Дьяков Александр Александрович
Кружок

Lib.ru/Классика: [Регистрация] [Найти] [Рейтинги] [Обсуждения] [Новинки] [Обзоры] [Помощь]
Скачать FB2

 Ваша оценка:
  • Аннотация:
    Из записок социал-демократа.

   

КРУЖОКЪ

ИЗЪ ЗАПИСОКЪ СОЦІАЛЪ-ДЕМОКРАТА.

   Я жилъ въ той же уединенной улицѣ гдѣ проживало одно таинственное русское семейство -- мать и дочь. Первая же новость сообщенная мнѣ квартирною хозяйкой была о нихъ.
   -- Это богатыя и знатныя Русскія... Живутъ здѣсь цѣлый годъ, и никто ихъ не видитъ... никто!
   -- Вы не знаете ихъ фамиліи? спросилъ я.
   -- У нихъ нѣтъ фамиліи. Онѣ эмигрировали, и наша полиція выдала имъ билетъ на жительство. У нихъ чужое имя.
   Мнѣ каждый день нѣсколько разъ доводилось проходить мимо дома гдѣ жили эти "богатыя Русскія", и я съ какимъ-то безотчетнымъ вниманіемъ останавливался предъ закрытыми наглухо окнами. Только по вечерамъ они отворялись, когда спадала жара, и изрѣдка мелькалъ въ нихъ силуэтъ, молодой граціозной женщины, выглядывалъ въ окно я быстро, юркливо скрывался, какъ бы пугаясь темной группы деревьевъ, тихо шуршавшихъ внизу. Потомъ раздавались громкіе аккорды рояля, и сильный, звучный голосъ дрожалъ увлекательною страстью неисходной тоски и горя. Унылые ноты смѣнялись одинъ другимъ и, несмотря на мое равнодушіе къ музыкѣ, мнѣ было невыносимо жутко и больно: эти пѣсни во мнѣ пробуждали свое, слишкомъ еще свѣжее, горе.
   Простоявъ подъ окномъ съ полчаса, я мѣста себѣ не находилъ, не могъ ни развлечься, ни уснуть, и не рѣдко до бѣлаго утра бродилъ по пустымъ улицамъ или по берегу соннаго озера, не въ силахъ отогнать яркія и скорбныя воспоминанія. Къ этому примѣшивалось невольное любопытство -- посмотрѣть что это за дѣвушка, что за старуха-мать, и почему онѣ эмигрировали, да еще въ Швейцарію? А любопытство это было совсѣмъ безнадежное: познакомиться нечего было и думать.
   И однакоже каждый день, около десяти часовъ вечера, я тащился къ густому палисаднику, и приткнувшись къ его периламъ, съ наслажденіемъ и грустью слушалъ пѣніе загадочной отшельницы. Сколько догадокъ, предположеній билось въ моей головѣ!... Подъ часъ меня даже бѣсило это любопытство, озлобляла его безнадежность и ненужность.
   -- Къ чему мнѣ знать это? Да и что тутъ интереснаго? Ну, живетъ какая-то соотечественница, должно-быть, съ параличомъ въ головѣ, мучитъ дочь при себѣ, вотъ и все... А если что другое? Если не такъ?... Да что же мнѣ-то?... Вѣдь это же страна не Добчинскихъ и Бобчинскихъ, здѣсь каждый живетъ по своему, какъ ему угодно. И вдругъ я съ своимъ любопытствомъ... Какъ это не деликатно, глупо!--
   Я злился на себя и не могъ успокоиться, не могъ не злиться, уйти и не возвращаться къ скорбнымъ пѣснямъ. Мнѣ было совѣстно самому предъ собой, за свои подоконныя томленія, за свои назойливыя домогательства неизвѣстно чего. И какъ это нахально должно ей казаться! Она ужь замѣтила меня: каждый вечеръ я являюсь ей словно привидѣніе, и кажется она чаще стала выглядывать въ окно. Глупо...
   Я уходилъ домой совсѣмъ разстроенный, раздраженный, принимался читать, а въ ушахъ звенѣли чудные, очаровательные мотивы, мерещилась стройная худенькая фигурка, гибко склоненная на подоконникъ...
   Хоть бы взглянуть что за лицо, думалось мнѣ, и опять начиналъ я бранить себя. Люди, можетъ-быть, только покоя и искали, а я вотъ лѣзу: покажи мнѣ этихъ людей... Очень нужно!
   Я сталъ прислушиваться къ говору Русскихъ въ надеждѣ услышать отъ нихъ что-нибудь объ этимъ семействѣ; сяросатъ прямо было совѣстно, неловко, словно а уже сознавалъ за собой какую-то вину предъ этою семьей и боялся какъ бы не обнаружить ея. И здѣсь мои ожиданія не оправдались. Весь русскій кружокъ былъ на перечетъ извѣстенъ, а наи и не упоминали никогда, какъ будто не было ихъ вовсе. Никому и въ голову не приходило разузнавать кто онѣ, зачѣмъ, почему. Мнѣ еще пуще сдѣлалось гадко и досадно.
   -- Вѣдь вотъ не интересуются же они, не стараются проникнуть куда нельзя, куда не слѣдуетъ проникать, и ничего, обходятся; а меня вотъ за душу тянетъ! Не приду больше! Прощай, незнакомка, спасибо тебѣ за твои пѣсенки.
   На другой день я въ самомъ дѣлѣ не пошелъ къ палисаднику, но вышло еще хуже: изъ моихъ оковъ можно было слышать пѣніе также отчетливо какъ на мѣстѣ моего непрошеннаго рыцарства. Мнѣ только досаднѣе становилось что не вижу какъ она выглядываетъ въ окно, но слышу ея голосъ такъ близко какъ это возможно, и какъ, кромѣ меня, никто ея не слушаетъ.
   Слѣдующій день я ждалъ съ нетерпѣніемъ когда наступитъ тьма и прохлада, и откроются таинственные ставни, и польются знакомые страстные звуки глубокаго унынья, и выглянетъ на мгновенье та загадочная дѣвушка о которой я такъ много и такъ глупо думаю. Предъ вечеромъ зашелъ ко мнѣ докторъ Стренковскій, знавшій весь городъ какъ свои пальцы и всѣмъ новичкамъ служившій справочнымъ мѣстомъ. Прежде чѣмъ въ городскомъ листкѣ появлялась фамилія русскаго путешественника, онъ уже звалъ всю подноготную, всѣ цѣли и намѣренія его, и какъ можно поскорѣе спѣшилъ занять у него двадцать пять франковъ чтобы никогда ихъ, разумѣется, не отдавать. Случалось что на вопросъ какъ вы думаете о такомъ-то Русскомъ, онъ съ невозмутимымъ спокойствіемъ отвѣчалъ:
   -- Я не могъ занять у него ни одного сантима.
   Несмотря на эту непріятную привычку, докторъ Стренковскій пользовался общею симпатіей Русскихъ и всюду умѣлъ сдѣлаться нужнымъ, своимъ человѣкомъ, посвященнымъ въ интимныя дѣла всѣхъ и каждаго. Богъ знаетъ къ какой національности онъ принадлежалъ; по наружности онъ походилъ на Татарина, по ухваткамъ (у него были именно ухватки, а не манеры) напоминалъ прожженнаго Еврея, по болтливости Французъ, по знанію своей спеціальности аккуратный и тупо-раздумчивый Нѣмецъ. Пріѣхалъ онъ сюда изъ Россіи, гдѣ ему не повезло, пріѣхалъ на самый непродолжительный срокъ; да вотъ уже лѣтъ восемь живетъ здѣсь, какъ видно ко двору пришелся. Онъ былъ вѣчный одиночка, велъ студенческую, безпорядочную жизнь, никогда не могъ остепениться и имѣть хоть лишній грошъ въ карманѣ на завтрашній день. Его такъ и знали и"мъ именемъ "вѣтрогона". Самая привычка къ перехватыванью чужихъ денегъ развилась въ немъ по самому искреннему непониманію ихъ цѣны. Когда у него были деньги, каждый могъ занимать у него на тѣхъ же условіяхъ, и чудакъ никогда еще въ жизни не могъ никому отказать въ нихъ. Лѣчилъ онъ почти заурядъ безплатно, да еще и на лѣкарства раздавалъ свои деньги, а самъ въ то же время по цѣлому году не оплачивалъ квартиры, да и ночевалъ-то въ ней едва ли болѣе пяти разъ въ годъ: гдѣ застрянетъ на вечерѣ, тамъ и выспится, а застревалъ онъ гдѣ-нибудь непремѣнно каждый день. То студентка пригласитъ его объяснить какую-нибудь не дающуюся задачу, то отправится съ барынями на прогулку, то обѣгаетъ больныхъ, то шумитъ на собраніи рабочихъ соціялъ-демократовъ, то глядишь торчитъ у какого-нибудь туза-путешественника и пересказываетъ ему примѣчательности города. Вообще докторъ Стренковскій гораздо болѣе былъ человѣкъ хорошій чѣмъ дурной. Онъ часто заходилъ ко мнѣ, разказывалъ о всѣхъ Русскихъ съ ядовитою и сдержанною ироніей; особенно доставалось отъ него нашимъ, какъ онъ выражался, "кружевнымъ барынямъ"; въ нихъ онъ постоянно влюблялся и доходилъ нерѣдко до страстнаго ожесточенія; отъ одной "кружевницы" онъ хотѣлъ даже бѣжать въ Америку землю рыть, но такъ какъ это не возбраняется законами и Россійской Имперіи, то ему совѣстно стало именно для этой цѣли бѣжать въ Америку; другаго мускульнаго труда онъ не могъ прибрать себѣ по силамъ.
   Однажды какъ-то онъ назвалъ совсѣмъ новую фамилію: я такъ и вздрогнулъ, похолодѣлъ весь и не умѣлъ воспользоваться случаемъ для утоленія своего любопытства.
   Отправляясь съ докторомъ на прогулку, я нарочно повелъ его мимо ихъ дома. Съ замирающимъ сердцемъ слѣдилъ я за нимъ. Онъ глянулъ на окна, скривилъ губы и съ минуту шелъ молча, не рѣшаясь заговорить.
   -- Вотъ, батюшка, эти Чужаевы, началъ онъ указавъ глазами на окна, -- не приведи васъ Господь...
   -- Что такое?
   -- Остерегайтесь.... Я одинъ разъ у старухи былъ, а ужь другой не пошелъ.... Двадцать франковъ отсылала, а все-таки не пошелъ.
   -- Отчего, докторъ?
   -- Страшно. У ней дочь.... Славная дѣвица.... поетъ какъ ангелъ. Должно-быть у нихъ очень большое несчастье... Онѣ никого не принимаютъ. Ходитъ къ нимъ одинъ старикъ-профессоръ, должно-быть уроки даетъ дочери.... Знаете какъ-то и неловко одному знакомиться съ такимъ домомъ. Я ужь подбивалъ Русскихъ, нейдутъ.... Ну, это понятно: демократическія тенденціи мѣшаютъ. А между тѣмъ старуха, какъ есть либералъ-баба, а дочь совсѣмъ красная. Я ужь и это говорилъ нашимъ: такъ нѣтъ, куда тебѣ! А все дѣло-то въ томъ, изволите видѣть, что она не поетъ: "Долго насъ помѣщики душили"; ну, значитъ, не изъ нашихъ.... А ты вотъ хоть лопни, да пой нашъ эту пѣсню.... И пѣли, батюшка, такія же помѣщицы пѣли; усядутся бывало на окнахъ да и вопятъ на весь городъ. Удивительно какъ это у русскаго человѣка мало политическаго смысла и гордости! Ну, кто имъ далъ средства здѣсь жуировать! Крѣпостное право, мужицкій оброкъ... И они же поютъ. Ужь какъ я бывало лаялся съ ними за эту пѣсню: ужь больно она не къ лицу имъ была, а вѣдь ничего не взялъ, не послалъ имъ Господъ и этого вразумленія. А тутъ вотъ обходятъ, какъ язву, прелестнѣйшую дѣвушку только за то что у ней больше здраваго смысла чѣмъ у нихъ. Вотъ подите вы, проповѣдуйте логику такому народу. Этого и на Огненной Землѣ не увидишь, больно ужь не обычно....
   -- А хороша эта дѣвушка, докторъ?
   -- Магически-хороша! Очаровательна!... Отъ нея надо сейчасъ же уйти.... Лишнюю минуту остался возлѣ ней, и пропалъ! Сотретъ, смелетъ тебя въ пепелъ и на вѣтеръ пуститъ.... Удивительно хороша! Такъ и чуешь что горе тебѣ бѣдному.... Я ужь какъ слабость этакую за собой знаю, такъ прежде всего въ такихъ случаяхъ вопросъ себѣ ставлю: сшибетъ или нѣтъ? Опять же тутъ и обстановка другая.... Вонъ тѣ кружевницы что по гостиницамъ шляются да надъ Альпами обмороки дѣлаютъ, тѣхъ я ужь знаю, изучалъ, привыкъ къ немъ... знаю что имъ нужны дорожныя приключенія, сильныя страсти, да все это такъ, чтобъ и волки были сыты, и овцы цѣлы. Ну, а Чужаева это другой сортъ.... Тутъ вся твоя опытность рухнетъ и самъ ты голову сломишь.... Остерегись, обойди.... Тутъ страшно....
   -- Странно, докторъ, вы даже не допускаете простаго знакомства, ни малѣйшаго самообладанія предъ хорошенькою женщиной. Это ужь слишкомъ....
   -- Ну, да, да.... Этакъ-то всѣ вы мастера лгать сами предъ собой: я-ста да я-ста! А какъ привелось молодцу за себя постоять, глянь, анъ ужь у него и ярмо на шеѣ... Эхъ, полно лукавить!... Я всю жизнь ходилъ по этимъ дѣламъ, видалъ и знавалъ не такихъ богатырей, сваливались. А впрочемъ желаю вамъ успѣха.... Вы можете видѣть ее каждый день, въ шесть часовъ утра, на озерѣ. Она купаться ходитъ -- иногда одна, иногда съ горничной, которая по-русски ничего не понимаетъ. А теперь позвольте засвидѣтельствовать вамъ свое почтеніе.... Завтра я къ вамъ забѣгу поболтать, а сегодня я обѣщалъ съ помѣщицами пѣть пѣсню и пить пиво... Что дѣлать? Надо хоть этимъ жизнь наполнять....
   -- Вы участвуете, докторъ, въ ихъ кружкѣ?
   -- Нѣтъ-съ, а только созерцаю ихъ участіе. Самъ я веду дѣло, да не по-ихнему. Я въ одиночку, безо всякихъ рапортовъ и программъ, какъ Богъ на душу пошлетъ... Очень ужь я боюсь этихъ "кружковъ": такъ вотъ тебѣ и думается что сейчасъ тебя, раба Божьего, схватятъ, подведутъ и упекутъ, и не озаритъ тебя сила всевышняя, и во всю жизнь не поймешь ты какъ, за что и почему. Да и глулыхъ-то слишкомъ ужь урожай великъ, совѣстно съ ними.... Вѣдь вотъ у меня борода ужь большая, лысина, скоро глупѣть начну, обращаться въ младенчество.... не могу же я.... Ну, согласитесь что не могу....
   Онъ разсмѣялся, пожалъ мнѣ руку и побѣжалъ въ гору, къ соотечественникамъ. Милый человѣкъ этотъ докторъ, но смѣхъ у него нехорошій, больной. Нужно было много перестрадать сперва чтобы такъ смѣяться, и изъ цѣлой жизни сдѣлать одно шутовство.
   Все что онъ сообщилъ мнѣ о Чужаевыхъ, подстрекнуло меня еще сильнѣе на знакомство съ ними, тѣмъ болѣе что этому не могли помѣшать никакія демократическія воззрѣнія. Докторъ былъ очень остороженъ со мной, онъ не разказалъ мнѣ ни одного эпизода изъ жизни Чужаевыхъ, хотя навѣрно звалъ если не всю біографію ихъ, то по крайней мѣрѣ причину ихъ побѣга изъ Россіи. Онъ поглядывалъ на меня подозрительно, какъ бы опасаясь что его добрые совѣты не помогутъ, не остановятъ меня вовремя, не предупредятъ опасности.
   Вечеромъ я снова отправился къ палисаднику, прослушалъ нѣсколько арій и съ нетерпѣніемъ ожидалъ когда она перейдетъ въ крайнюю комнату, о двухъ окнахъ, въ которыхъ часто показывалась ея головка.
   Наконецъ зала стемнѣла, крайнія два окна освѣтились и на красноватомъ фонѣ ихъ замелькала стройная женская тѣнь.
   Она глянула въ окно. Мной овладѣла оторопь, странная, необъяснимая.
   -- Правда ли, сосѣдка, что вы Русская? спросилъ я ни съ того, ни съ сего.
   -- А правду ли, сосѣдъ, говорятъ: что знаешь, про то не спрашивай, насмѣшливо поддразнивая, отвѣчалъ звучный и нѣжный голосъ.
   -- Не мѣшаетъ увѣриться. А познакомиться съ вами можно?
   -- Зачѣмъ?
   -- Да хоть бы за тѣмъ чтобъ вы позволили слушать ваше пѣніе въ комнатѣ, а не здѣсь.
   -- А вы музыкантъ? любитель? Я боюсь критики....
   -- Это предлогъ....
   -- Пожалуй, да. Кажется, я сама большая и въ правѣ держать себя какъ мнѣ угодно....
   -- Еще бы!
   -- Благодарю за вниманіе, сосѣдъ! Адьё!
   Она быстро хлопнула рамой и опустила стору.
   По дѣломъ! проурчалъ я себѣ въ назиданіе, и минутъ десять еще простоялъ на мѣстѣ, въ ожиданіи, авось, не откроется ли снова окно. Но скоро послѣдняя лампа потухла.
   

II.

   Мнѣ было очень досадно на самого себя; неудачное знакомство съ таинственною отшельницей раздражало и волновало меня. Какъ ни терялся въ своихъ догадкахъ, но изъ нихъ ничего не вышло. Отчего онѣ эмигрировали? Что съ ними было? Не участвовали же онѣ въ какихъ нибудь кружкахъ, не занимались же революціей гдѣ-нибудь въ комнаткѣ седьмаго этажа, за стаканами пива.
   На другой день, рано утромъ пошелъ я на озеро. Чудно-хорошо было утро. Свѣтло-зеленая широкая полоса воды скрывалась подъ густыми глыбами тумана; кругомъ стояли громадныя горы; снѣжные лики ихъ ярко окрашены косыми утренними лучами солнца; по горнымъ тропинкамъ, между гущами ельника бродилъ скотъ; свирѣль гудѣла; хлопалъ бичъ пастуха. Старыя сосны угрюмо клонились надъ озеромъ; множество птицъ пересвистывались кругомъ. Изрѣдка наступали минуты беззвучной тишины, слышенъ былъ только далекій плескъ веселъ скрытой въ туманѣ ладьи, да прошли Италіянцы-камнеломы въ горы съ громкими пѣснями.
   Болѣе часу прошло въ ожиданіи непріятной борьбы нерѣшимости: то мучило меня сознаніе глупости, смѣшное положеніе и нетерпѣливая возня смутныхъ надеждъ, то думалось о безцѣльности предпріятія, на которое не стоитъ тратить время, тѣмъ болѣе что были дѣла и очень важныя. Да и къ чему было заводить знакомство, да еще такимъ дикимъ путемъ, когда и въ городѣ-то всего придется провести двѣ-три недѣли? Все это меня смущало и стыдило. Я утѣшалъ себя лишь тѣмъ что объ этомъ никто не узнаетъ.
   Но я до сихъ поръ ничего не сказалъ о томъ какимъ образомъ я самъ очутился за границей, и какія это важныя дѣла имѣлъ я въ виду.
   Бываютъ положенія въ которыхъ человѣкъ самъ затрудняется назвать опредѣленную причину своихъ неудачъ, бѣдствій и непримиримаго болѣзненнаго разлада со всѣмъ окружающимъ. Въ послѣдніе годы много русскихъ людей пережили этотъ тяжелый кризисъ, многимъ изъ нихъ приходилось рѣшать тревожный вопросъ: жить или нежить. Они совсѣмъ уединенно стояли внѣ общаго уровня жизни, и въ этомъ главный источникъ ихъ вражды къ обществу, ко всякой практической дѣятельности. Скоро мы увидѣли себя далеко отброшенными за черту реальной жизни. Мы стали на распутьѣ и принуждены были гадать, какъ сказочные дураки, въ какую сторону лучше пойти.
   Противъ васъ сурово возставалъ общественный строй. Наши усилія вѣнчались самоубійствомъ, побѣгомъ въ Америку, въ Швейцарію, куда попало, куда глаза глядятъ.
   На чужой сторонѣ мы почувствовали себя свободными, хотя свобода эта не заходила дальше права на голодную смерть: у насъ не было ни силы, ни знаній. Все ваше образованіе ограничивалось легкимъ чтеніемъ, наборомъ отвлеченныхъ принциповъ и идеаловъ которые мы не могли провести въ жизнь. Такимъ образомъ, на чужой сторонѣ многіе изъ васъ погибли, слились съ круга, а вмѣсто служенія какому-нибудь дѣлу, подбирали толпу неразвитыхъ фразеровъ и утѣшали ихъ своимъ краснорѣчіемъ, проектируя тысячи разнородныхъ программъ общечеловѣческаго счастія и не умѣя заработать себѣ куска хлѣба. Тутъ намъ никто не мѣшалъ доказать свою солидарность съ рабочими: мы сами не умѣли поднять молота. Тутъ намъ никто не запрещалъ высказывать свои мысли: вамъ нечего было сказать. Оставалось пугать соотечественниковъ близостію соціальнаго переворота. Мы полагали что изумимъ Европу своимъ появленіемъ, что займемъ въ ней высокія роли и совершимъ свое дѣло при громѣ рукоплесканій. Ничего подобнаго не случилось. Признавая принципъ равенства и братства, мы искали отличія, исключительной высоты положенія, и невыносимо страдали когда видѣли себя дѣйствительно-уравненными съ толпой.
   Очутясь "на свободѣ", мы растерялись и очень простодушно полагали найти себѣ мѣсто съ приличнымъ жалованьемъ; оказалось что на свободѣ жалованья нѣтъ, а есть только заработная плата и десятки тысячъ праздныхъ рукъ предлагающихъ свои услуги. Это случилось во время кризиса промышленности, фабричныя производства стали, рабочіе буквально умирали съ голоду. Ежедневные митинги искусственною экзальтаціей ораторовъ воодушевляли толпу на минуту, за которою слѣдовала естественная реакція глубокой и неисходной апатіи. Время было трудное. Намъ, неучамъ, нечего было и думать о заработкѣ, но за то намъ открылась трибуна. Мы могли агитировать въ печати. Этотъ путь былъ особенно привлекателенъ для насъ, какъ нельзя болѣе способныхъ къ легкому успѣху безотвѣтной болтовни, но и этимъ многіе не могли соблазниться по незнанію языка и полному незнакомству съ положеніемъ дѣлъ.
   Мнѣ это удалось. Въ нѣсколько собраній я достаточно овладѣлъ вопросомъ; помѣстилъ нѣсколько статей въ Volks-Staat, Gleichheit, Tagwacht, обратившихъ на себя вниманіе; одна изъ нихъ прочтена была на многолюдномъ собраніи, среди громкихъ аплодисментовъ. Съ моимъ именемъ стали носиться. Мое появленіе въ собраніи стало принимать характеръ какого-то праздника. Ждали моей рѣчи.
   Я энергично принялся за работу, слѣдилъ за всѣми отраслями фабричной промышленности, наблюдалъ жизнь рабочихъ, со многими изъ нихъ сошелся, внимательно собиралъ ихъ заявленія и такимъ образомъ угадывалъ ихъ цѣли въ ближайшемъ будущемъ. Въ этомъ была вся моя сила и популярность. Кружокъ соотечественниковъ, вначалѣ благоговѣвшій предъ моею дѣятельностью и энергіей, вскорѣ разглядѣлъ во мнѣ фата и буржуа погрязшаго въ аристократическихъ привычкахъ, не умѣющаго цѣнить ихъ признательность. Случилось тутъ нѣчто похожее на Крыловскихъ лягушекъ, обсѣвшихъ чурбанъ и не нашедшихъ въ немъ ничего страшнаго и подавляющаго. Оказалось что я даже не особенно силенъ въ соціологіи вообще: признаю авторитеты, ношу чистое бѣлье и плачу свои долги, вообще я оказался дрянцо-человѣкъ, глупый космополитъ, легалистъ, для личнаго успѣха готовый поставить на карту все дѣло рабочихъ. Многіе шли еще дальше и съ важностью провозглашали меня шпіономъ правительства.
   Я впрочемъ не оскорблялся ихъ мелкою завистью и злобой, охотно посѣщалъ ихъ кружокъ, затаивъ горькую увѣренность что не услышу ни одного путнаго слова, не встрѣчу ни одной головы въ пространныхъ потьмахъ которой заболталась бы хоть одна случайная мысленка. Я никогда не оскорблялъ ихъ своимъ откровеннымъ признаніемъ, никогда не падалъ духомъ отъ бѣшенства ихъ дури; всячески прикидывался своимъ человѣкомъ и пѣлъ съ ними ту отчаянную пѣснь, которая такъ нравилась моему пріятелю доктору. Я пилъ съ ними пиво и разсуждалъ о грозной будущности Россіи. Я не смѣялся и не плакалъ когда они строчили народныя книжки, стараясь соблазнить здравый смыслъ мужика идеаломъ тунеядства. "И зажилъ бы мужичокъ припѣваючи", писалъ одинъ изъ этихъ господъ, соблазняя мужичковъ,-- "зажилъ бы жизнью развеселою... не мѣдными грошами, а червонцами золотыми мошна бы его была полна. Скотины всякой да птицы домашней у него и счету не было бы. За столомъ у него мяса всякія, да пироги именинные, да вина сладкія отъ зари до зари не снимались бы. И ѣлъ бы и пилъ бы онъ сколько въ брюхо влѣзетъ, а работалъ бы столько сколько самъ захочетъ. И никто бы и ни въ чемъ неволить его не смѣлъ: хоть -- ѣшь, хоть -- на печи лежи.. Распречудесяое житье!" {Изъ брошюры извѣстнаго Ткачева.}
   И когда эти строки читались въ нашемъ кружкѣ, и когда этому "распречудесному житью" раздавались шальные аплодисменты, я только краснѣлъ за свое присутствіе и глубже понималъ почему они ненавидятъ меня. Я даже пріискивалъ имъ оправданіе въ дѣтскомъ недомысліи и задорѣ. Пока тяготѣло надъ ними обаяніе родины, они тосковали по свободѣ, а когда сорвались на свободу, сдѣлались деспотами да еще глупыми. Кто не подходитъ подъ общую мѣрку ихъ недомыслія и цинизма былъ врагъ ихъ, врагъ дѣда, легалистъ, негодяй, шпіонъ. Скоро между нами установились наконецъ самыя опредѣленныя отношенія. Мы стали чужими. Особенно помогло этому мое знакомство съ Чужаевыми, ставшее неисчерпаемымъ источникомъ самыхъ развязныхъ сплетенъ.
   Вотъ при какихъ обстоятельствахъ сидѣлъ я на берегу озера, въ ожиданіи когда пройдетъ интересная незнакомка. Мнѣ было скучно именно отъ пустоты личной жизни, отъ пустоты русскаго кружка, въ которомъ я искалъ какого-нибудь содержанія. Не было у меня ничего близкаго, дорогаго, ободряющаго.
   Мнѣ было непріятно и мое мальчишеское увлеченіе, это ожиданіе на озерѣ. Притомъ же меня могли видѣть, могли разгласить что я ищу любви, слѣдовательно я не соціалъ-демократъ, а буржуа въ демократической шкурѣ. Это могло повредить мнѣ въ дальнѣйшемъ успѣхѣ у рабочихъ. Я поднялся, и вздохнувъ отъ всей внутренней пустоты думалъ уже отправиться домой. Въ эти время я замѣтилъ мою барышню. Она переходила мостъ мнѣ на встрѣчу. Нѣсколько мгновеній я смотрѣлъ на нее безсознательно пока большіе синіе глаза ея недоумѣло остановились на мнѣ. Она въ самомъ дѣлѣ была магически хороша, какъ говорилъ докторъ, и трудно было бы опредѣлить въ чемъ собственно заключалась эта прелесть. Лицо ея приняло холодное, сдержанное выраженіе, брови слегка нахмурились; сжатыя, немного закушенныя губы не скрывали досады.
   -- Здравствуйте, сосѣдка! проговорилъ я.
   Она вскинула на меня глаза свои и равнодушно отвѣтила:
   -- Здравствуйте, сосѣдъ!
   "Чортъ знаетъ, какъ это глупо!" думалось мнѣ.
   Она еще пуще нахмурилась и ускорила шагъ.
   -- За что вы меня прогнали вчера?
   -- Какъ? Я? Васъ прогнала? Не понимаю, пожавъ плечиками, возразила она.-- Вы у васъ не были.
   -- Да, но просилъ позволенія быть.
   -- Зачѣмъ? Вамъ у васъ скучно будетъ. Мама нездорова, а я.... Что вамъ во мнѣ?
   Она смѣло, вызывательно глянула мнѣ въ лицо и пріостановилась ожидая отвѣта.
   Положеніе мое съ каждою минутой видимо глупѣло. Не вдругъ, съ тяжелымъ усиліемъ удалось вамъ разговориться. Она не спрашивала, кто я, откуда, зачѣмъ здѣсь болтаюсь. Передавала больше свои впечатлѣнія, вспоминала Россію, жаловалась на скуку.
   -- Вольно же вамъ ни съ кѣмъ не знакомиться, замѣтилъ я: -- здѣсь много Русскихъ.
   -- Вотъ этого-то я и боюсь, отвѣчала она: -- я очень интересовалась ими и желала знакомства, но... они всѣ такіе... странные. Живутъ по своимъ правиламъ и вносятъ ихъ въ каждый домъ, да еще оскорбляются если ихъ правилъ не хотятъ принять. А это ужь ведетъ къ неудовольствіямъ. Мы очень сочувствуемъ имъ. Мы совсѣмъ не такіе аристократы какъ они думаютъ, но мы многаго не можемъ выносить, что у нихъ такъ обыкновенно, и не считаемъ нужнымъ принуждать себя къ этому. Мы не вступаемся ни въ чью жизнь, и кажется имѣемъ право на то же и отъ другихъ.
   -- Все это такъ. Но вы сами же говорите: вамъ скучно здѣсь.
   -- Да. Но вѣдь скука ни къ чему не обязываетъ, а тамъ могутъ завязаться Богъ знаетъ какія отношенія... Я этого боюсь.
   -- Васъ слишкомъ напугали Русскими. Они не такъ дурны какъ о нихъ говорятъ здѣсь.
   -- А скажите, сосѣдъ, когда это у васъ будетъ собраніе соціалъ-демократовъ?
   -- Дней черезъ восемь...
   -- Можно тамъ быть?
   -- Сдѣлайте одолженіе.
   -- И вы будете говорить вашу рѣчь?
   Кровь такъ и хлынула мнѣ въ лицо. Мнѣ было очень пріятно что она обо мнѣ знаетъ.
   -- Да, я буду говорить, отвѣчалъ я.
   -- Знаете... Какъ-то порывисто начала она и весело, неудержимо разсмѣялась, закрывъ руками лицо свое.
   -- Маѣ было очень странно видѣть васъ подъ окномъ у себя. Вѣдь ваша фамилія Жерновъ?
   -- Да, Жерновъ.
   -- Ну, вотъ... Я читала ваши статьи и просила нѣкоторыхъ лицъ показать мнѣ г. Жернова... Русскій и такъ успѣшно агитируетъ, вездѣ о немъ говорятъ... Словомъ, г. Жерновъ меня очень интересовалъ... И вдругъ, вечеромъ мнѣ говорятъ что г. Жерновъ стоитъ у палисадника и слушаетъ мои пѣсни... Мама и теперь не вѣритъ что это вы, а думаетъ что политехникъ какой-нибудь... Здѣсь ихъ много...
   Мы дошли до купальни.
   -- Видите что, Monsieur Жерновъ, задумчиво и медленно проговорила она: -- я не смѣю васъ пригласить къ себѣ, но очень рада что вы разговорились. Я скажу мамѣ и думаю что она не будетъ противъ... Тогда я вамъ дать знать... Я очень люблю мою маму... Я очень много предъ ней виновата... Надо же ее покоить, оберегать... Во всякомъ случаѣ мы еще увидимся, да... До свиданья, мсьё Жерновъ!
   Она протянула мнѣ свою руку. Я проводилъ ее взглядомъ, пока она скрылась за дверью купальни, и пошелъ домой, не слыша подъ собой земли отъ какого-то дикаго порыва удовольствія.
   Вотъ это хорошо, просто, безо всякихъ вычуръ и жеманства, думалось мнѣ, но тотчасъ же въ голову ворвалась другая мысль, гадкая, безпокойная: эта Чужаева въ моемъ представленіи какъ будто уже сбивалась на знакомый типъ Ясской барыни ищущей героя и простоумно мечтающей аощрять его своими ласками на великіе гражданскіе подвиги.
   Но я тотчасъ же постарался увѣрить себя въ ошибочномъ заключеніи относительно Чужаевой. Произведенное ею радостное впечатлѣніе подавляло всѣ догадки и предположенія. Я очень, очень доволенъ что познакомился съ милою дѣвушкой, которая такъ магически хороша, проста, привѣтлива. гто-то чарующее, обаятельно сильное чуялось въ ней. Но, должно-бытъ, она очень несчастна. Красивое, строго рѣшительное лицо ея, по временамъ, неожиданно принимало пугливо растерянный видъ; какое-то безнадежное уныніе омрачало ея веселый, свѣтлый взглядъ; губы такъ строго, такъ надменно сжимались, и проступала на нихъ нехорошая усмѣшка безсилія и тоски. Что-нибудь у ней горькое есть на душѣ что щемитъ и давитъ ее безпрестанно, и нѣтъ у ней силъ побороть это гадкое чувство и забыть все старое горе. Да, хороша! Это не пустая, кукольная, пряничная красота, сильная лукавымъ кокетствомъ, а подч