Доде Альфонс
Ultima

Lib.ru/Классика: [Регистрация] [Найти] [Рейтинги] [Обсуждения] [Новинки] [Обзоры] [Помощь]
Скачать FB2

 Ваша оценка:
  • Аннотация:
    Рассказ о последних днях жизни давнего друга Доде писателя Эдмона де Гонкура. Текст издания: журнал "Вѣстникъ Иностранной Литературы", No 9, 1896.

Ultima
Альфонса Додэ.

   Для друзей Эдмона де-Гонкура, и только для нихъ однихъ, ибо другимъ эти страницы показались бы ребяческими, какъ и вообще все, что нѣжно, разсказываю я здѣсь о послѣднемъ пребываніи въ Шанрозе знаменитаго писателя, вѣрнѣе сказать, о его послѣднихъ мгновеніяхъ. Пребываніе это было до того кратковременно, съ вечера субботы до ранняго утра въ четвергъ, что мнѣ удалось, провѣривши свои воспоминанія воспоминаніями окружавшихъ меня людей, придать моему разсказу ту форму дневника, живую и интимную, которую онъ любилъ болѣе всѣхъ другихъ формъ, за ея теплую задушевность, за ея гибкость, за то, что она всего ближе къ правдѣ, почти неразрывна съ нею. Онъ самъ употребилъ эту же самую форму, когда онъ написалъ для насъ разсказъ о смерти своего брата, этотъ нетлѣнный шедевръ состраданія и проницательности. Я ничуть не имѣю претензіи написать что-либо столь же поразительное и глубокое, какъ эти листки Дневника Гонкуровъ, іюнь 1870 года, но, какъ нѣжный другъ и свидѣтель, я хочу попытаться сдѣлать для него то, что онъ сдѣлалъ для своего брата Жюля.

* * *

Суббота, 11 іюля, вечеромъ.

   Эдмонъ де-Гонкуръ пріѣхалъ сегодня въ шесть часовъ вечера. Я выѣхалъ къ нему на встрѣчу на станцію Рисъ-Оранжиса, въ десяти минутахъ отъ Шанрозе, по ту сторону Сены, въ ландо, запряженномъ двумя лошадьми, которыхъ я держу на дачѣ все лѣто съ тѣхъ поръ, какъ ноги мои стали лѣниться. Празднества 14 іюля, переполненіе вагоновъ и вокзаловъ задержали поѣздъ, запоздавшій на полчаса... Наконецъ, рѣшетка открывается, народъ валитъ валомъ, безъ конца, а моего Большого все не видать... Что случилось? Я начинаю тревожиться, зная, что у него имѣются непріятности, крупныя непріятности, недавно причиненныя ему его проклятымъ "Дневникомъ". Лишь бы только онъ не захворалъ; въ своемъ послѣднемъ письмѣ онъ писалъ намъ, что ему грозитъ припадокъ печени. Но нѣтъ. Кучеръ весело обернулся ко мнѣ на своихъ козлахъ и говоритъ: "А вотъ и господинъ де-Гонкуръ!" Онъ привѣтливъ и щедръ и всѣ мои домашніе обожаютъ его.
   Первымъ показывается мой сынъ Люсьенъ, встрѣтившійся съ нимъ на Ліонскомъ вокзалѣ; онъ несетъ мѣшокъ изъ красной кожи, хорошо мнѣ знакомый и заставляющій меня любовно засмѣяться. Помимо человѣческаго лица, рядомъ съ нимъ, и, быть можетъ, гораздо значительнѣе его, каждый изъ насъ обладаетъ тѣмъ, что я назову нашими маленькими обликами, тѣмъ отпечаткомъ насъ самихъ, нашихъ жестовъ и манеръ, что мы оставляемъ на всѣхъ предметахъ, постоянно намъ служащихъ. Когда кто-нибудь, кого мы сильно любимъ, исчезаетъ, покидаетъ насъ на всегда, часто бываетъ, что видъ садовой шляпы на вѣшалкѣ, или сломанныхъ очковъ, случайно найденныхъ въ глубинѣ ящика, вызываетъ его передъ нами яснѣе портрета и, главное, гораздо болѣе трогаетъ насъ. Для меня вотъ этотъ маленькій красный мѣшокъ, такъ часто видѣнный мною на дорогѣ въ Шанрозе, это весь Гонкуръ въ пути, Гонкуръ, растерянный на желѣзнодорожныхъ станціяхъ, это его отвращеніе къ толпѣ и къ толкотнѣ, лихорадочно-тревожныя движенія его рукъ, его длинныхъ гибкихъ рукъ прирожденнаго артиста. Въ эту минуту я вижу, какъ эти его бѣдныя, милыя руки, свободныя отъ ноши и трепещущія, нетерпѣливо волнуются тамъ, вдали.
   -- Да что съ вами случилось, мой Гонкуръ?
   Онъ кричитъ мнѣ издали:
   -- Mon petit, они затеряли мой чемоданъ... Бываютъ же такіе мѣсяцы, когда вамъ не везетъ.
   И пока онъ продолжаетъ объясняться съ желѣзнодорожными служащими, я любуюсь его отважной крѣпостью, гибкостью его фигуры, такъ что, несмотря на его 74 года, ему нельзя дать и пятидесяти. Твердый на ногахъ и прямой, въ сѣромъ костюмѣ и въ маленькой шляпѣ изъ коричневой соломы, никогда не казался онъ мнѣ моложе, чѣмъ сегодня.
   Къ счастью, чемоданъ не пропалъ, а только прибудетъ съ вечернимъ поѣздомъ; кучеръ съѣздитъ за нимъ. Успокоенный Гонкуръ садится въ экипажъ, мы цѣлуемся и ландо отъѣзжаетъ. Вблизи у нашего друга видъ не такъ ужь хорошъ. Я нахожу его взоръ возбужденнымъ, тревожнымъ, а кожу горячей. Онъ нервно заговариваетъ:
   -- Ахъ! да, тьма непріятностей, и какихъ еще... Жеффруа говорилъ, вѣдь, вамъ, да?.. Пропустили строчку въ моемъ текстѣ, а какая изъ-за этого чепуха вышла... Сколько я разобидѣлъ честныхъ людей, самъ того не желая. И пошли угрозы процессовъ, сколько пришлось изъять томовъ изъ обращенія; да еще этотъ Фаскелль съ своимъ спокойнымъ видомъ... А я провелъ двѣ безсонныя ночи, переворачиваясь съ боку на бокъ до того, что всю рубашку въ веревку свилъ... Такъ ужь и думалъ, что быть со мной припадку. Но нѣтъ... Какъ будто бы обойдется и такъ.
   Уже свѣжесть рѣки, черезъ которую мы переѣзжаемъ, обвѣвающая насъ точно вѣеромъ, аллея тополей, вся эта мирная атмосфера успокоиваетъ и смягчаетъ его.
   -- А вы, mon petit, какъ вы всѣ здѣсь поживаете? Леонъ все еще на морскомъ берегу, Люсьенъ говорилъ мнѣ... онъ сообщилъ мнѣ также о смерти вашего стараго Тима; вы, должно быть, были очень огорчены.
   -- Да, очень; мы были связаны сердечной дружбой цѣлыхъ тридцать пять лѣтъ. Теперь на югѣ у меня остался только одинъ другъ, Мистраль, а на сѣверѣ -- только вы.
   Экипажъ остановился, мы пріѣхали.
   Десятилѣтняя Эдмея, тоненькая и высокая въ своей англійской блузѣ, съ разбросанными по плечамъ прядями розово-золотистыхъ волосъ, кидается на шею къ своему крестному отцу.
   -- Здравствуй, крестный! Какъ твое здоровье?.. Знаешь, у кошки садовницы теперь котенокъ... О! такой хорошенькій, съ такими голубенькими глазками... А двухъ маленькихъ осликовъ остригли, а потомъ у васъ новая корова, она даетъ хорошее молоко, но она злая-презлая...
   Несмотря на весь свой интересъ къ этой мѣстной хроникѣ, Гонкуръ принужденъ прервать ее, чтобы раскланяться съ хозяйкой дома и ея матерью, г-жей А.... идущими къ нему на встрѣчу. Прежде чѣмъ подняться въ свою комнату, онъ посматриваетъ съ вожделѣніемъ изъ моего рабочаго кабинета на весь этотъ фонъ зелени, спускающійся къ Сенѣ.
   -- Послушайте, madame Додэ,-- Господи, мнѣ кажется, что я слышу его!-- не пройтись-ли намъ по саду... ну-ка, хозяинъ, берите меня подъ ручку...
   И вотъ мы бродимъ втроемъ по свѣтлымъ еще дорожкамъ, останавливаясь передъ клумбами, запахъ которыхъ испаряется въ жаркомъ воздухѣ кончающагося дня. Г-жа Додэ показываетъ ему свои розы, онъ разсказываетъ намъ о своихъ розахъ, о своихъ шпалерахъ, о рѣшетчатыхъ портикахъ его дома въ Отейлѣ, гдѣ у него въ настоящую минуту рабочіе починяютъ крышу. Къ счастію, у него тамъ осталась Пелагея, которая сторожитъ и смотритъ за всѣмъ и которой запрещено отлучаться подъ какимъ бы то ни было предлогомъ. И вдругъ, точно тревога о своемъ домѣ, не защищенномъ крышей, напоминаетъ ему о другихъ заботахъ, онъ возвращается къ непріятной исторіи, о которой онъ мнѣ только что говорилъ. Я чувствую, что ему неловко говорить намъ о новыхъ невзгодахъ, навлеченныхъ на него его Дневникомъ. Онъ несомнѣнно предвидитъ одинъ изъ тѣхъ дружескихъ споровъ, что не разъ происходили между нами на тотъ же самый сюжетъ, и которые могутъ всѣ резюмироваться слѣдующимъ образомъ:
   Я.-- Вы не достаточно провѣряете, мой Гонкуръ... вы принимаете за чистую монету все, что вамъ передаютъ.
   Гонкуръ.-- О! васъ-то послушать, такъ ничему и никогда не слѣдуетъ вѣрить...
   А затѣмъ, послѣ извѣстнаго обмѣна возраженій, онъ выпаливаетъ мнѣ прямо въ лицо, чтобы покончить съ этимъ:
   -- Во-первыхъ, mon petit, это чья вина?.. Не вы-ли заставили меня напечатать мой Дневникъ?
   -- Да, но я предполагалъ такъ, что вамъ не слѣдуетъ идти далѣе 71-го года, смерти Жюля, осады, коммуны... Въ этомъ мѣстѣ современной исторіи въ нѣкоторомъ родѣ переломъ, большая кладбищенская стѣна, усѣянная пулями, у которой все останавливается. Другая сторона за этой стѣной удалена отъ насъ на сто миль; эта же сторона совсѣмъ подъ рукой, безъ перспективы и отступленія назадъ, Я такъ и чувствовалъ, что, начиная съ этого пункта, васъ станутъ обвинять въ современномъ хроникерствѣ и сплетничаньи.
   -- А развѣ нельзя сказать того же самаго о Сенъ-Симонѣ?
   Этого спора, почти всегда одинаковаго, сегодня не будетъ. Другъ нашъ слишкомъ, очевидно, несчастливъ, особенно смущаютъ его ненависть и гнѣвъ, вызываемые противъ него его Дневникомъ; нѣкоторые доходятъ до того, что грозятъ ему процессомъ за диффамацію.
   -- А между тѣмъ я говорю одну лишь правду, или то, что я считаю правдой... я говорю ее о самыхъ дорогихъ мнѣ людяхъ, говорю ее о самомъ себѣ, какъ и о другихъ.
   И убѣжденный, даже простодушный тонъ этихъ словъ, а также сопровождающій ихъ прямой взглядъ честнаго человѣка непремѣнно оправдали бы его въ глазахъ его самыхъ ярыхъ враговъ.
   Но давно уже гонгъ подалъ сигналъ къ обѣду.
   -- Вотъ счастье, что мы одни!.. говоритъ Гонкуръ, садясь за столъ.
   А когда онъ узнаетъ, что намъ вздумалось пригласить двухъ или трехъ друзей литераторовъ для того, чтобы ему было у насъ веселѣе, онъ протестуетъ, предпочитая семейный кружокъ; довольно и того, что въ четвергъ будутъ гости.
   А между тѣмъ никто не любилъ такъ, какъ онъ, литературную бесѣду, эту умственную игру въ мячъ, когда улыбка слушателей разжигаетъ игроковъ, и мысли, и словечки перекрещиваются, точно подбрасываемыя воланами. Должно быть, сильно измѣнила, сильно омрачила его эта послѣдняя исторія съ его Дневникомъ, для того, чтобы внушить ему этотъ вкусъ къ одиночеству и къ тѣсному кружку за столомъ. Онъ -- такой утонченный артистъ, такой изъисканный цивилизованный человѣкъ, что меня удивило бы, если бы этотъ припадокъ нелюдимости продлился. Да вотъ ужь обѣдъ развеселилъ его, онъ ѣстъ съ аппетитомъ, чего съ нимъ давно не случалось: "всѣ эти дни, по его словамъ, его мучила только жажда, языкъ былъ сухой, во рту было горько и онъ питался въ ресторанѣ ломтемъ дыни и тарелкой супа изъ раковъ; а потомъ рюмочку тонкаго коньяку"...
   -- О! monsieur де-Гонкуръ...-- прерываетъ бабушка въ негодованіи.-- Для человѣка съ припадками печени!..
   -- Тѣмъ хуже, сударыня... Всѣ эти доктора насмѣшники. Стоитъ вамъ только захворать, какъ они выпытываютъ у васъ подъ секретомъ, что вы всего болѣе любите, и сейчасъ-же подло запрещаютъ вамъ именно ваши любимыя вещи. Это называется у нихъ слѣдовать извѣстному режиму.
   Споръ разгорается, переходитъ на другіе предметы. Передъ нами снова Гонкуръ хорошихъ минутъ, котораго знали только самые близкіе друзья, наивный и нѣжный, безъ угрюмости и подозрительности, но поразительно тонкой проницательности, отличающійся одному ему свойственной вооруженной чистосердечностью. Хроника событій Отейля и его виллы, банкетъ издателя Фаскелля, полъ-дня, проведенные имъ на дачѣ у его возлюбленнаго Мирбо въ обществѣ поэта Роберта де-Монтескью, его встрѣча за столомъ Жана Лоррэна съ ученѣйшимъ авторомъ, Афродиты", всѣ эти различные сюжеты дали пищу его уму вплоть до самаго конца обѣда, показавшагося намъ очень короткимъ. Ночь уже наступила, когда мы перешли на террасу, гдѣ остались очень недолго. Въ воздухѣ было душно. Безшумныя молніи прорѣзывали небо насквозь. Близь береговъ бассейновъ слышались хрустальныя ноты жабъ. Не знаю какъ, по поводу одного дружественнаго литератора, характеръ, нравственность и талантъ котораго вдругъ престранно измѣнились, мы заговорили объ этихъ превращеніяхъ, навязываемыхъ жизнью нѣкоторымъ людямъ посредствомъ различныхъ соприкосновеній и превратностей судьбы, и Гонкуръ вскричалъ, высовывая голову изъ "дачи", куда онъ зябко забился, несмотря на густоту воздуха:
   -- Эй! вы тамъ, mon petit, куда же вы дѣваете свою теорію, гласящую, что всѣ мы люди конченные, потому что начали очень рано печатать, и что послѣ тридцати лѣтъ наши жизненныя впечатлѣнія не болѣе, какъ повторныя изданія.
   Г-жа Додэ.-- Его теорія гибельна и омерзительна; надо видѣть, какъ я ее исчиркала ногтемъ въ его тетрадкѣ!
   Гонкуръ.-- И совершенно справедливо поступили, ибо она невѣрна. Я думаю, напротивъ, что человѣкъ измѣняется безпрестанно до самаго конца своего существованія и что мы мѣняемъ кожу безчисленное количество разъ, какъ змѣи.
   Я.-- Вы, вѣроятно, правы, Гонкуръ, и это доказываетъ, какъ опасно употреблять вообще какую бы то ни было формулу. Лучшія наши мысли гибнутъ изъ-за своей формулы, увядающей ранѣе ихъ самихъ. Сами по себѣ, оппортунизмъ и натурализмъ вещи не дурныя, но ярлыкъ ихъ никуда больше не годится. Помните, какъ мы сказали это разъ вечеромъ Зола?
   Гонкуръ.-- За обѣдомъ съ Флоберомъ, на площади Комической Оперы... Охъ, какъ это давно было!
   Молніи слѣдовали одна за другой, крупныя капли дождя стучали по верандѣ. Мы вернулись въ гостиную пить чай, который разливала mademoiselle Эдмея;-- большая дачная гостиная, обтянутая генуэзской холстинкой, гдѣ Гонкуръ нашелъ свое кресло на томъ же мѣстѣ, какъ и въ прошлые годы, между каминомъ и диваномъ. Минутами, подъ впечатлѣніемъ какой-нибудь мысли, онъ встаетъ, обходитъ два или три раза гостиную, кидаетъ намъ фразу, или молча обдумываетъ ее, потомъ снова садится въ тотъ же самый уголъ. Въ тотъ вечеръ, хотя онъ и очень разговорчивъ, ему не приходится разгорячиться, потому что споры не завязываются. На столѣ виднѣется пестрая обложка недавно появившейся книжки стиховъ. Гонкуръ, завидя ее, морщится. Мы знаемъ, что онъ ненавидитъ стихи почти такъ же, какъ музыку. Въ наказаніе жена заставляетъ его прослушать нѣсколько стихотвореній, выбранныхъ на удачу; они вызываютъ единогласное восхищеніе.
   -- Это было бы гораздо красивѣе въ прозѣ,-- говоритъ намъ другъ, въ глазахъ котораго самое чудное стихотвореніе на свѣтѣ не стоитъ одной странички Замогильныхъ Записокъ, Choses vues Виктора Гюго, десяти строкъ Жубера, Лабрюйера, Вёльо, Валлеса.
   За этимъ именемъ Валлеса, промелькнувшимъ въ разговорѣ, слѣдуетъ имя одного сотрудника "Улицы", давно исчезнувшаго бѣднаго малаго, отъ котораго я получилъ не далѣе, какъ въ это утро, такое грустное письмо, что надъ нимъ разрыдался бы самъ сыщикъ Жаверъ.
   -- Мой братъ и я познакомились съ нимъ въ Вити, въ концѣ имперіи,-- припоминаетъ вслухъ Гонкуръ...-- Намъ представилъ его Валлесъ... Позднѣе я собирался написать предисловіе къ одной его книгѣ, которую собирался издать Шарпантье, какъ вдругъ до нашего свѣдѣнія дошло, какимъ милымъ ремесломъ онъ занимался, помимо литературы.
   Послѣ нѣкотораго молчанія онъ добавляетъ:
   -- А все-таки это была далеко не бездарная скотина! Если вы намѣрены придти ему на помощь, я присоединяюсь къ вамъ.
   Когда такіе старые друзья, какъ мы, принимаются ворошить свои воспоминанія, этому конца нѣтъ. Въ сосѣднемъ маленькомъ приходѣ бьетъ десять часовъ. Mademoiselle Эдмея давно уже покинула гостиную, теперь наступаетъ очередь бабушки, а затѣмъ Люсьена, который уѣзжаетъ каждое утро съ первымъ поѣздомъ, чтобы не опоздать въ свою мастерскую. Цѣлуя этого высокаго юношу, родившагося на его глазахъ, Гонкуръ спрашиваетъ его, что они подѣлываютъ въ мастерской, есть-ли у нихъ теперь модель.
   -- Да, у насъ женская модель до конца недѣли.
   Мы переглядываемся, смѣясь. Кажется, не дальше какъ вчера, чтобы доставить удовольствіе крошечному пятилѣтнему мальчугану, уже помѣшанному на краскахъ и мазнѣ, Гонкуръ смастерилъ, какъ во времена возлюбленнаго короля Людовика XV, дипломъ на пергаментѣ, съ большими красными печатями, скрѣпленный подписью Бланшъ Дени, дочери Пелагеи Дени, славной служанки Отёйльской виллы, дипломъ, дающій Люсьену, званіе его маленькаго пастеллиста?.. А теперь вотъ женская модель!.. какой это волшебный фонарь, жизнь!.. Мы остаемся въ гостиной только втроемъ. Проходитъ еще часъ дружеской бесѣды, воспоминаній. Мы говоримъ о визитѣ Георга Брандеса въ Шанрозе, о его живыхъ замѣчаніяхъ объ Ибсенѣ, Толстомъ, Тургеневѣ.
   Я.-- Вы знаете, Брандесъ утверждаетъ, что дурные отзывы о насъ двоихъ, приписанные Тургеневу, чистѣйшая выдумка?
   Гонкуръ.-- Mon petit, онъ насъ не любилъ, я всегда, былъ въ этомъ убѣжденъ, несмотря на его славянскія подлещиванья...
   Г-жа Додэ.-- Мнѣ тоже не вѣрилось.
   Я.-- Я думаю, что онъ злился на меня за то, что я не бывалъ на четвергахъ madame Віардо.
   Гонкуръ.-- Антипатія Тургенева происходила отъ того, что онъ никогда не могъ ничего понять въ вашей ироніи, также какъ и въ ироніи брата. Вы сбивали его съ толку. Всѣ иностранцы на одинъ ладъ. Французская иронія пугаетъ ихъ, они воображаютъ, что надъ ними смѣются...
   Я.-- Да, какъ рабочіе, женщины и дѣти... Однако, съ чего это вздумалось этому Гонкуру держать насъ сегодня такъ поздно въ гостиной? Спать, значитъ, не полагается?...
   Внизу лѣстницы насъ ждутъ зажженные подсвѣчники. Происходятъ пожатія рукъ, цѣлованіе руки хозяйки и каждый отправляется наверхъ, въ свою спальню. Спальня Гонкура какъ разъ надъ нашей и составляетъ ея точное повтореніе, одно окно выходитъ въ фруктовый садъ и на маленькую церковь, другое въ паркъ, а два окна большой уборной выходятъ во дворъ. Когда онъ ходитъ, я слышу шумъ его шаговъ; его походка -- единственное, что въ немъ вполнѣ соотвѣтствуетъ его годамъ, потому что она не знаетъ, что за нею наблюдаютъ. Я сказалъ ему, что внизу ничего не слышно. И вотъ раздаются тяжелые, усталые шаги, такъ ходятъ люди въ концѣ утомительнаго трудоваго дня.
   

Воскресенье, 12 іюля.

   Вотъ ужь часъ, какъ я сижу за своимъ рабочимъ столомъ, когда Гонкуръ, спустившійся изъ своей комнаты, является за мной, чтобы пройтись по саду. Спалъ онъ довольно хорошо для первой ночи, но онъ жалуется на жару, на безпрестанную жажду, приписывая ее грозовой погодѣ, этому дьявольскому іюлю мѣсяцу, вѣчно влекущему за собой припадки печени. Ароматъ двухъ большихъ серебристыхъ липъ близь птичьяго двора причиняетъ ему мигрень. Мы переходимъ въ другую аллею, разговаривая о той книгѣ, надъ которой я работаю и которая какъ будто интересуетъ его.
   -- Ахъ! mon petit, какъ вы счастливы, что можете еще предаваться вымыслу.
   -- Кто же вамъ мѣшаетъ дѣлать то же самое, Гонкуръ?
   -- Годы,-- говоритъ онъ мнѣ серьезно...-- Въ мои годы ничего ужь болѣе не измышляютъ.
   Я припоминаю ему словечко Ройе-Коллара: "Г. де-Талейранъ болѣе не вымышляетъ, а разсказываетъ самъ себя!".. Но онъ точно не слышитъ меня, онъ озабоченно осматривается.
   -- Что вы ищете, Гонкуръ?
   -- Скамейку, знаете, ту скамейку, на которую мы садились слушать стихи вашего друга Мистраля... Я замѣтилъ, что въ самыя подавляющія жары тамъ всегда бываетъ струйка прохлады.
   Я веду его къ этой скамейкѣ, гдѣ мы дѣйствительно находимъ легкій вѣтерокъ, поднимающійся съ рѣчки и шелестящій листьями молодыхъ чинаръ, насаженныхъ на откосѣ передъ нами. Тѣ два или три раза, что Мистраль пріѣзжалъ въ Шанрозе, мы всегда садились тутъ послушать его, и я узнаю гладкій, какъ мачта, стволъ дерева, къ которому онъ прислонялся во весь свой высокій ростъ, передавая намъ пѣсню гребцовъ-невольниковъ королевы Іоанны:
   
   Lan lire lan laire
   Et vogue la galère!
   
   Я не думаю, чтобы Гонкуру чудилось, какъ мнѣ, въ прохладномъ вѣтеркѣ отзвукъ прелестнаго провансальскаго напѣва, но тѣмъ не менѣе онъ наслаждается этой прохладой, онъ впиваетъ ее съ какой-то радостью, весьма странной въ такомъ зябкомъ человѣкѣ, кутающемся и берегущемся въ разгарѣ іюля точно зимой; черезъ минуту онъ вздыхаетъ.
   -- Да, г. де-Талейранъ разсказываетъ самъ себя и мнѣ очень хотѣлось бы подражать ему, продолжать разсказывать себя въ моемъ Дневникѣ; но, право, меня ужь черезчуръ закидали соромъ. Однихъ анонимныхъ писемъ сколько я получаю, не говоря уже о другихъ. Получаю даже... да, какъ вы, mon petit, при появленіи вашего романа "L'Evangéliste". Мнѣ случается раскрывать любовныя записочки, замазанныя... Что я сдѣлалъ, чтобы навлечь на себя столько ненависти?.. Я попытался освѣтить нѣкоторой правдой всемірную ложь. За это меня объявляютъ диффаматоромъ, обвиняютъ меня въ нарушеніи свѣтскаго и соціальнаго договора, грозятъ мнѣ исправительной полиціей... Нѣтъ, положительно довольно съ меня этого Дневника, я останавливаюсь.
   Г-жа Додэ подходитъ, садится подлѣ насъ и бросаетъ Гонкуру, входя въ аллею:
   -- Очень рада за васъ. Я перестала его любить, вашъ Дневникъ; онъ надѣлалъ вамъ черезчуръ много враговъ.
   Мнѣ не приходится критиковать Дневникъ Гонкуровъ; сколькихъ разозлили мои романы, писанные всѣ съ натуры! Однако, я признаюсь нашему другу, что за послѣдніе годы я чувствую себя съ нимъ не такъ свободно, какъ прежде. Я разучился высказываться, распространяться, какъ бывало раньше. Мысль, что всѣ мои слова будутъ занесены въ Дневникъ, стѣсняла меня, дѣлала меня неловкимъ; я говорилъ теперь предъ лицомъ публики. Онъ могъ подумать, что я отрекаюсь, а вотъ въ чемъ было дѣло.
   Гонкуръ кладетъ тихонько свою руку на мою и говоритъ:
   -- Mon petit, станьте вновь самимъ собой; Дневникъ Гонкуровъ оконченъ.
   Долго просидѣли мы неподвижно на нашей скамейкѣ, среди обширной тишины деревенскаго воскресенья. Вдали прозвонилъ колоколъ; въ воздухѣ пронесся звукъ рожка велосипедиста, птичій крикъ. Я поднимаюсь къ себѣ, чтобы еще поработать; онъ идетъ еще побродить по нижней аллеи, которую онъ называетъ аллеей священника, или поиграть наединѣ на билліардѣ. Онъ любилъ играть со мной, но вотъ ужь два года, какъ я больше не могу.
   За завтракомъ всѣ снова сошлись. Первоначальный хорошій аппетитъ пропалъ у Гонкура; у него черезчуръ сильная жажда. Пылающія ладони рукъ и жаръ въ желудкѣ предупреждаютъ о приближеніи его припадка. Въ этихъ случаяхъ докторомъ Барье ему предписанъ стаканъ Виши Готривъ утромъ. Послѣ полудня ему предписывается прогулка; мы отправимся за тѣмъ и за другимъ всей семьей въ Корбейль и вернемся по нивамъ Тижри, великолѣпнымъ въ данную минуту. Особенно хорошо одно поле картофеля въ цвѣту, цѣлая миля волнующихся свѣтло-лиловыхъ цвѣтовъ, настоящее чудо. Въ концѣ завтрака и въ гостиной за кофе только и разговору, что о фестивалѣ, который устраиваетъ Монтескью въ честь Марселины Дебордъ-Вальморъ и который состоится завтра въ Дуэ. Люсьену хотѣлось бы увлечь туда мать, но ту ужасаетъ утомительное путешествіе, банкетъ, эстрада, выставка на показъ. Но Марселина старинный другъ семьи; моя жена помнитъ, что бывала у нея совсѣмъ ребенкомъ съ своей матерью. Хотя онъ и не очень восхищается поэтессой "Цвѣтовъ и Слезъ" и зачастую смѣшиваетъ Дебордъ-Вальморъ съ Мелани Вальдоръ, Гонкуръ вступается за Люсьена; и вотъ мать рѣшается выѣхать съ сыномъ завтра утромъ въ шесть часовъ, чтобы вернуться только съ ночнымъ поѣздомъ. Зато корбейльская экспедиція должна обойтись безъ ея присутствія, и когда Эдмонъ спускается послѣ своего полуденнаго отдыха, то въ поджидающемъ его у воротъ ландо онъ находитъ только свою крестницу и меня.
   И вотъ мы катимъ полчаса по этой дорогѣ карнизомъ, между Сенарскимъ лѣсомъ и рѣкой, по этой дорогѣ, встрѣчающейся въ большинствѣ моихъ произведеній. На одномъ изъ лѣсныхъ поворотовъ между нами завязывается старый, престарый споръ и длится почти до Корбейля. Гонкуръ твердо вѣритъ въ потомство, всю свою жизнь онъ проработалъ для него; я же никогда о немъ не думаю, совсѣмъ его даже себѣ не представляю и, право, не знаю, что это такое.
   Гонкуръ.-- Но, наконецъ, для чего же вы пишете? Я васъ знаю, деньги не могутъ быть для васъ побудительной причиной...
   Я.-- И слава тоже не причемъ... Конечно, успѣхъ доставлялъ мнѣ удовольствіе, хотя всегда за него приходилось платиться слишкомъ дорого. Но ни въ одну эпоху моей жизни меня не прельщали зеленые лавры. Быть учителемъ, главой школы, академикомъ, предсѣдателемъ чего бы то ни было, всѣ эти вещи не имѣютъ въ моихъ глазахъ никакого значенія.... Я пишу единственно для удовольствія, потому что мнѣ необходимо высказаться, потому что я отзывчивъ и болтливъ.
   Гонкуръ -- Жюль былъ немного въ этомъ родѣ.
   Я.-- Помните-ли вы, какъ разъ на вечерѣ у Шарпантье, въ маленькой гостиной... помните споръ объ этомъ между Флоберомъ и Зола? Я одинъ оставался при своемъ мнѣніи противъ васъ троихъ, хотя, въ глубинѣ души, старый Флоберъ...
   Гонкуръ.-- Впрочемъ, это очень старинная тема артистическаго спора. Существуетъ цѣлая переписка на этотъ сюжетъ между скульпторомъ Фальконне и Дидро.
   Пока мы болтаемъ, mademoiselle Эдмея, сидящая напротивъ насъ въ бѣлой шляпкѣ-бабочкой, въ бѣломъ платьѣ и съ бѣлымъ же зонтикомъ, ссорится съ солнцемъ, желающимъ испортить ея нѣжный цвѣтъ лица. При всякомъ поворотѣ дороги солнце мѣняетъ мѣсто, и какъ бы дѣвочка ни устраивалась, непремѣнно оказывается, что лучъ солнца свѣтитъ ей прямо въ глаза или попадаетъ на кончикъ ея носика. Хотя у него имѣется вдвое большій зонтикъ, который онъ ежеминутно перебрасываетъ нетерпѣливымъ жестомъ съ плеча на плечо, Гонкуръ не лучше умѣетъ укрыться отъ солнца, чѣмъ его крестница, ему въ такой же мѣрѣ, какъ дѣвочкѣ, не хватаетъ умѣнья оріентироваться, и я думаю о томъ, какъ много наивности и невинности кроется въ этомъ великомъ обозрѣвателѣ, людей и вещей, въ этомъ тонкомъ наблюдателѣ, столькими людьми обвиняемымъ въ сухости и безчеловѣчности. Ахъ, какъ мало похожъ онъ на воображаемаго людьми Гонкура, этотъ добрякъ, шарящій въ своихъ карманахъ, чтобы подать нищимъ Корбейля, входящій въ кондитерскую и въ базаръ улицы СенъСпира купить кошелекъ и корзиночку, которые mademoiselle Эдмея желаетъ подарить своей боннѣ. По булыжнику маленькихъ улицъ, кажущихся по воскресеньямъ шире и меланхоличнѣе, нашъ экипажъ подскакиваетъ съ такимъ грохотомъ, что въ окнахъ и на порогахъ появляются люди. Мы останавливаемся у аптеки, чтобы купить воды Виши, а потомъ на площади у кафе, потому что Гонкуръ умираетъ отъ жажды. И пока намъ подаютъ напиться въ экипажъ, онъ съ ужасомъ осматриваетъ вокругъ себя эти спящіе дома, эту пустынную площадь и говоритъ:
   -- Можете-ли вы представить себѣ насъ, обреченными жить здѣсь?.. Да это вѣрная смерть.
   Я.-- Для васъ, очень можетъ быть, потому что вы парижанинъ; я же родился въ провинціи. Былъ бы у меня очагъ, да любящіе люди за моимъ столомъ, я отлично ужился бы и тутъ.
   Гонкуръ.-- А гдѣ же взять мужества писать?
   Я.-- Такія произведенія, какъ ваши, да это было бы невозможно; не хватало бы черезчуръ существенныхъ инструментовъ. Но Кантъ и Декартъ преспокойно написали бы свои книги и въ Корбейлѣ.
   Снова переѣзжаемъ мостъ и пылающую Сену; поднимаемся по правой сторонѣ къ равнинамъ Тижри, мягкая волнообразная поверхность которыхъ спускается къ лѣсу подъ алыми лучами заката. Волшебное зрѣлище еще прекраснѣе, чѣмъ я его описывалъ, но я чувствую, что Гонкуръ любуется неубѣжденно, только для того, чтобы быть мнѣ пріятнымъ. Этотъ утонченный послѣдователь всякой цивилизаціи предпочитаетъ сады открытому полю; и онъ признается мнѣ въ этомъ на Этіальскомъ спускѣ, пока передъ нами развертывается этотъ прелестный пейзажъ, среди котораго жила дорогая его сердцу г-жа деНомпадуръ, передъ этими нѣжно-зелеными виноградниками, покрывающими склоны, и старой колокольней, поднимающейся среди нихъ.
   Мы возвращаемся въ сумерки, какъ разъ во-время, чтобы услыхать второй призывъ къ обѣду. За столомъ царитъ большое оживленіе. Люсьенъ торжествуетъ при мысли о завтрашней поѣздкѣ и открытіи. Ужасъ его матери все увеличивается и ей очень хотѣлось бы взять свое слово назадъ; но обѣщаніе дано, это рѣшено и подписано, она поѣдетъ открывать.
   -- Ага! вы любите стихи, madame Додэ,-- язвитъ Гонкуръ съ добрымъ смѣхомъ,-- ну, что же, вотъ вы ихъ и наслушаетесь...
   На это она не жалуется, но е