Петр Павлович Ершов. Конек-Горбунок
  
  --------------------------------
       OCR Кудрявцев Г.Г.
       Государственное издательсво детской литературы
       Министерства просвещения РСФСР. М.- Л. 1964.
  --------------------------------
  
  
       
       
  
  
 * ЧАСТЬ ПЕРВАЯ * 
  
       
  
  
       
       
       
       
  
  
       а горами, за лесами,
       За широкими морями,
       Не на небе -  на земле
       Жил старик в одном селе.
       У старинушки три сына:
       Старший умный был детина,
  
       Средний сын и так и сяк,
       Младший вовсе был дурак.
       Братья сеяли пшеницу
       Да возили в град-столицу:
       Знать, столица та была
       Недалече от села.
       Там пшеницу продавали,
       Деньги счетом принимали
       И с набитою сумой
       Возвращалися домой.
  
  
  
  
       
       В долгом времени аль вскоре
       Приключилося им горе:
       Кто-то в поле стал ходить
       И пшеницу шевелить.
       Мужички такой печали
       Отродяся не видали;
       Стали думать да гадать -
       Как бы вора соглядать;
       Наконец себе смекнули,
       Чтоб стоять на карауле,
       Хлеб ночами поберечь,
       Злого вора подстеречь.
       
       Вот, как стало лишь смеркаться,
       Начал старший брат сбираться:
       Вынул вилы и топор
       И отправился в дозор.
  
       
  
       Ночь ненастная настала,
       На него боязнь напала,
       И со страхов наш мужик
       Закопался под сенник.
       Ночь проходит, день приходит;
       С сенника дозорный сходит
       И, облив себя водой,
       Стал стучаться под избой:
       "Эй вы, сонные тетери!
       Отпирайте брату двери,
       Под дождем я весь промок
       С головы до самых ног".
       Братья двери отворили,
       Караульщика впустили,
       Стали спрашивать его:
       Не видал ли он чего?
       Караульщик помолился,
       Вправо, влево поклонился
       И, прокашлявшись, сказал:
       "Всю я ноченьку не спал;
       На мое ж притом несчастье,
       Было страшное ненастье:
  
  
       Дождь вот так ливмя и лил,
       Рубашонку всю смочил.
       Уж куда как было скучно!..
       Впрочем, все благополучно".
       Похвалил его отец:
       "Ты, Данило, молодец!
       Ты вот, так сказать, примерно,
       Сослужил мне службу верно,
       То есть, будучи при всем,
       Не ударил в грязь лицом".
       
  
       Стало сызнова смеркаться;
       Средний брат пошел сбираться:
       Взял и вилы и топор
       И отправился в дозор.
       Ночь холодная настала,
       Дрожь на малого напала,
       Зубы начали плясать;
       Он ударился бежать -
       
  
       И всю ночь ходил дозором
       У соседки под забором.
       Жутко было молодцу!
       Но вот утро. Он к крыльцу:
       "Эй вы, сони! Что вы спите!
       Брату двери отоприте;
       Ночью страшный был мороз,-
       До животиков промерз".
       Братья двери отворили,
       Караульщика впустили,
       Стали спрашивать его:
       Не видал ли он чего?
       Караульщик помолился,
       Вправо, влево поклонился
       И сквозь зубы отвечал:
       "Всю я ноченьку не спал,
       Да, к моей судьбе несчастной,
       Ночью холод был ужасный,
       До сердцов меня пробрал;
       Всю я ночку проскакал;
       Слишком было несподручно...
       Впрочем, все благополучно".
       И ему сказал отец:
       "Ты, Гаврило, молодец!"
       
  
       Стало в третий раз смеркаться,
       Надо младшему сбираться;
       Он и усом не ведет,
       На печи в углу поет
       Изо всей дурацкой мочи:
       "Распрекрасные вы очи!"
  
       
  
       Братья ну ему пенять,
       Стали в поле погонять,
       Но сколь долго ни кричали,
       Только голос потеряли:
       Он ни с места. Наконец
       Подошел к нему отец,
       Говорит ему: "Послушай,
       Побегай в дозор, Ванюша.
       Я куплю тебе лубков,
       Дам гороху и бобов".
       Тут Иван с печи слезает,
       Малахай свой надевает,
  
       
  
       Хлеб за пазуху кладет,
       Караул держать идет.
       
       Поле все Иван обходит,
       Озираючись кругом,
       И садится под кустом;
       Звезды на небе считает
       Да краюшку уплетает.
  
  
       Вдруг о полночь конь заржал...
       Караульщик наш привстал,
       Посмотрел под рукавицу
       И увидел кобылицу.
       Кобылица та была
       Вся, как зимний снег, бела,
       Грива в землю, золотая,
       В мелки кольца завитая.
       "Эхе-хе! так вот какой
       Наш воришко!.. Но, постой,
       Я шутить ведь, не умею,
       Разом сяду те на шею.
       Вишь, какая саранча!"
       И, минуту улуча,
       К кобылице подбегает,
       За волнистый хвост хватает
       И прыгнул к ней на хребет -
       Только задом наперед.
       Кобылица молодая,
       Очью бешено сверкая,
       Змеем голову свила
       И пустилась, как стрела.
       Вьется кругом над полями,
       Виснет пластью надо рвами,
       Мчится скоком по горам,
       Ходит дыбом по лесам,
       Хочет силой аль обманом,
       Лишь бы справиться с Иваном.
       Но Иван и сам не прост -
       Крепко держится за хвост.
       
  
       Наконец она устала.
       "Ну, Иван, -  ему сказала,-
       Коль умел ты усидеть,
       Так тебе мной и владеть.
       Дай мне место для покою
       Да ухаживай за мною
       Сколько смыслишь. Да смотри:
       По три утренни зари
       Выпущай меня на волю
       Погулять по чисту полю.
       По исходе же трех дней
       Двух рожу тебе коней -
       Да таких, каких поныне
       Не бывало и в помине;
       Да еще рожу конька
       Ростом только в три вершка,
       На спине с двумя горбами
       Да с аршинными ушами.
       Двух коней, коль хошь, продай,
       Но конька не отдавай
       Ни за пояс, ни за шапку,
       Ни за черную, слышь, бабку.
       На земле и под землей
       Он товарищ будет твой:
       Он зимой тебя согреет,
       Летом холодом обвеет,
       В голод хлебом угостит,
       В жажду медом напоит.
       Я же снова выйду в поле
       Силы пробовать на воле".
       
  
       "Ладно", -  думает Иван
       И в пастуший балаган
       Кобылицу загоняет,
       Дверь рогожей закрывает
       И, лишь только рассвело,
       Отправляется в село,
       Напевая громко песню:
       "Ходил молодец на Пресню".
       
       Вот он всходит на крыльцо,
       Вот хватает за кольцо,
       Что есть силы в дверь стучится,
       Чуть что кровля не валится,
       И кричит на весь базар,
       Словно сделался пожар.
       Братья с лавок поскакали,
       Заикаяся вскричали:
       "Кто стучится сильно так?" -
       "Это я, Иван-дурак!"
       Братья двери отворили,
       Дурака в избу впустили
       И давай его ругать, -
       Как он смел их так пугать!
       А Иван наш, не снимая
       Ни лаптей, ни малахая,
       Отправляется на печь
       И ведет оттуда речь
       Про ночное похожденье,
       Всем ушам на удивленье:
  
       
  
       "Всю я ноченьку не спал,
       Звезды на небе считал;
       Месяц, ровно, тоже светил, -
       Я порядком не приметил.
       Вдруг приходит дьявол сам,
       С бородою и с усам;
       Рожа словно как у кошки,
       А глаза-то-что те плошки!
       Вот и стал тот черт скакать
       И зерно хвостом сбивать.
       Я шутить ведь не умею -
       И вскочи ему на шею.
  
  
       Уж таскал же он, таскал,
       Чуть башки мне не сломал,
       Но и я ведь сам не промах,
       Слышь, держал его как в жомах.
       Бился, бился мой хитрец
       И взмолился наконец:
       "Не губи меня со света!
       Целый год тебе за это
       Обещаюсь смирно жить,
       Православных не мутить".
       Я, слышь, слов-то не померил,
       Да чертенку и поверил".
       Тут рассказчик замолчал,
       Позевнул и задремал.
       Братья, сколько ни серчали,
       Не смогли -  захохотали,
       Ухватившись под бока,
       Над рассказом дурака.
       Сам старик не мог сдержаться,
       Чтоб до слез не посмеяться,
       Хоть смеяться -  так оно
       Старикам уж и грешно.
       
       Много ль времени аль мало
       С этой ночи пробежало,-
       Я про это ничего
       Не слыхал ни от кого.
       Ну, да что нам в том за дело,
       Год ли, два ли пролетело, -
  
  
       Ведь за ними не бежать...
       Станем сказку продолжать.
       
       Ну-с, так вот что! Раз Данило
       (В праздник, помнится, то было),
       Натянувшись зельно пьян,
       Затащился в балаган.
       Что ж он видит? -  Прекрасивых
       Двух коней золотогривых
       Да игрушечку-конька
       Ростом только в три вершка,
       На спине с двумя горбами
       Да с аршинными ушами.
       "Хм! Теперь-то я узнал,
       Для чего здесь дурень спал!" -
       Говорит себе Данило...
       Чудо разом хмель посбило;
       Вот Данило в дом бежит
       И Гавриле говорит:
       "Посмотри, каких красивых
       Двух коней золотогривых
       Наш дурак себе достал:
       Ты и слыхом не слыхал".
       И Данило да Гаврило,
       Что в ногах их мочи было,
       По крапиве прямиком
       Так и дуют босиком.
       
  
       Спотыкнувшися три раза,
       Починивши оба глаза,
       Потирая здесь и там,
       Входят братья к двум коням.
       Кони ржали и храпели,
       Очи яхонтом горели;
       В мелки кольца завитой,
       Хвост струился золотой,
       И алмазные копыты
       Крупным жемчугом обиты.
       Любо-дорого смотреть!
       Лишь царю б на них сидеть!
       Братья так на них смотрели,
       Что чуть-чуть не окривели.
       "Где он это их достал? -
       Старший среднему сказал. -
       Но давно уж речь ведется,
       Что лишь дурням клад дается,
       Ты ж хоть лоб себе разбей,
       Так не выбьешь двух рублей.
       Ну, Гаврило, в ту седмицу
       Отведем-ка их в столицу;
       Там боярам продадим,
       Деньги ровно поделим.
       А с деньжонками, сам знаешь,
       И попьешь и погуляешь,
       Только хлопни по мешку.
       А благому дураку
       Недостанет ведь догадки,
       Где гостят его лошадки;
       Пусть их ищет там и сям.
       Ну, приятель, по рукам!"
       Братья разом согласились,
       Обнялись, перекрестились
  
  
       И вернулися домой,
       Говоря промеж собой
       Про коней и про пирушку
       И про чудную зверушку.
       
       Время катит чередом,
       Час за часом, день за днем.
       И на первую седмицу
       Братья едут в град-столицу,
       Чтоб товар свой там продать
       И на пристани узнать,
       Не пришли ли с кораблями
       Немцы в город за холстами
       И нейдет ли царь Салтан
       Басурманить христиан.
       Вот иконам помолились,
       У отца благословились,
       Взяли двух коней тайком
       И отправились тишком.
       
       Вечер к ночи пробирался;
       На ночлег Иван собрался;
       Вдоль по улице идет,
       Ест краюшку да поет.
       Вот он поля достигает,
       Руки в боки подпирает
  
  
       И с прискочкой, словно пан,
       Боком входит в балаган.
       
       Все по-прежнему стояло,
       Но коней как не бывало;
       Лишь игрушка-горбунок
       У его вертелся ног,
       Хлопал с радости ушами
       Да приплясывал ногами.
       Как завоет тут Иван,
       Опершись о балаган:
       "Ой вы, кони буры-сивы,
       Добры кони златогривы!
       Я ль вас, други, не ласкал,
       Да какой вас черт украл?
       Чтоб пропасть ему, собаке!
       Чтоб издохнуть в буераке!
       Чтоб ему на том свету
       Провалиться на мосту!
       Ой вы, кони буры-сивы,
       Добры кони златогривы!"
       
       Тут конек ему заржал.
       "Не тужи, Иван, -  сказал, -
       Велика беда, не спорю,
       Но могу помочь я горю.
  
       
  
       Ты на черта не клепли:
       Братья коников свели.
       Ну, да что болтать пустое,
       Будь, Иванушка, в покое.
       На меня скорей садись,
       Только знай себе держись;
       Я хоть росту небольшого,
       Да сменю коня другого:
       Как пущусь да побегу,
       Так и беса настигу".
       
       Тут конек пред ним ложится;
       На конька Иван садится,
       Уши в загреби берет,
       Что есть мочушки ревет.
       Горбунок-конек встряхнулся,
       Встал на лапки, встрепенулся,
       Хлопнул гривкой, захрапел
       И стрелою полетел;
       Только пыльными клубами
       Вихорь вился под ногами.
       И в два мига, коль не в миг,
       Наш Иван воров настиг.
       
       Братья, то есть, испугались,
       Зачесались и замялись.
  
       
       А Иван им стал кричать:
       "Стыдно, братья, воровать!
       Хоть Ивана вы умнее,
       Да Иван-то вас честнее:
       Он у вас коней не крал".
       Старший, корчась, тут сказал:
       "Дорогой наш брат Иваша,
       Что переться -  дело наше!
       Но возьми же ты в расчет
       Некорыстный наш живот.
  
  
       Сколь пшеницы мы ни сеем,
       Чуть насущный хлеб имеем.
       А коли неурожай,
       Так хоть в петлю полезай!
       Вот в такой большой печали
       Мы с Гаврилой толковали
       Всю намеднишнюю ночь -
       Чем бы горюшку помочь?
       Так и этак мы вершили,
       Наконец вот так решили:
       Чтоб продать твоих коньков
       Хоть за тысячу рублев.
       А в спасибо, молвить к слову,
       Привезти тебе обнову -
       Красну шапку с позвонком
       Да сапожки с каблучком.
       Да к тому ж старик неможет,
       Работать уже не может;
       А ведь надо ж мыкать век, -
       Сам ты умный человек!" -
       "Ну, коль этак, так ступайте, -
       Говорит Иван, -  продайте
       Златогривых два коня,
       Да возьмите ж и меня".
       Братья больно покосились,
       Да нельзя же! согласились.
       
       Стало на небе темнеть;
       Воздух начал холодеть;
       Вот, чтоб им не заблудиться,
       Решено остановиться.
  
  
       Под навесами ветвей
       Привязали всех коней,
       Принесли с естным лукошко,
       Опохмелились немножко
       И пошли, что боже даст,
       Кто во что из них горазд.
       
       Вот Данило вдруг приметил,
       Что огонь вдали засветил.
       На Гаврилу он взглянул,
       Левым глазом подмигнул
       И прикашлянул легонько,
       Указав огонь тихонько;
       Тут в затылке почесал,
       "Эх, как темно! -  он сказал. -
       Хоть бы месяц этак в шутку
       К нам проглянул на минутку,
       Все бы легче. А теперь,
       Право, хуже мы тетерь...
       Да постой-ка... мне сдается,
       Что дымок там светлый вьется...
       Видишь, эвон!.. Так и есть!..
       Вот бы курево развесть!
       Чудо было б!.. А послушай,
       Побегай-ка, брат Ванюша!
       А, признаться, у меня
       Ни огнива, ни кремня".
       Сам же думает Данило:
       "Чтоб тебя там задавило!"
       А Гаврило говорит:
       "Кто-петь знает, что горит!
  
  
       Коль станичники пристали
       Поминай его, как звали!"
       
       Все пустяк для дурака.
       Он садится на конька,
       Бьет в круты бока ногами,
       Теребит его руками,
       Изо всех горланит сил...
       Конь взвился, и след простыл.
       "Буди с нами крестна сила! -
       Закричал тогда Гаврило,
       Оградясь крестом святым. -
       Что за бес такой под ним!"
       
       Огонек горит светлее,
       Горбунок бежит скорее.
       Вот уж он перед огнем.
       Светит поле словно днем;
       Чудный свет кругом струится,
       Но не греет, не дымится.
       Диву дался тут Иван.
       "Что, -  сказал он, -  за шайтан!
       Шапок с пять найдется свету,
       А тепла и дыму нету;
       Эко чудо-огонек!"
  
       
  
       Говорит ему конек:
       "Вот уж есть чему дивиться!
       Тут лежит перо Жар-птицы,
       Но для счастья своего
       Не бери себе его.
       Много, много непокою
       Принесет оно с собою". -
       "Говори ты! Как не так!" -
       Про себя ворчит дурак;
       И, подняв перо Жар-птицы,
       Завернул его в тряпицы,
       Тряпки в шапку положил
       И конька поворотил.
       Вот он к братьям приезжает
       И на спрос их отвечает:
       "Как туда я доскакал,
       Пень горелый увидал;
       Уж над ним я бился, бился,
       Так что чуть не надсадился;
       Раздувал его я с час -
       Нет ведь, черт возьми, угас!"
       Братья целу ночь не спали,
       Над Иваном хохотали;
       А Иван под воз присел,
       Вплоть до утра прохрапел.
       
       Тут коней они впрягали
       И в столицу приезжали,
  
  
       Становились в конный ряд,
       Супротив больших палат.
       
       В той столице был обычай:
       Коль не скажет городничий -
       Ничего не покупать,
       Ничего не продавать.
       Вот обедня наступает;
       Городничий выезжает
       В туфлях, в шапке меховой,
       С сотней стражи городской.
       Рядом едет с ним глашатый,
       Длинноусый, бородатый;
       Он в злату трубу трубит,
       Громким голосом кричит:
       "Гости! Лавки отпирайте,
       Покупайте, продавайте.
       А надсмотрщикам сидеть
       Подле лавок и смотреть,
       Чтобы не было содому,
       Ни давежа, ни погрому,
       И чтобы никой урод
       Не обманывал народ!"
       Гости лавки отпирают,
       Люд крещеный закликают:
       "Эй, честные господа,
       К нам пожалуйте сюда!
       Как у нас ли тары-бары,
       Всяки разные товары!"
       Покупальщики идут,
       У гостей товар берут;
  
       
       Гости денежки считают
       Да надсмотрщикам мигают.
       
       Между тем градской отряд
       Приезжает в конный ряд;
       Смотрит -  давка от народу.
       Нет ни выход