъ объятій матери и холодно, безжалостно глядѣлъ на нее.
   -- Сударыня, сказалъ онъ тихимъ голосомъ, но безъ видимаго смущенія: -- я васъ не знаю... Что вамъ отъ меня нужно?
   Старуха Реньйо сначала не поняла этихъ словъ: такъ сильно находилась она подъ вліяніемъ мечты своей.
   -- Его голосъ! произнесла она, всплеснувъ руками.-- Не-уже-ли ты еще не говорилъ со мною?.. Отъ-чего же теперь, при звукахъ роднаго, знакомаго голоса, такъ сильно бьется мое сердце?..
   Рейнгольдъ топнулъ ногою. Не смотря на глубину своего паденія, онъ внутренно сознавалъ свою подлость, и это бѣсило его.
   -- Я уже сказалъ, что не знаю васъ! вскричалъ онъ сердито.-- Слышите ли?.. Я кавалеръ фон-Рейнгольдъ, вѣнскій дворянинъ... а вы -- или сумасшедшая, или... плутовка!
   Молча смотрѣла на него старуха въ-продолженіе нѣсколькихъ секундъ. Она употребляла всѣ усилія, чтобъ сохранить мечту свою, но боязнь пересилила ея волю.
   -- Сумасшедшая! повторяла она протяжно: -- плутовка!.. Боже, Боже! Ты внушилъ мнѣ такую боязнь, а я не повиновалась твоему голосу!.. Плутовка!.. плутовка!.. Сынъ мой отрекся отъ матери, умолявшей его о спасеніи своей жизни!..
   Кавалеръ почувствовалъ, какъ холодная дрожь пробѣжала по всему его тѣлу. Слова матери подѣйствовали на него, какъ таинственная анаѳема... но онъ остался холоденъ и упорствовалъ въ своей подлой жестокости.
   Старуха Реньйо едва держалась на ногахъ; изъ стѣсненной груди ея вырывались болѣзненные стоны...
   А между-тѣмъ, она все еще надѣялась... и опустилась передъ сыномъ на колѣни.
   -- Выслушай меня, сказала она едва-внятнымъ голосомъ: -- выслушай меня, Жакъ! Господь проститъ тебѣ, если ты раскаешься... Жакъ, сынъ мой, сжалься надъ самимъ-собою!..
   Такъ-какъ Рейнгольдъ не отвѣчалъ, то она, рыдая, доползла до него на колѣняхъ.
   По мѣрѣ того, какъ она приближалась къ Рейнгольду, Рейнгольдъ пятился и дошелъ до двери, ведшей въ контору.
   Онъ схватился уже за ручку, но остановился, какъ-бы въ нерѣшимости...
   -- Сынъ мой! сынъ мой!.. проговорила со стономъ несчастная мать.
   Рейнгольдъ насупилъ брови; судорожныя движенія исказили черты лица его... Не завязалась ли борьба въ душѣ его?..
   Прошла минута,-- и прежняя, безжалостная улыбка появилась на устахъ его.
   -- Я васъ не знаю, сказалъ онъ въ третій разъ, и поспѣшно отворивъ дверь, громко захлопнулъ ее за собою.
   Старуха Реньйо осталась одна.
   Она встала, выпрямилась и твердыми шагами пошла къ двери. Такими же шагами прошла она сѣни и дворъ.
   Но едва вступила она во дворъ, какъ эта минутная твердость покинула ее; она упала въ изнеможеніи возлѣ одной изъ тумбъ, стоявшихъ протихъ воротъ.
   Она произнесла нисколько словъ... въ нихъ не было проклятія:
   -- Боже! проговорила она съ чувствомъ: -- накажи меня, но сжалься надъ нимъ!..

. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .

   При домъ Гельдберга былъ обширный и красивый садъ, ограда котораго выходила на Асторгскую-Улицу и узкій переулокъ, ведшій въ Анжуйскую-Улицу. За третьею стѣною былъ другой садъ.
   У стѣны, выходившей на Асторгскую-Улицу, была великолѣпная оранжерея, примыкавшая съ одной стороны къ кіоску, о которомъ мы уже упоминали, и который служилъ никогда убѣжищемъ для любовныхъ интригъ хорошенькой герцогини. Другою стороною, оранжерея примыкала къ дому, то-есть, къ одному изъ двухъ флигелей его, выходившихъ въ садъ.
   Въ нижнемъ этажи этого павильйона былъ будуаръ Ліи Гельдбергъ, прогуливавшейся, въ холодные зимніе дни, по оранжереѣ, усаженной прелестными, любимыми ею цвѣтами.
   Нижній этажъ другаго павильйона образовывалъ прелестную залу, въ которой обыкновенно сходились двѣ старшія дочери Моисея, когда пріѣзжали къ отцу. Туда же собирались, за нѣсколько минутъ до обѣда, компаньйоны Гельдберга, г. де-Лорансъ, иногда и самъ старый Жидъ, и оттуда отправлялись всѣ вмѣстѣ въ столовую.
   Господинъ и г-жа де-Лорансъ, графиня до Лампіонъ, Авель, докторъ и Рейнгольдъ почти всегда являлись къ семейному обѣду. Это было одно изъ многихъ патріархальныхъ обыкновеній, придававшихъ издали такой добродѣтельный видъ дому Гельдберга.
   Противъ кіоска, имѣвшаго выходъ въ Анжуйскій-Переулокъ, былъ для симметріи другой кіоскъ. О немъ не разсказывали ничего особеннаго, и онъ именно служилъ только для симметріи.
   Этого кіоска почти не было видно изъ дома, ибо садъ Гельдберга не былъ однимъ изъ тѣхъ жалкихъ лужковъ, покрытыхъ тощею, бурого травою, отѣненныхъ двумя или тремя полузасохшими акаціями, которые извѣстны у Парижанъ подъ названіемь очаровательныхъ убѣжищъ;-- онъ не былъ однимъ изъ тѣхъ нездоровыхъ ящиковъ, въ которыхъ сирень имѣетъ желтый или сѣро-бурый цвѣтъ, гдѣ розы цвѣтутъ безъ запаха, гдѣ на больныхъ виноградныхъ лозахъ ростетъ зеленый крыжовникъ;-- онъ не былъ однимъ изъ тѣхъ мѣщанскихъ эдемовъ, защищенныхъ шестью этажами отъ солнца и непроизводящихъ рѣшительно ничего, кромѣ муравьевъ и пауковъ.
   То былъ настоящій садъ, съ большими лугами, высокими деревьями, богатою растительностью.
   Въ павильйонѣ, на-право, сидѣла г-жа де-Лорансь и графиня Эсѳирью
   Послѣдняя, въ красивомъ утреннемъ туалеть, небрежно лежа на кушеткѣ, грѣла ноги у камина и, по-временамъ, лѣниво нюхала большой букетъ цвѣтовъ, бывшій у нея въ рукъ. Она была блѣдна; синеватые полукруги оттѣнялись отъ матоваго цвѣта лица подъ глазами ея; безумное веселье и удовольствія прошедшей ночи оставили видимые слѣды въ ея красотѣ.
   Сара же, сидѣвшая по другую сторону камина, была такъ же свѣжа, какъ и всегда, точно будто-бы провела всю ночь въ спокойномъ онъ.
   Человѣку, посвященному въ веселыя таинства маскарада и Англійской-Кофейной, подобная разность между двумя сестрами показалась бы необъяснимымъ чудомъ. Одна устала столько же, какъ и другая...
   Одна была полна; въ роскошномъ станѣ ея пропорціональность формъ согласовалась съ ихъ силой; здоровье цвѣло на бархатистыхъ щекахъ ея.
   Другая худощава; вся фигура ея могла служить образцомъ граціозной, но слабой миловидности; казалось, малѣйшее усиліе могло переломить ее, малѣйшее излишество погубить.
   Не смотря на то, сильная женщина была утомлена. Малютка же была живѣе, веселье обыкновенная; миньятюрная талья ея нисколько не утратила своей гибкости; глаза ея блестѣли, цвѣтъ лица былъ свѣжъ и дышалъ здоровьемъ.
   Есть натуры, на которыхъ удовольствія имѣютъ такъ же мало вліянія, какъ огонь на саламандру. Убійственныя для другихъ наслажденія оживляютъ ихъ; онѣ вдыхаютъ въ себя душную атмосферу ночной оргіи съ тѣмъ же упоеніемъ, съ какимъ больной вдыхаетъ въ себя благоуханія, распространяемыя весною въ воздухѣ оживающею природою.
   Эсѳирь пришла первая; на таблетки камина, передъ нею, лежала еще раскрытая книга, страницы которой она разсѣянно пробѣгала.
   Это былъ, кажется, романъ сердца, -- очеркъ женщины,-- нѣчто въ родѣ того, что должно валяться въ гостиныхъ, но что никогда не читается.
   Малютка держала въ рукахъ красивый театральный лорнетъ, который она уже нисколько разъ послѣ своего прихода обращала на окна противоположнаго павильйона, принадлежавшаго сестрѣ ея, Ліи.
   Отошедъ отъ окна, она опять сила на прежнее мѣсто, возлѣ камина, и сказала съ легкимъ выраженіемъ презрѣнія въ голосѣ:
   -- Ты большой ребенокъ, Эсѳирь: всего боишься и, не смотря на желаніе попользоваться жизнію, сидишь въ своемъ углу точно монахиня!
   -- Не-уже-ли? А вчерашній балъ?.. спросила графиня улыбаясь. Малютка пожала плечами.
   -- Какой великій подвигъ! вскричала она: -- вчерашній балъ!.. Ты произнесла эти слова точно будто тебѣ удалось сдвинуть гору съ мѣста!..
   -- Говори, что хочешь, отвѣчала Эсѳирь съ нѣкоторою грустно: -- но я внутренно убѣждена, что поступила дурно... Еслибъ онъ узналъ меня, Сара!
   Малютка громко засмѣялась!
   -- Боже мой! какъ мни трудно образовать тебя! сказала она:-- ты боишься своей тѣни, и тебѣ все кажется, что такъ всѣ и подсматриваютъ за тобою... А между-тѣмъ, ты еще вдова и никто не имѣетъ права мѣшаться въ дѣла твои... Что же бы ты стала дѣлать, Боже мой, еслибъ была на моемъ мѣстѣ?
   -- Я была бы, вѣроятно, смѣлѣе, еслибъ...
   -- Еслибъ не любила своего мужа?
   -- Разумѣется; но я надѣюсь, сестрица, что буду любить Жюльена.
   -- Да, въ первые дни супружества... но именно по этому ты и должна вознаградить себя.
   -- Вознаградить? въ чомъ? спросила Эсѳирь.-- Я говорю тебѣ, что надѣюсь быть счастливой...
   -- Ахъ, бѣдная Эсѳирь, счастіе самая скучная вещь въ міръ. Любить другъ друга, говорить о своей любви, нѣжно зѣвать, видѣть всегда передъ собою одно и то же лицо, никогда ничего не желать... Ахъ, другъ мой, мнѣ кажется, такое счастіе убило бы меня на первой недѣлѣ!
   Эсѳирь опять улыбнулась.
   -- Ты все объясняешь по-своему, Эсѳирь! сказала она:-- ты любишь только запрещенный плодъ и, какъ добрая сестра, желала бы имъ подѣлиться со мною.
   -- Именно! вскричала Малютка:-- ты хороша собою, моя бѣдная Эсѳирь, молода, и скучаешь!... Я желала бы привязать тебя къ жизни, потому-что люблю тебя. Я желала бы подѣлиться съ тобою своими удовольствіями, чтобъ ты сказала мнѣ когда-нибудь съ признательностью:-- благодарю, Малютка; я ничего не знала; ты научила меня жить и любить жизнь...
   Голосъ ея былъ вкрадчивъ, какъ ласка, а искусительный взоръ краснорѣчивѣе словъ.
   Эсѳирь долго хранила отрицательную добродѣтель людей лѣнивыхъ: въ глубинѣ души своей она была болѣе добра, нежели зла, что, обыкновенно, увлекаетъ женщинъ; но до-сихъ-поръ Сара имѣла мало на нее вліянія, ибо безпечность графини служила ей защитой. Между-тѣмъ, огонь молодости не угасъ въ душѣ ея: подъ нѣсколько-тяжелою безпечностью ея таилась ненасытимая чувственность. Когда ей удавалось преодолѣть свою лѣность, пламя вспыхивало; страстно, неутомимо предавалась она тогда всякимъ наслажденіямъ.
   До-сихъ-поръ, Малютка заставляла се преодолѣвать свою лѣность и во всемъ, что Эсѳирь сдѣлала дурнаго въ жизни, должно было обвинять сестру ея.
   Пропаганда -- необходимость всякой падшей души. Сара, прелестная, обворожительная грѣшница, хотѣла привить грѣхъ ко всему, ее окружавшему. Она наслаждалась, увлекая за собою и другихъ въ своемъ паденіи; величайшимъ ея счастіемъ было распространять около себя заразу испорченности и образовывать прозелитовъ духу зла.
   Сара пала еще въ дѣтствѣ. Въ нѣжнѣйшія лѣта нечистое дуновеніе испортило дѣвическое ея сердце. Ее научили отрицать Бога и смѣяться надъ голосомъ совѣсти. Она, подобно учителю своему, доктору Мира, не вѣровала въ добродѣтель, была холодна, рѣшительна и безжалостна.
   Но она была женщина: въ злѣ, какъ и въ добрѣ, женщина заходитъ далѣе мужчины.
   Малютка превзошла своего учителя.
   Именно на тѣхъ, кого мы привыкли любить и кому обыкновенно жертвуемъ собою, простирались злоумышленные замыслы Малютки; мы уже видѣли ее съ мужемъ, видимъ ее съ Эсѳирью, подругою ея дѣтства; увидимъ еще съ Ліей, младшей сестрою, которой чистая и твердая душа отвергла ея отравительное вліяніе.
   Сара смѣялась надъ всѣмъ, привыкла всѣмъ играть.
   Францъ, бѣдный юноша, случайно попавшійся ей на глаза и пойманный въ сѣти ея дивной красоты, служилъ ей такою же игрушкою, какъ и мужъ ея. Его робкіе вздохи, страстные, юношескіе порывы забавляли ее нѣсколько недѣль; она поиграла юною, свѣжею его любовію, полною пламенной неопытности и наивной страсти... Потомъ настало пресыщеніе, и она обрадовалась, узнавъ объ опасности, неизбѣжной, смертельной, предстоявшей бѣдному юношѣ...
   Она обрадовалась даже прежде, чѣмъ узнала, что Францу извѣстна тайна, могущая погубить ее!
   И еслибъ ребенокъ не стоялъ уже на краю скользкой пропасти, она сама подвела бы его къ ней...
   Но узнавъ, что Францу извѣстна тайна, имя ея, она объявила ему открытую войну; она ненавидѣла его, живаго или мертваго, все равно. И еслибъ, случайно, шпага Вердье не нашла дороги къ его сердцу, то у Франца быль другой врагъ, смертельный, непримиримый и болѣе-жестокій и смѣлый, нежели самые убіицы Блутгаупта.
   Впрочемъ, теперь Малютка и не думала о Францѣ; она была увѣрена, что онъ убитъ.,
   Она была въ веселомъ расположеніи духа; вчерашнія удовольствія, увеличснныя собственною ея опасностью и страннымъ сближеніемъ Эсѳири съ будущимъ ея мужемъ, оставили въ ней пріятнѣйшія воспоминанія.
   Давно уже не была она такъ весела.
   Притомъ же, состояніе здоровья г. де-Лоранса было хуже, нежели когда-либо прежде, и ночь, проведенная Малюткой въ удовольствіи, подѣйствовала на него, какъ цѣлый годъ невыразимыхъ страданій.
   И ни одна искра того, что происходило въ душѣ Малютки, не проявлялась наружу! Свѣтъ называлъ ее живою, умною, образованною женщиной. Никто-почти не смѣлъ обвинить вѣ даже въ кокетствѣ, которое иногда -- недостатокъ, часто -- добродѣтель, всегда -- украшеніе женщины.
   -- Я знаю только одну опасность, сказала она: -- именно: страхъ... Кто боится, тотъ произвольно губитъ себя... Зачѣмъ же бояться?.. Въ нашемъ положеніи, никто не осмѣлится и подозрѣвать насъ... Кто, напримѣръ, дерзнетъ подумать, что графиня Эсѳирь...
   Она остановилась и презрительно улыбнулась.
   -- Это-то и спасаетъ насъ! продолжала она.-- Представь себѣ гризетку, невѣсту ремесленника. Ремесленникъ встрѣчаетъ въ маскарадѣ маску, похожую на его невѣсту... Долой маску!.. Подобные люди не церемонятся... Между-тѣмъ, какъ виконтъ-Жюльенъ д'Одмеръ цѣлые три часа прогуливается, разговариваетъ, ужинаетъ съ тобою...
   Одно воспоминаніе объ этомъ заставило Эсѳирь поблѣднѣть.
   -- И не узнаётъ тебя! вскричала Малютка съ торжествующимъ видомъ: -- изъ этого можно вывести слѣдующее заключеніе: жена мелочнаго лавочника менѣе подвергается опасности, нежели гризетка; жена нотаріуса менѣе подвергается опасности, нежели жена лавочника, но женщина высшаго круга не подвергается никакой опасности!..
   -- Нельзя же всегда надѣвать домино и маску, замѣтила Эсѳирь.
   -- Малютка пожала плечами.
   -- Увы! увы! сказала она: -- ты пугаешь меня своими замѣчаніями, Эсѳирь!.. Много ли скроютъ тебя домино и маска? Я не знаю маски лучше осторожности, подкрѣпляемой туго-набитымъ кошелькомъ... Скажи сама, узнавалъ ли меня кто-нибудь?
   -- А Францъ?
   -- Онъ умеръ!
   -- Очень можетъ быть, что и кромѣ его...
   -- Нѣтъ, не можетъ быть!.. Представь себѣ, что я сама должна была похвастать передъ мужемъ, чтобъ внушить ему подозрѣніе... Это было нужно для нѣкоторыхъ моихъ видовъ...
   Эсѳирь со страхомъ посмотрѣла на сестру и проговорила:
   -- Бѣдный мосьё де-Лорансъ!
   -- Жалѣй объ немъ! вскричала Малютка, громко засмѣявшись.-- Вотъ ужь десять лѣтъ, какъ онъ слыветъ счастливвйшимъ мужемъ въ цѣломъ Парижѣ! Это общій голосъ... И въ самомъ дѣлѣ, еслибъ онъ захотѣлъ...
   Выраженіе голоса Сары внезапно измѣнилось; она не договорила начатой фразы, и свѣтлые глаза ея отуманились задумчивостью.
   Какое-то имя было у нея на языкѣ; но она не произнесла его...
   Иногда, на днѣ самыхъ испорченныхъ сердецъ, цѣлѣетъ одно чувство, подобно прекраснымъ, отдѣльнымъ колоннами, возвышающимся надъ развалинами храма и обозначающимъ мѣсто, гдѣ поклонялись Всеблагому...
   Въ самой оскверненной душѣ есть иногда мѣстечко, свято защищаемое отъ разврата...
   Воспоминаніе... чистая любовь... преданность матери...
   Малютка замолчала и нахмурилась. Потомъ продолжала рѣзкимъ, жесткимъ голосомъ:
   -- Но онъ не захотѣлъ!.. Ты не можешь знать, сестра, какая пропасть между мною и г-мъ де-Лорансомъ! Притомъ же, прибавила она съ прежнимъ веселымъ видомъ: -- ты хочешь сдѣлаться виконтессой, почему же мни не желать сдѣлаться маркизой?
   -- Мужъ мой умеръ... проговорила Эсѳирь.
   -- Э, Боже мой! мы всѣ смертны! возразила Малютка.-- Однако, сестрица, я начинаю замѣчать, что нашъ разговоръ принимаетъ весьма-печальный оборотъ... Я пришла поговорить съ тобою объ удовольствіяхъ, а между-тѣмъ мы облекли мысли свои въ трауръ! Фи! оставимъ въ покоѣ г. де-Лоранса съ его гримасами; скажи мнѣ лучше, весело ли тебѣ было вчера?
   -- Очень, отвѣчала Эсѳирь шопотомъ.
   -- Такъ я доставлю тебѣ еще большее удовольствіе... Хочешь ли идти со мною въ мой игорный домъ?
   Эсѳирь опустила глаза и не отвѣчала.
   Стыдъ -- самое неопредѣленное чувство въ человѣкѣ. Смотря по обстоятельствамъ, люди столько же стыдятся добра, какъ и зла. Такъ, на галерахъ, человѣкъ, совершившій незначительное преступленіе, стыдится признаться въ немъ, боясь подвергнуться насмѣшкамъ отчаянныхъ, закоренѣлыхъ злодѣевъ. Онъ не смѣетъ съ гордостью поднять голову, потому-что его преступленіе слишкомъ-ничтожно.
   Эсѳирь была почти въ такомъ же положеніи въ-отношеніи къ сестрѣ своей. Сара вызывала ее на новый проступокъ... Эсѳири стыдно было отказаться.
   Малютка молча ожидала отвѣта и искоса посматривала на сестру, сидѣвшую съ потупленными глазами. Она не повторила своего предложенія, но только съ коварной улыбкой поджидала добычу...
   По прошествіи минуты, она быстро встала, подошла къ окну, и, приставивъ лорнетъ къ глазамъ, стала смотрѣть въ окна противоположнаго флигеля.
   Удивляясь молчанію сестры, Эсѳирь медленно подняла голову и спросила:
   -- Куда ты смотришь, Малютка?
   Сара не отвѣчала, но продолжала смотрѣть внимательно.
   -- Ты опять подсматриваешь за Ліей? продолжала Эсѳирь, невольно возобновляя разговоръ, котораго старалась избегнуть.-- Я увѣрена, что бѣдняжка и не думаетъ о безразсудныхъ удовольствіяхъ, насъ занимающихъ...
   Г-жа де-Лорансъ повернулась къ Эсѳири и, серьёзно погрозивъ пальцемъ на окна комнаты Ліи, сказала, ударяя на каждомъ словѣ:
   -- А я увѣрена, что она думаетъ о гораздо-худшемъ!
   

VII.
Слеза и улыбка.

   Въ послѣднихъ словахъ г-жи де-Лорансъ, было какъ-бы прямое обвиненіе противъ младшей сестры ея.
   Эсѳирь посмотрѣла на нее съ изумленіемъ; но, замѣтивъ, что Малютка молчитъ, она сама встала и подошла къ окну.
   Въ эту минуту, любопытство побѣдило лѣность ея.
   -- Что же ты видѣла? спросила она.
   -- Ничего новаго, возразила Сара: -- невинный ангельчикъ нашъ читаетъ любовныя письма... больше ничего!
   Она подала лорнетъ Эсѳири, которая также навела его на окна противоположнаго павильйона.
   Вотъ что увидѣла Эсѳирь:
   Ліа сидѣла передъ маленькимъ столикомъ, покрытымъ бумагами. На ней былъ бѣлый пеньюаръ, по которому длинными, густыми кудрями разсыпались прелестные черные волосы. Подперввъ голову рукою, она, казалось, погружена была въ глубокую задумчивость.
   Солнечный свѣтъ прямо падалъ на лицо ея. Оно было очень-блѣдно; во всѣхъ чертахъ его выражалось страданіе.
   Глаза Ліи были устремлены на распечатанное письмо.
   Она не шевелилась, и еслибъ не ровное движеніе груди, высоко подымавшейся подъ легкою тканью пеньюара не обличало въ ней живаго существа, то ее можно было бы принять за мечту поэта, высѣченную изъ паросскаго мрамора.
   -- Какъ она хороша! проговорила Эсѳирь.
   Брови Малютки насупились легкимъ движеніемъ.
   -- Ей восьмнадцать лѣтъ, отвѣчала она.
   Эсѳирь не поняла всей завистливой горечи, заключавшейся въ этомъ отвѣтѣ. Она отдала лорнетъ Сарѣ.
   -- Почему же ты думаешь, спросила Эсѳирь:-- что она читаетъ любовныя письма?
   -- Я не говорила, что думаю, возразила Малютка: -- я сказала, что увѣрена... Эти письма пишетъ къ ней мужчина... ихъ много, я сама читала два письма.
   -- Не-уже-ли?
   -- Да; только я попала на два самыя незначительныя. Они были кратки, ничего не объясняли и только возбудили мое любопытство... Представь себѣ, даже подписи не было!
   -- Стало-быть, ты не знаешь, кто ихъ писалъ?
   -- Не знаю еще, отвѣчала Малютка: -- но узнаю. Увѣряю тебя, Эсѳирь, я не сердита на Лію... она намъ сестра; слѣдовательно, мы должны любить ее... Но не могу забыть, что она приняла холодно наши первыя ласки и какъ-бы оттолкнула насъ отъ себя.
   -- Мнѣ кажется, ты ошибаешься, Сара. Сначала Ліа была счастлива и весьма-ласкова къ намъ; только въ-послѣдствіи сдѣлалась холодна.
   Малютка никакъ не ожидала отъ своей сестры такой наблюдательности.
   -- Что въ этомъ, вскричала она: -- послѣ или прежде сдѣлалась она равнодушна къ намъ? Съ-тѣхъ-поръ, какъ Ліа въ Парижѣ, -- а этому годъ,-- старалась ли она хоть разъ сблизиться съ нами?
   -- Она робка, сказала Эсѳирь.
   -- Она насъ не любитъ, возразила Сара.
   -- Ты ошибаешься; она еще не познакомилась съ нами хорошенько; Ліа воспитывалась не съ нами и, вѣроятно, ея застѣнчивость -- слѣдствіе полученнаго ею воспитанія. Наша тётушка Рахиль обратилась въ христіанскую вѣру, и домъ ея сдѣлался настоящимъ монастыремъ... Вѣроятно, отъ-того и Ліа такъ серьёзна и холодна.
   -- Лицемѣріе! проговорила Малютка: -- она убѣгаетъ насъ, вопервыхъ, потому-что мы не имѣли счастія ей понравиться, а вовторыхъ, потому-что, вѣроятно, ей есть чѣмъ заняться. Она живетъ здѣсь одна, слѣдовательно, также свободна или даже свободнѣе замужней женщины. Кто знаетъ, довольствуется ли она тѣмъ, что пишетъ длинныя письма и какъ голубка вздыхаетъ по своемъ голубкѣ?
   -- Не-уже-ли ты подозрѣваешь?
   -- Э, Боже мой, нисколько! Я говорю только о томъ, что знаю; а то, что я знаю, не внушаетъ мнѣ большой довѣренности къ смиренному виду нашей святоши... Я была вчера вечеромъ у мадамъ Батальёръ.
   -- А! произнесла Эсѳирь съ легкимъ отвращеніемъ и сильнымъ любопытствомъ.
   Отвращеніе происходило отъ-того, что имя мадамъ Батальёръ напомнило Эсѳири игорный домъ, котораго она очень боялась, но къ которому влекло ее что-то необъяснимое.
   Любопытству же было нисколько причинъ. Эсѳирь знала, что между этой мадамъ Батальёръ и Сарой были различныя тайны. У нея не было столько искусства и хитрости, чтобъ угадать то, что скрывала Сара; но Сара не всегда была скромна и часто полуоткрывала свои секреты Эсѳири, чтобъ легче уговорить ее.
   Мадамъ Батальёръ была агентшей Малютки; но обязанности ея трудно было опредѣлить: она ни отъ чего не отказывалась и безпрекословно исполняла всевозможныя порученія.
   Воображенію Эсѳири, незнавшей лично этой женщины, но слышавшей часть исторіи ея жизни, она являлась какимъ-то фантастически-ромaнтическимъ существомъ.
   Имя ея всегда служило прологомъ къ какой-нибудь странной исторіи. У Сары мадамъ Батальёръ играла такую же роль, какую играютъ въ старинныхъ комедіяхъ хитрые лакеи.
   Очень-понятно, какъ должна была изумиться Эсѳирь, услышавъ, что и Ліа будетъ играть роль въ безконечной исторіи мадамъ Батальёръ.
   Сара продолжала разсказывать, а графиня внимательно слушала.
   -- Я была у мадамъ Батальёръ по небольшому биржевому дѣлу... У меня очень-много акцій на ея имя... Узнай, кого я встрѣтила у нея въ лавки?
   -- Лію?.. проговорила Эсѳирь.
   -- Какъ ты догадлива! вскричала Малютка съ дѣтской досадой: -- именно, Лію... Лію, нашего чистаго ангельчика, пришедшую за письмомъ отъ своего возлюбленнаго!
   -- Стало-быть, мадамъ Батальёръ?..
   -- Вотъ этого ты бы никогда не придумала! Ліа была дружна съ нами не болѣе двухъ недѣль, но и въ это время я успѣла прекрасно распорядиться... не знаю еще, однакожь, къ-чему это мнѣ послужитъ; я познакомила ее съ скромною и услужливою мадамъ Батальёръ... Свела ее туда для покупки кружевъ и дорогой очень-искусно разсказала ей о всѣхъ прекрасныхъ качествахъ моей доброй мадамъ Батальёръ... Наша умница слушала очень-внимательно и, казалось, не проронила ни одного слова изъ моего разсказа, ибо на другой же день Ліа одна отправилась въ Тампль.
   -- На другой же день?
   -- Увы, да!.. Она отъискала лавку торговки и съ румянцемъ дѣвственной стыдливости на щекахъ разсказала ей какую-то длинную исторію... про какого-то кузена, гонимаго родителями ея и покровительствуемаго ею... Ложь, чистая ложь!..
   -- Ахъ, Боже мой! проговорила графиня:-- кто бы могъ подумать!..
   -- Всегда надобно думать... Словомъ, она подала мадамъ Батальёръ, услужливѣйшей женщинѣ въ цѣломъ мірѣ, хорошенькій кошелекъ, довольно-туго набитый золотомъ, прося ее притомъ принимать письма на ея имя. Разумѣется, мадамъ Батальёръ не отказалась... Только, по полученіи перваго письма, изъ Франкфурта-на-Майнѣ, торговка смѣясь разсказала мнѣ про эту интригу... Въ комъ же и принимать участіе, какъ не въ сестрѣ? Я приняла живѣйшее участіе въ этомъ дѣлѣ. Батальёръ хотѣла сначала поскромничать... но вѣдь она живетъ только мною. Благодаря мнѣ, у нея въ банкѣ около тридцати тысячь экю; благодаря моему же капиталу, она съ честію содержитъ игорный домъ въ улицѣ Прувёръ...
   -- Такъ это она содержитъ тотъ знаменитый домъ?.. вскричала Эсѳирь.
   -- Не-уже-ли я тебѣ не говорила этого? спросила Малютка: -- какъ я разсѣяна! А ты, можетъ-быть, думала, что у меня есть отъ тебя секреты... Именно, она... или, лучше сказать, я, подъ ея именемъ, содержу этотъ домъ.
   Изумленіе выразилось во взглядѣ Эсѳири.
   -- О! ты увидишь... продолжала Малютка:-- я тебѣ сейчасъ все объясню, ты увидишь, что нѣчего бояться... Мадамъ Батальёръ для собственной своей пользы скорѣе пойдетъ двадцать разъ въ тюрьму, нежели рѣшится меня выдать... Но возвратимся къ дѣлу. Около двухъ мѣсяцевъ она противилась моимъ просьбамъ и, наконецъ, когда показала мни письмо таинственнаго любовника, тогда голубкамъ нашимъ, по-видимому, уже нечего было говорить другъ другу... Второе письмо было еще глупѣе и пустѣе... Увидимъ, что скажетъ третье.
   -- Можетъ-быть, переписка прекратилась, сказала Эсѳирь.
   Малютка злобно улыбнулась.
   -- Съ одной стороны, можетъ-быть, возразила она:-- темъ болѣе, что голубокъ, вообще, довольно-равнодушенъ... но съ другой...
   Она указала пальцемъ на окно въ павильйонѣ Ліи.
   Эсѳирь опять приставила лорнетъ къ глазамъ.
   Лучъ зимняго солнца, скользя между обнаженными сучьями деревъ, косвенно ударялъ въ окна флигеля и падалъ прямо на хорошенькое личико Ліи.
   Ясно можно было видѣть матовую бѣлизну блѣдныхъ щекъ ея. На длинныхъ, шелковистыхъ рѣсницахъ дрожало что-то блестящее...
   -- Она плачетъ, сказала Эсѳирь.
   -- Плачетъ? вскричала Малютка съ насмѣшливымъ состраданіемъ:-- бѣдная, невинная умница!.. Вотъ чему научила ее наша благочестивая тётушка Рахиль, принявшая христіанскую вѣру и обратившая домъ свой въ монастырь!..
   Эсѳирь невольно улыбнулась.
   Слезинки, державшіяся прежде на рѣсницахъ бѣдной Ліи, катились теперь медленно по блѣдной щекѣ...
   На письмѣ, лежавшемъ передъ Ліей, были видны слѣды слезъ.
   Вотъ содержаніе письма:
   "...Несчастіе, меня поразившее, встрѣтило меня твердымъ, сильнымъ, потому-что совѣсть моя чиста. Священное дѣло, за которое теперь отяготѣлъ надо мною судъ людей, начато двадцать лѣтъ назадъ, и я надѣюсь, что Господь позволить мнѣ довершить его.
   "Но когда я думаю о васъ, Ліа, мнѣ становится грустно, и совѣсть укоряетъ меня. По-временамъ, воспоминаніе о васъ утѣшаеть меня въ моемъ уединеніи; я вижу ваши очаровательныя, кроткія черты! Я читаю въ вашемъ непорочномъ сердцѣ, и образъ вашъ улыбается мнѣ; но за то, въ другое время, воспоминаніе о васъ наполняетъ сердце мое горечью.
   "О! зачѣмъ я встрѣтилъ васъ на пути своемъ! Зачѣмъ полюбилъ я васъ... зачѣмъ полюбили вы меня!
   "Вы почти ребенокъ; черезъ нисколько лѣтъ, я буду старикомъ. Вы рождены для счастія; я съ молодости брожу по міру подъ тяжестію таинственнаго долга. Вы, Ліа, мой нѣжный другъ, не можете сообщить мнѣ своей радости, а я передалъ вамъ только тоску свою!
   "Какъ прелестна ваша дѣвственная улыбка! Какъ я молодѣлъ, смотря на васъ, счастливую и безпечную птичку, порхавшую между душистыми кустами нашихъ горъ!
   "Теперь въ вашихъ письмахъ я вижу слѣды слезъ. Вы спасли жизнь бѣдному изгнаннику, Ліа, а онъ -- онъ превратилъ ваши радости въ печаль!
   "Не смѣю сказать: "лучше бы я умеръ!" потому-что живу не для себя одного. Я долженъ исполнить долгъ свой. Но тысячу разъ предпочелъ бы я заточеніе, въ которомъ нахожусь теперь!..
   "Я страдалъ бы болѣе, но вы, по-крайней-мѣрѣ, были бы счастливы, какъ прежде.
   "Забудьте меня, Ліа!.. Ліа, умоляю васъ, вообразите себѣ, что я умеръ и не думайте болѣе обо мни... Слушайте... рука моя обагрена кровію!.. Что можетъ быть общаго между убійцей и вами?..
   "Да, я убійца! Судьба моя влечетъ меня все впередъ, и Господь вложилъ въ руку мою мечъ кары!.. Прошу, умоляю васъ, не любите меня болѣе! Чтобъ довершить начатое, мнѣ нужна непобѣдимая сила и непреклонная твердость воли... Не любите меня, потому-что я слабѣю при одной мысли, что могу быть счастливъ..."
   Ліа читала сквозь слезы, и душа ея исполнилась ужаса. Она трепетала, читая слова убійства, мести; но въ сердцѣ ея не было ни малѣйшаго упрека.
   Человѣкъ, писавшій эти строки, былъ для нея божествомъ. Одна мысль о томъ, что онъ могъ поступить дурно, казалась ей святотатствомъ. Она любила его неограниченною, сильною, юною любовію.
   Ліа бросила письмо на столъ, на которомъ лежало уже около двадцати разбросанныхъ писемъ. Одни были писаны тою же рукою, какъ и письмо, отрывокъ изъ котораго мы сейчасъ прочитали; другія были некончены: ихъ начинала писать сама молодая дѣвушка.
   Она не смѣла высказать всего тому, кого любила: онъ былъ такъ несчастливъ! Она старалась удѣлять ему только свою радость. Когда сердце диктовало перу ея слишкомъ-печальныя слова, она бросала начатое письмо и старалась развеселиться.
   Нѣсколько секундъ перебирала она молча письма, выбрала одно, читанное болѣе другихъ, и снова принялась перечитывать его.
   "...Говорилъ ли я вамъ, чтобъ вы перестали любить меня, Ліа?.. О, не вѣрьте мнѣ!.. я стараюсь обмануть самого-себя. Что будетъ со мною безъ вашей любви? Только она, она одна даетъ мнѣ силу бороться съ отчаяніемъ!
   "Знавшіе меня, говорили никогда, что душа моя тверда и что никакое несчастіе не поколеблетъ желѣзной моей воли; -- они правы: воля моя осталась непоколебимою, и я убѣжденъ, что могу умереть безъ жалобы...
   "Но что такое смерть?.. Надобно умѣть жить!.. Надобно умѣть терпѣливо сберегать свою силу до часа борьбы; надобно умѣть страдать и не слабить; надобно умѣть скрыть въ глубинѣ души всю свѣжесть чувствъ, чтобъ явиться съ нею въ день свободы, въ день торжества, и начать жить новою жизнію!..
   "Вотъ въ чемъ заключается истинное мужество, истинная добродѣтель...
   "Нисколько разъ уже затворялись за мной двери темницы; я былъ моложе, быть-можетъ, сильнѣе, и никогда не отчаявался. Во время заточенія, придумывалъ я средства къ освобожденію или обдумывалъ планъ битвы, когда мнѣ удастся, наконецъ, встрѣтиться лицомъ-къ-лицу съ моими врагами!
   "И ни разу не ослабѣвалъ я, ни разу сомнѣніе не подрывало убѣжденія моего въ моей сили!.. Рука моя была тверда, умъ свѣтелъ; дорога моя была начертана: и въ самое то время, когда меня считали вѣчнымъ узникомъ, я шелъ уже смѣлыми шагами по широкому пути свободы...
   "Не-уже-ли кровь моя остыла? Не-уже-ли я сталъ слабѣе, менѣе-мужественъ?-- Не знаю; но иногда, въ безсонныя ночи, сердце мое сжимается, и вся будущность моя покрывается погребальнымъ саваномъ...
   "Не ничтожное мщеніе заставляетъ меня стремиться къ предназначенной цѣли.-- Когда я былъ молодъ и счастливъ, я нѣсколько разъ рисковалъ жизнію за свободу Германіи... Отецъ мой, праведный мужъ и неустрашимый воинъ, погибъ за родину.
   "Насъ было три брата: мы пошли по слѣдамъ его.
   "Въ то время, Ліа, люди, которыхъ я теперь преслѣдую, убили только отца моего; въ-послѣдствіи, они убили и сестру -- кроткую, чистую женщину, Ліа, походившую сердцемъ на васъ... и которую я любилъ почти столько же, какъ люблю васъ теперь!
   "Не-уже-ли эти два преступленія могутъ остаться безъ наказанія?.. Но слушайте, Ліа: еслибъ дѣло касалось только мщенія, можетъ-быть, я остановился бъ на полпути. Я не простилъ бы убійцамъ; но переломилъ бы свой мечъ, предоставивъ правосудію Всевышняго судить ихъ...
   "На мнѣ лежитъ другая обязанность.
   "Въ Германіи некогда существовалъ могущественный родъ, низвергнутый въ прахъ убійцами отца моего и сестры. Я хочу поднять этотъ родъ и поставить его на степень прежняго могущества. Пока я васъ не зналъ, вся любовь моя, вся моя преданность сосредоточивалась на единственномъ наслѣдникѣ этого благороднаго дома. Теперь же, когда я полюбилъ васъ, Ліа, сердце мое раздѣлилось на двѣ части; но твердость уцелѣла, и всѣ дѣйствія моей жизни принадлежать еще этому ребенку, сыну сестры моей.
   "Долго старался я преодолѣть страсть, которая влекла меня къ вамъ. Совѣсть говорила мнѣ, что я не смѣю любить, не имѣю права отдать сердца своего женщинѣ, потому-что я рабъ долга!
   "Но тщетны были всѣ усилія. Сердце мое не знало еще любви въ тѣ лета, когда другіе почти перестаютъ любить. Все, что другіе тратятъ, размельчаютъ въ однодневныхъ прихотяхъ, сохранилось въ сердце моемъ нераздѣлимо, цѣлостно... Я увидѣлъ васъ, Ліа, и увидѣлъ всѣ сокровища своего сердца въ васъ! Сердце мое пробудилось, я полюбилъ васъ, полюбилъ пламенно!..
   "Благодарю Всевышняго, что онъ далъ мнѣ узнать, полюбить васъ! Ребенокъ, которому я замѣняю отца, найдетъ въ васъ другое Провиденіе. Вы поддерживаете меня; вы моя сила, мое мужество!
   "Когда я слишкомъ страдаю -- тогда я призываю васъ; я вижу передъ собою вашъ ангельскій образъ, слышу вашъ нѣжный голосъ, произносящій слова утѣшенія...
   "О!, вы моя надежда! Безъ васъ, сомнѣніе овладѣло бы мною; потому-что руки мои связаны, и пока я стараюсь разорвать свои цѣпи, Богъ знаетъ, что сталось съ наслѣдникомъ благородныхъ графовъ?..
   "Живъ ли онъ? Враги его могущественны; Можетъ-быть, теперь, въ эту самую минуту, онъ падаетъ подъ ударами ихъ!
   "Боже, Боже! Не-уже-ли всѣ усилія мои тщетны? Не-уже-ли я напрасно тратилъ жизнь свою?..
   "О, Ліа! Вы говорите, что молитесь за меня... Молитесь и за него...
   "Ваша молитва должна быть пріятна Господу; я люблю васъ какъ ангела-хранителя, молитвы котораго призовутъ благословеніе небесъ на трудное дѣло мое.
   "Любите меня, умоляю васъ! Вся моя надежда въ васъ! Я отчаиваюсь, когда вашъ образъ покидаетъ меня; вѣрю въ счастіе и успѣхъ, когда вижу его!.."
   Ліа все еще плакала, но уже улыбалась сквозь слезы.
   На прелестномъ лице ея выражалась спокойная, благоговѣйная радость.
   -- Посмотри, Малютка! вскричала въ эту минуту Эсѳирь: -- кажется, она теперь улыбается?
   -- Улыбается! повторила Сара: -- жаль, что я читала самую незначительную часть переписки!..
   -- Она цалуетъ письмо! вскричала Эсѳирь.
   Малютка вырвала у нея изъ рукъ зрительную трубку и стала смотрѣть съ жаднымъ любопытствомъ.
   -- Боже мой! да это просто упоеніе радости! проговорила она:-- и нѣсколько минутъ спустя, она явится къ столу холодная, строгая, какъ монахиня... А, лицемѣрка!.. Хотя бы мнѣ стоило тысячу луидоровъ, а ужь я достану всѣ твои письма, мой ангельчикъ! прибавила она, насупивъ брови:-- и прочту ихъ отъ первой строки до послѣдней...
   

VIII.
Искусительница.

   Ліа не знала, что любопытные взоры слѣдили за всѣми ея движеніями. Сердце ея было съ отсутствующимъ; она сосредоточивалась въ своей любви и забывала весь міръ.
   Г-жа де-Лорансъ была, въ-самомъ-дѣлѣ, несчастлива! Еслибъ она распечатала письмо, прочитанное нами, а не два незначительныя письма, то безъ труда угадала бы имя таинственнаго любовника.
   Ліа любила это письмо болѣе всѣхъ другихъ; въ немъ проявлялась грусть, -- но въ немъ же было столько и любви!
   Въ другихъ письмахъ преодолѣваемая страсть какъ-бы боялась выказаться наружу.-- Онъ былъ человѣкъ твердый и новичокъ въ любви, трепетавшій подъ ея игомъ, но неимѣвшій силы свергнуть съ себя это иго.
   Въ послѣднемъ же письмѣ, онъ былъ счастливъ своею любовію и называлъ Лію своимъ ангеломъ-хранителемъ. Раскаяніе молчало. Онъ надѣялся, мечталъ о будущности, и Ліа была счастлива, потому-что была подкрѣпляема надеждою.
   Когда взоръ ея остановился за по слѣдамъ словѣ, она прижала письмо къ губамъ и напечатлѣла на немъ поцалуй нѣжной признательности...
   Сестры, подсматривавшія за нею, замѣтили этотъ поцалуй.
   Но Ліа внезапно перестала улыбаться.
   -- Боже мой! проговорила она: -- не-уже-ли онъ пересталъ любить меня?.. Три мѣсяца прошло съ-тѣхъ-поръ, какъ я получила это осчастливившее меня письмо!.. Два другія, послѣдовавшія за нимъ, были кратки, холодны, написаны поспѣшно... А уже шесть недѣль я не получала ни одной строки!.. Сорокъ-два дня я жду... жду!
   Трепетъ пробѣжалъ по всѣмъ ея членамъ.
   -- Онъ такъ много страдалъ! продолжала она: -- что, если онъ палъ подъ бременемъ своихъ страданіи?.. Если онъ боленъ?.. если...
   Она не договорила, но щеки ея сдѣлались еще блѣднѣе; она опустила голову на грудь.
   Глаза Ліи были сухи; блѣдныя губы медленно шевелились, творя молитву...
   Эсѳирь и Сара вообразили, что она уснула въ сладостныхъ мечтахъ.
   Послѣ нѣсколькихъ минутъ молчанія, Ліа скоро встала.
   -- Нѣтъ, нѣтъ! продолжала она, и лучъ надежды сіялъ въ прелестныхъ глазахъ ея: -- Господь сжалится надо мною!.. завтра я пойду къ этой женщинъ и найду у ней письмо!.. О, на колѣняхъ буду я благодарить Бога!.. Пресвятая Дѣва! Сжалься надо мною!.. Одно письмо, одну строку, по которой я могла бы видѣть, что онъ не забылъ меня!..
   Посреди стола стояла шкатулка; Ліа подошла къ ней, открыла и уложила въ нее всѣ письма, разбросанныя на столѣ. Складывая ихъ, она прочитывала въ каждомъ одну фразу, одно слово, напоминавшее ей содержаніе всего письма.
   Она знала ихъ наизусть и, не смотря на то, безпрестанно перечитывала.
   Вмѣстѣ съ его письмами, она укладывала и свои, неконченныя. Она любила ихъ потому, что они напоминали ей его и служили повтореніемъ ея мыслей.
   Шкатулка была уже почти-полна, и на столѣ оставались только два или три письма, измятыя отъ ежедневнаго перечитыванія. Ліа взяла одно изъ нихъ и взглянула на первыя строки. То было черновое письмо, давно написанное ею, мѣсяцѣ спустя послѣ прибытія въ Парижъ.
   Она не отослала этого письма, потому-что содержаніе его еще болѣе увеличило бы страданія того, кого она желала утѣшить.
   Невольно стала она перечитывать забытыя строки, напоминавшія ея прежнюю грусть:
   "...Я не знаю гдѣ вы теперь, и съ самаго отъѣзда своего изъ Германіи не получала отъ васъ писемъ.
   "Отто! не-уже-ли вы, обѣщавшійся вѣчно любить меня, забыли меня?.. Что вы дѣлаете теперь? Боже мой! какъ я страдаю въ разлукѣ съ вами!
   "Я адресую свои письма на имя добраго Готлиба, крестьянина, дававшаго вамъ убѣжище, въ окрестностяхъ Эссёльбаха... Не знаю, дойдутъ ли они до васъ.
   "Я въ Парижѣ, у отца моего, котораго едва знаю, съ сестрами, которыхъ не видала съ самаго дѣтства. Мы живемъ въ великолѣпномъ домѣ, и я окружена роскошью, къ которой не привыкла.
   "Все прекрасно въ домѣ моего отца. Хотя домъ находится въ центръ столицы, но въ немъ есть и зелень и цвѣты; въ немъ слышно даже пѣніе птичекъ... свободныхъ, веселыхъ, счастливыхъ!
   "Изъ павильйона, въ которомъ я пишу къ вамъ, видны высокія деревья, вѣтви которыхъ касаются моихъ оконъ,-- и я плачу, смотря на нихъ, Отто, потому-что они напоминаютъ мни другія Деревья, свободно растущія на нашихъ горахъ и въ тѣни которыхъ мы бесѣдовали...
   "Какое счастіе было написано на вашемъ лицѣ, когда вы смотрѣли на меня! Съ какою любовно цаловали вы мои руки!.. Боже мой! Я надѣялась, что ваша любовь никогда не угаснетъ: не-ужели я ошиблась?..
   "Каждый вечеръ вижусь я съ отцомъ своимъ; онъ добръ и, кажется, любить меня; я душевно его уважаю.
   "У меня есть братъ, который посмотрѣлъ на меня въ лорнетъ, когда я пріѣхала; онъ цалуетъ мни руку, какъ чужой, и говоритъ мни комплименты. Не знаю, любитъ ли онъ меня.
   "У меня двѣ сестры. Еслибъ вы знали, Отто, какъ онѣ хороши! Я была разъ на балу и видѣла, какъ ихъ окружали толпы поклонниковъ. Я сама не могу смотрѣть на нихъ безъ восторга, когда прекрасныя плечи ихъ обнажены и голова украшена брильянтами.
   "Всѣ мои родные исповѣдуютъ еврейскую вѣру; никто до-сихъ-поръ не препятствовалъ мнѣ исполнять обязанности христіанской религіи; но, по-видимому, это огорчаетъ моего, стараго отца; два или три раза дѣлалъ онъ мнѣ кроткіе выговоры, и я не знала, что отвѣчать на нихъ...
   "Братъ и средняя сестра не обращаютъ на это никакого вниманія.
   "Старшая же сестра моя смѣется или шутитъ, когда ей говорятъ о религіи.
   "Я свободна; никто не присматриваетъ за мною; мнѣ велятъ быть счастливой и наслаждаться жизнію. Я не знаю, куда дѣвать всѣ деньги, которыми снабжаютъ меня. Не смотря на то, мни грустно здѣсь, Отто, и я безпрестанно вспоминаю о скромномъ жилищѣ моей тётушкѣ Рахили. Мнѣ грустно не видѣть спокойнаго, яснаго лица ея, напоминавшаго кроткое лицо моей доброй матери; мни жаль своей комнатки, выходившей окнами на живописныя горы, чистаго воздуха, обширнаго горизонта и знакомаго колокола сосѣдней церкви, напоминавшаго часы молитвы...
   "Мнѣ жаль... но зачѣмъ мнѣ обманывать себя, Отто! Вы одни причиной моей грусти! Я тоскую въ разлукѣ съ вами, а не по предметами, которымъ только ваше присутствіе придавало столько прелести!..
   "Я полюбила бы Парижъ, когдабъ вы были со мною; еслибъ васъ не было въ окрестностяхъ дома тётушки, я грустила бы тамъ столько же, какъ грущу здѣсь...
   "Отто, вы никогда не хотѣли открыть мнѣ вашей фамиліи и не знаете моей... Мы остались чужды другъ другу, хотя и помѣнялись сердцами. Это пугаетъ меня; бываютъ дни, когда мнѣ хочется открыться вамъ вполнѣ; мнѣ кажется, что это еще болѣе сблизитъ насъ!..
   "Я безразсудная дѣвушка. По первому вашему знаку, я предалась вамъ всѣмъ сердцемъ. Я поступила дурно. Говорятъ, что родные мои благородны и могущественны; итакъ, лучше вамъ не знать фамиліи безразсудной, сдѣлавшейся вашею рабою. Если Господу угодно наказать меня, отнявъ у меня вашу любовь, то, по-крайней-мѣрѣ, безразсудство мое останется тайной для свѣта, и я не подвергнусь ни насмѣшкамъ, ни сострадаію...
   "Въ послѣдній разъ я видѣлась съ вами въ большомъ лѣсу, окружающемъ замокъ древнихъ горскихъ маркграфовъ. Я пріѣхала верхомъ изъ Эссельбаха и мы вмѣстѣ гуляли по горной тропинкѣ, разговаривая о предстоящей намъ разлукѣ.
   "Вы обѣщались воротиться черезъ мѣсяцъ; но тайный голосъ говорилъ мнѣ, что разлука наша будетъ продолжительнѣе. Незамѣтнымъ образомъ дошли мы до стѣнъ старой крѣпости.
   "Отъ нея остались однѣ развалины, и небо служитъ кровомъ огромнымъ заламъ, въ которыхъ укрывались могущественные рыцари... Но это развалины гордыя; мрачные валы говорятъ еще о битвахъ; высокая башня, уцѣлѣвшая вполнѣ и высящаяся на вершинѣ горы, подобна великому монарху, устоявшему на ступеняхъ рушившегося трона...
   "Помню, что вы долго, въ молчаніи смотрѣли на громадные остатки былой славы. Тихая грусть лежала на вашемъ челѣ, слеза дрожала на рѣсницѣ...
   "Не я была причиной этой грусти, Отто; не о близкой разлукѣ плакали вы!.. Я знаю, что въ вашемъ сердцѣ первое мѣсто принадлежать, не мнѣ... Но я не жалуюсь, а усердно молю Всевышняго, чтобъ Онъ сохранилъ мнѣ хоть второе!..
   "Не хочу мѣшать вамъ достигать вашей цѣли, потому-что эта цѣль должна быть благородна и справедлива; идите, идите впередъ, не думая о бѣдной дѣвушкѣ, васъ любящей; она была бы несчастлива, еслибъ чѣмъ-нибудь остановила васъ!
   "Смотря на горскія развалины, вы произнесли нѣсколько словъ, и въ первый разъ угадала я, что вы служите падшему роду и предписали себѣ священный долгъ.
   "Вы часто говорили мнѣ: "я не принадлежу себѣ!" Въ эту минуту я поняла значеніе этихъ словъ...
   "Отто, я сама люблю того, кого вы любите; я сама готова посвятить ему всю жизнь свою. Трудитесь и не унывайте! Моя молитва будетъ всюду слѣдовать за вами. Но если вы восторжествуете, тогда подумайте обо мнѣ и возвратитесь...
   "Обращайтесь ко мни, какъ къ сердцу любящему, въ минуты унынія, тоски. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
   "Вотъ уже два дня, какъ это письмо написано, а я не могу запечатать его, потому-что не хочу увеличивать вашей грусти печальными словами.
   "Не смотря на то, я продолжаю; когда я нишу ваше имя, мни кажется, что вы со мною, слышите мои жалобы, и что вашъ пріятный голосъ утѣшаетъ меня.
   "Мнѣ нужно поговорить съ вами о многомъ, Отто; мнѣ кажется, что я не буду счастлива въ этомъ домъ. Вотъ уже два дня, какъ во мнѣ родились опасенія и я не смѣю никому повѣрить ихъ.
   "Быть-можетъ, это ребячество. Вообще, таинственныя вещи происходятъ ночью и страхъ пробуждается во мракъ... Но я слышу непостижимыя вещи днемъ; не могу объяснить ихъ, и они пугаютъ меня.
   "Почти цѣлый день провожу я въ павильйонъ, о которомъ я уже говорила вамъ. Изъ этого павильйона есть ходъ въ оранжерею, простирающуюся во всю длину сада.
   "Каждое утро, около половины девятаго, я слышу тяжелые, но осторожные шаги человѣка, какъ-бы спускающеюся съ невидимой лѣстницы. Часто оглядываюсь я, потому-что шаги эти слышатся какъ-будто въ моей комнатѣ...
   "Потомъ, подъ поломъ павильйона отворяется дверь... Не думайте, чтобъ это была игра моего воображенія,-- нѣтъ, я слышала все это болѣе двадцати разъ и все въ одно и то же время. Подъ поломъ шаги идутъ дальше. Если я остаюсь въ своей комнатѣ, то вскорѣ шумъ этихъ шаговъ исчезаетъ въ отдаленіи, но часто я выходила въ оранжерею и слѣдила за нимъ.
   "Невидимый человѣкъ доходитъ до конца сада, гдѣ оранжерея примыкаетъ къ кіоску, въ который никто не ходитъ.
   "Тамъ слышится звукъ другой отворяющейся двери и все утихаетъ...
   "Вечеромъ, около пяти часовъ, возобновляется то же самое, но въ противоположномъ направленіи. Шумъ шаговъ слышится отъ кіоска и исчезаетъ на невидимой лѣстницъ, находящейся возлѣ моей комнаты.
   "Я спрашивала садовника, нѣтъ ли подвала подъ домомъ и оранжереей -- онъ засмѣялся.
   "Я разспрашивала горничную: она посмотрѣла на меня, какъ-будто-бы не поняла моего вопроса.
   "А между-тѣмъ, я не ошибаюсь. Что-то странное, необъяснимое происходитъ въ нашемъ домѣ...
   "Уединеніе внушаетъ суевѣрный страхъ, а я всегда одна. Я не выхожу изъ павильйона, потому-что тамъ никто не безпокоитъ меня; но боюсь оставаться въ немъ ночью и перенесла свою спальню въ другую часть дома...
   "...Какъ я безразсудна! Умъ мой такъ странно настроенъ, потому-что мнѣ почти не съ кѣмъ поговорить, нѣкому повѣрить своихъ ощущеній.
   "Я познакомилась здѣсь съ молодою дѣвушкою моихъ лѣтъ, и чувствую, что могу полюбить ее. Она почти такъ же хороша, какъ мои сестры, и, судя по кроткому лицу, у ней должна быть прекрасная душа. Ее зовутъ Денизой. Съ перваго раза, какъ я увидѣла ее, я почувствовала къ ней невольное влеченіе и охотно назвала бы ее другомъ своимъ.
   "Но мнѣ кажется, она не любитъ моихъ сестеръ, и Малютка совѣтовала мнѣ остерегаться ея.
   "Малюткою всѣ здѣсь зовутъ мою старшую сестру. Я по-неволѣ должна поговоритъ объ ней.
   "Съ самаго моего пріѣзда, вторая сестра моя холодна и равнодушна ко мнѣ; Малютка же, напротивъ, всячески старается мнѣ угождать. Она съ удивительнымъ кокетствомъ старалась заслужить мою довѣренность и дружбу. Сначала, мнѣ казалось, что она искренна.
   "Чтобъ лучше заслужить мою довѣренность, она стала разсказывать мнѣ свои секреты, и съ какимъ искусствомъ!.. Конечно, секреты эти довольно незначительны: это невинныя прихоти знатной, избалованной дамы...
   "Она свела меня къ одной изъ тампльскихъ торговокъ, мадамъ Батальёръ, продающей съ уступкой разные женскіе наряды. Увидѣвъ, что эта прогулка и знакомство ни мало не испугали меня, она ступила еще шагъ впередъ и начала выхвалять эту женщину, занимающуюся разными сомнительными дѣлами, но отличающуюся примѣрною, неподкупною скромностью.
   "Я была послѣ одна у этой женщины и заплатила ей, чтобъ она получала ваши письма. Она живетъ въ улицѣ Вербуа, No 9.
   "Скоро ли получу я отъ васъ письмо по этому адресу?
   "Старшая сестра моя долго разговаривала со мною. Я не понимала словъ ея, но улыбалась, потому-что она улыбалась...
   "Наконецъ я поняла! Отто, какими словами передамъ я ужасное, преступное намѣреніе сестры!..
   "Малютка почти вдвое старье меня; она должна бы служить мнѣ матерью, а между-тѣмъ, она же хотѣла погубить меня! Подъ ласками ея скрыта ненависть, причинъ которой я рѣшительно не могу постигнуть... Не знаю, преступна ли она сама, но меня хотѣла она погубить...
   "Она говорила мнѣ о невѣдомыхъ удовольствіяхъ и таинственныхъ наслажденіяхъ. Коварное краснорѣчіе ея развивало предо мною тысячу обольстительныхъ картинъ.
   "У себя въ комнатѣ я нашла книги, отъ которыхъ удалилась съ отвращеніемъ!.. Но довольно... краска стыда покрываетъ мои щеки и рука моя дрожитъ.". . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
   Вечерѣло. Въ окнахъ павильйона Ліи стало темно.
   Эсѳирь и Малютка воротились къ камину и снова сидѣли одна противъ другой.
   -- Чего жь ты боишься, Эсѳирь?.. говорила госпожа де-Лорансъ:-- я все предусмотрѣла; тамъ ты будешь более въ безопасности, нежели подъ твоей вчерашней маской. Не-уже-ли ты думаешь, что я даромъ хлопотала?.. Давъ денегъ мадамъ Батальёръ, основавъ, такъ-сказать, этотъ игорный домъ, я имѣла цѣлію быть въ немъ полновластной хозяйкой... Ты увидишь, какъ все искусно расположено. Возлѣ банкомёта устроена закрытая ложа, называемая посѣтителями ложею принцессы. Они увѣрены, что за рѣшеткой, задернутой кисейной занавѣской, знатная дама удовлетворяетъ свою страсть къ игрѣ... Говорятъ даже, что, въ случай нечаяннаго вторженія полиціи, одно имя этой знатной дамы можетъ спасти мнимую содержательницу.
   Эсѳирь невольно улыбнулась.
   -- Съ нѣкотораго времени, продолжала Малютка: -- Батальёръ распустила другой слухъ между обычными посѣтителями... Она разсказываетъ, что въ ложе скрывается не принцесса, а знатная политическая особа... посланникъ, министръ... Ты понимаешь, что послѣ этого полиція не захочетъ безпокоить насъ.
   -- А въ ложь скрываешься ты? спросила Эсѳирь.
   -- Не всегда... ложа служитъ мнѣ убѣжищемъ въ опасныхъ случаяхъ. Такъ-какъ игроки допускаются только съ моего разрѣшенія, то я всегда знаю напередъ, могу ли войдти въ залу; если въ ней есть кто-нибудь знакомый, то я ухожу въ ложу, а нѣтъ -- такъ сажусь на одно изъ креселъ вокругъ зеленаго стола; но, для большей предосторожности, наряжаюсь довольно эксцентрически, а голову свою отдаю на распоряженіе мадамъ Батальёръ, которая убираетъ ее такъ, что меня трудно узнать...
   -- Какая драгоцѣнная женщина эта Батальёръ!..
   -- Сокровище, я тебѣ говорю! У зеленаго стола начинается упоеніе, увлеченіе... Эсѳирь, вотъ ужь десять лѣтъ, какъ я играю и, право, до-сихъ-поръ игра ни разу не надоѣдала мнѣ!.. Что любовь въ сравненіи съ наслажденіями игры!.. Впрочемъ, одно другому не мѣшаетъ.-- Слушай!.. банкомётъ произноситъ обычную формулу; затѣмъ слышится металлическій звукъ, поражающій нервы; кровь разгорячается, пульсъ бьется скорѣе... Зеленое сукно исчезаетъ подъ слоемъ золота... вездѣ золото, одно золото! Большія испанскія монеты, англійскіе суверены, червонцы, луидоры! Золото изъ Лондона, Вены и Мадрита, золото изъ Петербурга, золото изъ Константинополя!.. Тасуютъ карты... все ждутъ... представляется шансъ... я играю: выигрываю... и все это золото кучей лежитъ передо мною!..
   Грудь Малютки сильно волновалась; она говорила тихимъ, но проникающимъ голосомъ. х
   Эсѳирь опустила глаза; когда она подняла ихъ, въ нихъ сверкнула молнія.
   Малютка скрыла свою радость.
   -- Ты прійдешь?.. проговорила она,
   Эсѳирь не отвѣчала.
   -- Ты прійдешь, повторила Сара: -- потому-что это высшее наслажденіе... наслажденіе вѣчно новое, никогда не утомляющее! Она придвинулась ближе къ сестрѣ.
   -- Притомъ же, продолжала она еще болѣе вкрадчивымъ голосомъ:-- туда влечетъ меня не одна игра!.. Вокругъ стола сидятъ люди богатые, дворяне... Они привезли свое золото изъ разныхъ странъ... Тамъ есть бѣлокурые, здоровые Англичане, Итальянцы съ пламеннымъ взоромъ, задумчивые и серьёзные нѣмцы, Русскіе атлеты, однимъ ударомъ способные разбить столъ въ дребезги...
   Улыбка Малютки была жгуча какъ огонь, голосъ принялъ тихое, сладострастное выраженіе... Ротъ ея почти касался уха сестры...
   Грудь Эсѳири высоко подымалась; яркій румянецъ выступилъ на щекахъ.
   -- Фи! произнесла она дрожащимъ голосомъ:-- Сара, Сара!
   -- Другъ мой, возразила Малютка: -- намъ, кажется, нечего скрываться другъ предъ другомъ?..
   -- Въ свѣтѣ... начала графиня.
   -- Въ свѣтъ!.. вскричала Малютка, нетерпѣливо топнувъ ногою: -- и ты же говоришь мнѣ объ опасностяхъ!.. Да въ свѣтѣ-то и заключается самая большая опасность!.. Въ свѣтѣ-то никакая тайна и не скроется; я составила себѣ репутацію, отражающуюся и на тебѣ... Но повѣрь мнѣ, Эсѳирь, одного дуновенія довольно, чгобъ затмить эту репутацію... малѣйшая интрига убьетъ ее... и мнѣ страшно за тебя всякій разъ, когда ты посмотришь на мужчину!
   Эсѳирь взглянула на сестру съ изумленіемъ.
   -- Да, мнѣ страшно за тебя, потому-что ты въ свѣтѣ, продолжала Малютка: -- потому-что всѣ взоры обращены на насъ; потому-что насъ окружаютъ сто женщинъ, завидующихъ намъ и ищущихъ только случая погубить насъ!
   Она замолчала и пристально поглядѣла на сестру.
   -- Хочешь быть монахиней? спросила она внезапно.
   -- Разумѣется... я знаю... но...
   Эсѳирь не знала какъ и что отвѣчать на неожиданный вопросъ сестры.
   -- Хочешь, да не можешь!.. вскричала Малютка:-- ты молода, здорова; сердце твое говоритъ, чувства волнуются... Слушай же: свѣтъ огромная западня, въ которую какъ-разъ попадешься среди бѣлаго дня... Деньги управляютъ свѣтомъ; но и они не успѣли еще истребить всѣхъ предразсудковъ... Еслибъ мы принадлежали къ историческому роду, еслибъ предки наши на полѣ битвы отличились передъ арміями, которыми управляли, тогда я говорила бы съ тобой иначе; но за проступокъ, прощаемый герцогинѣ или маркизѣ, опозорятъ дочь Жида!
   -- Но я графиня... начала Эсѳирь.
   -- Графиня Лампіонъ, чудная фамилія!.. Повѣрь мнѣ, моя милая, въ нашемъ положеніи мы должны имѣть двѣ тетивы у своего лука, двѣ дороги въ жизни: по одной мы идемъ смѣло, поднявъ голову и съ открытымъ лицомъ, по другой втихомолку, когда никто не видитъ насъ; на одной мы должны быть холодны, строги, добродѣтельны; на другой можемъ дѣлать, что хотимъ... Я знаю дѣвушку, которая всегда спитъ въ каретѣ, чтобъ придать себѣ тончайшую талью; задыхаясь приходитъ она на балъ и весьма-часто мать должна распускать ей шнуровку послѣ первой кадрили... Не лучше ли носить строгій корсетъ только въ свѣтѣ, а дома быть на свободѣ, чтобъ легче перенесть утомленіе бала?.. Ты похожа на эту дѣвушку, Эсѳирь: ты никогда не хочешь снимать корсета; онъ мучитъ, терзаетъ тебя и подъ непріятельскимъ взоромъ свѣта ты хочешь распустить шнуровку!..
   -- Я понимаю, что ты хочешь этимъ сказать, проговорила Эсѳирь:-- но...
   -- Но что?.. Внѣ свѣта, по другой дороги, по которой мы идемъ съ закрытымъ лицомъ, сколько спокойствія, смѣлости, непринужденности! Люди, съ которыми встрѣчаешься, не знаютъ твоего имени... съ ними сойдешься, разойдешься и потеряешь ихъ изъ вида...
   -- Но они могутъ встрѣтить насъ...
   -- А развѣ отпереться нельзя?.. Милая моя, природа надѣлила насъ, женщинъ, хладнокровіемъ и присутствіемъ духа -- для чего? Вѣроятно для того, чтобъ мы пользовались этими качествами!.. Можно отпереться, смѣло, рѣшительно, и если мы никогда не провинились предъ свѣтомъ, онъ же заступится за насъ... Онъ не принимаетъ обвиненій, выходящихъ не изъ среды его; онъ не вѣрить тому, чего не знаетъ; онъ считаетъ невозможными проступки, которыхъ не понимаетъ...
   -- Но, замѣтила еще Эсѳирь, вполовину-убѣжденная: -- если свѣтъ повѣрить этимъ обвиненіямъ?..
   -- Такъ что же? Все-таки за цѣлую жизнь удовольствій, наслажденій, мы рискуемъ не болѣе, какъ рисковали бы за нѣсколько минуть радости, волнуемой страхомъ, схваченныхъ на лету и похожихъ скорѣе на пытку, нежели на наслажденіе... Ты знаешь, сестра, что въ наказаніяхъ свѣта нѣтъ степеней: за легкій проступокъ онъ наказываетъ такъ же строго, какъ за преступленіе... и -- ужь если заслуживать фешёнебльнаго остракизма, такъ лучше за дѣло, нежели за вздоръ... Но всѣ эти разсужденія напрасны, ибо, вопервыхъ, свѣтъ ничего не узнаетъ, а во-вторыхъ, не повѣритъ...
   -- Однакожь, сказала Эсѳирь:-- еслибъ Францъ захотѣлъ...
   -- Опять Францъ! съ сердцемъ вскричала г-жа де-Лорансъ.-- Какой вѣсъ могутъ имѣть слова его?.. Притомъ же, все это дѣло исключеніе... Францъ служилъ у насъ на конторѣ... мнѣ слѣдовало знать это... Я увидила его однажды въ игорномъ домѣ и -- онъ мнѣ понравился! Въ жизнь свою не ощущала я болѣе-пылкой и внезапной прихоти!.. Я забылась, и поступила неосторожно, приказавъ мадамъ Батальёръ привести его ко мнѣ въ ложу...
   Малютка разсказывала это не краснѣя. Эсѳирь слушала довольно-спокойно.
   -- И этимъ ограничиваются всѣ твои возраженія! продолжала Сара.-- Францъ! вѣчно Францъ!.. Клянусь тебѣ, моя милая, твой Францъ никогда не обвинитъ меня...
   Слова Малютки были прерваны служанкой, вошедшей съ письмомъ.
   -- Отъ господина доктора, сказала она.
   Сара взяла письмо; служанка удалилась.
   -- Какъ этотъ человѣкъ надоѣлъ мнѣ! проговорила Малютка, съ видимымъ отвращеніемъ распечатывая письмо.
   Едва взглянула она на первыя строки, какъ внезапная блѣдность покрыла ея щеки и брови судорожно сдвинулись.
   Вотъ что заключалось въ письмѣ:
   "Сударыня,
   "Согласно вашему желанію, спѣшу васъ извѣстить въ двухъ словахъ о результатахъ извѣстнаго вамъ поединка. Молодой Ф.... остался живъ и здоровъ; В. опасно раненъ."
   Малютка опустила письмо и въ-продолженіе минуты оставалась какъ громомъ пораженная. Въ груди ея кипѣла ярость; въ глазахъ горѣла злоба.
   -- Имъ не удалось! подумала она, судорожно стиснувъ зубы:-- они не убили его!.. Да, я вижу, что мнѣ самой надобно будетъ вмѣшаться въ это дѣло!
   И въ глазахъ ея, опущенныхъ къ полу, блеснуло тоже грозное, жестокое выраженіе, съ которымъ она глядѣла на своего мужа, съ отчаяніемъ въ сердцѣ умолявшаго ее на колѣняхъ о пощадѣ...
   

IX.
Три имени.

   Гнѣвъ Сары продолжался около секунды. Эсѳирь почти не замѣтила этого порыва бѣшенства.
   Малютка разорвала письмо на мелкіе куски и бросила ихъ въ каминъ.
   Пламя не истребило еще бумаги, а на лице Сары опять уже появилась прежняя искусительная улыбка. Она умѣла побѣждать всѣ свои страсти, скрывать все ощущенія.
   При чтеніи записки, ее увлекъ порывъ гнѣва, потому-что новость нечаянно поразила ее; она даже не думала о возможности подобнаго результата.
   Она сама проводила Франца, отправлявшегося на вѣрную смерть; противникъ его былъ искусный фехтовальщикъ, а тотъ не умѣлъ держать шпаги въ рукахъ.
   Съ-тѣхъ-поръ, какъ она пробудилась послѣ крепкаго и спокойнаго сна, она не иначе думала о Франце, какъ о покойникѣ,-- даже, раза два или три, какъ-будто сожалѣла о прекрасномъ, смѣломъ, веселомъ юношѣ, замиравшемъ отъ любви въ ея объятіяхъ... Да, она сожалѣла о немъ! Проснувшись, она даже покачала прелестной головкой и сказала:
   -- Жаль!..
   Но въ извѣстныхъ случаяхъ сожалѣніе тѣсно связано съ удовольствіемъ.
   Сара была очень-весела: Францъ зналъ ея тайну; онъ одинъ зналъ ее и унесъ съ собою въ могилу. Итакъ, нечего было опасаться!..
   Но теперь открывалось, что могила его была вырыта слишкомъ-рано. Францъ остался живъ; слѣдовательно, и опасность, угрожавшая Сарѣ, не миновалась. А опасность эта была велика, потому-что Францъ зналъ многое...
   Человѣкѣ самый храбрый содрогнется, чувствуя, какъ остріѣ шпаги проникаетъ ему въ грудь... Отъ самаго храбраго человѣка можно требовать только того, чтобъ онъ всталъ еще послѣ полученнаго удара.
   Малютка была героиня: она не только встала послѣ полученнаго ею удара, но даже улыбалась.
   Увлекать за собою другихъ въ пропасть, въ которую сама стремилась, было потребностью ея натуры. Въ первую минуту гнѣва, она, конечно, не разсуждала, но инстинктъ внушилъ ей, что не слѣдуетъ открывать извѣстія, сообщеннаго ей докторомъ Мира.-- Эсѳирь колебалась еще; не надобно было давать ей повода отказаться.
   Эсѳирь была женщина слабая умомъ и увлеченная преобладавшимъ въ ней чувственнымъ элементомъ. Малютка хотѣла, чтобъ она была еще хуже: она желала передѣлать ее на свой образецъ; ей казалось, что паденіе сестры уменьшитъ собственное ея паденіе, и ей на долю останется только половина позора.
   Или, лучше сказать, она стремилась ко злу по наклонности, по страсти; она старалась вредить съ тѣмъ же усердіемъ, съ какимъ другіе дѣлаютъ добро. Ничто не останавливало ея...
   Даже въ эту минуту, какъ нечаянное, неожиданное извѣстіе поразило ее въ самое сердце, она не забыла начатаго искушенія.
   -- Письмо доктора! проворчала она, толкнувъ въ огонь послѣдній догоравшій лоскутокъ бумаги.-- Я дала ему порученіе, и онъ не съумѣлъ его исполнить.
   Она взяла руку графини и стала гладить ее.
   -- Такъ-какъ это будетъ въ первый разъ, продолжала она:-- то мы пріймемъ всевозможныя предосторожности... сама Батальёръ не будетъ ничего знать... Мы пройдемъ въ ложу и не выйдемъ оттуда... Ты увидишь, съ какимъ любопытствомъ подымутся все головы, когда услышатъ шумъ за решеткой... "Принцесса, принцесса!" заговорятъ всѣ... Одинъ Англичанинъ предлагалъ пятьсотъ гиней мадамъ Батальёръ за то, чтобъ она позволила ему приподнять только одинъ уголъ занавѣски...
   Сара остановилась, потомъ продолжала тихимъ голосомъ:
   -- Пойдешь ты со мною?
   -- Ты демонъ, Сара! проговорила Эсѳирь.
   Малютка засмѣялась, поцаловала сестру и сказала:
   -- Ты пойдешь, тѣмъ лучше!.. Боже мой, какъ тебя надобно упрашивать... Между-тѣмъ, я увѣрена, не пройдетъ и мѣсяца, ты не будешь знать, какъ благодарить меня... Ты прійдешь сегодня вечеромъ?
   -- Не могу!
   -- Отъ-чего?
   -- У меня есть дѣло.
   -- Свиданіе?
   -- Можетъ-быть.
   -- А! это другое дило. А нельзя ли узнать?...
   -- Невозможно!
   Малютка опустила глаза и изъ-подлобья посмотрѣла на сестру.
   -- Бедненькая! проговорила она:-- ты любишь таинственность... но я угадываю.
   Эсѳирь покачала головой.
   -- Я увирена, что ты думаешь о баронѣ Родахѣ! сказала Сара рѣзкимъ голосомъ.
   Эсѳирь не отвѣчала; лицо ея приняло выраженіе мнительности.
   -- Странно, сказала она наконецъ иронически: -- какъ тебя, сестрица, занимаетъ этотъ баронъ Родахъ!
   -- Онъ занимаетъ меня только потому-что ты, моя милая, безпрестанно о немъ думаешь!
   Сказавъ эти слова веселымъ тономъ, Малютка вдругъ обратила голову къ стеклянной двери, ведшей въ корридоръ, изъ котораго былъ выходъ въ сѣни конторы.
   -- Что тамъ? спросила Эсѳирь.
   -- Мни послышались шаги...
   Обѣ стали прислушиваться; ничего не было слышно.
   -- Я ошиблась, сказала Сара по прошествіи нѣсколькихъ секундъ: -- скоро насъ позовутъ къ обѣду... Милая, зачѣмъ же ты не хочешь признаться, что любила барона Родаха?
   -- Какой вздоръ!
   -- Берегись! я подумаю, что ты его и теперь еще любишь. Да и зачѣмъ отпираться? Я въ жизнь свою мало встрѣчала такихъ красивыхъ мужчинъ!
   -- Съ какимъ жаромъ ты говоришь о немъ! сказала графиня съ легкой ироніей.
   -- О! я откровенна, возразила Малютка: -- а потому признаюсь, что обожала его!
   -- А!
   -- Только изъ любви къ нему ѣздила я въ послѣдній разъ въ Германію... Въ-продолженіе цѣлаго мѣсяца я забывала о картахъ.
   -- Я теперь ты его не любишь?
   -- Нѣтъ, отвѣчала Малютка съ выраженіемъ искренности.
   Эсѳирь посмотрѣла на нее нѣсколько минутъ, потомъ улыбнулась.
   -- Такъ и я буду говорить откровенно, Сара, сказала она: -- только изъ любви къ нему я ѣздила въ Швейцарію... Но я не такъ счастлива, какъ ты, Сара: мнѣ кажется, что я еще и теперь люблю его.
   -- Что жь тутъ худаго?
   -- Жюльенъ возвратился!
   -- Ба! небрежно произнесла Малютка: -- вообрази себѣ, что виконтъ твой мужъ, -- и дѣло съ концомъ!
   Эти циническія слова были произнесены нѣжнымъ голосомъ и со всѣмъ выраженіемъ свѣтскаго приличія.
   Казалось, эти двѣ прелестныя женщины, веселыя, спокойныя, бесѣдовали о вечернемъ туалетъ,.
   -- Не знаю, какъ это объяснить тебѣ, продолжала Эсѳирь: -- конечно, Жюльенъ мнѣ нравится... но я не могу преодолѣть страсти, влекущей меня къ барону Родаху; онъ только пьетъ и играетъ, но...
   -- Какъ! прервала ее Малютка: -- я никогда не видала его за картами.
   -- Онъ, вѣроятно, скрывается...
   -- Кромѣ того, я находила, что, какъ гейдельбергскій уроженецъ, онъ черезъ-чуръ умѣренъ; но ужь за то онъ неутомимый донъ-Хуанъ!
   -- Совсѣмъ нѣтъ! вскричала Эсѳирь.
   -- Дуэлистъ, волокита!
   -- Увѣряю тебя, что онъ не сдѣлалъ бы шага для прелестнѣйшей женщины въ мірѣ!
   -- Я описываю его такимъ, какимъ знала въ Гамбургѣ.
   -- А я такимъ, какимъ знала его въ Баденѣ и Швейцаріи... надѣюсь, что одинъ баронъ Родахъ!
   -- Ты видѣла его вчера въ маскарадѣ; этого я знала.
   -- И я.
   Малютка посмотрѣла на часы; было три четверти пятаго. Она встала и поцаловала графиню въ лобъ.
   -- Не хочу отнимать его у тебя, милая сестрица, сказала она: -- не-уже-ли ты думаешь, что я пожелаю быть твоей соперницей? Я хочу одного: чтобъ ты была такъ же счастлива, какъ хороша собою.
   Нвиная и бѣлая ручка съ кошачьей лаской гладила прекрасные волосы Эсѳири.
   -- Я хочу! продолжала она: -- слышишь ли? И ты будешь счастлива! Сегодня вечеромъ, послѣ обида, мы поговоримъ еще о своихъ дѣлахъ... Теперь мнѣ надобно переодѣться; я пришла сюда въ утреннемъ неглиже.
   Она еще разъ поцаловала Эсѳирь, какъ-будто-бы страстно любила ее, и пошла къ стеклянной двери.
   Она вышла. Въ то самое мгновеніе, когда она затворила за собою дверь, Эсѳири, лѣниво растянувшейся въ креслахъ, послышался легкій крикъ въ корридорѣ.
   Сара выпрямилась съ испугомъ и уперлась уже обѣими руками на ручки кресла, чтобъ встать. Но такъ-какъ ничего не было болѣе слышно, то лѣность взяла верхъ надъ безпокойствомъ; она опять опустилась въ кресло и, закрывъ глаза, погрузилась въ сладкій полу-сонъ.
   Послѣдній разговоръ съ Сарой обратилъ мысли ея къ барону Родаху; образъ красавца-Германца представлялся ея воображенію...
   Сара вскрикнула отъ испуга, встрѣтившись въ корридорѣ съ какимъ-то мужчиной.
   Въ корридорѣ было темно, но слабый свѣтъ изъ окна другой комнаты падалъ на лицо незнакомца, и Малютка съ перваго взгляда узнала въ немъ барона Родаха.
   -- Альбертъ! вскричала она испугавшись.
   И испугъ ея былъ искренъ, потому-что эта женщина, рѣшавшаяся на все, дорожила мнѣніемъ толпы и въ-особенности хотѣла казаться добродѣтельною въ глазахъ своего отца. Домъ Гельдберга былъ для нея какъ-бы святилищемъ, за дверьми котораго она оставляла свою сиплость.
   Родахъ же узналъ въ ней женщину, съ которою встрѣтился наканунѣ возлѣ Тампля.
   Мы уже разсказали, какимъ образомъ онъ попалъ въ корридоръ. Подошедъ къ стеклянной двери, онъ услышалъ свое имя и невольно сталъ слушать. Но сестры говорили тихо, онъ не могъ разслышать всего разговора ихъ и готовился уже удалиться, какъ г-жа де-Лорансъ неожиданно вошла въ корридоръ.
   Не было никакой возможности уклониться отъ нея.
   -- Что вы здѣсь дѣлаете, Альбертъ? спросила она скоро и тихимъ голосомъ.
   -- Вы велѣли мнѣ прійдти къ себѣ, отвѣчалъ баронъ: -- я пришелъ.
   -- Какая неосторожность!.. Я звала васъ къ себѣ, и не въ домъ моего отца.
   -- Итакъ, вы не рады мнѣ? спросилъ баронъ, съ любопытствомъ смотря на нее.
   -- О, напротивъ, Альбертъ!.. Развѣ вы не знаете, какъ я люблю васъ!.. я вполнѣ счастлива... но боюсь... чтобъ насъ не застали!
   -- Вы подвергались гораздо-большимъ опасностямъ, сударыня,-- холодно возразилъ Родахъ.
   Малютка пристально на него взглянула.
   -- Боже мои! сказала она послѣ краткаго молчанія: -- какъ вы перемѣнились, Альбертъ!.. Вчера еще на вашемъ лице играла веселая и безпечная улыбка, столько мни нравящаяся... Сегодня вы такъ серьёзны и голосъ вашъ совсѣмъ другой.
   Родахъ хотѣлъ отвѣчать, но въ это же самое мгновеніе въ комнатѣ передъ корридоромъ послышался шумъ.
   Малютка поблѣднѣла.
   -- Ради Бога! проговорила она: -- не оставайтесь здѣсь, Альбертъ!.. Кто-то идетъ... О! я скорѣе пожертвую жизнію, нежели своимъ добрымъ именемъ, въ домѣ отца моего!..
   -- Приказывайте... я готовъ скрыться... отвѣчалъ Родахъ.
   Малютка осмотрѣлась съ боязнію. Въ корридорѣ были только двѣ двери; та, въ которую Родахъ вошелъ, и стеклянная.
   За первою слышались приближавшіеся голоса.
   Малютка колебалась около секунды, потомъ отворила стеклянную дверь.
   -- Каждый долженъ прежде всего заботиться о самомъ-себѣ!... Ужь коли обвинятъ кого-нибудь, такъ пусть лучше ее... а не меня!.. Войдите сюда, шепнула она барону: -- въ этой комнатѣ есть знакомая вамъ особа... Приходите завтра ко мнѣ... я буду ждать васъ... прощайте!
   Она пожала еще разъ руку Родаха и втолкнула его въ павильйонъ, потомъ убѣжала...
   Графиня Эсѳирь все еще лежала въ глубокомъ креслѣ; глаза ея были закрыты; она мечтала.
   Шумъ растворившейся двери заставилъ ее открыть глаза; она устремила неподвижный взоръ на вошедшаго... Изумленіе ея было такъ сильно, что она долго не могла произнести ни слова.
   -- Гётцъ! произнесла она наконецъ: -- вы!.. здѣсь!.. зачѣмъ не дождались вы вечера?..
   Первымъ движеніемъ Родаха было изумленіе и нерѣшительность. Судя по выраженію лица его, казалось, что онъ не зналъ графини и въ первый разъ видѣлъ ее.
   Но онъ скоро успокоился и твердымъ шагомъ пошелъ къ камину.
   На лицъ графини выражались вмѣстѣ боязнь и удовольствіе.
   -- Вѣчно неосторожны! продолжала она съ ласковымъ упрекомъ:-- о, Гётцъ, Гётцъ! не-уже-ли вы никогда не исправитесь?
   Родахъ вѣжливо поклонился и поцаловалъ руку Эсѳири, пристально на него смотрѣвшей.
   -- Но что это значитъ, сказала она, всмотрѣвшись внимательно въ черты его: -- какъ вы сегодня серьёзны?.. Ужь не остепенились ли вы со вчерашняго вечера, мой милый Гётцъ?
   -- На все есть свое время, судаpыня, отвѣчалъ Родахъ:-- человѣкъ старѣется и...
   Графиня громко захохотала.
   -- И какъ вы это серьёзно говорите! вскричала она: -- что это значить "сударыня"? Развѣ вы не можете называть меня Эсѳирь?.. Не сердиты ли вы на меня?
   Она встала и нѣжно оперлась на руку барона.
   -- Видите ли, какъ я васъ люблю, сказала она нѣжнымъ голосомъ: -- ваше присутствіе въ этомъ домѣ подвергаетъ опасности мое доброе имя, а я и не думаю бранить васъ!.. Мнѣ кажется, вы сегодня прекраснѣе обыкновеннаго... Но не-уже-ли вы забыли часъ, назначенный для нашего свиданія... что заставило васъ прійдти сюда?.
   -- Желаніе скорѣе увидѣться съ вами... отвѣчалъ Родахъ на удачу.
   Эсѳирь нѣжно пожала ему руку и проговорила:
   -- Мой добрый Гётцъ!
   Потомъ она прибавила очень-серьёзно и безъ ироническаго или шутливаго намѣренія:
   -- Какъ жаль, что никогда нельзя узнать, въ трезвомъ ли вы видѣ или нѣтъ!
   Родахъ поклонился улыбаясь.
   -- Не сердитесь на меня, мой милый Гётцъ, продолжала Эсѳирь:-- вы знаете, что я люблю васъ, не смотря ни на что... я готова биться объ закладъ, что вы провели все утро со стаканомъ и картами въ рукахъ!
   -- Кто такъ нетерпѣливо ждетъ вечеpа, возразилъ родахъ: -- тотъ долженъ же какъ-нибудь убить время...
   Эсѳирь nосмотрѣла на него съ восторгомъ.
   -- Это изумительно! подумала она: -- не смотря на довольно-безпорядочную жизнь, которую онъ ведетъ, все видно, что онъ истинный дворянинъ!.. Гётцъ,-- прибавила она вслухъ: -- не исправляетесь никогда!.. Мнѣ кажется, я люблю васъ именно за ваши недостатки!
   Она нѣжно взглянула на барона и подставила ему свой бѣлый лобъ. Родахъ очень-охотно поцаловалъ его.
   Пробило пять часовъ.
   Эсѳирь вздрогнула и поспѣшно отпустила руку барону.
   -- Боже мой! сказала она: -- я такъ же безразсудна, какъ и вы!.. Смотря на васъ, я такъ счастлива, что совершенно забыла, гдѣ мы... Уйдите, Гётцъ; мы увидимся сегодня вечеромъ.
   -- Я самъ не знаю, какъ попалъ сюда, возразилъ баронъ: -- и боюсь, что не найду дороги...
   Эсѳирь указала на стеклянную дверь, но тотчасъ же опустила руку.
   -- Тамъ, подумала она: -- онъ можетъ встрѣтить кавалера или доктора...
   Она обратила взоръ къ другой двери.
   -- Отсюда приходятъ мой отецъ, Авель и Ліа...
   Безпокойство, выражавшееся на лицѣ ея, возрастало.
   -- Но и здѣсь вамъ нельзя оставаться! вскричала она, всплеснувъ руками: -- Боже мой, Боже мой! какъ быть?.. Зачѣмъ вы пришли сюда!..
   Она вдругъ замолчала, потомъ вскочила.
   -- Слышите ли? произнесла она съ ужасомъ.
   Легкій шумъ слышался за той дверью, въ которую вошла служанка съ запиской отъ доктора.
   Эсѳирь боязливо вслушивалась... Смущеніе ея составляло разительный контрастъ съ холоднымъ спокойствіемъ барона Родаха.
   -- Это мой отецъ! произнесла она наконецъ, съ отчаяніемъ всплеснувъ руками: -- я узнаю шаги его!.. О, Гётцъ, Гётцъ! умоляю васъ, будьте осторожны хоть одинъ разъ въ жизни... Отецъ мой увидитъ насъ вмѣстѣ... и я умру со стыда!..
   Она замолчала и опять стала прислушиваться. Шаги были очень-близки.
   Обыкновенная лѣность ея исчезла; однимъ скачкомъ очутилась она у стеклянной двери.
   -- Найдите какой-нибудь предлогъ вашему пребыванію въ этой комнатѣ, проговорила она поспѣшно: -- скажите, что вы попали сюда нечаянно, отъискивая контору... скажите что хотите... что вамъ пріидетъ въ голову... только чтобъ отецъ мой не подозрѣвалъ...
   Она не договорила... Хрустальная ручка большой двери повернулась.
   Эсѳирь исчезла...
   Баронъ Родахъ стоялъ одинъ посреди комнаты и холоднымъ, спокойнымъ взоромъ глядѣлъ въ ту сторону, гдѣ ожидалъ увидѣть стараго Моисея Гельда.
   Дверь медленно отворилась... тяжелый занавѣсъ распахнулся...
   Вмѣсто морщинистаго лица стараго Жида, показалось ангельское личико молоденькой дѣвушки.
   Въ это время, вся фамилія Гельдберга собиралась въ маленькой залѣ.-- Было уже темно, а потому молодая дѣвушка изумилась, увидѣвъ въ залѣ одного только мужчину. Замѣтивъ же, что это не былъ никто изъ домашнихъ, она невольно отступила. Но когда взоръ ея упалъ на лицо Родаха, она вскрикнула и въ нерѣшимости остановилась у двери... Она поблѣднѣла и вся дрожала.
   Родахъ изумился и смутился болѣе ея; въ немъ нельзя уже было узнать прежняго холоднаго и спокойнаго барона Родаха: на лицъ его выражалось сильнѣйшее внутреннее волненіе...
   -- Ліа! проговорилъ онъ едва-слышнымъ голосомъ.
   Какъ-бы ожидая только этого призыва, молодая дѣвушка бросилась къ нему и обвила шею его обѣими руками.
   Она смѣялась; она плакала.
   -- Ліа! милое дитя! говорилъ Родахъ, страстно прижимая ѣѣ къ своей груди.
   И, проливая слезы радости, молодая дѣвушка повторяла:
   -- Отто!.. Отто!.. Боже мой, какъ я счастлива!..
   

X.
Изгнанникъ.

   Ліи фон-Гельдбергъ не было восемьнадцати лѣтъ; одиннадцать лѣтъ прошло съ-тѣхъ-поръ, какъ она лишилась матери.
   Жена Моисея Гельда, прелестная Руѳь, которую мы видѣли мелькомъ, посреди ея дѣтей, въ таинственномъ покоѣ Жидовской-Улицы, умерла вскорѣ послѣ переселенія мужа ея въ Парижъ.
   Она была существо доброе, кроткое, непринимавшѣе никогда ни малѣйшаго участія въ таинственныхъ продѣлкахъ своего супруга. Быстрое обогащеніе Моисея Гельда не только не ослѣпляло, но даже устрашало ее. Она сожалѣла о мирной жизни первыхъ годовъ своего замужства и съ невольнымъ трепетомъ помышляла иногда о неизвѣстномъ источникѣ богатства Моисея.
   Моисей не открывалъ ей своей тайны, но часто, съ приближеніемъ ночи, становился мраченъ и часто произносилъ въ безпокойномъ снѣ странныя слова...
   Нерѣдко крики его будили Руѳь. Съ полураскрытыми глазами, блѣднымъ лицомъ и крупными каплями пота на лбу, боролся онъ противъ мученій тягостнаго сновидѣнія и твердилъ во снѣ:
   -- Господи! Господи! это для нихъ!.. я сдѣлалъ это для своихъ бѣдныхъ дѣтей!..
   Руѳь будила мужа, но не разспрашивала его.
   Она не хотѣла знать, но страдала, ибо угадывала невольно. И нѣмое страданіе, никѣмъ необлегченноѣ, медленно изнуряло ее.
   Роскошь, окружавшая Руѳь, не могла ни ослѣпить, ни утѣшить ея. Она родилась для семейной жизни, съ душою кроткою и скромною; великолѣпіе и богатство были ей въ тягость и направляли мысли къ одной вѣчной задачѣ, которой она не могла разрѣшить:
   -- Гдѣ источникъ этого богатства?
   Она удалялась отъ свѣта сколько могла, предоставивъ всѣ удовольствія своимъ двумъ старшимъ дочерямъ и занявшись воспитаніемъ маленькой Ліи.
   Руѳь сосредоточивала всѣ свои страданія въ самой-себѣ. Моисей Гельдъ всегда встрѣчалъ на ясномъ лице ея спокойную улыбку; бесѣда съ нею успокоивала, утѣшала его, -- ибо онъ не былъ счастливъ,
   Кромѣ внутренняго страданія, походившаго на угрызеніе совѣсти, бывшій ростовщикъ имѣлъ другія горести.-- Онъ посвятилъ всю свою жизнь дѣтямъ; для нихъ трудился онъ днемъ и ночью, и собралъ по флорину свой первый капиталъ; для нихъ онъ изгналъ изъ своего сердца всякое состраданіе и безчеловѣчно превращалъ рубище нищаго въ золото. Онъ правду говорилъ во снѣ: преступленіе, тяготившее на его совѣсти, было совершено для дѣтей... А теперь онъ сомнѣвался въ привязанности дѣтей своихъ!.. Сынъ и старшая дочь его составили противъ него заговоръ съ его компаньйонами, его врагами...
   У него хотѣли отнять управленіе домомъ... Его хотѣли удалить отъ дѣлъ... Онъ это угадывалъ, зналъ.
   Конечно, они хотѣли сдѣлать это подъ предлогомъ его преклонныхъ лѣтъ; но пятьдесятъ лѣтъ прожилъ Моисей Гельдъ въ хитрости и обманѣ, слѣдовательно, умѣлъ отличить правду отъ лжи.
   Умъ его, ослабленный лѣтами, употреблялъ послѣднія силы, чтобъ убѣдить себя въ томъ, что онъ ошибался. Онъ самъ себя обманывалъ и, лишившись начальства надъ дѣлами, Моисей Гельдъ болѣе-и-болѣе привязывался къ мечтательнымъ радостямъ патріархальной семейной жизни, очеркъ которой мы представили въ началѣ нашего разсказа.
   И когда дѣйствительность становилась слишкомъ-очевидною, когда раненное сердце его обливалось кровію, онъ кричалъ самому-себѣ: -- Господи! прости мнѣ мои прегрѣшенія! Могу ли я жаловаться?.. Развѣ желанія мои не исполнились?.. Дѣти мои могущественны и богаты... да! я счастливый отецъ!
   Иногда ему удавалось ослѣплять себя мечтою, и онъ радостно улыбался своему обманчивому счастію.
   Моисей игралъ свою роль въ семейной комедіи. Лживое уваженіе, ему оказываемое, усыпляло его, какъ упоеніе опіума. Но пробужденіе было жестоко. Основаніемъ семейныхъ радостей должны быть искренняя добродѣтель и прямодушіе. Лживое подражаніе порока всегда отвратительно.
   Покройте грязь бархатнымъ ковромъ: грязь пробьетъ коверъ, какъ бы толстъ онъ ни былъ. И еще отвратительнѣе покажется грязь на красивомъ лоскѣ бархата...
   Моисей Гельдъ мечталъ о невозможномъ. На лихоимствѣ и преступленіи хотѣлъ онъ основать будущность, доступную только человѣку честному, добродѣтельному.
   Наказаніе его начиналось; надежды его рушились. Онъ продалъ свою душу, но не получилъ за нее платы.
   Въ эти минуты горькаго разочарованія, когда надежда покидала его и дѣйствительность представлялась неумолимымъ сарказмомъ, онъ приходилъ къ Руѳи, кроткой женщинѣ, любившей его, когда онъ былъ бедень. Руѳь утѣшала его, внушала ему новую надежду. Она давала ему цаловать маленькую Лію, милаго ангела, улыбка котораго не была обманчива...
   Съ нею Моисей опять находилъ потерянное спокойствіе; онъ опять надѣялся.
   Но однажды бѣдная Руѳь слегла въ постель и уже не вставала съ нея.
   Чувствуя приближеніе смерти, она удалила отъ себя Лію, неотходившую отъ нея, и велѣла позвать Моисея Гельда къ своему смертному одру.
   -- Я должна умереть, сказала она ему: -- я бы желала еще остаться на землѣ, чтобъ утѣшать тебя, ибо знаю, что ты страдаешь... Но я не забуду тебя, Моисей, и на томъ свѣтѣ буду молиться за тебя, потому-что люблю тебя искренно...
   Слезы текли по блѣднымъ щекамъ Жида.
   -- Послушай, Моисей, продолжала умиравшая, на спокойномъ лицѣ которой въ эту торжественную минуту блеснулъ лучъ прежней красоты: -- ты никогда ни въ чемъ мне не отказывалъ; не откажи же мнѣ и въ послѣдней моей просьбѣ...
   Моисей Гельдъ не могъ произнести ни слова; онъ только утвердительно кивнулъ головою.
   Голосъ умиравшей слабѣлъ все болѣе и болѣе.
   -- Сестра моя, Рахиль Мюллеръ, живущая близь Эссельбаха, продолжала она: -- очень любила нашу маленькую Лію... Я бы желала удалить нашу милую дочь изъ этого дома и отдать ее на воспитаніе къ Рахили.
   -- Зачѣмъ? спросилъ Моисей.
   Руѳь не отвѣчала: она боялась Сары, своей старшей дочери, сердце которой давно уже поняла; но она не хотѣла обвинить ее въ смертный часъ.
   Моисей Гельдъ колебался.
   -- Богъ свидѣтель, сказалъ онъ наконецъ: -- я не желалъ бы отказать тебѣ въ этой просьбѣ, Руѳь, моя возлюбленная... но Рахиль христіанка...
   -- Лучше поклоняться Богу христіанъ, нежели духу зла, возразила Руѳь едва-внятнымъ голосомъ:-- Моисей, умоляю тебя, не откажи мнѣ въ этой послѣдней просьбѣ!
   -- Я отошлю Лію къ Рахили, отвѣчалъ Жидъ.
   -- Пусть она останется у нея до того времени, когда научится сама управлять собою, прибавила Рахиль: -- обѣщай мнѣ, что Ліа не вернется въ Парижъ прежде, пока ей не минетъ семнадцати лѣтъ.
   -- Обѣщаю именемъ Бога!
   Руѳь взяла руку мужа и приложила ее къ своему бившемуся еще сердцу. Она уже не говорила, но во взглядѣ ея выражалась признательность.
   По прошествіи нѣсколькихъ минутъ, сердце ея перестало биться, глаза остались полураскрытыми. Казалось, Руѳь уснула тихимъ, спокойнымъ сномъ.
   Она умерла.
   Лію отправили въ Германію.
   Вскорѣ послѣ смерти жены, Моисей фон-Гельдбергъ, дотолѣ противившійся убѣжденіямъ всей семьи своей, вдругъ уступилъ имъ и удалился отъ дѣлъ.
   Въ-продолженіе нѣсколькихъ мѣсяцевъ, онъ былъ мраченъ, молчаливъ и какъ-бы удрученъ горестію.
   Но вдругъ, проходивъ однажды цѣлый день, онъ вернулся домой веселый. Старикъ, еще наканунѣ казавшійся близкимъ къ смерти, ожилъ внезапно.
   На слѣдующій день, онъ не пришелъ къ общему, семейному завтраку. Таинственная, уединенная жизнь его, о которой мы уже говорили, началась, и съ-этихъ-поръ онъ каждый день аккуратно запирался въ своей комнатѣ въ половинѣ девятаго часа утромъ и оставался въ ней до пяти вечера.
   Не смотря на общее любопытство, никто не зналъ, чѣмъ онъ занимался во все это время.
   Онъ хотѣлъ быть одинъ: его не тревожили...
   Между-тѣмъ, Ліа росла и хорошела; она приняла вѣру тётки, которую полюбила какъ родную мать.
   Рахиль, вдова христіанина, по имени Мюллеръ, оставившего маленькое состояніе, занимала маленькій домикъ за городомъ, по одну сторону Эссельбаха. Она была проста и добра, какъ Руѳь, и питала къ Ліи материнскую привязанность; но ограниченному уму ея не доставало средствъ для воспитанія молодой дѣвушки, вышедшей изъ дѣтства.
   Ліа рано была предоставлена самой-себя. Ея прямая, умная, твердая натура не нуждалась въ другомъ руководствѣ для развитія всѣхъ своихъ добрыхъ качествъ.
   Рахиль Мюллеръ вела весьма-уединенную жизнь. Она видалась только съ нѣкоторыми друзьями своего мужа, съ католическимъ сельскимъ священникомъ и бѣдными, которымъ иногда помогала. Ліа нисколько не жаловалась на это уединеніе, и когда добрая тётка спрашивала ее, не хочетъ ли она идти въ Эссельбахъ принять участіе въ увеселеніяхъ молодыхъ дѣвушекъ ея лѣтъ, она непритворно удивлялась тому, что Рахиль могла подумать, будто-бы ей чего-нибудь не достаетъ.
   Какое ей дѣло до молодыхъ людей, которыхъ она не знала? Инстинктъ удалялъ ее отъ толпы, и она была вполнѣ счастлива въ своемъ уединеніи. Она любила тѣнистые лѣса, безконечныя поля и величайшимъ счастіемъ ея было скакать верхомъ по тропинкамъ окрестныхъ горъ.
   Удалившись отъ селенія и нарочно заблудившись, она останавливалась и съ наслажденіемъ любовалась незнакомымъ видомъ, привязывала лошадь къ дереву, садилась возлѣ и читала... Часто возвращалась она поздно вечеромъ къ обезпокоенной тётки.
   Во время своихъ продолжительныхъ прогулокъ, Ліа мечтала; но мечты ея не походили на меланхолическіе романы, созданные молодыми дѣвушками съ помощію воспоминаній. Мечты ея были кротки, веселы; она радовалась оживающей природѣ и встрѣчавшіе ее крестьяне съ душевнымъ удовольствіемъ любовались счастливою, прелестною дѣвушкою.
   Если эти поселяне были богаты, Ліа равнодушно отвѣчала на почтительный поклонъ ихъ; если они были бѣдны, она раскрывала свой кошелекъ и подаяніе ея не походило на милостыню.
   Ее знали на нисколько миль въ окружности, Всѣ радовались, когда издали слышался топотъ любимаго коня ея. Отцы и матери выходили съ дѣтьми на порогъ, и ней привѣтствовали ее съ радушіемъ, съ любовію.
   Ліа Мюллеръ,-- такъ называли ее, -- была любима всѣми. Одно имя ея пробуждало въ сердцахъ всѣхъ идею кротости, прелести и доброты.
   Маленькія дѣти любили ее какъ ангела-хранителя, улыбавшагося ихъ играмъ; матери желали бы имѣть ее своею дочерью, и хотя она была еще очень-молода, но уже многіе молодые люди изъ Эссельбаха вздыхали, когда встрѣчались съ нею.
   Но они вздыхали понапрасну. Ни одинъ любимый образъ не занималъ еще мѣста въ мечтахъ Ліи... Она была еще ребенокъ. Ей недавно минуло четырнадцать лѣтъ.
   Однажды она воротилась домой задумчивая. Прежняя беззаботная веселость ея улетѣла. Въ первый разъ сердце ея забилось сильнѣе при видѣ мужчины, и воспоминаніе о немъ запало въ душу ея.
   Она, по обыкновенно, рано утромъ выѣхала изъ дома и поскакала по полямъ. Нечаянно, заѣхала она далѣе обыкновеннаго и около полудня очутилась у подножія горы, на которой высился древній замокъ, обширный какъ городъ. Онъ былъ окруженъ лѣсами и развалинами.
   Ліа остановилась; долго восхищалась она древнимъ зданіемъ, зубчатыя стѣны котораго рѣзко отдѣлялись мрачнымъ цвѣтомъ своимъ отъ прелестнаго лѣтняго неба.
   Ей не случалось еще видѣть такого гордаго, величественнаго мѣстоположенія. Всѣ окружавшіе предметы говорили о величіи и могуществѣ. Передъ нею шла въ гору извилистая, запущенная дорога къ главнымъ воротамъ замка, у которыхъ видны были еще остатки подъемнаго моста.
   Прошелъ крестьянинъ.
   -- Какой это замокъ? спросила молодая дѣвушка.
   -- Это былъ нѣкогда замокъ Блутгауптъ, отвѣчалъ крестьянинъ.
   Имя Блутгауптъ поразило слухъ Ліи, какъ что-то знакомое. Ей казалось, что она слышала это имя еще въ дѣтствѣ. Но она была такъ молода, когда уѣхала изъ Париже! И никто, даже Рахиль Мюллеръ, не знала дома Гельдберговъ.
   -- А развѣ теперь онъ называется иначе? спросила опять Ліа.
   Крестьянинъ утвердительно кивнулъ головою.
   -- Какъ же его зовутъ теперь? продолжала Ліа.
   Крестьянинъ бросилъ грустный взглядъ на древнія башни, приподнялъ шляпу и удалился не отвѣчая.
   Казалось, онъ не хотѣлъ осквернить замка именемъ, замѣнившимъ имя Блутгауптъ.
   Ліа объѣхала замокъ, надѣясь отъискать дорогу, по которой могла бы подъѣхать къ самому зданію.
   Подъѣзжая къ стѣнамъ его, она увидѣла человѣка, прислонившагося къ одному изъ деревъ аллеи и смотрѣвшаго на замокъ съ мрачною грустію. Этотъ человѣкѣ былъ закутанъ въ длинный, широкій плащъ; вокругъ руки онъ обвилъ поводья своего коня, смирно щипавшаго возлѣ него рѣдкую траву.
   Ліа боялась помѣшать размышленію этого человѣка.
   Она полюбовалась еще гордымъ величіемъ стараго замка, потомъ начала спускаться съ горы и забыла про незнакомца.
   Въ двухъ или трехъ-стахъ шагахъ отъ замка, она услышала въ сосѣднемъ лѣсу топотъ нѣсколькихъ коней и, минуту спустя, мимо нея пронесся вихремъ отрядъ изъ семи или восьми прусскихъ солдатъ. Испуганная лошадь молодой дѣвушки встала на дыбы; тщетно Ліа старалась усмирить ее и пустилась во весь галопъ въ кустарникъ, покрывающій западный скатъ горы.
   Но Ліа успѣла еще разъ оглянуться и увидѣла, что солдаты, выставивъ впередъ ружья, направлялись къ аллеѣ.
   Незнакомецъ замѣтилъ ихъ, вскочилъ на лошадь и ускакалъ.
   Ліа не видала ничего больше. Лошадь, закусивъ удила, несла ее прямо черезъ кустарникѣ съ быстротою вѣтра, и, нѣсколько секундъ спустя, она очутилась на лощинѣ, по которой тянулись два ряда высокихъ тополей.
   Лошадь ея бѣжала прямо къ деревьямъ...
   По площадкѣ проходили два или три крестьянина; они закричали съ ужасомъ, увидѣвъ направленіе коня.
   Но Ліа не пугалась; она твердо сидѣла въ сѣдлѣ и спокойно ожидала, чтобъ лошадь ея усмирилась. Она была уже въ немногихъ шагахъ отъ тополей, когда незнакомецъ выѣхалъ изъ лѣса. Онъ далеко перегналъ прусскихъ солдатъ, и топотъ коней ихъ едва слышался вдали.
   Ліа и незнакомецъ въ одно время прискакали къ тополямъ, но по разнымъ направленіямъ: онъ ѣхалъ вдоль ряда дерѣвъ, а она намѣревалась перерезать мнимую аллею, по-видимому находившуюся между двумя рядами ихъ.
   -- Остановитесь! остановитесь! закричалъ незнакомецъ.
   Ліа не знала, какая опасность угрожала ей, инстинктивно употребила еще усиліе, чтобъ удержать коня, но тщетно.
   Незнакомецъ, проскакавшій уже мимо ея, оглянулся.
   Увидевъ, что молодая дѣвушка не останавливала коня, онъ скоро соскочилъ на землю и сталъ за тополями.
   Лошадь Ліи галопомъ неслась прямо на него.
   Молодая дѣвушка испугалась; незнакомецъ стоялъ твердо.
   Въ то самое мгновеніе, какъ лошадь набѣжала на него, онъ схватилъ въ за уздцы; лошадь рванулась, уздечка разорвалась... Быстрое движеніе коня вышибло Лію изъ сѣдла; она упала на траву. Лошадь жъ сдѣлала еще скачокъ впередъ и исчезла въ кустарникѣ, закрывавшемъ пропасть, называвшуюся Блатгауптскимъ Адомъ.
   Ліа, лежавшая на самомъ краю пропасти, поблѣднѣла отъ ужаса...
   Въ то же время, изъ лѣса выѣхали прусскіе солдаты; незнакомецъ вскочилъ на своего коня и исчезъ...
   Ліа наняла другую лошадь въ сосѣдней фермѣ и воротилась домой. Во всю дорогу она думала, но не такъ, какъ прежде...
   Она потеряла свою беззаботную, дѣтскую веселость.
   И мысль ея въ останавливалась на страшной опасности, отъ которой она спаслась какъ-бы чудомъ. Ліа была неустрашима: мысль о смерти въ вызвала бы на лицо ея внезапной задумчивости. Она мечтала о своемъ спасителѣ, котораго мужественное, прекрасное лицо безпрестанно носилось передъ ея глазами.,
   Онъ стоялъ твердо, обратившись спиной къ пропасти; на полшага за нимъ была неминуемая смерть, а онъ стоялъ твердо, будучи убѣжденъ, что сильнѣйшій ударъ лошади не сдвинетъ его съ мѣста. Взоръ его былъ спокоенъ... онъ походилъ на олицетвореніе мужества и твердости.
   Онъ слышалъ яснѣе и яснѣе приближеніе преслѣдовавшихъ его прусскихъ солдатъ... но оставался гордъ и холоденъ между двумя опасностями...
   Образъ этого человѣка навсегда и глубоко запечатлѣлся въ сердцѣ молодой дѣвушки.
   Прошелъ годъ.
   Ліа вышла уже изъ дѣтства. Она болѣе и болѣе привязывалась къ своему уединенію, къ своимъ воспоминаніямъ. Она уже не улыбалась, и иногда, когда благоговѣйно преклоняла колѣни предъ образомъ сельской церкви, на глазахъ ея показывались слезы.
   Она молилась за него,-- за того, чье имя ей не было извѣстно, но кому принадлежали всѣ ея мысли. Она призывала его душою, отдавала ему жизнь свою.
   Въ недальнемъ разстояніи отъ деревни, почти возлѣ самаго дома г-жи Мюллеръ, находилась небольшая ферма, принадлежавшая доброму человѣку, недавно поселившемуся въ томъ краю. Его звали Готлибомъ. Говорили, что прежде онъ занималъ важную должность въ замкѣ старинныхъ графовъ блутгауптскихъ.
   Онъ былъ бѣденъ, и часто Ліа помогала его больной женѣ и одѣвала полунагихъ дѣтей его.
   Однажды, входя въ ферму, Ліа увидѣла мужчину, скрывшагося за домъ.
   Она узнала своего спасителя.
   Ліа стала разспрашивать, но никто не давалъ ей удовлетворительнаго отвѣта. Вѣроятно, дѣло было важное, коли его скрывали даже отъ нея. Хозяева говорили, что Ліа ошиблась, что никто не былъ у нихъ.
   Ліа видѣла своего спасителя только одинъ разъ, но она думала о немъ каждый день, каждый часъ въ-продолженіе года и нѣсколькихъ мѣсяцевъ, и потому была увѣрена, что не ошиблась.
   Въ странѣ, гдѣ нѣтъ никакихъ гражданскихъ волненій, человѣкъ преслѣдуемый непремѣнно долженъ быть преступникъ; но въ Германіи, гдѣ господствуетъ постоянный, такъ-сказать, заговоръ,-- преслѣдуемый скорѣе всего можетъ показаться политическимъ изгнанникомъ.
   Да и могъ ли благородный, прекрасный, великодушный незнакомецъ быть преступникомъ? Молодой дѣвушка это не приходило даже въ голову; онъ скрывался: слѣдовательно, былъ изгнанникъ; ему угрожала опасность -- надобно было охранять его.
   Ліа сдѣлалась ангеломъ-хранителемъ своего спасителя; скрытно отъ всѣхъ берегла она его и, наконецъ, ей удалось спасти, если не жизнь, то по-крайней-мѣрѣ свободу его.
   Однажды утромъ она вошла къ Готлибу взволнованная, разстроенная.
   -- Они прійдутъ сюда, вскричала она: -- и тотъ, кого вы скрываете, не будетъ имѣть времени спастись!.. Не говорите мнѣ, что вы никого не скрываете! продолжала она, повелительнымъ жестомъ заставивъ крестьянина молчать: -- я знаю, что онъ у васъ, и хочу спасти его... Я изъ Эссельбаха, гдѣ случайно подслушала разговоръ солдатъ; они говорили, что знаютъ, гдѣ онъ скрывается, и теперь непремѣнно поймаютъ его... Они прійдутъ сюда съ разныхъ сторонъ, и теперь, можетъ-быть, ему уже нельзя бѣжать.
   Готлибъ и жена его въ нерѣшимости глядѣли на Лію. Пока они придумывали отвѣтѣ, дверь отворилась, и незнакомецъ вошелъ въ комнату, со шпагой въ рукахъ.
   -- Я слышалъ ваши предостереженія и пришелъ благодарить васъ, сударыня., сказалъ онъ: -- потрудитесь сказать еще, сколько человѣкъ намѣрено напасть на меня?
   Ліа покачала головой, бросивъ печальный взоръ на шпагу.
   -- Я знаю, что вы мужественны, проговорила она: -- но ихъ слишкомъ-много!
   -- Вамъ это извѣстно?.. Позвольте жь узнать...
   -- За что я хочу спасти васъ? съ живостію прервала Ліа: -- вѣдь я обязана вамъ жизнію...
   На лицѣ изгнанника выразилось изумленіе.
   Ліа опустила глаза; слезинка заблестѣла на ея рѣсницахъ.
   -- Онъ забылъ меня! подумала она.-- Онъ, вѣроятно, не взглянулъ даже на меня!..
   -- Послушайте, произнесла она вслухъ, вспомнивъ о близкой опасности: -- теперь некогда объяснять вамъ этого... но клянусь вамъ, что я говорю правду!.. Еслибъ не вы, я погибла бы неминуемо... Но время проходитъ, а солдаты, вѣроятно, приближаются... Пойдемте, я скрою васъ!
   Незнакомецъ съ невыразимымъ восторгомъ глядѣлъ на прекрасное лицо молодой дѣвушки.
   -- Гдѣ? спросилъ Готлибъ съ нѣкоторою недовѣрчивостью.
   -- У себя, отвѣчала Ліа.
   -- Въ вашей комнатѣ! вскричали вмѣстѣ мужъ и жена.
   Ліа подошла къ изгнаннику и взяла его за руку.
   -- Пойдемте, сказала она съ прелестной и чистой, какъ душа ея, улыбкой.
   

XI.
Привид
ѣніе.

   Незнакомецъ вышелъ съ Ліей.
   Четверть часа спустя, прусскіе солдаты вошли на ферму Готлиба, но не нашли уже на ней изгнанника, и ушли съ чѣмъ пришли.
   Незнакомецъ нѣсколько дней скрывался въ домѣ Рахили Мюллеръ, потомъ сталъ искать другаго убѣжища. Но онъ не удалился... и Ліа прогуливалась по окрестностямъ уже не одна.
   Приверженцы изгнанника, которыхъ было много въ томъ краю, знали его подъ именемъ Отто. Онъ часто перемѣнялъ мѣсто жительства и куда ни являлся, вездѣ принимали его съ почтительнымъ радушіемъ. Полиціи прусская, австрійская и баварская соединенными силами преслѣдовали его, но онъ постоянно уклонялся отъ нихъ, и крестьяне того края охотно ему помогали.
   У Ліи и изгнанника были три мѣста свиданій въ самыхъ дикихъ, неприступныхъ мѣстахъ горы; тамъ они сходились.
   Они любили другъ друга.
   Въ любви ихъ было странное обстоятельство. Между-тѣмъ, какъ молодая дѣвушка предавалась своей любви со всѣмъ увлеченіемъ непреодолѣваемой страсти, Отто, казалось, боролся съ чувствомъ, его увлекавшимъ. Казалось, онъ раскаявался...
   Отто былъ прекрасенъ, какъ юноша. Ни одной морщинки не было на высокомъ челѣ его, ни одного серебрянаго волоска въ каштановыхъ кудряхъ; станъ его былъ строенъ и гибокъ; во взглядѣ сохранились блестящія искры, угасающія съ лѣтами.
   Не смотря на то, онъ переступилъ уже за границы молодости. Двадцать лѣтъ прошло уже съ тѣхъ поръ, какъ онъ выступилъ юношей на поприще жизни и боролся съ нею. Онъ могъ быть отцомъ Ліи.
   И въ любви его было, по-временамъ, что-то отеческое. Покрайней-мѣрѣ, онъ самъ такъ думалъ; онъ старался обмануть себя и ставилъ произвольныя преграды своей страсти, какъ-бы страшась ея силы.
   Любовь его была подвержена измѣненіямъ, какъ всякое преодолѣваемое чувство; иногда онъ былъ холоденъ, иногда невольно увлекался съ пылкостью, которую никакая сила не могла побѣдить.
   Бѣдная Ліа не могла объяснить себѣ этихъ измѣненій. Она любила всегда, и всегда одинаково. Она всегда думала объ Отто; и какъ душа ея была дѣвственна и чиста, то она и не могла знать раскаянія.
   Она любила наивно, свято, подъ защитой Всевышняго, которому повѣряла всѣ тайны своей привязанности.
   Иногда она возвращалась домой со слезами на глазахъ; Отто былъ суровъ, холоденъ, и тщетно старалась она разогрѣть леденистую его холодность. Иногда, во всю дорогу, улыбка не сходила съ лица ея; сердце не могло удерживать радости, ее переполнявшей. Отто говорилъ ей о любви, а въ устахъ Отто слова любви были жгучи, какъ огонь. Иногда головка молодой дѣвушки опускалась подъ тяжестію глубокихъ размышленій. Лошадь ея шла медленно, щипля траву по сторонамъ; Ліа не обращала никакого вниманія на знакомые, любимые виды; она подъѣзжала къ дому тётки безсознательно. Въ эти минуты задумчивости своей, она припоминала слова Отто, исполненныя грусти, печали. Она не знала тайны изгнанника, не угадывала въ немъ долгихъ страданій, иронической покорности и неутомимой силы, незнающей отчаянія.
   Не смотря на окружавшія его опасности, онъ шелъ твердо, съ гордо-поднятою головою; онъ начерталъ себѣ дорогу, по которой слѣдовалъ безъ страха и устали; если смерть встрѣчалась ему на этомъ пути, онъ поручалъ душу свою Господу и смѣло шелъ на встрѣчу смерти.
   Однакожь, Отто часто обвинялъ себя въ малодушіи; онъ посвятилъ всю свою жизнь исполненію священнаго долга, и каждая потерянная минута казалась ему преступленіемъ, измѣной своей клятвѣ.
   Онъ раскаивался еще въ томъ, что за всю пламенную и неограниченную любовь молодой дѣвушки, удѣлилъ ей только частицу своего сердца, непринадлежавшаго ему: оно было отдано великой обязанности, слѣдовательно, любовь могла занимать въ немъ только безпрестанно-оспориваемое мѣсто.
   Отто былъ бѣденъ, изгнанникъ; скоро годы, тяжесть которыхъ еще гордо выносила его голова, преклонять ее; рука его не выпускала. меча, и только пролитіемъ крови могъ онъ достигнуть своей цѣли.
   Зачѣмъ же нарушать счастіе и непорочность этой кроткой дѣвушки?
   Жизнь его была буря; смѣетъ ли онъ заволочь мрачными тучами улыбающуюся и ясную будущность Ліи?
   Онъ хотѣлъ бѣжать далеко и навсегда...
   Но впервые желѣзная воля его колебалась. Высшая сила побѣждала ее. Отто, никогда незнавшій преградъ въ своей жизни, былъ побѣжденъ невѣдомымъ вліяніемъ.
   Онъ хотѣлъ бѣжать... но остановился; уже осѣдланный конь стоялъ у двери его убѣжища... онъ садился на него и скакалъ къ горѣ, гдѣ ожидали его поцалуй и улыбка...
   Онъ любилъ. То была его первая любовь.
   Много женщинъ встрѣчалъ онъ на своемъ пути съ-тѣхъ-поръ, какъ сердце его сдѣлалось доступнымъ страсти. Но холодно, равнодушно глядѣлъ онъ на ихъ красоту. Между имъ и любовію была непреодолимая преграда -- воспоминаніе, о смерти страшной смерти!
   Чѣмъ прекраснѣе была встрѣчаемая женщина, тѣмъ болѣе напоминала она ему образъ, запечатлѣнный въ его памяти... Страшное зрѣлище представлялось тогда ослѣпленному взору его: кровать съ старинными колоннами, и на ней блѣдная, умершая женщина...
   Сестра его! сестра, которую онъ любилъ такъ страстно, что сердцу его не была доступна никакая другая любовь!.. Прочь радости, въ которыхъ проходитъ молодость другихъ людей!.. Ему было суждено бороться и мстить. На свѣтѣ былъ драгоцѣнный залогъ обожаемой сестры, ребенокъ, котораго надобно было сдѣлать изъ нищаго могущественнымъ вельможей!
   Было благородное имя, исчезнувшее съ лица земли, но которое надобно было поднять!
   Было, кромѣ убіенія сестры, еще убіеніе отца!..
   Этого было достаточно для цѣлой жизни человѣка: Отто весь предался своему долгу и не вѣрилъ въ любовь.
   Долго и любовь не касалась его сердца; наконецъ она пробудилась, и твердая, желѣзная оболочка, которою Отто одѣлъ свое сердце, распалась, какъ распадается и таетъ ледъ при первыхъ лучахъ солнца.
   Чѣмъ болѣе онъ считалъ себя непобѣдимымъ, тѣмъ менѣе бралъ предосторожностей; любовь нечаянно проникла въ его сердце. Когда онъ захотѣлъ защищаться, было уже поздно... Въ груди его накопилось сокровище любви; онъ полюбилъ разомъ за всѣ годы холодности и равнодушія.
   Но восторжествовавшая надъ сердцемъ его страсть не заставила его ни на минуту забыть свою обязанность; сердце его раздѣлилось на двое; умомъ его владѣли двѣ мысли.
   Прошли мѣсяцы. Нѣмецкая полиція по-прежнему преслѣдовала Отто. Каждую недѣлю онъ удѣлялъ нѣсколько часовъ Ліи, шесть дней нетерпѣливо ожидавшей этой минуты невыразимаго счастія.
   Во все прочее время, Отто стремился къ своей таинственной цѣли. Никто не зналъ, гдѣ онъ проводилъ время. Иные говорили, что онъ жилъ въ вольномъ городѣ Франкфуртѣ-на-Майнѣ у богатаго банкира Цахеуса Несмера.
   Однажды, бѣдная Ліа, съ радостной надеждой отправившаяся на мѣсто свиданія, тщетно прождала цѣлый день.
   Черезъ недѣлю -- тоже самое: Отто не являлся.
   Нѣсколько дней спустя, разнеслась вѣсть объ убіеніи Цахеуса Несмера.
   Ліа каждую недѣлю ходила на гору и все ждала Отто... Отто не являлся.
   Молодой дѣвушкѣ минуло семнадцать лѣтъ.
   Рахиль Мюллеръ получила письмо отъ стараго Моисея, въ которомъ онъ звалъ къ себѣ дочь свою.
   Ліа уѣхала въ Парижъ, съ тяжкою грустію на сердцѣ.
   Все показалось ей чуждымъ въ большомъ, великолѣпномъ домѣ Гельдберга. Отрывокъ письма ея открылъ намъ уже первыя впечатлѣнія ея и сношенія съ сестрами.
   Въ томъ же письмѣ, Ліа говорила и о Денизѣ. Молодыя дѣвушки полюбили другъ друга съ перваго дня знакомства, потому-что были одинаково добры и непорочны; но къ дружбѣ Денизы примѣшивалось какое-то странное, невольно-непріязненное чуветво.
   Прочіе члены семейства Гельдбергъ внушали ей инстинктивное отвращеніе. Она ходила къ нимъ только по принужденію, и лишь-только дѣло коснулось брака ея съ кавалеромъ Рейнгольдомъ, какъ она совершенно перестала посѣщать домъ Гельдберга.
   Ліа не отсылала этого письма, но написала другое, которое и дошло до Отто черезъ Готлиба.
   Отто отвѣчалъ, адресуя свои письма на имя мадамъ Батальёръ. Ліа получала всѣ письма его, исключая двухъ послѣднихъ, попавшихся въ руки г-жи де-Лорансъ.
   Переписка ихъ походила на прежніе разговоры. Они почти не говорили о любви и хотя знали другъ друга сердцемъ, однакожь никогда не довѣряли одинъ другому своего происхожденія.
   Ліа знала только имя своего возлюбленнаго; Отто же думалъ, какъ и почти все окрестные жители, что Ліа была дочь Рахили Мюллеръ ...
   Цѣлыя шесть недѣль Ліа не получала никакихъ извѣстій отъ Отто. Цѣлые дни думала она объ немъ, но никакъ не надѣялась и не воображала съ нимъ увидѣться.
   Баронъ же Родахъ, увлеченныя обстоятельствами, смѣнявшимися со вчерашняго дня одно другимъ, не успѣлъ еще повидаться съ мадамъ Батальёръ. Въ тотъ же вечеръ хотѣлъ онъ идти къ ней, чтобъ узнать о мѣстѣ жительства Ліи.
   Слѣдовательно, эта встрѣча была для него такъ же неожиданна, какъ и для молодой дѣвушки.
   Но въ первую минуту, ни онъ, ни она не разсуждали и вполнѣ предались блаженству свиданія послѣ такой долгой разлуки.
   Родахъ любовался Ліей, откинувшей нисколько назадъ голову, чтобъ смотрѣть ему въ глаза; ему казалось, что она была прелестнѣе прежняго. Блестящіе глаза молодой дѣвушки не могли отъ него оторваться; съ восторгомъ, довѣрчивостью и любовью опустила она голову на грудь его.
   -- Я думала, что вы забыли меня, Отто! сказала она наконецъ.-- Боже мой! какъ я страдала!.. Но вы здѣсь... вы вспомнили обо мнѣ... Какъ я счастлива!..
   Родахъ поцаловалъ ее въ лобъ; онъ не говорилъ ни слова, но глаза его были краснорѣчивы.
   Вдругъ Ліа высвободилась изъ его объятій.
   -- Вы все еще скрываетесь? спросила она.
   -- Да, отвѣчалъ Родахъ.
   Она взяла его за руку и повела къ двери, въ которую только-что вошла.
   -- Пойдемте со мною, сказала она:-- эта зала наполнится черезъ нѣсколько минутъ, и люди, которые соберутся сюда, всѣ знаютъ Германію.
   Она увлекла за собою Родаха и повела чрезъ комнаты нижняго этажа, въ которыхъ въ это время никого не было. Она ввела его въ свой павильйонъ, заперла на ключъ дверь и сѣла возлѣ Родаха на кушетку.
   Она взяла его за руку и взоромъ, исполненнымъ любви, осматривала съ головы до ногъ; Ліа была исполнена наивной радости; ей и въ голову не приходило спросить его, какъ и зачѣмъ онъ пришелъ; она любовалась, восхищалась имъ, любила его!
   Они сидѣли оба противъ окна, возлѣ фортепьяно Ліи, на которомъ были разбросаны германскія мелодіи. Форма комнаты была точно такая же, какъ противоположнаго павильйона, въ которомъ мы слышали разговоръ Эсѳири и Сары. Только украшенія были другія. Ліа Гельдбергъ убрала свое любимое убѣжище по своему вкусу.
   Въ одномъ углу, на этажеркѣ съ рѣзными украшеніями, лежали любимыя ея книги; близь фортепьяно, маленькое бюро со вставными орнаментами изъ перламутра и розоваго дерева, было покрыто бумагами и неконченными письмами; передъ окномъ, выходившимъ въ садъ, на наклонномъ столѣ лежалъ альбомъ, на открытой страницъ котораго послѣдніе лучи дневнаго свѣта освѣщали акварельный рисунокъ.
   Онъ представлялъ видъ Германіи; извилистая тропинка, шедшая въ гору, была отѣнена вѣковыми деревьями; подъ ними, на краю дороги, сидѣли мужчина и молодая дѣвушка; двѣ лошади были привязаны ко пню обрубленнаго тополя...
   Далѣе, начатое вышиванье, зимніе цвѣты... словомъ, все, что можетъ развлекать уединеніе молодой дѣвушки.
   Увеличивавшіеся сумерки бросали прозрачное покрывало на всѣ предметы и сливали ихъ въ гармонической полутѣни.
   Все располагало къ нѣжнымъ мечтамъ и разговорамъ о любви...
   Но бѣдная Ліа не замѣчала одного страннаго обстоятельства.
   Съ-тѣхъ-поръ, какъ баронъ Родахъ, по призыву довѣрчиваго гостепріимства Ліи, вошелъ въ эту комнату, лицо его мало-по-малу омрачалось. Вмѣсто живой радости, которую онъ ощутилъ при первомъ свиданіи съ возлюбленной, имъ овладѣвало возраставшее безпокойство, и онъ уже не отвѣчалъ на ласки молодой дѣвушки... Взоръ его былъ по-прежнему устремленъ на нее, но въ немъ выражалось болѣе-и-болѣе тягостное чувство.
   Брови его насупились подъ вліяніемъ горестной мысли; щеки его поблѣднѣли и горькая улыбка выступила на устахъ.
   Бѣдная Ліа ничего не примѣчала и продолжала изъявлять свою радость.
   Наконецъ, страданіе барона до того усилилось, что она не могла не замѣтить его, и вдругъ замолчала посреди весело-начатой фразы.
   -- Что съ вами, Отто? спросила она боязливо.
   Отто долго не отвѣчалъ; но наконецъ, глухимъ, тихимъ голосомъ сдѣлалъ вопросъ, отвѣта на который страшился болѣе смерти.
   -- Ліа, спросилъ онъ: -- зачѣмъ вы въ этомъ домѣ?
   Мололая дѣвушка посмотрѣла на него съ изумленіемъ,-- потомъ робко улыбнулась.
   -- Правда, сказала она:-- вы не знаете, Отто... вы считали меня до-сихъ-поръ дочерью моей доброй тётушки Рахили...
   Родахъ слушалъ, не переводя дыханіе.
   -- Еслибъ вы сказали одно слово, продолжала Ліа: -- я давно открыла бы вамъ, кто я... Этотъ домъ принадлежитъ моему отцу.
   Холодный потъ выступилъ на вискахъ Родаха.
   -- Вы дочь Моисея Гельдберга? проговорилъ онъ съ усиліемъ, какъ-будто каждое слово раздирало его сердце.
   -- Да, отвѣчала Ліа, невольно опустивъ глаза при неподвижномъ, грозномъ взорѣ, устремленномъ на нее Родахомъ.
   Баронъ сидѣлъ неподвижно на кушеткѣ; лицо его приняло устрашительно-холодное выраженіе...
   Ліа взяла его за руку: рука была холодна какъ ледъ.
   Слезы выступили на глазахъ бѣдной дѣвушки.
   -- Отто! вскричала она:-- Отто, умоляю васъ!.. скажите, что съ вами!
   Взоръ Родаха, неподвижный и грозный, по-прежнему былъ устремленъ на Лію, но онъ не видилъ ея.
   -- Отто! продолжала молодая дѣвушка съ отчаяніемъ: -- что я вамъ сдѣлала?.. Вы разлюбили меня!...
   Грудь Родаха тяжело поднялась и взоръ обратился къ небу.
   -- О!... произнесъ онъ съ горькимъ упрекомъ: -- не-уже-ли я былъ слишкомъ-счастливъ!..
   Ліа опустилась передъ нимъ на колѣни; она хотѣла молиться, но слезы заглушали ея голосъ.
   Отто прижалъ ее къ сердцу и поцаловалъ въ лобъ.
   -- Бѣдное дитя! произнесъ онъ печальнымъ голосомъ: -- не говорилъ ли я тебѣ, что моя любовь принесетъ тебѣ несчастіе?
   -- Но отъ-чего же, Боже мой! отъ-чего? проговорила Ліа, рыдая.
   Родахъ смотрѣлъ на нее около секунды въ молчаніи; взглядъ его смягчился... она была такъ прекрасна!
   -- Что бы ни случилось, сказалъ онъ:-- я не перестану любить васъ!
   Ліа не понимала, но улыбнулась сквозь слезы, потому-что Отто обѣщалъ любить ее...
   Вдругъ въ-саду раздался звонъ большаго колокола; Ліа поспѣшно вскочила.
   -- Зовутъ къ обѣду, сказала она: -- и если я еще промедлю, за мной могутъ прійдти...
   Родахъ также всталъ. Онъ поступалъ безсознательно...
   Онъ пошелъ къ двери, но въ то же мгновеніе кто-то снаружи сталъ отворять ее.
   Ліа задрожала.
   -- Милая сестрица Ліа! произнесъ женскій голосъ въ корридорѣ:-- тебя ждутъ къ обѣду...
   -- Это моя старшая сестра! проговорила молодая дѣвушка: -- спрячтесь скорѣе, Отто... теперь темно... васъ не увидятъ...
   Машинально, ни о чемъ не разсуждая, Родахъ послѣдовалъ за Ліей въ амбразуру окна и скрылся за опущенными занавѣсами.
   -- Что же, сестрица? повторилъ голосъ Сары, нарочно пришедшей заглянуть въ комнату младшей сестры.
   Ліа отвѣчала нѣсколько словъ на удачу; потомъ, обратившись къ Родаху, прибавила шопотомъ:
   -- Я не запру за собою двери... Когда мы уйдемъ, вы можете выйдти въ корридоръ, а оттуда въ садъ; изъ сада вы пройдете въ контору... Но скорѣе, одно слово: когда я васъ увижу?
   Отто молчалъ.
   Малютка нетерпѣливо вскрикнула за дверью; Ліа должна была отпереть ей.
   Малютка съ жаднымъ любопытствомъ быстрымъ взоромъ окинула комнату и -- ничего не увидала. Она скрыла свою досаду подъ улыбкой и нѣжно поцаловала младшую сестру; потомъ взяла ее подъ руку, и обѣ удалились.
   Родахъ простоялъ двѣ или три минуты неподвижно. Когда онъ вышелъ изъ-за занавѣса, выраженіе отчаянія уже исчезло съ лица его.
   Не впервые приходилось ему страдать; ударъ, разрушившій всѣ его надежды, всѣ мечты о счастіи, поразилъ его такъ неожиданно, что на минуту сердце его ослабѣло. Но испытанное мужество его опять пробудилось, и гордо поднялъ онъ чело, на которомъ страданіе наложило глубокую печать свою.
   -- Да защититъ и сохранитъ ее Господь! проговорилъ онъ, проходя черезъ комнату.-- Я люблю ее всѣми силами своей души... но кровь Блутгаупта должна быть отмщена!
   Онъ произнесъ эти слова твердымъ, спокойнымъ голосомъ.
   Комната Ліи была еще освѣщена, хотя и слабо, двумя окнами; но лишь-только баронъ переступилъ за порогъ ея, его окружилъ непроницаемый мракъ корридора.
   Онъ пошелъ впередъ на-удачу и вскорѣ коснулся стѣны.
   За стѣною слышался глухой, ровный шумъ шаговъ, медленно приближавшихся.
   Родахъ отвернулся; у него не было ни времени, ни охоты допытываться причины этого шума.
   Но едва прошелъ онъ пять или шесть шаговъ въ другую сторону, какъ быстро оглянулся. За нимъ, на томъ самомъ мѣстѣ, отъ котораго онъ только-что отошелъ, отворилась дверь.
   Корридоръ освѣтился, и странное привидѣніе представилось глазамъ Родаха.
   Онъ увидѣлъ передъ собою отворенную дверь, и на порогѣ ея старика, едва передвигавшего ноги, закутаннаго въ длинный кафтанъ, обшитый вытертымъ мѣхомъ. Голова его была покрыта шапкой съ длиннымъ козырькомъ. Въ рукахъ держалъ онъ потаенный фонарикъ, который тотчасъ же погасилъ, лишь-только замѣтилъ барона Родаха.
   И опять все погрузилось въ непроницаемый мракъ.
   Послышался шумъ отпираемой и запираемой двери, и опять наступило молчаніе.
   -- Это, вѣроятно, самъ Моисей Гельдъ, проговорилъ Родахъ послѣ минутнаго молчанія и ощупью сталъ пробираться впередъ, стараясь отъискать дверь; но стѣна была вездѣ одинаково гладка и ровна. Долго ощупывалъ Родахъ стѣну, но тщетно..
   Онъ пошелъ въ противоположную сторону, нашелъ дверь, отворилъ ее и очутился въ саду.
   Пять минутъ спустя, онъ вышелъ на улицу.
   Передъ крыльцомъ остановился великолѣпный экипажъ, въ которомъ только-что воротился кавалеръ Рейнгольдъ.-- Родахъ обождалъ минуту и пошелъ далѣе, не будучи замѣченъ кавалеромъ.
   Противъ крыльца, на одной изъ тумбъ троттуара, сидѣла бѣдная женщина, неподвижная, какъ статуя...
   Лакеи кавалера Рейнгольда, запирая дверцы кареты, увидѣли бѣдную женщину и прогнали ее.
   Она встала не говоря ни слова и медленно удалилась.
   Отъ Предмѣстья-Сент-Оноре до Площади-Ротонды далеко. Бѣдной старушкѣ предстоялъ не близкій путь.
   То была старуха Реньйо, въ безнадежномъ забытьи просидѣвшая до-сихъ-поръ на улицѣ, куда выбросила ее неумолимая жестокость ея сына...
   

XII.
Улица В
ѣркуа.

   Семейный обѣдъ въ домѣ Гельдберга былъ, въ этотъ день, позже обыкновеннаго; всѣ явились въ маленькую залу позже назначеннаго часа, исключая Авеля, который, между прочими прекрасными качествами, обладалъ удивительною аккуратностью желудка.
   Онъ первый вошелъ въ маленькую залу. За нимъ пришли докторъ и графиня; потомъ Малютка съ Ліей.
   Наконецъ, показался и бѣлый пальто кавалера Рейнгольда; не доставало еще биржеваго агента, г. де-Лоранса, и стараго Моисея Гельдберга.
   Но агентъ и не могъ прійдти: Сара съ сожалѣніемъ объявила, что онъ опасно занемогъ.
   Всѣ очень сожалѣли о бѣдной Сарѣ. И въ-самомъ-дѣлѣ, между двумя любящими супругами больной страдаетъ менѣе здороваго...
   Бѣдная Сара!..
   Впрочемъ, биржевой агентъ весьма-часто не являлся къ семейному обѣду, по причинѣ своего слабаго здоровья; итакъ, на отсутствіе его не обратили вниманія. Но тѣмъ болѣе удивляло всѣхъ отсутствіе главы семейства.
   Каждый день, ровно въ пять часовъ, онъ выходилъ изъ своей комнаты и сходилъ въ павильйонъ, гдѣ его ждали дочери. Сегодня, часовая стрѣлка приближалась уже къ шести, а его еще не было.
   Этотъ безпримѣрный случай произвелъ сильное волненіе между всѣми членами дома Гельдберга.
   Въ шесть часовъ безъ десяти минутъ, Малютка и Авель рѣшились идти къ старику. Они подошли къ двери его покоя, прислушивались, приложили глаза къ замочной скважинѣ, но ничего не слышали и не видѣли.
   Они постучались. Дверь отворилась.
   Старикъ Моисей явился на порогѣ въ обыкновенномъ своемъ вечернемъ костюмъ. Онъ употреблялъ всѣ усилія, чтобъ казаться спокойнымъ, но лицо его было блѣднѣе обыкновеннаго, и когда, сходя съ лѣстницы, онъ оперся на руку старшей своей дочери, она замѣтила, что онъ дрожалъ всѣми членами.
   Смущеніе его было такъ велико, что даже Авель, неодаренный особенною наблюдательностью, замѣтилъ его.
   Никто не разспрашивалъ старика.
   За обѣдомъ всѣ молчали, всѣ были озабочены; одна Малютка оставалась веселою и беззаботною посреди общаго смущенія.
   Три компаньйона размышляли о важныхъ происшествіяхъ того дня. Эсѳирь думала, куда дѣвался Гётцъ. Ліа мечтала объ Отто: поступокъ его оставался для нея загадкой, но сердце ея сжималось при одномъ воспоминаніи о мрачной тучѣ, покрывшей внезапно чело ея возлюбленнаго, и безпокойство, котораго она не могла ни объяснить, ни побѣдить, безпрестанно росло въ груди ея. Она хотѣла радоваться въ глубинѣ души свиданію съ Отто, но тягостное предчувствіе подавляло ея радость.
   Старый Моисей сидѣлъ нѣмъ и недвижимъ на почетномъ мѣстѣ. Онъ не ѣлъ. Блескъ глазъ его угасъ. Смотря на лицо его, казалось, что ему безпрестанно представлялось страшное видѣніе.
   Два или три раза въ-продолженіе обѣда губы его шевелились; казалось, онъ хотѣлъ говорить...
   Малютка каждый разъ прислушивалась, но тщетно, только въ третій разъ ей показалось, что старикъ проговорилъ невнятно:
   -- Я видѣлъ его... я его видѣлъ!..
   И потомъ опять впалъ въ прежнюю неподвижность.
   Послѣ обида, когда всѣ переходили въ гостиную, старый Гельдбергъ подозвалъ къ себя кавалера и доктора.
   Оба немедленно повиновались.
   Моисей посадилъ ихъ возлѣ себя такъ, что стулья ихъ касались его кресла, и безпокойнымъ взоромъ окинулъ всѣхъ присутствующими, чтобъ убѣдиться, не можетъ ли кто услышать словъ его. Онъ принялъ важный и таинственный видъ человѣка, готовящегося открыть великую тайну.
   Рейнгольдъ и докторъ ждали.
   Молчаніе продолжалось минуты дни или три.
   -- Нѣтъ, нѣтъ! проговорилъ наконецъ Моисей, опустивъ глаза: -- земля не выпускаетъ своей добычи!.. Умъ мой слабѣетъ... Я состарѣлся...
   Онъ замолчалъ.
   Компаньйоны подождали еще минуту, потомъ Рейнгольдъ заговорилъ.
   -- Достойный другъ нашъ, сказалъ онъ тихимъ и почтительнымъ голосомъ: -- вы, кажется, хотѣли намъ что-то сообщить?
   Старикъ посмотрѣлъ на него, потомъ на доктора и скоро покачалъ головой.
   -- Нѣтъ, нѣтъ, возразилъ онъ:-- что мнѣ вамъ сообщать?.. Прошедшее далеко... Я все забылъ... Прикажите Ліи взять книгу и сѣсть возлѣ меня.
   Компаньйоны отошли, слегка пожавъ плечами.
   Минуту спустя, Ліа стала читать вслухъ.
   Игорный столъ былъ поставленъ, но вмѣсто того, чтобъ приняться за партію трик-трака, Мира и Рейнгольдъ должны были повиноваться знаку Сары, звавшей ихъ въ амбразуру окна.
   Эсѳирь и мосьё Авель сидѣли у камина. Имъ не о чемъ было говорить, и они братски, симпатически скучали, зѣвая наперерывъ другъ передъ другомъ.
   -- Что онъ вамъ сказалъ?.. спросила Малютка компаньйоновъ.
   -- Сударыня, отвѣчалъ Рейнгольдъ: -- старикъ нашъ, по моему мнѣнію, сильно клонится къ ребячеству!.. Онъ вообразилъ, что имѣетъ сообщить намъ ничто чрезвычайно-важное, и подозвалъ насъ; но когда мы усѣлись возлѣ него, онъ забылъ, о чемъ хотѣлъ говорить, или, лучше сказать, вспомнилъ, что ему не о чемъ говорить.
   -- Правда ли? спросила Малютка, обратившись къ Хозе-Мира.
   Рейнгольдъ поклонился, пріятно улыбаясь за доказательство полнаго и совершеннаго къ нему довѣрія.
   -- Правда, отвѣчалъ Мира холодно.
   Малютка указала ему на стулъ, за которымъ онъ немедленно отправился. Малютка сѣла; кавалеръ и докторъ стояли передъ нею.
   Они начали говорить шопотомъ...
   Возлѣ камина не слышно было даже шопота ихъ. Только чистый, нѣжный голосъ Ліи прерывалъ тишину, господствовавшую въ комнатъ...
   Обыкновенно, старый Моисей внимательно слушалъ чтеніе, потому-что всегда выказывалъ особенную привязанность къ обрядамъ своей вѣры. Сегодня онъ былъ разсѣянъ, озабоченъ, разстроенъ. Нѣсколько разъ голова его опускалась на грудь подъ бременемъ тягостной мысли; потомъ онъ быстро подымалъ ее и осматривался съ безпокойствомъ; губы его шевелились, не произнося ни малѣйшаго звука.
   Г-жа де-Лорансъ и компаньйоны разговаривали уже болѣе четверти часа; разговоръ ихъ былъ, вѣроятно, очень-занимателенъ...
   -- Кавалеръ, говорила г-жа де-Лорансъ тѣмъ рѣзкимъ и рѣшительнымъ тономъ, который она принимала въ дѣлахъ: -- есть ли, нѣтъ ли опасности, но надобно начать снова!
   -- Сударыня, возразилъ Рейнгольдъ: -- вы знаете, что я всегда готовъ къ вашимъ услугамъ; но гдѣ же мнѣ взять другаго Вердье!..
   -- И не нужно! сказала Малютка, презрительно пожавъ плечами: -- другой Вердье еще болѣе испортитъ все дѣло... Ищите, господа, ищите другія, менѣе-пошлыя средства!
   -- Когда произведеніе автора не имѣетъ успѣха, проговорилъ Рейнгольдъ: -- всѣ говорятъ о немъ дурно... Между-тѣмъ, какъ прежде оно казалось мастерскими произведеніемъ!.. Позвольте вамъ замѣтить, сударыня, что средство мое было совсѣмъ не такъ пошло, какъ вы изволите говорить... и еслибъ не долговязый незнакомецъ, о которомъ пишетъ Вердье, то...
   -- Конечно, насмѣшливо прервала его Малютка: -- еслибъ ему удалось, такъ удалось бы... Я сама того же мнѣнія!
   Рейнгольдъ могъ бы разсердиться, но онъ предпочелъ улыбнуться.
   -- Положимъ, что мое средство было пошло, если вамъ это угодно, сударыня, отвѣчалъ онъ:-- потрудитесь же пріискать лучшее.
   Малютка посмотрѣла на брата и сестру, сидѣвшихъ къ ней спиною, возлѣ камина; она хотила удостовѣриться, не подслушиваютъ ли они, будто-бы зѣвая отъ скуки.
   -- Предупреждаю васъ, сударыня, продолжалъ Рейнгольдъ: -- что положеніе нашихъ дѣлъ, по моему мнѣнію, значительно измѣнилось... Долговязый незнакомецъ, такъ некстати ранившій Вердье. вѣроятно, не безъ цѣли и не для прогулки пришелъ такъ рано въ Булоньскій-Лѣсъ... Я долго размышлялъ объ этомъ чертовскомъ дѣлѣ и вывелъ заключеніе, что у нашего молодаго человѣка должны быть покровители.
   -- А у насъ есть деньги, сказала Малютка.
   -- Были... проворчалъ Рейнгольдъ.
   Малютка пристально взглянула на кавалера.
   -- Къ-чему терять лишнія слова? сказала она:-- я хочу, чтобъ онъ умеръ!
   -- Я тоже, возразилъ Рейнгольдъ:-- но...
   -- Докторъ! прервала его Малютка:-- научите его, что дѣлать.
   Португалецъ хранилъ до-тѣхъ-поръ холодное, важное молчаніе. Когда Малютка смотрѣла на него, онъ опускалъ глаза; когда Малютка отводила отъ него взоръ, онъ подымалъ глаза и устремлялъ на нее съ пламеннымъ, страстнымъ выраженіемъ.
   Слова Сары были для него приказаніемъ.
   -- Есть средство, сказалъ онъ холоднымъ и педантическимъ, свойственнымъ ему тономъ.
   Малютка и кавалеръ удвоили вниманіе.
   -- Эсѳирь, говорилъ въ это время Авель, которому надоило молчать:-- видѣла ли ты Митингъ, мою линкольншейрскую лошадь?
   -- Нѣтъ, отвичала Эсѳирь.
   -- Гнѣдая... она выиграла призъ... Я купилъ ее за триста-пятьдесятъ гиней у лорда Перси, наслѣдниковъ графа Джоржа Херринга.
   -- А!.. равнодушно произнесла Эсѳирь.
   -- Да... Митингъ сынъ Ватерлоо и принцессы Матильды.
   -- Не-уже-ли?..
   -- Какъ же! У меня всѣ документы... Ватерлоо, какъ вамъ, вѣроятно, извѣстно, сынъ Проблема и Чип-оф-зе-олд-блокъ.
   -- Это мнѣ не было извѣстно.
   -- Удивительно!... какъ этого не знать!... Чип-оф-зе-олд-блокъ выиграла тридцать тысячь гиней лорду Честерфильду въ 1819 году, на эскоттскихъ скачкахъ... а отецъ ея, знаменитый Перипатетишенъ...
   Эсѳирь зевнула. Авель посмотрѣлъ на нее съ негодованіемъ и замолчалъ.
   Докторъ Хозе-Мира, по обыкновенію своему, помолчалъ нѣсколько секундъ. Онъ быль человѣкъ осторожный, взвешивавшій каждое свое слово.
   Малютка и Рейнгольдъ вопрошали его взорами.
   Заставивъ ихъ подождать, онъ опустилъ глаза и проговориль:
   -- Стоитъ только пригласить его на нашъ праздникъ... Малютка поняла съ первыхъ словъ.
   Рейнгольдъ не понималъ.
   -- На праздникъ?.. повторилъ онъ.
   -- Въ замокъ Гельдбергъ! терпеливо отвечала Малютка: -- тамъ мы у себя дома и не имѣемъ надобности въ поедникѣ!
   Рейнгольдъ протянулъ руку къ Португальцу.
   -- Докторъ, сказалъ онъ:-- вы говорите мало, но каждое ваше слово стоитъ золота!.. Нѣтъ никакого сомнѣнія, что если намъ удастся зазвать его въ замокъ Гельдбергъ, дело кончено... Но мы сами исключили его изъ нашей конторы: трудно будетъ найдти предлогъ, чтобъ пригласить его.
   -- Это мое дело, отвѣчала г-жа де-Лорансъ: -- ручаюсь, что онъ пріѣдетъ.
   -- Чудесно! вскричалъ кавалеръ: -- такъ надо поспѣшить праздникомъ.
   -- И принять напередъ все нужныя меры, прибавилъ докторъ:-- потому-что мы не найдемъ ни одного порядочнаго человѣка между тамошними жителями.
   -- И то правда! вскричалъ Рейнгольдъ.-- Ахъ, докторъ! какой вы драгоцѣнный человѣкъ!.. Я знаю одного молодца, который охотно возьмется...
   -- Одного мало.
   -- Я знаю женщину, сказала Сара: -- которая можетъ рекомендовать намъ надежныхъ людей...
   -- Да и мой молодецъ приведетъ съ собою цѣлую ватагу, если нужно! сказалъ Рейнгольдъ.
   Малютка встала.
   -- Когда же будетъ праздникъ? спросила она.
   -- Въ замкѣ, вѣроятно, все ужь готово, отвѣчалъ кавалеръ: -- а мы будемъ свободны послѣ.... Что жь касается до расходовъ, такъ само небо послало намъ добраго человѣка, который все беретъ на себя... Слѣдовательно, можно разсылать приглашенія.
   -- Разсылайте, сказала Сара: -- чемъ скорѣе, тѣмъ лучше... а я займусь Францомъ...
   Слегка кивнувъ головою своимъ сообщникамъ, она пошла къ камину.
   Рейнгольдъ изъ-подлобья и съ насмѣшливой улыбкой посмотрѣлъ на Португальца.
   -- Докторъ! сказалъ онъ: -- она знаетъ имя и адресъ молодаго человѣка и берется пригласить его... Имя его вы могли ей сказать... но адресъ?
   Брови доктора насупились.
   -- Да, почтеннѣйшій докторъ! злобно сказалъ кавалеръ: -- счастливы тѣ, которыхъ она любитъ!... Она еще удивительно-хороша собой!..
   Малютка между-тѣмъ прощалась съ старикомъ.
   -- Я сегодня ухожу рано, говорила она: -- но мнѣ надобно узнать, что дѣлаетъ мой бѣдный Леонъ...
   Эти слова вызвали радостную улыбку на уста стараго Моисея; онъ поцаловалъ дочь въ лобъ и пожелалъ ей доброй ночи.
   Когда она ушла, старикъ обратился къ Рейнгольду и доктору, подошедшимъ къ камину, и сказалъ:
   -- Какъ они любятъ другъ друга!
   Докторъ холодно поклонился. Рейнгольдъ сказалъ какую-то пошлость.
   Лошади Малютки мчали экипажъ ея въ Прованскую-Улицу.
   Четверть часа спустя, сидѣла она у изголовья постели своего мужа.
   При немъ былъ врачъ.
   Малютка горько жаловалась на патріархальный обычай, заставлявшій ее удаляться отъ мужа, осыпала послѣдняго нѣжными ласками, и врачъ ушелъ съ непріятнымъ противъ г-на де-Лоранса чувствомъ за то, что онъ съ такою мрачною холодностью принималъ изъявленія привязанности своей прелестной жены.
   Едва онъ переступилъ за порогъ, какъ и Малютка вскочила, ушла въ другую комнату и переодѣлась.
   Нѣсколько минутъ спустя, Сара вернулась разодѣтая; она была такъ очаровательно-хороша, что во взорѣ больнаго сверкнула молнія.
   -- Прощай, Леонъ, сказала она небрежно: -- тебѣ теперь гораздо-легче, другъ мой... я, можетъ-быть, зайду еще къ тебѣ, когда вернусь.
   -- Куда вы идете, сударыня? проговорилъ бѣдный мужъ, лицо котораго покрылось смертною, синеватою блѣдностью.
   Сара улыбаясь кивнула ему головой и убѣжала, не отвѣтивъ на вопросъ.
   Г. де-Лорансъ смотрѣлъ въ-продолженіе секунды на дверь, какъ-бы надѣясь, что жена его вернется... потомъ вѣки его тяжело опустились.
   Страшно было взглянуть на него въ эту минуту: лицо его было блѣдно; вокругъ впалыхъ глазъ обрисовывались фіолетовые круги; морщины перерѣзывали щеки по обѣимъ сторонамъ рта, концы котораго опустились внизъ съ выраженіемъ горькой усмѣшки.
   Нѣсколько минутъ пролежалъ онъ неподвижно... вдругъ задрожалъ, стиснулъ зубы, и все лицо его исказилось въ судорожныхъ движеніяхъ.
   Онъ страшно, отчаянно вскрикнулъ...
   Прибѣжалъ каммердинеръ и засталъ его въ ужасныхъ страданіяхъ. Онъ рыдалъ, какъ женщина, и, посреди рыданій, произносилъ имя Сары...
   Сары, подливавшей ему каждый день по нѣскольку капель вѣрнѣйшаго и злѣйшаго яда -- яда ревности!
   Сары, убивавшей его шутя и съ улыбкой на лицѣ!..
   Между-тѣмъ, Сара сошла внизъ, прошла черезъ контору, вышла на улицу, сѣла въ наемную коляску, и приказала ѣхать къ Тамплю.
   Малютка опустилась въ уголъ коляски, закутавшись въ теплую, лёгонькую шубу.
   Она мечтала... и ни малѣйшее угрызеніе совѣсти не помрачало сладкихъ мечтаній ея.
   На прелестномъ личикѣ ея выражалось совершенное спокойствіе; совѣсть была чиста; воображеніе рисовало ей прекрасную будущность.
   Она была красавица... богата... Настоящая жизнь ея только-что начиналась...
   Своротивъ съ бульвара у Сен-Мартенскихъ-Воротъ, коляска въѣхала въ узкую и дурно-освѣщенную улицу, мрачныя лавчонки которой не имѣли рѣшительно ничего общаго съ блистательными магазинами центра Парижа.
   Коляска проѣхала нѣсколько времени въ грязи, потомъ остановилась въ концѣ улицы Вербуа, ведущей къ Тамплю.
   Малютка весело пробудилась отъ своихъ мечтаній и соскочила на узкій троттуаръ. Ножка ея только коснулась плиты, постоянно покрытой грязью, и другимъ прыжкомъ она очутилась въ мрачномъ пассажѣ, откуда пахнуло на нее погребною сыростью.
   У входа въ этотъ корридоръ, Малютка остановилась и, обратившись къ извощику, сказала:
   -- Жди меня тамъ!
   Извошикъ взобрался опять на козлы и уѣхалъ. Онъ часто пріѣзжалъ сюда, и слово тамъ означало для него уголъ улицы Фелиппо.
   Малютка ступила нѣсколько шаговъ, приподнявъ платье; ее окружалъ непроницаемый мракъ, но она знала дорогу, и вскорѣ ножка ея вступила на первую ступеньку лѣстницы, достойной сосѣдки грязнаго пассажа.
   Безъ особеннаго отвращенія взялась она за жирную, сальную веревку, замѣнявшую перила, и скоро стала подыматься по крутой лѣстницѣ.
   У третьяго этажа она остановилась.
   Тутъ начиналась роскошь.
   Передъ дверью лежалъ коврикъ и ручка Малютки нашла въ темнотъ красивую кисточку, которою оканчивался шнурокъ звонка.
   Она позвонила. За дверью слышался шумный разговоръ, прерываемый громкимъ смѣхомъ.
   Дверь отворилась, и на порогѣ показалась старуха, голова которой была повязана клѣтчатымъ платкомъ; надъ головой держала она въ лѣвой рукѣ свѣчу, чтобъ лучше разсмотрѣть вновь-прибывшую. Эта старуха представляла собою типъ грозной привратницы; красные глаза, осѣненные густыми бровями, носъ крючкомъ, довольно-длинные волоски надъ сжатыми губами, острый подбородокъ -- вотъ отличительныя черты ея физіономіи.
   Сара дружески кивнула ей головой.
   -- Здравствуйте, мадамъ Гюффе, сказала она ей.
   Мадамъ Гюффё почтительно присѣла.
   -- Мое почтеніе, сударыня, отвѣчала она.
   -- Дома мадамъ Батальёръ? спросила Малютка.
   Мадамъ Гюффе опять присѣла и, пятясь назадъ, отвѣчала жеманнымъ голосомъ:
   -- Вамъ извѣстно, сударыня, что для васъ хозяйка моя всегда дома.
   Малютка вошла. Мадамъ Гюффе провела ее черезъ комнату, въ которой ужасно пахло кухней; оттуда они они прошли въ другую комнату, меблированную съ нѣкоторою роскошью.
   Въ этой комнатѣ сидѣла за столомъ мадамъ Батальёръ противъ молодаго человѣка, литъ двадцати, одѣтаго съ изъисканностью и безвкусіемъ, съ усами, загнутыми кверху и волосами, взбитыми какимъ-нибудь парикмахеромъ Тампльскаго-Квартала.
   -- Мадамъ Луиза изволила пожаловать, доложила Гюффе, присѣвъ въ третій разъ.
   Мадамъ Батальёръ утерлась салфеткой, встала и подала руку Малюткѣ, которая дружески пожала ее.
   

XIII.
Малютка.

   Госпожа де-Лорансъ опустила вуаль, вошедъ въ комнату, гдѣ мадамъ Батальёръ обѣдала съ-глазу-на-глазъ съ тампльскимъ франтомъ, На вуалѣ Малютки было столько узоровъ, что онъ могъ замѣнить маску. Франтъ, котораго звали мосьё Ипполитъ, нѣсколько сконфузился и съ любопытствомъ посмотрѣлъ на вошедшую. Непроницаемый вуаль скрывалъ лицо ея.
   Мосьё Ипполитъ былъ малой здоровый, краснощекій, недурной собою, но съ огромными ручищами и ножищами. Сюртукъ изъ тонкаго сукна, отвратительно-плотно сидѣвшій на немъ, только безобразилъ его; онъ былъ бы красивѣе въ фуражкѣ и блузѣ.
   Но видно было, что онъ очень важничалъ своимъ костюмомъ и воображалъ себя львомъ съ головы до ногъ, къ которымъ часто опускался взоръ его, чтобъ полюбоваться лакированными ботинками, сжимавшими бѣдныя ноги его.
   Общественное положеніе этого пріятнаго молодаго человѣка было весьма-лестно: онъ состоялъ "другомъ" при мадамъ Батальёръ.
   Онъ былъ, вѣроятно, очень интересенъ наединѣ съ нею; но видъ знатной дамы сконфузилъ его. Мосьё Ипполитъ покраснѣлъ, какъ ракъ, взбилъ волосы, закрутилъ усы и, не зная куда дѣвать рукъ, запряталъ ихъ въ карманы панталонъ.
   Потомъ, инстинктивно понявъ, что это не было прилично, онъ скоро выдернулъ ихъ изъ кармановъ и сталъ ломать голову о томъ, что дѣлаютъ люди comme-il-faut въ подобныхъ случаяхъ съ своими руками.
   Мадамъ Батальёръ была женщина лѣтъ тридцати-пяти или сорока, свѣжая и недурная собою. Лицо ея было полно, щеки румяны, глаза живые, зубы бѣлые, волосы сѣро-бѣлокурые, брови и коротенькія рѣсницы того же цвѣта.
   Мадамъ Батальёръ плодила много сердецъ въ свою жизнь, и теперь еще, веселая смѣлость, выражавшаяся на лицъ ея, особенно нравилась военнымъ людямъ.
   Но мадамъ Батальёръ принадлежала къ своему вѣку: она пренебрегала мундиромъ; ей нужны были фешёнебли.
   Туалетъ ея состоялъ изъ атласнаго, коричневаго цвѣта платья, защищеннаго отъ маленькихъ непріятностей синимъ клѣтчатымъ передничкомъ, запачканнымъ жирными пятнами. Кругленькую шею ея обвивало великолѣпное ожерелье изъ фальшивыхъ камней. Голову украшалъ дорогой блондовый чепчикъ, обезображенный множествомъ лентъ огненнаго цвѣта. Изъ-подъ чепца вились завитые сѣро-бѣлокурые волосы.
   Она безпрестанно и громко смѣялась, любила обходиться фамильярно и говорила голосомъ капрала.
   Столъ былъ хорошо накрытъ; бѣлье чистое, посуда фарфоровая и серебряная. Только передъ нею и другомъ ея стояло по бутылки того фіолетоваго вина, которое дѣлаетъ неистребимыя пятна на скатертяхъ простонародныхъ кабаковъ.
   Комната была обширна и мёблирована какъ гостиная. Два кресла, крытыя краснымъ бархатомъ, диванъ, стулья около стѣнъ почти новы и не походили на вещи, купленныя по случаю;-- комнату эту можно было принять за обыкновенную гостиную, случайно обращенную въ столовую, еслибъ по стульямъ и столамъ не было разбросано множество самыхъ разнородныхъ вещей.
   Тутъ валялись шубы, меха, куски блондъ, старыя перчатки, отданныя въ мытье, муфты, платья, корсеты и дюжина старыхъ панталонъ.
   Стѣны, обклеенныя обоями съ яркими, разноцвѣтными узорами, были увешѣны множествомъ маленькихъ, ярко раскрашенныхъ литографій.
   На каминѣ стояли великолѣпные часы во вкусѣ временъ Лудовика XV, а по сторонамъ ихъ двѣ уродливыя фарфоровыя чашки.
   Комната освѣщалась двумя желтыми сальными свѣчами, всаженными въ дорогіе подсвѣчники.
   Мадамъ Гюффе придвинула Малютке кресло и присѣла въ четвертый разъ, вызвавъ на свое лицо пріятнейшую изъ своихъ улыбокъ.
   Мосьё Ипполитъ все еще думалъ, куда бы запрятать руки и насвистывалъ національную польку, воображая, что такъ водится въ хорошемъ обществѣ.
   Обѣдъ только-что начинался. Мадамъ Батальёръ указала своему другу на дверь, сказавъ ласковымъ голосомъ:
   -- Уйди, Политъ, другъ мой!.. Отобедай въ трактирѣ; я заплачу...
   Политъ бросилъ унылый взглядъ на только что принесенное вкусное блюдо; но надобно было повиноваться. Онъ всталъ не говоря ни слова, взялъ трость съ набалдашникомъ, золочёнымъ гальванопластическимъ способомъ, и исчезъ, неловко поклонившись.
   Мадамъ Гюффе проводила его, успѣвъ присѣсть въ пятый разъ.
   Малютка откинула вуаль.
   Мадамъ Батальёръ опять сѣла къ столу и стала подвязывать салфетку.
   -- Нѣтъ ли чего новаго? сказала она, безъ церемоніи принимаясь ѣсть.
   -- Есть, отвѣчала Сара: -- мнѣ надобно о многомъ разспросить васъ, добрая мадамъ Батальёръ.
   Добрая мадамъ Батальёръ налила себѣ цѣлый стаканъ фіолетоваго вини и, фамильярно кивнувъ головою г-же де-Лоринсъ, опорожнила его разомъ.
   Въ Тампле и, вообще, при постороннихъ, торговка умѣла держать себя въ почтительномъ разстояніи отъ знатной дамы; но наединѣ люди, любящіе и уважающіе другъ друга, могутъ многое себѣ позволить.
   -- Не угодно ли вамъ выпить стаканчикъ? спросили Батальёръ: -- нѣтъ?.. Ну, какъ хотите... Я выпью за ваше здоровье.
   -- Благодарю, моя добрая... Ахъ, не-уже-ли вы все еще знаетесь съ этимъ жалкимъ Ипполитомъ?..
   -- Ужь не говорите! отвѣчала Батальёръ: -- все жду, чтобъ онъ хоть разикъ надулъ меня... тогда ужь я вытолкаю его въ шею... но онъ, разбойникъ, всегда такъ хорошо одѣвается, что я просто съ ума схожу отъ него.
   Малютка спокойно выслушивала этотъ перекрестный огонь тривіальныхъ выраженій.-- На ея нѣжную натуру и аристократическія привычки не производила, по-видимому, никакого непріятнаго впечатлѣнія эта тварь въ атласномъ платьѣ, съ грубыми ухватками, которыхъ не могло исправить и богатство ея.
   Батальёръ родилась Богъ-вѣсть отъ кого, въ какой-нибудь конурѣ рыбнаго рынка. Воспитаніе ея началось подъ сводами этого рынка и окончилось въ тампльской лавчонкѣ.
   Послѣ сытнаго обѣда, въ ту минуту, когда добрыя сердца любятъ изливаться наружу, мадамъ Гюффе говаривала, что ей, занимавшей въ свѣтѣ болѣе-приличныя должности, весьма-прискорбно служить какой-нибудь мадамъ Батальёръ, не умѣвшей ни правильно изъясняться, ни обходиться какъ слѣдуетъ съ порядочными людьми,-- ибо мадамъ Гюффе считала себя порядочной женщиною, не смотря на клѣтчатый платокъ, повязывавшій ея голову.
   Она служила некогда у сенатора имперіи и еслибъ казакъ, ее обольстившій, не покинулъ ея съ дикимъ вѣроломствомъ, то въ настоящее время она, вѣроятно, была бы почтенною матерью маленькихъ казачонковъ гдѣ-нибудь въ Украинѣ.
   Сколько мадамъ Батальёръ была груба и безцеремонна, столько же старая служанка ея была вѣжлива и жеманна, и потому онѣ отъ всей души презирали другъ друга.
   Что касается до Малютки, она успѣла уже привыкнуть къ ухваткамъ тампльской торговки, ибо эта торговка давно уже была ея повѣренною.
   Мадамъ Батальёръ пообѣдала плотно; допивъ свою бутылку, она принялась за бутылку беднаго Ипполита.
   Малютка не мешала ей.
   Когда принесли кофе,-- какая тампльская торговка можетъ жить безъ кофѣ съ аккомпаньеманомъ нѣсколькихъ рюмочекъ французской водки!-- Малютка пожелала разсмотрѣть счеты.
   -- Мадамъ Гюффе! закричала Батальёръ громовымъ голосомъ. Старая служанка явилась и присѣла.
   -- Счетную книгу! сказала Батальёръ.
   -- Я сейчасъ буду имѣть честь принести ее, отвѣчала мадамъ Гюффе.
   Торговка отодвинула въ одну сторону чашку кофе, въ другую погребецъ съ тремя графинчиками съ коньякомъ, смородинной наливкой и парфетамуромъ, и, положивъ передъ собою счетную книгу, стала перебирать одной рукою пожелтелые отъ времени листки, а другою болтать въ чашкѣ смѣсь кофе съ коньякомъ, извѣстную подъ названіемъ глоріи.
   -- Нечто! говорила она: -- дѣла шли порядочно въ послѣднее время въ улицѣ Прувёръ... Игра была жаркая... Съ одной, а именно съ правой стороны, мы маленько потеряли...
   -- Покажите, сказала Малютка: -- я давно ужо не справлялась съ книгой.
   Она придвинула кресло и сѣла такъ близко къ мадамъ Батальёръ, что голова ея почти касалась головы торговки. Блестящія, каштановыя кудри ея перемѣшались съ тощими локонами, походившими на пробочники и висѣвшими изъ-подъ чепца торговки.
   Между этими двумя женщинами былъ рѣзкій, совершенный контрастъ: одна была типомъ аристократической граціи и благородства, другая, съ лицомъ, раскраснѣвшимся отъ вина и водки, была олицетвореніемъ грубыхъ и отвратительныхъ пороковъ людей, вызываемыхъ, по-временамъ, слѣпымъ случаемъ изъ послѣднихъ слоевъ черни.
   Не смотря на то, знатная дама не показывала ни малѣйшаго отвращенія.-- Быть-можетъ, она и не чувствовала его.-- Запахъ глоріи поражалъ ея обоняніе: она не обращала на то ни малѣйшаго вниманія, и флакончикъ спокойно оставался у нея въ карманѣ.
   Батальёръ начала считать.
   -- Триста тысячь франковъ записано на неаполитанскій банкъ, сказала она: -- пятьсотъ тысячь франковъ на мое имя записаны въ здѣшнемъ банкѣ... семьдесятъ тысячь на руанскій... сто пятьнадцать на орлеанскій... четыреста пятьдесятъ тысячь...
   -- Итогъ, итогъ! прервала ее Малютка, у которой сверкали глаза.
   Батальёръ перевернула три или четыре страницы, исписанныя цифрами, и наконецъ дошла до того мѣста, гдѣ ужѣ былъ подведенъ итогъ.
   -- Пять мильйоновъ триста пятьдесятъ тысячь франковъ, сказала она.
   -- Сколько времени нужно было, чтобъ накопить этотъ капиталъ! проговорила Малютка какъ-бы про-себя.
   Батальёръ всплеснула руками.
   -- Сколько времени! повторила она съ изумленіемъ: -- помилуйте, да я постарше васъ, сударыня, и до-сихъ-поръ накопила не болѣе ста-тридцати тысячь франковъ!
   Малютка и не думала обижаться этимъ сравненіемъ.
   Батальёръ глотнула глоріи и долила чашку новой порціей коньяку.
   -- Не прикажете ли сладенькой? сказала она, подавая Сарѣ погребецъ:-- ахъ, извините! я и забыла, что вы не изволите употреблять!.. А я никакъ не понимаю, какъ можно обойдтись послѣ обѣда безъ рюмочки ликёрца!..
   -- Мнѣ кажется, сказала Сара:-- въ прошедшій разъ итогъ былъ больше...
   Мадамъ Батальёръ принялась ложечкой пить свое кофе.
   -- Сударыня, отвѣчала она:-- вы вѣчно говорите одно и то же... Еслибъ мы небыли такъ давно знакомы, я могла бы подумать, что вы подозрѣваете меня...
   -- Фи, какъ можно! вскричала Малютка съ ласковой улыбкой:-- развѣ я не отдала всей своей будущности въ ваши руки?
   -- Да!.. всѣ ваши дѣла у меня въ рукахъ! возразила торговка:-- и хотя вы приняли свои мѣры, однакожь вамъ пришлось бы жутко, еслибъ мнѣ вздумалось удрать!..
   Малютка хотѣла улыбнуться, но на лице ея выразилось сильное безпокойство.
   Батальёръ безъ церемоніи ударила ее по плечу.
   -- Не такъ ли? продолжала она, громко захохотавъ:-- а мнѣ бы это доставило порядочный капиталъ... Но васъ я ни за что въ мірѣ не надую: вы можете быть спокойны! Жозефина Батальёръ честная женщина; она неспособна надуть васъ...
   Сара взяла своей маленькой ручкой, обтянутой перчаткой, красную ручищу торговки.
   -- Я вѣрю вамъ, другъ мой, сказала она.
   -- А! да вѣдь подите-ка, продолжала мадамъ Батальёръ, разгорячаясь:-- поищите! скоро ли найдете другую мадамъ Батальёръ!.. Нѣ тутъ-то было!.. Я, извольте видѣть, веду дѣла свои какъ слѣдуетъ и не боюсь сплетенъ... вотъ-что!..
   -- Добрая, милая мадамъ Батальёръ... начала-было Малютка.
   Вѣроятно, всякому случалось встрѣчать людей, воспламеняющихся болѣе и болѣе, когда никто имъ не противорѣчить. Подобные люди слѣпы и глухи; вы совершенно и безпрекословно соглашаетесь съ тѣмъ, что они говорятъ, а они выходятъ изъ себя, чтобъ убѣдить васъ.
   Мадамъ Батальёръ была подвержена этому недостатку -- послѣ кофѣ. Впрочемъ, она имѣла полное право говорить о своей честности передъ Малюткой: ей никогда и въ умъ не приходило воспользоваться средствами, находившимися въ рукахъ ея. Она была женщина порочная, но сохранившая нѣкотораго рода относительную честность.
   Подобные ей люди часто встрѣчаются въ Парижѣ. Они рождаются Богъ-знаетъ гдѣ; ростутъ въ грязномъ мракѣ нижайшей ступени общественной лѣстницы. Случай воспитываетъ ихъ; первый воздухъ, которымъ они дышатъ, напитанъ испорченностью и нищетою. Окружающіе ихъ страдаютъ и богохульствуютъ.
   Для нѣкоторыхъ людей, правила человѣческой нравственности замѣняютъ благодѣтельные законы религіи; но иные не знаютъ ни тѣхъ, ни другихъ; никто не говорилъ имъ: "Это хорошо, а это худо!" Вы разсмѣшите ихъ, если заговорите о будущей жизни... Они знаютъ только исправительную полицію и уголовный судъ...
   Слѣдовательно, это еще счастіе, когда эти люди только порочны. Съ той минуты, когда поученія философіи атеизма проникнуть въ нижніе слои общества, эти люди останутся невозвратно преступниками...
   Посреди вѣчнаго мрака, въ которомъ мадамъ Батальёръ всегда жила, исполняя всевозможныя сомнительныя порученія и торгуя зломъ и добромъ, она случайно сохранила въ душѣ своей частицу правоты. Въ глубинѣ, совѣсти ея осталось еще что-то, и въ этомъ она была гораздо-выше Малютки, которая подъ блистательною наружностью скрывала произвольный, неограниченный развратъ.
   Впрочемъ, Малютка поняла свою агентку по тонкому и вѣрному такту, которымъ обладала въ высокой степени. Она знала, въ какой степени могла ввѣриться торговкѣ, имѣвшей всѣ дѣла ея въ своихъ рукахъ.
   Мадамъ Батальёръ была центромъ системы законныхъ обмановъ, съ помощію которыхъ Малютка ускользала отъ предписаній кодекса и наживалась, между-тѣмъ, какъ мужъ ея разорялся. Все дѣлалось на имя мадамъ Батальёръ. Она вела всѣ дѣла съ биржевыми агентами и маклерами.
   Она была простая торговка, но никто не удивлялся тому, что она ворочала сотнями тысячь франковъ. Тампль -- чистилище, въ которомъ торгашъ можетъ остаться на всю жизнь; но иногда онъ изъ него попадаетъ прямо на биржу.
   Никто не знаетъ, сколько золота скрывается тамъ подъ лохмотьями. Тампль похожъ на нищаго въ рубищахъ на соломенномъ тюфякѣ, набитомъ милліонами...
   Должность агентки г-жи де-Лорансъ была не маловажная. Дѣлъ было множество, а мадамъ Батальёръ владѣла необыкновенною дѣятельностью; она вела въ одно время и дѣла Малютки, и свои собственныя. Сара хорошо платила ей, за то и мадамъ Батальёръ вела свои счеты съ удивительною точностью.
   Она сговаривалась съ агентами, съ маклерами, распоряжалась по своему благоусмотрѣнію и подписывала контракты; днемъ успѣвала еще являться въ свою тампльскую лавку, а вечера проводила въ игорномъ домѣ.
   Не смотря на множество занятій, она успѣвала, однакожь, спокойно пообѣдать и насладиться своей любимой глоріей.
   -- Ну то-то же! сказала она, когда Малютки удалось успокоить ее:-- я напрасно разгорячилась, потому-что отъ этого у меня какъ-разъ разболятся голова, если я не выпью чего-нибудь покрѣпче... Но воля ваша, я никакъ не могу понять, какъ можно жаловаться при такомъ счастіи!.. Чего вамъ не достаетъ?.. Сколько жь вамъ, наконецъ, нужно?.. Да вы и этого никогда не истратите!..
   Малютка глубоко вздохнула и придала своему лицу грустный видъ.
   -- Еслибъ это было для меня, моя добрая мадамъ Батальёръ, проговорила она: -- я не стала бы и хлопотать; но вѣдь я двадцать разъ ужь говорила вамъ!..
   -- Пятьдесятъ, сто разъ, а не двадцать! прервала ее торговка: -- это для маленькой дѣвочки, не такъ ли?
   -- Юдиѳи! проговорила Сара.
   -- Да, да, да, знаю! сказала Батальёръ, мигнувъ однимъ глазомъ:-- дитяти любви и тайны!..
   

XIV.
П
ѣсня дурачка.

   Мадамъ Батальёръ палила себѣ полчашки парфетамура и, прихлебнувъ изъ ложечки, продолжала:
   -- Конечно, вы не разъ говорили мнѣ о дѣвочкѣ... но я все-таки ничего не понимаю... Гдѣ же, наконецъ, этотъ ребенокъ, для котораго вы лѣзете вонь изъ кожи?
   Сара никогда не обижалась грубыми выходками торговки.
   -- Моя дочь! произнесла она, поднявъ глаза къ небу:-- моя бѣдная Юдиѳь!.. Она далеко отъ своей матери и отдана на руки чужимъ людямъ... она страдаетъ...
   -- А зачѣмъ же она страдаетъ? прервала ее мадамъ Батальёръ.
   -- Увы! возразила Сара: -- вы знаете, я сдѣлала все, что могла... я унизилась передъ своимъ мужемъ... просила, умоляла его... отъ него зависитъ сдѣлать меня кроткою и преданною женою...
   Батальёръ, не умѣвшая скрывать своихъ чувствъ, сдѣлала недовѣрчивое движеніе головою.
   -- О! повѣрьте мнѣ, добрая Жозефина, продолжала Малютка:-- я готова была любить его!.. Еслибъ онъ сжалился надъ моимъ бѣднымъ ребенкомъ, я отдалась бы ему на всю жизнь!..
   Батальёръ покачала головой съ серьёзнымъ видомъ.
   -- Надобно быть справедливымъ, сказала она: -- подобныя вещи не дѣлаются!.. Онъ, бѣдненькій, любилъ васъ Богъ-знаетъ какъ. Какъ же вы хотите, чтобъ онъ взялъ къ себя въ домъ ребенка?.. Да я бы на его мѣстѣ...
   -- О, не говорите этого! съ живостію вскричала Малютка.
   Торговка коснулась единственной струны ея сердца, сохранившей еще нѣкоторую чувствительность.
   -- Не говорите-этого! повторила Сара: -- я призналась ему во всемъ... Онъ зналъ, что этотъ ребенокъ былъ плодъ коварнаго, гнуснаго обольщенія... Я была тогда еще слишкомъ-молода.... Долженъ ли онъ былъ наказывать меня за чужое преступленіе?.. И должно ли было простираться его наказаніе на бѣдное существо, о которомъ я умоляла его?.. О, я ненавижу его за эту жестокость!.. Онъ не сжалился надъ невиннымъ ребенкомъ: за то и я не имѣю теперь къ нему, больному, умирающему, ни малѣйшаго состраданія.
   Лицо Малютки приняло выраженіе неумолимой жестокости при одномъ воспоминаніи о мужи; но мадамъ Батальёръ трудно было испугать. Она пристально и смѣло посмотрѣла Малюткѣ въ глаза и, прихлебывая свой ликёръ, сказала съ разстановкой:
   -- Конечно... чтобъ убить человѣка... надобно же... выдумать какой-нибудь предлогъ...
   Сара поблѣднѣла; глаза ея засверкали.
   -- Не сердитесь, сударыня! продолжала Батальёръ очень-спокойно:-- все это нимало до меня не касается; но что жь прикажете дѣлать, коли ужь у меня такія понятія!.. Стоитъ только посмотрѣть на работниковъ... Когда работа слишкомъ-тяжела, они хватятъ рюмку водки и -- пошла писать!.. Такъ и вы; только вы водки не пьете, а коли у васъ не хватаетъ духу, такъ и вспомните про ребенка... а на повѣрку выходитъ то же самое...
   Прежняя краска опять выступила на щекахъ Сары; грубый, но здравый смыслъ торговки съ удивительною точностью угадалъ загадку ея совѣсти.
   Все было ложно въ этой прелестной женщинѣ до такой степени, что и къ единственному чувству, способному еще заставить биться ея сердце, примѣшивался обманъ!.. Любовь къ дочери, о которой она такъ много говорила, существовала въ ней, но не походила на любовь другихъ матерей.
   У нея она была какъ-бы отраженіемъ ненависти; она любила для того, чтобъ ненавидѣть.
   Сара знала, что дочь ея несчастлива, и не помогала ей; она заставляла ее страдать, чтобъ имѣть право сказать:
   -- Я мщу за нее!..
   Чтобъ имѣть право сказать:
   -- Только съ его смертію прекратятся ея страданія!..
   Несчастія и страданія ребенка возбуждали общее участіе. Малютка, защищенная тайной, знала, видѣла это и... наслаждалась: зрѣлище страданій ребенка было постоянной побудительной причиной ея ненависти.
   Точно, чтобъ убить человѣка, надобно же выдумать какой-нибудь предлогъ!..
   Но Малютка успѣла заглушить голосъ своей совѣсти. Привыкнувъ обманывать другихъ, она научилась обманывать и себя и разучилась распознавать въ себѣ любовь отъ ненависти. Каково бы ни было это чувство -- оно было пламенно, глубоко. Она вообразила себѣ, что любитъ -- и любила страстно.
   Слова торговки вдругъ освѣтили мракъ души ея. На минуту ей стало страшно самой-себя.
   Потомъ холодный разсудокъ опять закрылъ глаза ея; она оттолкнула свѣтъ, усомнилась, потомъ отреклась и наконецъ оскорбилась несправедливымъ обвиненіемъ.
   -- Почтеннѣйшая мадамъ Батальёръ, сказала она презрительно и сухо: -- вы не можете понимать этихъ вещей и я сожалѣю, что оскорбилась словами, произнесенными безъ всякаго знанія дѣла... О, вы не знаете, какъ я люблю ее! прибавила она съ внезапнымъ порывомъ страсти: -- вы не знаете, какъ я люблю этого ребенка, мое единственное благо на землѣ, мою единственную надежду въ будущемъ!.. Повѣрьте мнѣ, я коплю все это золото для нея, для нея одной. Пусть она теперь страдаетъ, но за то сколько счастія готовлю я ей въ будущемъ!... Какъ велика теперь ея нищета, такъ же велико будетъ и богатство. Она будетъ прелестна, потому-что будетъ богата... всѣ будутъ обожать ее... О, Боже мой, Боже мой! меня, меня обвиняютъ въ нелюбви къ моей дочери!..
   Батальёръ вытаращила глаза; она еще сомнѣвалась, но была тронута. По щекамъ Малютки текли слезы.
   -- Не-уже-ли вы не замѣтили, продолжала она задыхающимся отъ слезъ голосомъ: -- какъ нѣжно сжимала я въ своихъ объятіяхъ другаго несчастнаго ребенка, котораго встрѣчала иногда въ вашей лавкѣ?..
   -- Галифарду? спросила мадамъ Батальёръ.
   -- Не знаю, какъ ее зовутъ... Я знаю только одно: она однихъ лѣтъ съ моею Юдиѳью и похожа на нее... я знаю только, что люблю свою дочь всѣми силами души!..
   Она приблизилась ещё къ мадамъ Батальёръ и кроткимъ голосомъ продолжала:
   -- Послушайте... я скажу вамъ, что намѣрена сдѣлать, когда г. де-Лорансъ умретъ.
   Въ этой смѣси страстной чувствительности и холодной жестокости было нѣчто страшно-отвратительное... Кротко улыбающаяся женщина мечтала о счастливой будущности, которую основывала на убіеніи мужа...
   Но торговка смотрѣла на это съ другой точки. Страстныя выраженія Малютки обманули ее; здравый смыслъ ея, неруководствуемый никакимъ нравственнымъ образованіемъ, сбивался съ прямаго пути, когда сердце ея было тронуто; она думала только о страждущемъ ребенкѣ и бѣдной матери. Она раскаявалась въ своихъ словахъ, вѣрила въ пламенную любовь матери, и -- у нея самой выступили на глазахъ слезы.
   Сара увлеклась своимъ пылкимъ воображеніемъ; она уже не притворялась, не играла заученой роли.
   -- Я сдѣлаюсь свободною, продолжала она: -- никто не будетъ имѣть права осуждать мое поведеніе... я возьму ее къ себѣ, дамъ ей приличное образованіе и... знаете ли? выдамъ ее за дочь г. да-Лоранса!.. Бѣдная Юдиѳь! по-крайней-мѣри, она сдѣлается наслѣдницей человѣка, заставившаго ее столько страдать!.. И повѣрьте, совѣсть моя ни въ чемъ меня не упрекнетъ! Она будетъ со мною, видъ ея защититъ меня отъ угрызаній совѣсти... О, какъ я буду любить ее! какъ охотно буду я исполнять малѣйшія ея прихоти!.. Каждый день я буду придумывать для нея новыя удовольствія... Пройдетъ нѣсколько летъ и сердце ея заговоритъ... о! клянусь, она будетъ женою того, кого сердце ея изберетъ, будь онъ нищій или принцъ!..
   -- Ну, я вижу, что вы все-таки добрая женщина! сказала Батальёръ, утирая слезы: -- какъ это у васъ такъ все изъ сердца и льется!..
   -- Я желала бы удвоить, утроить свое богатство! продолжала Малютка: -- и все будетъ мало, потому-что деньги эти для нея, для нея одной!..
   Сара внезапно замолчала и съ испугомъ оглянулась. За нею послышались чьи-то шаги.
   Взоръ ея встрѣтилъ некрасивую, сладко улыбавшуюся физіономію мадамъ Гюффе.
   -- Позвольте узнать, сказала она присѣдая: -- могу ли я имѣть честь убрать со стола?
   Въ глазахъ Малютки выразилось безпокойство: давно ли вошла старая служанка въ гостиную?.. слышала ли она?..
   Торговка раскраснѣлась отъ досады и вылила къ себѣ въ чашку остатокъ ликёра.
   -- Старая чертовка! вскричала она съ прибавкой еще болѣе выразительной брани: -- кто тебя спрашиваетъ?.. Если ты войдешь въ другой разъ украдкой, когда тебя не зовутъ, такъ я выгоню тебя со двора какъ собаку!
   Слова эти были весьма-жостки для женщины, которая могла быть супругою казака, еслибъ онъ не измѣнилъ ей.
   -- Честь имѣю замѣтить вамъ... сказала она съ достоинствомъ.
   Мадамъ Батальёръ походила на разъяренную львицу.
   -- Убирайся! закричала она, схвативъ пустую бутылку за горлышко: -- убирайся, старая чертовка! Или я разможжу тебѣ голову!..
   Надобно было повиноваться, потому-что послѣ обѣда съ торговкой нельзя было шутить; мадамъ Гюффе наскоро присѣла и имѣла честь исчезнуть.
   Сара встала. На лицѣ ея не было уже слѣда прежняго волненія; мы уже знаемъ, какъ она умѣла владѣть собой. Въ эту минуту ей не угодно было растрогаться.
   -- Мы наговорили много вздора, моя милая, сказала она небрежно: -- между-тѣмъ, какъ мнѣ надобно переговорить съ вами о гораздо-важнѣйшихъ дѣлахъ; но я увижусь съ вами сегодня вечеромъ въ игорномъ домѣ... Однакожь, скажите, пожалуйста, нѣтъ ли между вашими знакомыми добрыхъ людей, не слишкомъ-совѣстливыхъ, на которыхъ можно бы положиться...
   -- Въ родѣ Полита? спросила Батальёръ улыбаясь.
   -- О, нѣтъ, отвѣчала Малютка: -- подѣльнѣе и посмѣлѣе... обстоятельство весьма-важное... ихъ пошлютъ въ Германію... а тамъ имъ заплатятъ все, что они потребуютъ.
   Батальёръ опустила глаза и покачала головой съ видимымъ отвращеніемъ.-- Мало ли въ Тамплѣ негодяевъ! отвѣчала она:-- я знаю, что они собираются за Ротондой, въ трактирѣ, подъ вывѣской Четырехъ Сыновей Эимона; но подобныя порученія мнѣ не по нутру; это не мое дѣло... а я не за свое браться не люблю...
   Малютка поправила свой вуаль передъ зеркаломъ и пошла къ двери.
   -- Мы еще поговоримъ объ этомъ, сказалъ она: -- вы знаете, что я не люблю, чтобъ мнѣ услуживали даромъ... Посвѣтите мнѣ.
   Госпожа де-Лорансъ въ эту минуту невольно стала опять прежней дамой. Разстояніе, существовавшее между ею и мадамъ Батальёръ, исчезнувшее на минуту въ короткой, довѣрчивой бесѣдѣ, опять проявилось. Торговка сдѣлалась опять служанкой, несмотря на свое атласное платье и кружевный чепчикъ. Она взяла со стола свѣчу и проводила Малютку до лѣстницы.
   -- Въ которомъ часу увидимся мы опять?.. спросила она.
   -- Не знаю, отвѣчала г-жа де-Лорансъ.-- У меня сегодня вечеромъ много дѣла... Ждите меня.
   Она ушла; торговка воротилась къ себѣ, сняла свой засаленный передникъ и надѣла на чепчикъ шляпку самаго яркаго цвѣта; потомъ сама вышла, приказавъ мадамъ Гюффе посвѣтить.
   Нѣсколько минутъ спустя послѣ ея ухода, въ гостиную вошла мадамъ Гюффе съ огромнымъ, толстымъ котомъ на рукахъ.
   Она посадила кота на мѣсто Полита, а сама опустилась въ кресло своей хозяйки.
   -- Вотъ какъ все на свѣтѣ дѣлается, моя киска! проворчала она, принимаясь ѣсть: -- сперва я сама была барыней, а теперь должна служить чортъ-знаетъ кому!.. Хочешь телятинки, мумка?
   Мумка хотѣлъ телятинки.
   -- Не только-что чортъ-знаетъ кому, продолжала мадамъ Гюффе: -- а просто какой-то дряни, киска!.. Но подожди!.. Вѣдь и намъ Богъ не даромъ далъ уши... Знаемъ и увидимъ! Не такъ ли, мумочка?
   Котъ вытаращилъ на нее свои большіе желтые глаза.
   Мадамъ Гюффе гораздо-болѣе любила своего кота, нежели мадамъ Батальёръ любила своего Ипполита. Ни для кого не рѣшилась бы она нанести ему такую обиду, какую торговка нанесла своему Политу.
   Мадамъ Гюффе спокойно пообѣдала съ своимъ котомъ.
   Между-тѣмъ, Сара прошла по грязному троттуару Улицы-Вербуа до тампльской ограды. Оттуда она пошла-было къ тому мѣсту, гдѣ ожидала ѣѣ коляска, но остановилась въ нерѣшимости; потомъ вернулась и пошла въ Улицу-Дюпти-Туаръ.
   Тампль давно ужь опустѣлъ.
   Дѣятельность и жизнь перенеслась на другую сторону улицы, въ лавки и мастерскія позументщиковъ, гдѣ толпы бѣдныхъ женщинъ трудятся съ утра до ночи.
   Малютка удалялась по возможности отъ этихъ лавокъ и шла по тротуару около тампльскихъ шалашей.
   Дошедъ до Колодезной-Улицы, она увидала, при свѣтѣ фонаря, стройный, красивый силуэтъ молодаго человѣка, шедшаго съ Площади-Ротонды.
   Малютка узнала Франца. Она удвоила шаги, чтобъ узнать, куда онъ пойдетъ.
   Когда она поворотила за уголъ, молодой человѣкъ уже исчезъ; но еще слышны были шаги его въ сосѣднемъ пассажѣ.
   Малютка дошла до пассажа; это былъ тотъ самый, который велъ къ квартиръ Ганса Дорна.
   Она хотѣла-было войдти въ него, но услышавъ какое-то странное, неявственное пѣніе, глухо-раздававшееся подъ сводомъ, не осмѣлилась и воротилась назадъ подъ перистиль Ротонды.
   Въ то самое время, какъ она поворотилась, изъ пассажа вышелъ кто-то и послѣдовалъ за нею.
   Госпожа де-Лорансъ остановилась передъ шалашомъ добряка Араби. По эту сторону Тампля на было ни души. На смотря на то, Малютка, осмотрѣлась съ боязливымъ видомъ человѣка, готовящагося совершить преступленіе.
   Никого не было видно; ночную тишину прерывали только хриплые, отдаленные возгласы, слышавшіеся изъ харчевни Двухъ-Львовъ, но ту сторону перистиля.
   Малютка приложила глазъ къ одной изъ щелей между плохо сколоченными досками шалаша, изъ которой выходилъ слабый свѣтъ.
   На старомъ матраца, безъ одѣяла, лежала бѣдная дѣвочка въ рубищахъ и дрожала отъ холода.
   То была Ноно-Галифарда. Возлѣ нея, на полу, догаралъ маленькій кусокъ сальной свѣчи.
   Въ рукахъ она держала нѣсколько клочковъ бумаги, собранныхъ на улицѣ и замаранныхъ грязью. Пальцемъ слѣдила она за каждой буквой... Галифарда училась читать.
   Голова ея была наклонена. Малютка на могла видѣть лица ея, почти-совершенно закрытаго спустившимися волосами; но по положенію ея можно было судить о томъ, съ какимъ вниманіемъ она читала.
   Малютка смотрѣла на нее, блѣдная, дрожащая, съ искреннимъ чувствомъ состраданія. Сердце ея билось; ей было холодно; слезы безпрестанно мѣшали ей смотрѣть...
   Свѣча, между-тѣмъ, догарала. Свѣтильня, коснувшись ужь сыраго пола, затрещала. Ноно-Галифарда скоро подняла голову и съ наивнымъ сожалѣніемъ посмотрѣла на свѣчу, готовую погаснуть... Ночи были холодныя, и несчастная дѣвочка долго не могла заснуть.
   Поднявъ голову, она откинула назадъ свои густые, длинные волосы; блѣдныя, страдальческія черты лица были слабо освѣщены догоравшей свѣчой... Сердца г-жи де-Лорансъ сжалось.
   Ноно спрятала бумажки подъ подушку; потомъ съёжилась, чтобъ какъ-можно-болѣе закрыться своимъ изношеннымъ ситцевымъ платьицемъ. Руки ея скрестились на груди, глаза поднялись къ небу; она творила тихую молитву.
   Свѣча еще разъ вспыхнула... и все погрузилось въ мракъ.
   Слезы текли но щекамъ Сары, и судорожныя рыданія подымали грудь ея. Она прижала руки къ доскѣ и, цалуя ее, произнесла тихимъ голосомъ:
   -- Юдиѳь! Юдиѳь, дитя мое!..
   Потомъ прибавила съ отчаяніемъ:
   -- О, не умирай еще! подожди!.. Ему недолго осталось жить! тебѣ недолго страдать!..
   Вдругъ она отскочила отъ шалаша съ невыразимымъ ужасомъ: въ двухъ шагахъ за нею послышался дикій, хриплый смѣхъ...
   Она оглянулась, но до того была испугана, что ничего не видѣла; только-странный голосъ пѣлъ за однимъ изъ столбовъ:
   
   Сегодня чистый понедѣльникъ,
   Они пришли за мамою Реньйо,
   Чтобъ посадить ее въ тюрьму,
   Зачѣмъ она не платитъ денегъ.
   А мама Реньйо убѣжала;
   А они завтра опять прійдутъ,
   Да ужь и поймаютъ...
   Вотъ тебѣ и праздникъ!
   
   Глаза Малютки привыкали къ темнотѣ; въ нѣсколькихъ шагахъ отъ себя увидѣла она безобразное существо, сидѣвшее верхомъ на забытой скамьѣ и покачивавшееся со стороны на сторону.
   Она убѣжала. Когда она переходила скорыми шагами черезъ Площадь-Ротонды, уродливое существо запѣло громче, и звуки голоса его достигли до слуха маленькой Галифарды; она задрожала, какъ-будто-бы страшась, что стѣны шалаша не защитятъ ее отъ жестокой злобы идіота Геньйолета.
   Дрожа всѣмъ тѣломъ, Сара поспѣшно вскочила въ коляску.
   Когда извощикъ спросилъ ее, куда ѣхать, она долго не могла дать отвѣта.
   -- Въ Улицу-Дофинь, сказала она наконецъ: -- нумеръ семнадцатый.
   Это былъ адресъ Франца.

. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .

   Было поздно.
   Въ гостинницѣ Улицы-Сент-Оноре, въ одной изъ комнатъ, занятыхъ пріѣзжими, господствовало глубокое молчаніе и мракъ... только слышалось ровное дыханіе спящихъ...

. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .

   По другую сторону двора освѣтилось окно и слабый сводъ проникъ въ темную комнату.
   Тамъ на полу лежали широкіе дорожные плащи, сапоги со шпорами, оружіе, а на таблеткѣ камина нѣсколько горстей золота.
   На одномъ концѣ стояли вдоль стѣны три односпальныя кровати.
   На каждой изъ нихъ спало по одному человѣку.
   Пробило девять часовъ. У изголовья одной кровати висѣли часы съ будильникомъ, который громко застучалъ.
   Одинъ изъ спавшихъ скоро вскочилъ.
   -- Уже! проговорилъ онъ: -- послѣ трехъ ночей, проведенныхъ безъ сна и въ заботахъ, двухъ часовъ сна очень-недостаточно!
   Онъ протеръ глаза и протянулъ усталые члены.
   Другіе двое, также проснувшись, потягивались подъ одѣялами.
   -- Но каждая минута намъ дорога, продолжалъ первый: -- я долженъ дѣйствовать сегодня же вечеромъ; но прежде надобно предувѣдомить ихъ...
   -- Братья! произнесъ онъ, возвысивъ голосъ.
   Товарищи его въ то же мгновеніе вскочили, протирая глаза и ворча сквозь зубы.
   -- Братья! продолжалъ тотъ, который проснулся первый: -- приготовьтесь уѣхать завтра поутру.
   -- Уѣхать! вскричали оба вмѣстѣ.
   Потомъ одинъ изъ нихъ прибавилъ:
   -- А я только-что открылъ удивительный игорный домъ, въ которомъ столъ и вино отличные!
   -- А я завелъ уже любовную интригу! прибавилъ другой.
   -- Я уже придумалъ, какія карты ставить...
   -- Мнѣ назначено свиданіе...
   Первый однимъ словомъ положилъ конецъ ихъ жалобамъ.
   -- Это для него! сказалъ онъ.
   -- Къ чорту игра! вскричалъ игрокъ.
   -- Къ чорту женщины! вскричалъ волокита.
   Потомъ они прибавили спокойнымъ, твердымъ голосомъ:
   -- Братъ! сегодня, какъ и всегда, мы готовы...
   

ЧАСТЬ ПЯТАЯ.

ХАРЧЕВНЯ СЫНОВЕЙ ЭЙМОНА.

I.
Р
ѣшеное дѣло.

   Нашъ разсказъ продолжается тамъ же, гдѣ мы его оставили: мы еще въ Тамплѣ, въ чистый понедѣльникъ вечеромъ, въ 1844 году.
   Всѣ харчевни, сосѣднія съ рынкомъ, торговали прибыльно, потому-что чистый понедѣльникъ -- день роздыха между воскресной гульбой и оргіей, посвященной вторнику; онъ -- часть карнавала; его надо хоть немного вспрыснуть.
   По-этому, пили такъ, какъ слѣдуетъ пить вокругъ Тампля; сидръ и бѣлое винцо лились водянистыми волнами. Модныя харчевни были запружены привычными посѣтителями ни больше, ни меньше вчерашняго, а лишнихъ гостей провожали въ другіе, не столь знаменитые кабачки, которые такимъ-образомъ пользовались частичкой обильныхъ барышей.
   Это было почти въ то самое время, когда г-жа Лорансъ сходила по крутой и скользкой лѣстницѣ г-жи Батальёръ, чтобъ пробраться на Площадь-Ротонды. Она, какъ мы сказали, остановилась на минуту въ концѣ улицы Дюпти-Туаръ, потому-что, при свѣтѣ фонарей, приняла за Франца человѣка, который быстро перешелъ черезъ площадь и исчезъ въ темномъ пассажѣ.
   Малютка была женщина твердая; безсознательные страхи, пугающіе другихъ женщинъ, нисколько на нее не дѣйствовали: ей нужно было догнать Франца и, пока не слышно было голоса идіота Геньйолета, запѣвшаго свою монотонную пѣсню въ темнотѣ пассажа, Малютка отважно пустилась-было въ незнакомое мѣсто.
   Пѣніе идіота остановило ея первое движеніе.
   -- Впрочемъ, Францъ ли это? Дрожащій свѣтъ фонарей обманчивъ.-- Въ нерѣшимости, она взглянула на зданіе Ротонды; зоркій глазъ ея замѣтилъ свѣтящуюся точку въ тѣни перистиля.
   Она уже не колебалась, какъ-будто тамъ былъ предметъ ея страсти.
   Малютка перешла площадь и остановилась у лавки добряка Араби.
   Въ ту минуту, когда она приложила глазъ къ щели стѣны, щегольской экипажъ показался на перекресткѣ и поворотилъ въ Улицу-Тампля. Кучеръ остановилъ разгоряченныхъ коней у входа въ Церковь-Святой-Елизаветы; лакей откинулъ подножку и человѣкъ, закутанный въ резинковый плащъ, сошелъ на троттуаръ.
   -- Жди меня, сказалъ онъ.
   Лакей затворилъ дверцу и сталъ ходить взадъ и впередъ передъ церковью; кучеръ, неутомимый соня, подобно всей своей братьѣ, прикорнулъ на козлахъ и заснулъ.
   Господинъ прошелъ нѣсколько шаговъ по троттуару и повернулъ за уголъ Вандомской-Улицы.
   Онъ былъ одѣтъ франтомъ; его короткій непромокаемый плащъ доказывалъ немалую претензію на англоманію; въ походкѣ видна была усиленная живость и проворство. Подъ узкими полями его шляпы вились длинно-отпущенныя кудри; впрочемъ ихъ только и было видно, потому-что поднятый по-британски воротникъ плаща закрывалъ большую часть лица.
   Въ Вандомской-Улицѣ еще сохранился характеръ одной изъ границъ древняго владѣнія гостепріимныхъ рыцарей Іоанна-Іерусалимскаго. Не смотря на близость шумнаго торговаго Парижа, она въ запустѣніи, и ея мирная тишина странно прттиворѣнитъ крикамъ сосѣдняго бульвара. Между нею и кучей театровъ, такъ жарко спорящихъ за непостоянную благосклонность Парижанъ, тянется тѣсный рядъ домовъ, составляющихъ какъ-бы отдѣльный міръ: съ одной стороны ихъ, шумная толпа, съ другой -- пустыня.
   Нашъ незнакомецъ шелъ по Вандомской-Улицѣ, пробираясь вдоль стѣнъ, съ осанкой человѣка, довольнаго своей судьбой; но, не смотря на страстное желаніе, никакъ не могъ сдѣлать свою походку не столь рѣзкою. Прямыя складки плаща не скрывали его излишней дородности, и при всѣхъ его усиліяхъ молодиться, онъ все-таки казался только "бывшимъ молодымъ человѣкомъ".
   Ясно, что такая замашка очень-опасна во время карнавала: отчаянные весельчаки по самой природѣ безжалостны къ прекраснымъ Нарциссамъ, которымъ подъ пятьдесятъ. Но нашъ молодецъ не боялся никакой враждебной встрѣчи на своемъ уединенномъ пути. Веселые и насмѣшливые крики долетѣли до него изъ Вандомскаго-Пассажа, этого нечистаго корридора, который только сидится передразнивать изящныя фешёнебльныя галереи -- и только-что силится. Пассажъ, казалось, былъ такъ нее пусть, какъ улица, и газовый свѣтъ какимъ-то печальнымъ, задумчивымъ тономъ озарялъ его жалкій рынокъ.
   На углу улицъ Вандомской и Колодезной, нашъ незнакомецъ повернулъ и направился къ Тамплю. Порывъ вѣтра распахнулъ полы его короткаго плаща, шумѣвшаго какъ пергаментъ, изъ-подъ котораго показалось бѣлое пальто.
   Кавалеръ де-Рейнгольдъ силился завернуться своимъ непромокаемымъ плащомъ; но вѣтеръ бушевалъ, и онъ принужденъ былъ обратить всю свою заботливость на шляпу, потеря которой -- чего-добраго!-- могла лишить его и прически.
   Сердито ворча, онъ продолжалъ свой путь и остановился только передъ харчевнею Жирафы.
   Контора Іоганна была биткомъ набита. Жирафа сидѣла на своемъ мѣстѣ, круглѣе, толще, краснѣе, радостнѣе обыкновеннаго; она разливала красное вино такъ важно, въ такую чистую посуду, что гости ея пили и не могли напиться. У ней, соблазнительницы, для каждаго было такое замысловатое французско-нѣмецкое словцо, которое возбуждало жажду не хуже щепотки перца.
   Мужъ ея, винопродавецъ Іоганнъ, стоялъ въ другомъ концѣ залы и занималъ разговоромъ лучшую часть общества.
   Это было съ его стороны большою честью, потому-что Іоганнъ былъ человѣкъ не какой-нибудь, и не любилъ заговаривать съ каждымъ встрѣчнымъ.
   Въ числѣ его слушателей были двое или трое изъ нашихъ Нѣмцевъ, собесѣдниковъ пирушки; но прочихъ не видно было: не видно было ни храбраго Германа, ни добраго продавца платья Ганса Дорна, ни Фрица, мрачнаго блутгауптскаго курьера. Общество состояло большею частію изъ людей незнакомыхъ, съ которыми намъ и знакомиться нѣтъ надобности. Мы займемся только двумя записными питухами, которыхъ сильно разжигали улыбки Жирафы.
   Одинъ былъ жирный малой съ толстымъ лицомъ и неповоротливымъ туловищемъ, который прямо и безмолвно сидѣлъ за столомъ, со всей германской флегмой. Парень былъ очень-бѣлокурый, мясистый, румяный и, казалось, неповинный ни въ одной мысли. Его звали Николаемъ: это былъ племянникъ Іоганна, его собственный племянникъ, за котораго онъ прочилъ Гертруду и который поэтому былъ причиной нерасположенія Іоганна къ бѣднымъ Реньйо: шарманщикъ Жанъ, не смотря на свою бѣдность, переступилъ дорогу Николаю.
   Другой былъ маленькій человѣчекъ, лѣтъ пятидесяти, или пятидесяти-пяти, пользовавшійся, по-видимому, совершеннымъ кредитомъ въ харчевнѣ. Этотъ человѣчекъ слылъ отчасти за полицейскаго агента, что и придавало ему не малую цѣну; онъ носилъ римское имя -- Батальёръ. Когда-то давно женился онъ на дѣвушкѣ изъ Галльскаго-Квартала, и это былъ одинъ изъ тѣхъ преходящихъ браковъ, которые обходятся безъ контракта и священника. Супруги уже давно были въ разводѣ; но этотъ союзъ далъ дѣвушкѣ произвольное право пользоваться прекраснымъ именемъ -- Батальёръ.
   Она имъ воспользовалась и сдѣлалась одною изъ достопримѣчательностей Тампля. Бывшій мужъ ея гордился ею; онъ дорого бы далъ, чтобъ снова стать ея обладателемъ, пожертвовалъ бы ей своимъ политическимъ поприщемъ; онъ великодушно оставилъ бы его, чтобъ сдѣлаться по-прежнему простымъ продавцомъ тряпья.
   Но... уже было поздно: напрасно несчастный Римлянинъ увивался вокругъ своей экс-супруги: она держала его въ почтительномъ отдаленіи. Онъ снизошелъ даже до безполезныхъ сожалѣній о быломъ. Такъ-какъ онъ былъ забавникъ и весельчакъ, то никто не зналъ его сердечной раны; но печаль невольно прорывалась наружу, и когда бѣлое вино начинало бродить у него въ головѣ, онъ обыкновенно начиналъ свою исторію привычною формулой, въ которой отзывалась и гордость и нѣжно-грустная меланхолія:
   -- Въ то время, когда я былъ мужемъ госпожи Батальёръ...
   При видѣ толпы, набившейся въ харчевню Жирафы, кавалеръ Рейнгольдъ остановился въ нерѣшимости и какъ-бы въ смущеніи. Прежде, заведеніе Іоганна не отличалось, какъ теперь, обиліемъ постоянныхъ посѣтителей. Онъ имѣлъ привычку пробираться туда incognito и, если не призывалъ Іоганна къ себѣ на домъ, то совѣщался съ нимъ въ той запасной комнатѣ, въ которой мы видѣли пирующихъ Нѣмцевъ.
   Но на этотъ разъ случился чистый понедѣльникъ: контора и общая зала были полнехоньки. Кавалеръ подошелъ къ двери и, всмотрѣвшись сквозь запыленное стекло, увидѣлъ многочисленное и блестящее общество тампльскихъ дамъ съ ихъ кавалерами, веселыми лоскутниками, и, въ одномъ углу, великолѣпнаго Полита, любимца г-жи Батальёръ, которому его повелительница жаловала по двадцати-пяти су на день.
   Кавалеру было извѣстно, что его въ Тамплѣ знаютъ очень-хорошо. Выбранная имъ роль не могла сдѣлать его черезъ-чуръ популярнымъ: онъ боялся показаться въ толпѣ, особенно въ этотъ вечеръ, которому предшествовалъ день сроковъ.
   Онъ не зналъ навѣрное, сколькихъ взяли въ тюрьму въ-теченіе этого дня; но зналъ, что аресты не пропускаютъ срока платежа, зналъ и нищету своихъ бѣдныхъ кліентовъ; стало-быть, сомнѣваться не въ чемъ.
   За толпою гулякъ ему не видно было Іоганна, который въ это время находился на дальнемъ концѣ залы. Въ первую минуту, у него не достало смѣлости предстать предъ грозную толпу; по какому-то инстинкту онъ отступилъ и направился-было къ своему экипажу. Но, подумавъ, остановился: надо было переговорить съ Іоганномъ. Хотя храбрость была не его дѣло, но ему стало стыдно самого-себя; воротившись, онъ остановился противъ двери, на другой сторонѣ улицы, стараясь притаиться какъ-нибудь въ тѣни.
   Нѣсколько минутъ стоялъ онъ, высматривая своего агента въ дымной атмосферѣ конторы и защищаясь всѣми силами отъ газоваго свѣта, пересѣкавшаго узкую улицу.
   Наконецъ, пирующая толпа какъ-то разступилась и открыла честную фигуру трактирщика. Кавалеръ надвинулъ шляпу на глаза, вздернулъ выше воротникъ плаща и въ три прыжка перебѣжалъ улицу.
   Вошелъ. Не смотря на предосторожности, всѣ узнали его съ перваго взгляда. Глухой ропотъ пробѣжалъ по залѣ.
   -- Хозяинъ!.. это хозяинъ! заговорили вполголоса въ толпѣ.
   Но въ этомъ ропотѣ не было рѣшительно ничего угрожающаго: Рейнгольдъ боялся по-напрасну.
   Въ зависти бѣднаго къ богатому есть какое-то странное почтеніе, которое даже самая страсть, въ минуты своихъ припадковъ, съ трудомъ можетъ поколебать. Конечно, если къ зависти присоединится еще справедливая ненависть и духъ мщенія, то можетъ случиться взрывъ; но это случается рѣдко. И притомъ, тутъ нужно особенное стеченіе обстоятельствъ. Вообще, бѣдный робокъ. А если онъ и вспылитъ,-- вспышка его лихорадочная, дикая; онъ разить безъ толку, на удачу, и истинные враги его всегда съумѣютъ избѣжать ударовъ.
   Какъ-только кавалеръ, вошелъ въ харчевню Іоганна, -- страхъ его исчезъ будто по волшебству. Онъ почувствовалъ свою силу: почтительно открылись передъ нимъ всѣ головы; одна и та же улыбка -- скромная, покорная, умильная, показалась на всѣхъ лицахъ; Жирафа подняла свое огромное туловище, трижды присѣла и снова опустилась подъ тяжестію глубочайшаго почтенія.
   -- Іоганнъ! закричала она: -- эй, Іоганнъ... г. кавалеръ!
   Трактирщикъ уже оставилъ своихъ собесѣдниковъ и шелъ къ Рейнгольду съ шапкой въ рукѣ.
   Кавалеръ принялъ повелительный видъ и гордо окинулъ взглядомъ ряды собранія, смущеннаго, проникнутаго почтеніемъ.
   -- Здравствуй, Лотхенъ, толстая тётушка, сказалъ онъ Жирафѣ, которая какъ жаръ разгорѣлась отъ радости: -- молодцы празднуютъ чистый понедѣльникъ!.. Люблю смотрѣть, какъ народъ тѣшится!.. Люблю народъ!.. Налей молодцамъ по стакану вина, Лотхенъ,-- пусть пьютъ за мое здоровье!
   Онъ принялъ позу Генриха IV, изрекающаго свое знаменитое желаніе о курицѣ въ супѣ.
   Почтеніе и признательность заволновали собраніе.
   Кавалеръ вышелъ величественной походкой, давъ знакъ Іоганну слѣдовать за собою.
   -- Что ни говори, а это хорошій человѣкъ! вскричалъ Римлянинъ, по имени Батальёръ, опорожнивъ стаканъ вина.
   -- Они, посмотришь издали -- тигры, сказала спроста Николай:-- а подойдешь вблизь -- добрые люди!..
   Два или три голоса заспорили, стали говорить, что еще сегодня, по жалобѣ кавалера, свели въ тюрьму пол-дюжины бѣдныхъ тампльскихъ торговцовъ.
   Но негодующая Жирафа стукнула по конторкѣ и воскликнула въ порывѣ вдохновенія:
   -- Только мошенники не умѣютъ платить долговъ!.. Что жь! церемониться что ли съ ними!
   -- Ужь извините! прибавилъ Батальёръ:-- когда я былъ мужемъ г-жи Батальёръ, случалось также, бывали худые плательщики,-- ну, ихъ и выгоняли... что жь тутъ?
   -- Что жь тутъ! повторилъ Николай.
   -- Чорта ли! заключило собраніе:-- торговля счетъ любитъ!
   -- Да оно и хорошо для хорошихъ торговцовъ, примолвилъ Батальёръ:-- вотъ, примѣрно, мѣсто у тётки Реньйо, тамъ въ углу Ротонды... знатное мѣсто!.. Еслибъ я еще былъ съ мадамъ Батальёръ, сейчасъ же взялъ бы это мѣсто.
   -- Бѣдняжка Реньйо! заворчали нѣкоторыя нѣжныя души.
   Жирафа пожала плечами.
   -- Говорятъ ее хотятъ посадить въ тюрьму... на старости-то лѣтъ!
   -- Э! сказалъ супругъ Батальёръ:-- тридцать лѣтъ тётка Реньйо тѣшится этимъ мѣстомъ... всякому свой чередъ!..
   Рейнгольдъ и Іоганнъ вдвоемъ стояли на улицѣ и разговаривали шопотомъ.
   -- Ихъ было выгнано пять, говорилъ трактирщикъ:-- изъ пяти, я знаю, три заплатятъ: у нихъ есть тряпье... А у двухъ ничего... Знаете ли, г. кавалеръ, вѣдь мама Реньйо намъ много должна?
   -- Объ этомъ мы послѣ поговоримъ, перервалъ Рейнгольдъ.-- Мнѣ нужно ввѣрить тебѣ одно важное дѣло.
   -- Да и это дѣло непустое!... и, какъ я говорилъ, у тётки Реньйо есть поддержка, сильные друзья; вотъ я и поступилъ какъ слѣдуетъ.
   -- Она взята? спросилъ кавалеръ съ нѣкоторой живостію.
   -- Нѣтъ еще... скрывается... завтра!
   Рейнгольдъ быстро повернулся лицомъ къ своему агенту. Іоганнъ хотѣлъ продолжать разговоръ; но кавалеръ остановилъ его жестомъ, взялъ за руку, и, глядя на него пристально, пожалъ ему руку.
   -- Ты, Іоганнъ, вѣрно кое-что нажилъ, сказалъ онъ: -- а все еще ты не то, что называется -- богатый человѣкъ...
   -- Отчасти! произнесъ трактирщикъ.
   -- Съ другои стороны, продолжалъ Рейнгольдъ:-- ты ужь и въ лѣтахъ... Пятьдесятъ-пять есть, не такъ ли, Іоганнъ?
   -- Пятьдесятъ-семь минуло въ іюнѣ!
   -- Видишь ли, мой другъ! Когда человѣкъ дожилъ до такихъ лѣтъ, тутъ поздно сбирать по су: надо или отказаться отъ богатства, или нажиться разомъ...
   Іоганнъ опустилъ глаза, чтобъ исподтишка взглянуть на кавалера.
   -- Зачѣмъ вы мнѣ это говорите? пробормоталъ онъ.
   -- За тѣмъ, что ты человѣкъ благоразумный, отвѣчалъ Рейнгольдъ съ ласковой улыбкой:-- потому-что ты смотришь на вещи какъ слѣдуетъ... и потому-что я считаю тебя своимъ преданнымъ слугой.
   -- У васъ есть какое-нибудь тяжелое дѣло, г. кавалеръ?
   -- Именно!.. нужно принять кое-какія мѣры... Отъискать съ пол-дюжины сорванцовъ... Это такое дѣло, гдѣ ты самъ, Іоганнъ, лично работать не будешь... Я такъ полагаюсь на тебя, мой другъ, что хочу пустить тебя впередъ...
   -- Стало-быть, есть опасность? спросилъ трактирщикъ.
   -- И да и нѣтъ... Во Франціи это не мудрено... Но въ Германіи...
   -- А, а!.. вскрикнулъ Іоганнъ;-- дѣло въ Германіи?..
   Рейнгольдъ засмѣялся.
   -- Случай побывать на своей сторонѣ! замѣтилъ онъ.
   -- Въ чемъ же дѣло?
   Кавалеръ отвѣтилъ не вдругъ: онъ прежде осмотрѣлся кругомъ, нѣтъ ли гдѣ любопытнаго уха; потомъ подошелъ ближе къ своему агенту.
   -- Дѣло идетъ о ребенкѣ, сказалъ онъ.
   -- А!.. произнесъ Іоганнъ съ видомъ вниманія и любопытства: -- стало-быть, есть о немъ вѣсти?
   -- Онъ въ Парижѣ.
   -- Я вамъ говорилъ тогда!..
   -- Другъ Іоганнъ, не хвастайся!.. Тутъ ты не укараулилъ... Что ты мнѣ сообщилъ? ничего!.. А между-тѣмъ, голубчикъ давно-то вертѣлся между нами. Хорошо, если еще твои земляки ничего не провѣдали.
   -- Могу васъ увѣрить...
   -- Пусть такъ!.. Твоя преданность не допускаетъ во мнѣ и тѣни подозрѣнія... но твердо ли ты увѣренъ, что въ этихъ скотахъ-Нѣмцахъ не родилось никакой недовѣрчивости?
   -- Ко мнѣ? возразилъ Іоганнъ.-- Помилуйте!.. Они вѣрятъ, что я, какъ они же, умиляюсь памятью Блутгауптовъ... Если они мнѣ ничего не говорятъ, это потому-что сами не больше моего знаютъ.
   -- Тѣмъ лучше.
   -- Но какъ же вы-то узнали?
   -- Это другое дѣло... долго разсказывать. Главное то, что мы его узнали и что тутъ нѣтъ никакого сомнѣнія. Мало того: такъ-какъ прилежаніе есть мать всѣхъ добродѣтелей, то мы, не теряя времени, принялись-было за дѣло, ухватились за первый случай.
   -- И промахнулись?
   -- Игра была у насъ вѣрная, продолжалъ Рейнгольдъ тономъ сожалѣнія: -- но... не повезло!.. человѣчекъ въ добромъ здоровьѣ, и намъ предстоитъ трудъ.
   Іоганнъ взглянулъ на кавалера и сдѣлалъ значительный жестъ.
   -- Фи! вскричалъ Рейнгольдъ въ отвѣтъ на этотъ жесть.-- Вы, простаки, мечтаете, что ударь ножомъ... Это слишкомъ-опасно, мой другъ Іоганнъ, я этого не держусь.
   -- Когда нужно кончить... началъ-было трактирщикъ.
   -- Когда нужно войдти, перебилъ Реингольдъ:-- не надо непремѣнно ломать двери!.. Я было-нашелъ средство немножко-получше; добрую дуэль съ отличнымъ фехтовальщикомъ.
   -- Чортъ возьми! вскрикнулъ Іоганнъ, пораженный удивленіемъ: -- это, однако, чудесно!
   -- Не совсѣмъ-дурно!.. Да бѣсъ горами качаетъ... Игра проиграна; надо затѣвать другую, получше.
   Собесѣдники стояли при входѣ въ Колодезную-Улицу, въ нѣсколькихъ шагахъ отъ домишекъ Тампля, гдѣ царствовали глубокая тишина и мракъ. Кавалеръ въ другой разъ всмотрѣлся въ темноту: троттуары пусты, нигдѣ ни души.
   Для большей предосторожности, онъ увелъ Іоганна на самую середину мостовой, чтобъ быть въ равномъ разстояніи отъ домовъ улицы Дюпти-Туаръ и хижинъ Тампля; потомъ приложилъ губы къ уху трактирщика и сталь шептать.
   Двѣ или три минуты шепталъ Реингольдъ безъ остановки.
   Когда онъ кончилъ, Іоганнъ потупилъ голову съ видомъ нерѣшимости.
   -- Понимаешь? спросилъ кавалеръ.
   -- Оно... ясно! отвѣчалъ Іоганнъ.
   -- Ну?..
   -- Ну!.. въ Германіи такіе же судьи, что и во Франціи... а у меня на плечахъ не двѣ головы, г. кавалеръ.
   -- Полно! возразилъ Реингольдъ:-- тѣ мѣста тебѣ извѣстны лучше моего, и ты очень-хорошо знаешь...
   -- Средства есть, правда... но, видите ли, хоть мнѣ и пятьдесятъ-семь лѣтъ, а на тотъ свѣтъ еще не хочется...
   -- Кто же говоритъ объ этомъ?
   -- Дѣло-то на то похоже... такія продѣлки кончаются очень-плохо, вы знаете... и я думаю, что ужь лучше сбирать по су, нежели разомъ... сломить голову.
   Реингольдъ не зналъ хорошенько, торгуется ли Іоганнъ, или отказывается; онъ пристально смотрѣлъ на него, пытаясь на лицѣ прочесть его мысли; но печальная, черствая физіономія бывшаго блутгауптскаго конюха была закрытая книга.
   Іоганнъ былъ холоденъ и молчаливъ. Кавалеръ начиналъ отчаяваться.
   -- Что жь? ты мнѣ отказываешь? спросилъ онъ наконецъ.
   -- Право, г. кавалеръ, возразилъ Іоганнъ: -- это дѣло... Еще-таки, еслибъ вы сказали, что хотите за это дать...
   Рейнгольдъ ударилъ себя по лбу и захохоталъ.
   -- Другъ Іоганнъ! сказалъ онъ: -- ты одинъ только и есть умный Нѣмецъ, какого я когда-либо встрѣчалъ!.. Безъ тебя, я забылъ бы самое главное!.. Тебѣ, конечно, слѣдуетъ десятковъ пять тысячь франковъ положить куда-нибудь?
   -- Почти.
   -- Хорошо! это дѣло тебѣ принесетъ тысячу экю дохода... Видишь ли, я не торгуюсь!.. Другимъ тоже будетъ хорошая плата и притомъ черезъ тѣ же руки: стало-быть, ты и тутъ можешь, если захочешь, выгадать себѣ барышокъ? Не такъ ли?
   На лицѣ Іоганна не выразилось ни радости, ни другаго какого-либо ощущенія.
   -- Ну! проговорилъ онъ, протянувъ впередъ руки: -- берусь за дѣло!
   

II.
Ларифля.

   Рейнгольдъ и его повѣренный, Іоганнъ, были совершенно-согласны въ главномъ; оставались только трудности исполненія, и о нихъ-то разсуждали они вполголоса, прохаживаясь по троттуару.
   -- Трудно, сказалъ Іоганнъ, подходя съ кавалеромъ къ своей харчевнѣ:-- въ Тамплѣ еще есть порядочные ребята безъ предразсудковъ... Для хорошаго дѣльца, когда бы дѣло шло только объ исправительной полиціи, у меня нашлось бы человѣкъ двадцать годныхъ... стоило бы только выбрать... но для большаго дѣла -- тутъ уже не полиція... не легко, не скоро сунешься.
   -- Конечно! отвѣчалъ Рейнгольдъ:-- но поищемъ!
   -- Поищемъ! поищемъ!.. Когда нѣтъ, такъ нѣтъ... Притомъ, это проклятое условіе -- знать по-нѣмецки;-- еще больше затрудняетъ дѣло.
   -- Да, вѣдь ты понимаешь, что это необходимо...
   -- Оно такъ.
   -- Надо, чтобъ они, въ случаѣ нужды, могли разъиграть роль вюрцбургскихъ крестьянъ.
   -- Конечно, но...
   -- Э, пріятель! поищемъ!
   Они были передъ дверью Жирафы. Іоганнъ увлекъ за собою кавалера на другую сторону улицы и началъ разсматривать посѣтителей своей харчевни.
   -- Вонъ трое или четверо Нѣмцевъ, которые и сдѣлали бы наше дѣло, бормоталъ онъ, пожимая плечами: -- да поди, скажи-ка имъ!.. Гансъ Дорнъ сегодня же узнаетъ; а завтра поутру пожалуетъ ко мнѣ и королевскій прокуроръ.
   -- Да самого-то Ганса Дорна, спросилъ кавалеръ: -- нельзя ли его подкупить?..
   Іоганнъ посмотрѣлъ на него съ изумленіемъ.
   -- Подкупить Ганса Дорна! проворчалъ онъ:-- это самый упрямый лошакъ изъ всего Тампля... Вы, кавалеръ, богаты, а двадцать разъ разоритесь, пока подкупите одинъ мизинчикъ у Ганса Дорна!.. Кромѣ Нѣмцевъ, я у себя не вижу ни одного годнаго... Дядя Батальёръ старый плутъ, бывалъ во всякихъ продѣлкахъ и, можетъ-быть, не отступился бы и отъ нашего дѣла... да это чистый Парижанинъ и, кромѣ тампльскаго арго, другаго языка не знаетъ.
   -- А этотъ молодчикъ? спросилъ Рейнгольдъ, указывая пальцемъ на Полита, который, бросивъ на конторку свои двадцать-пять су, выходилъ изъ харчевни.
   Іоганнъ сильно пожалъ плечами.
   -- Это, сказалъ онъ: -- это франтъ, отъ котораго пахнетъ одеколономъ; онъ на бульварѣ чиститъ зубы, чтобъ показать, что обѣдалъ у Деффье.
   (Деффье -- ближайшая кандитерская).
   -- Ну а вонъ тотъ здоровякъ, что говоритъ съ твоей женой? спросилъ еще Рейнгольдъ, указывая на Николая.
   -- Это мой племянникъ! отвѣчалъ Іоганнъ:-- мальчикъ порядочно-воспитанный, знаетъ цѣну деньгамъ: онъ пойдетъ въ дѣло... только я не завяжу его въ нашу исторію.
   -- Такъ кого же наконецъ? спросилъ кавалеръ.
   Іоганнъ съ серьёзно-озабоченнымъ видомъ потеръ лобъ.
   -- Досадно, бормоталъ онъ: -- еслибъ мы были по ту сторону Нотр-Дамъ или около Гоблэнъ... тамъ -- выбирай любаго...
   -- Пойдемъ туда, сказалъ Рейнгольдъ.
   -- Идти туда!.. Что касается до меня, то я не пущусь такъ далеко отъ своего заведенія... Въ Тамплѣ -- такъ: тутъ меня знаютъ... есть пріятели; а въ тѣхъ мѣстахъ, говорятъ, и не суйся близко, не зная пароля.
   -- Все это выдумки! ворчалъ кавалеръ.
   -- Можетъ-быть, только галеры-то не выдумки.
   Рейнгольдъ сдѣлалъ нисколько шаговъ по троттуару, потомъ съ нетерпѣніемъ топнулъ ногой и быстро вернулся къ Іоганну.
   -- Я вижу, ты не хочешь, сказалъ онъ.-- А жаль, потому-что была бы для тебя хорошая выручка... Остается только просить тебя держать тайну. Найду кого-нибудь другаго.
   -- Постойте, сказалъ Іоганнъ.
   -- Стоять некогда.
   -- Жирафа слишкомъ хорошее заведеніе; а въ Тамплѣ есть другія мѣста... Видите ли, кавалеръ, я за деньгами не гонюсь; мнѣ незотѣлось бы оставлять васъ въ затруднительномъ положеніи... Обойдемъ вкругъ Ротонды; я загляну мимоходомъ къ своимъ товарищамъ; это наведетъ меня на мысль.
   Они повернули въ Улицу-Птит-Кордри и чрезъ нѣсколько шаговъ вышли на Площадь-Ротонды, противъ дома Ганса Дорна.
   -- Сонъ и Два Льва, говорилъ про себя Іоганнъ: -- это слишкомъ важно!.. Волчье-Поле -- тутъ интриги... Развѣ у Четырехъ Сыновей Эймона...
   -- Я слыхалъ объ этомъ мѣстѣ, прервалъ Рейнгольдъ.
   -- Я думаю!.. веселое заведеніе. Смѣлые воры собираются тамъ каждый вечеръ... за бездѣлицу можно одѣться съ ногъ до головы... Еслибъ у этихъ волковъ былъ какой-нибудь порядокъ, можно бы славно уладить дѣло!.. Есть такіе, что въ день франковъ тридцать выручаютъ на платьѣ, которое достаютъ чортъ-знаетъ гдѣ; а вечеромъ соберутся у Четырехъ-Сыновей: глядишь, на каждомъ двое или трое панталонъ, въ карманахъ жилеты, и въ шляпахъ галстухи... Только толку тутъ не доберешься: все ободрано, распущено, пьяно... игра, драка, шумъ; вмѣсто того, чтобъ добиться какого-нибудь ранга, на-половину сидятъ въ тюрьмѣ.
   -- А далеко это отсюда? спросилъ Рейнгольдъ.
   -- Вотъ, отвѣчалъ Іоганнъ, указывая пальцемъ на желтоватый фонарь, висѣвшій предъ входомъ въ темный пассажъ.
   Разговаривая такимъ образомъ, они продолжали идти и очутились по другую, противоположную Тампльскому-Рынку сторону Ротонды. Эта часть площади, на которую выходятъ улицы Форе и Божоле, кажется ночью еще мрачнѣе и уединеннѣе, нежели прочія части квартала. Мѣсто неопасное для пѣшеходовъ, потому-что въ нѣсколькихъ шагахъ, на углу Улицы-Персе, стоитъ гауптвахта; но, не смотря на это, проходящихъ тутъ мало. Газовые фонари, разставленные далеко одинъ отъ другаго, бросаютъ неопредѣленный отсвѣтъ на бѣдныя лавчонки Ротонды; въ перистилѣ господствуетъ совершенный мракъ; между колоннами вѣтеръ печально раскачиваетъ старыя вывѣски; ни одинъ лучъ свѣта не достигаетъ затворенныхъ дверей; ни одинъ звукъ шаговъ не раздается по неровной мостовой. Съ одной стороны высится массивный, мрачный, тяжелый полукругъ Ротонды; съ другой -- подымаются высокіе заброшенные домы, гдѣ внизу тѣснятся бѣдныя семьи торговцовъ.
   Темный проходъ, обозначавшійся фонаремъ, былъ почти въ центрѣ этихъ домовъ.
   Надъ дверью пассажа висѣла слабо-освѣщенная средней величины картина, представлявшая на дымномъ грунтѣ четырехъ драгуновъ, сидѣвшихъ на длинномъ, неизвѣстномъ въ естественной исторіи животномъ.
   То были Четыре Сына Эймона. На верху было написано:
   "Вино, пиво, водка. Публичный бильярдъ. Садъ и кегли на дворѣ." Рейнгольдъ и Іоганнъ остановились передъ вывѣской въ тѣни перистиля.
   -- Если еще здѣсь не найдемъ чего надо, сказалъ Іоганнъ: -- такъ хоть повѣсьте, я ужь не знаю, гдѣ и искать!
   -- Какъ же бы увѣриться въ этомъ? продолжалъ Рейнгольдъ:-- здѣсь нельзя смотрѣть въ окна.
   Виноторговецъ уже открылъ-было ротъ, чтобъ отвѣчать, какъ со стороны гауптвахты въ перистилѣ послышались тяжелые, медленные шаги. Въ то же время, на другомъ концѣ площади раздались два мужскіе, сильно-охрипшіе голоса.
   -- Уйдемъ отсюда, проговорилъ кавалеръ, всегда благоразумный въ первую минуту.
   -- Чортъ возьми! ворчалъ Іоганнъ, вмѣсто отвѣта:-- голоса, кажется, знакомые.
   Дуо завывало извѣстный припѣвъ:
   
   Ла ри фля фля фля
   Ла ри фля фля фля --
   Ла ри фля!-- фля фля!..
   
   Человѣкъ, шедшій по направленно отъ гауптвахты, былъ въ эту минуту на загибѣ Ротонды, и наши герои могли его видѣть. То былъ бѣднякъ въ дрянномъ сѣроватомъ пальто. Согнувшись, опустивъ голову, онъ вышелъ изъ перистиля и направился къ вывѣскѣ Четырехъ Сыновей Эймона.
   Когда онъ подошелъ къ ближнему фонарю, то можно было разсмотрѣть длинныя пряди волосъ, выбивавшіяся изъ-подъ смятой шляпы, и густую бороду, закрывавшую большую часть лица.
   -- Гдѣ я видѣлъ этого человѣка? сказалъ про себя кавалеръ.
   Іоганнъ лукаво посмотрѣлъ на него и улыбнулся.
   -- Этотъ человѣкъ, проворчалъ онъ:-- занимаетъ васъ чаще, нежели другіе; и вы не разъ мнѣ говорили о немъ...
   -- Какъ его зовутъ?
   -- Въ самомъ-то дѣлѣ, онъ могъ бы поработать на насъ... не по доброй волѣ, конечно, потому-что дастъ себя изрубить въ куски за сына Блутгаупта.
   -- Какъ его зовутъ? повторилъ кавалеръ съ возрастающимъ любопытствомъ.
   -- Ему бы можно было кое-что сказать о дьяволѣ, продолжалъ Іоганнъ:-- котораго онъ считаетъ своимъ хозяиномъ... послѣ нѣкотораго приключенія, весьма-хорошо вамъ извѣстнаго, кавалеръ...
   -- Да скажи же, какъ его зовутъ?
   -- Заговорить бы ему о Блутгауптскомъ Адѣ, который онъ видитъ во снѣ каждую ночь, омертвомъ тѣлѣ въ снѣгу, въ ямѣ, по гейдельбергской дорогѣ...
   -- Не-уже-ли это онъ?.. проговорилъ кавалеръ измѣнившимся голосомъ.
   -- Сказать бы ему, что онъ получитъ кровавую плату, продолжалъ Іоганнъ: -- онъ бы все сдѣлалъ, что угодно... Это бѣдный Фрицъ, старый блутгауптскій курьеръ.
   Рейнгольдъ отворотился. Онъ поблѣднѣлъ; дыханіе его сдѣлалось тяжело.
   -- На безрыбьи и ракъ рыба, говорилъ Іоганнъ: -- и этого я знаю, гдѣ найдти... но куда дѣлись Ларифля?..
   Ни голосовъ, ни шаговъ пѣсенниковъ не стало слышно. Когда Фрицъ исчезъ въ пассажѣ Четырехъ Сыновей Эимона, Іоганнъ вышелъ изъ перистиля, чтобъ посмотрѣть въ стороны; вдали, близь улицы Дюпти-Туаръ, онъ замѣтилъ на стѣнѣ двѣ движущіеся фигуры.
   Сначала онъ ничего не могъ разсмотрѣть, но чрезъ нисколько минутъ молчаливыя движенія двухъ тѣней получили для него значеніе. Тѣни переодѣвались. При взаимной братской помощи другъ другу, они снимали двойные и тройные панталоны.
   Іоганнъ слышалъ издали ихъ задержанный хохотъ и шутки, произносимый въ полголоса.
   -- Я думалъ, что ихъ уже нѣтъ въ Парижѣ, произнесъ онъ про себя послѣ минутнаго молчанія:-- если это они, чортъ возьми! кстати!.. Тысяча экю годоваго дохода въ карманѣ!
   Между-тѣмъ, два человѣка продолжали свое странное дѣло; каждый поочереди поднималъ ноги, а другой стягивалъ панталоны.
   Послѣ этой операціи, раздѣтые все еще были одѣты.
   Іоганнъ пристально всматривался. Онъ, казалось, узнавалъ ихъ, но медлилъ еще, потому-что тѣ, о которыхъ думалъ, были продувные плуты, отчаянные, но крайне-осторожные, и онъ никакъ не могъ понять, для чего они безъ нужды подвергались явной опасности, переодѣваясь на улицѣ во стѣ шагахъ отъ гауптвахты.
   -- Зеленый-Колпакъ и Барсукъ не рискнутъ такъ! думалъ онъ: -- это не въ ихъ характерѣ... Если добыли панталоны, то сняли бы ихъ у Четырехъ-Сыновей, а не на улицѣ...
   Когда онъ такъ размышлялъ, одинъ изъ двухъ поднялъ ногу слишкомъ-высоко и рухнулся вдоль стѣны. Товарищъ, хотѣвшій поднять его, также потерялъ балансъ и упалъ подлѣ.
   Началась страшная возня; пріятели катались въ пыли и хохотали въ запуски.
   Кому, какъ не тампльскому нѣмецкому харчевнику знать всѣ признаки пьянства? Іоганнъ по смѣху догадался, въ чемъ дѣло.
   Пасмурное лицо его вдругъ просіяло.
   -- Клюкнули молодцы! весело проговорилъ онъ: -- и, правду сказать, чистый понедѣльникъ: кто поработалъ, тому и выпить слѣдуетъ...
   -- Іоганнъ! тихо окликнулъ его кавалеръ Рейнгольдъ:-- что ты тамъ дѣлаешь?..
   Харчевникъ продолжалъ свои умозаключенія.
   -- Все равно! говорилъ онъ: -- лучше бы работать было у Четырехъ-Сыновей, чѣмъ на улицѣ... бравые ребята!.. Подъ стать нашему дѣлу!.. Нечего и говорить, что во всемъ Тамплѣ ихъ не кѣмъ замѣнить... а если патруль пойдетъ, да захватитъ ихъ... десять тысячь франковъ пропали!.. Что жь, кончатъ ли они сегодня?..
   Въ первомъ порывѣ участія, онъ сдѣлалъ уже нѣсколько шаговъ, чтобъ объяснить весельчакамъ опасность ихъ положенія.
   -- Іоганнъ! Іоганнъ! закричалъ кавалеръ, видѣвшій только непонятное для него отступленіе своего повѣреннаго: -- мнѣ идти за тобой?
   Въ эту минуту Іоганнъ остановился... Два человѣка наконецъ встали и, качаясь, связывали свою добычу въ узлы. Потомъ взяли другъ друга подъ руки и направились къ Четыремъ Сыновьямъ Эймона.
   По временамъ, они пытались приплясывать подъ напѣвъ Ларифля, и потомъ во все горло кричали на заунывный ладъ нѣмецкихъ лоскутниковъ:
   -- Стараго платья, стараго платья проддать!
   Въ эту минуту раздался шумъ патруля, выходившего изъ Улицы-Персе.
   Іоганнъ дрогнулъ, какъ отецъ предъ опасностью, угрожающею его дѣтямъ. _
   -- Несчастные! думалъ онъ: -- несчастные!.. захватятъ ихъ у меня!
   Два человѣка, которыхъ онъ называлъ Зеленый-Колпакъ и Барсукъ, шли съ узлами подъ мышками, продолжая пѣть и хохотать.
   Рейнгольдъ наконецъ понялъ, что Іоганнъ сторожилъ дичь, и спокойно прислонился къ колоннѣ.
   Патруль приближался обыкновеннымъ шагомъ. Зеленый-Колпакъ и Барсукъ ничего не видѣли, ни о чемъ не думали. Уже подойдя къ вывѣскѣ Четырехъ-Сыновей, они замѣтили въ нѣсколькихъ шагахъ отъ себя вооруженную, силу.
   Сердце у Іоганна забилось.
   При видѣ солдатъ, мошенники замолкли и остановились въ изумленіи. Но пьяный храбръ: вмѣсто того, чтобъ скрыться, они стали на порогѣ, привѣтливо раскланялись съ солдатами, съ новымъ энтузіазмомъ запѣли любимый припѣвъ Ларифля и скрылись въ длинномъ, темномъ пассажѣ.
   Іоганнъ дрожалъ всѣмъ тѣломъ; крупныя капли пота выступали у него на лбу.
   Начальникъ патруля остановился передъ фонаремъ Четырехъ-Сыновей. Оставалось рѣшить, будетъ ли онъ преслѣдовать ихъ до харчевни.
   Но карнавалъ имѣетъ свои привилегіи. Снисходительная, великодушная для праздника вооруженная сила продолжала свой путь.
   Іоганнъ вздохнулъ свободно.
   -- Трое! вскричалъ онъ, возвращаясь къ кавалеру: -- двое такихъ, что въ цѣломъ городѣ не найдешь лучше!
   -- Тоже Нѣмцы? спросилъ кавалеръ, все еще думавшій о Фрицѣ.
   -- Кто ихъ вѣдаетъ гдѣ ихъ крестили, отвѣчалъ Іогаинъ:-- а по-нѣмецки знаютъ: я часто говорилъ съ ними... Они, кажется, paботывали по дорогамъ на границахъ Альзаса.
   Кавалеръ невольно отступилъ назадъ.
   -- Что жь! вскричалъ Іоганнъ съ изумленіемъ:-- вы испугались? Не монаховъ ли набрать вамъ?
   -- Конечно... бормоталъ Рейнгольдъ.
   -- Чортъ побери! конечно! повторилъ харчевникъ.-- Еслибъ я зналъ, что эти два молодца въ Парижѣ, то не заставилъ бы васъ упрашивать себя. Я думалъ, что они на галерахъ...
   Рейнгольдъ снова встрепенулся.
   Іоганнъ надулъ щеки и выпуститъ предлинное "пфу!" -- Не понимаю я васъ! сказалъ онъ:-- искали... а нашли, такъ морщитесь!
   -- Нисколько, проговорилъ Рейнгольдъ, стараясь подавить свое волненіе:-- я очень-доволенъ... только скажи же, что это за люди?
   -- Касторъ и Поллуксъ, отвѣчалъ Іоганнъ, охотно читавшій всякія книжки и понимавшій нѣкоторыя миѳологическія украшенія слога:-- это Дамонъ... а другой... Они бывали въ передѣлкахъ и не чета тампльскимъ трусамъ... За деньги изъ нихъ все сдѣлаешь... Глава братства называется Малу, по прозванью Зеленый-Колпакъ, -- нѣчто изъ брестскихъ воспоминаній; другой, по имени Питуа, по прозванью Барсукъ, на котораго и похожъ дѣйствительно... Разъ шесть выручали они одинъ другаго передъ судьями, а на галерахъ я считалъ ихъ потому, что за послѣднія проказы они были осуждены на вѣчную работу.
   -- За убійство? спросилъ кавалеръ.
   -- Такъ точно, отвѣчалъ Іоганнъ:-- да вѣрно ушли; не думаю, чтобъ ихъ выпустили... А что въ такую пору пробираются они въ Тампль, это я не совсѣмъ смекаю... Съ виду словно принялись воровать панталоны, какъ послѣдніе изъ послѣднихъ... Прежде, когда я ихъ знавалъ, они тѣшились надъ брильянтщиками въ Пале-Руаялѣ и продавали ихъ товаръ добряку Араби.
   -- И они не донесли на него? спросилъ Рейнгольдъ.
   -- Вотъ еще! донести на Араби! сказалъ Іоганнъ.-- Старикъ -- колдунъ; понапрасну время тратить... Теперь, кавалеръ, наши три голубчика въ одномъ гнѣздышкѣ... а можетъ-быть у Четырехъ-Сыновей найдемъ и четвертаго... Только тутъ и можно надѣяться, я васъ предупреждаю.
   -- Въ случаѣ крайности, отвѣчалъ Рейнгольдъ: -- довольно и четверыхъ... только никакъ не меньше... Какъ же ты поведешь съ ними дѣло?
   -- Просто; и вы, конечно, увидите, потому-что, вѣроятно, не откажетесь поддержать меня на первомъ шагу?
   Рейнгольдъ сдѣлалъ энергически-отрицательный жестъ:
   -- Зачѣмъ же? сказалъ онъ:-- мое присутствіе не принесетъ никакой пользы.
   -- Извините, возразилъ Іоганнъ:-- я на это разсчитывалъ... и рассчитываю.
   -- Да для чего же?
   Іоганну не хотѣлось сказать настоящей причины, которая состояла въ томъ, чтобъ затянуть въ недоброе дѣло своего патрона, и затянуть безъ возврата.
   -- Причина очевидна, отвѣчалъ онъ, незадумавшись: -- надо предложить Малу и Питуа суммы значительныя... Ихъ не проведешь: плохой воръ лучше хорошаго адвоката! Они знаютъ, что у меня только и есть, что дрянная харчевнишка... потребуютъ обезпеченія... вы и поручитесь.
   Въ первую минуту Рейнгольдъ отказался напрямикъ; потомъ задумался; чрезъ нѣсколько минутъ, онъ быстро поднялъ голову и сказалъ хозяину:
   -- Хорошо; пойдемъ.
   -- О-го! вскричалъ харчевникъ со смѣхомъ: -- теперь вы ужь слишкомъ-скоры! Вашъ костюмъ не подъ-стать Четыремъ-Сыновьямъ: тамошніе посѣтители неблизко слѣдуютъ за модой... Вамъ надо переодѣться.
   -- Вернуться домой?
   -- Нѣтъ, только ко мнѣ; у меня есть все, что вамъ надо; поѣдемте.
   Кавалеръ шелъ молча. Скоро они вошли къ Іоганну, но не черезъ харчевню, а съ пассажнаго входа.
   Чрезъ нѣсколько минутъ вышли. Іоганнъ не переодѣвался, а на кавалерѣ, вмѣсто франтовскаго платья, были картузъ и блуза.
   

III.
Четыре Сына Эймона.

   Виноторговлю подъ вывѣскою Четыре Сына Эймона содержала вдова Табюро. Профаны входили и выходили чрезъ темный пассажъ, открывавшійся на самую площадь; но избранные посѣтители, пользовавшіеся особенною милостью хозяйки, знали другой выходъ, которымъ, въ случаѣ нужды, могли выйдти чрезъ сосѣдній домъ на улицу Шарло.
   Тогда, какъ и теперь, изъ посѣтителей Четырехъ-Сыновей весьма-немногіе были хладнокровны къ удобствамъ такого рода. Уже съ давнихъ поръ заведеніе это приняло совершенно-спеціальный характеръ; здѣсь притонъ самыхъ эксцентрическихъ, самыхъ отважныхъ промышлениковъ: одни -- чистые, простые бродяги; другіе -- мошенники; иные, подъ предлогомъ продажи контрмарокъ, промышляютъ у театральныхъ подъѣздовъ; есть несчастные моряки, спасшіеся отъ кораблекрушенія и предлагающіе проходящимъ англійскія бритвы, перерѣзывающія волосокъ на воздухѣ. Самые честные въ счастливыя минуты торгуютъ на бульварахъ палочками съ оловянными набалдашниками и вызолоченными цѣпочками. Характеры миролюбивые и кроткіе приготовляютъ вербы и пользуются случаемъ у церковныхъ входовъ. Наконецъ, тамъ тысяча-одна быль различныхъ игорныхъ предпріятій, преслѣдуемыхъ и запрещенныхъ полиціей.
   Но занятіе самое употребительное въ харчевнѣ Четырехъ Сыновей Эймона, безъ-сомнѣнія, кража платья и разныхъ матерій; близость Тампля даетъ этому промыслу значительную важность. И одинъ проворный дѣлецъ Четырехъ-Сыновей снабжаетъ, безъ помощи другихъ, товаромъ двѣ лоскутныя лавчонки; зная свое дѣло, онъ заводится дамой, которая дѣлаетъ честь своею довѣренностью всѣмъ моднымъ магазинамъ и разноситъ подъ камалью бездну разныхъ разностей.
   Эти дамы всегда очень-милы и прекрасно одѣты, что, впрочемъ, не мѣшаетъ имъ вечеромъ упиваться водкой; отъ времени до времени, журналы объявляютъ, что двѣ или три изъ нихъ схвачены полиціей; но это бываетъ рѣдко: онѣ ловки, благоразумны, осторожны и опытность ихъ имѣетъ сильное вліяніе на итоги въ счетныхъ книгахъ модныхъ магазиновъ.
   Надо, однако, сознаться, что истинныя артистки этого рода не посѣщаютъ мрачной харчевни Ротондской-Площади. Выборъ такого любезнаго промысла уже доказываетъ нѣкоторую степень развитія вкуса. Большая часть подобныхъ дамъ любятъ большой свѣтъ и роли графинь.
   Иныя даже даютъ балы и участвуютъ въ благотворительныхъ предпріятіяхъ. Съ маленькимъ счастіемъ, онѣ доживаютъ до глубокой старости и кончаютъ жизнь на мягкихъ постеляхъ, среди почтеннаго семейства...
   Виноторговля Четырехъ Сыновей Эймона непохожа на прочія харчевни окрестностей Тампля. Чтобъ добраться до нея, надо пройдти чрезъ темный пассажъ и грязный дворъ, на которомъ возвышаются двѣ деревянныя бесѣдки.
   Это садъ, отѣненный круглый годъ маленькимъ кипарисомъ, погибшимъ лѣтъ десять тому назадъ, и горшкомъ базилики, служившимъ г-жѣ Табюро въ ея поваренномъ дѣлѣ.
   Изъ сада, спустившись по тремъ ступенькамъ, вы входите въ большую залу съ бильярдомъ, покрытымъ тем