Чайковский Михаил Станиславович
Болгария

Lib.ru/Классика: [Регистрация] [Найти] [Рейтинги] [Обсуждения] [Новинки] [Обзоры] [Помощь]
Скачать FB2

 Ваша оценка:
  • Аннотация:
    Славянская повесть.
    Текст издания: журнал "Русскій Вѣстникъ", NoNo 6-11, 1873.

БОЛГАРІЯ

СЛАВЯНСКАЯ ПОВѢСТЬ.

МИХАЙЛА ЧАЙКОВСКАГО (САДЫКЪ-ПАШИ).

ПЕРЕВОДЪ СЪ ПОЛЬСКАГО.

   

Нейкіой.

I.

   Нейкіой грозная и прекрасная мѣстность въ разстояніи часа пути отъ Сливна, болгарскаго рая, гдѣ есть и деревья, и яблоки Евы, да и чертей не мало. Болгаре говорятъ что тамъ былъ настоящій рай, Божій рай; что Адамъ съ Евой сиживали тамъ и бесѣдовали вмѣстѣ Богу во славу, себѣ въ удовольствіе, пока не напроказилъ страшная бестія сатана, змѣй съ яблокомъ, а какъ напроказилъ, то далъ стрѣчка и скрылся. {По болгарскому преданію, Славенъ былъ нѣкогда земнымъ раемъ. Гнѣвъ Божій и пораженіе сатаны архангеломъ разказаны здѣсь по преданію имѣющему связь съ мѣстными урочищами. Сливенъ болгарскій городъ у подошвы большихъ Казанскихъ Балкановъ, во ста верстахъ отъ портоваго города Бургасъ-Агіоли изъ шестидесяти верстахъ отъ Адріанополя. Въ Сливнѣ живутъ 25.000 православныхъ Болгаръ, 5.000 мусульманъ и около 1.000 Евреевъ, Армянъ, Цыганъ, Грековъ и Куцовлоховъ. Въ Сливнѣ есть фабрики шерстяныхъ издѣлій и казенная фабрика, снабжающая сукномъ весь второй-корпусъ турецкой арміи. На ручьяхъ, стекающихъ съ горъ, много мельницъ. Рано утромъ спускаютъ воду; она течетъ въ городъ и разливается на два дюйма глубины по всѣмъ улицамъ. Очистивъ улицы и долину, вода стекаетъ потомъ въ рѣку Тунджу, въ пяти верстахъ отъ города. Вокругъ Сливна, на нѣсколько верстъ во всѣ стороны, тянутся виноградники и плодовитые сады. Прекрасныя столовыя вина походятъ вкусомъ на бургонскія. Климатъ въ Сливнѣ чрезвычайно здоровый, тамъ никогда не было ни чумы, ни холеры, ни какой-либо другой эпидеміи.} Первая громовая стрѣла архангела Михаила поразила его въ томъ мѣстѣ гдѣ теперь построена деревня Нейкіой; сатана кружился, когтями ногъ переворачивалъ, разгребалъ и рвалъ землю, а когтями рукъ вырывалъ долины и насылалъ горы; архангелъ же Михаилъ, словно изъ картечницы, все палилъ да палилъ въ него. Сатана въ слезы и расплакался. Изъ земли напоенной горечью слезы дьявольской брызнула студеная вода сорока ключами. Наконецъ, разворотивъ пропасти и буераки, нагромоздивъ горы и скалы, сатана, безпрестанно побиваемый изъ небесной картечницы, направленной глазомъ и десницею могучаго архангела, врылся въ землю. Архангелъ ткнулъ его ногою. Сатана началъ рыть длинныя пещеры, рылъ ихъ во всѣ стороны и по всѣмъ направленіямъ, пока не выскочилъ изъ земли въ долинѣ подъ Чотрой; долину эту, сперва ангелы, а потомъ и люди, прозвали адскою долиной. Два болгарскія селенія, Чотра и Нейкіой, стоятъ на стражѣ адскихъ пещеръ въ болгарскихъ Балканахъ.
   Подъ небесами и на землѣ архангелъ Михаилъ одержалъ побѣду во славу Божію. По въ пещерахъ завелись черти и чертенята и безпрестанно дѣлали набѣги въ Сливенскій рай, во имя сатаны. Послѣ Каина родился Авель, а въ послѣдствіи народились парни и дѣвицы, гайдуки и колдуньи. Они такъ надоѣли Господу Богу что онъ бросилъ Сливенскій рай, перенесъ рай въ азіятскія страны, а Сливенъ, Нейкіой и Чотру предоставилъ людямъ и чертямъ.
   Сливенскій рай остался прекрасный и плѣнительный. И жили въ немъ прекрасныя Евы, но яблокъ и змѣй онѣ не боялись, потому что бѣдныя смертныя привыкаютъ ко всему. Сливенъ, благословенный Сливенъ! Здѣсь каждая Болгарка манить къ себѣ, а въ Нейкіой ни одинъ купецъ не попадаетъ, и у продавца кофе и у кузнеца опадаетъ сердце когда онъ взглянетъ на его крутыя высоты.
   Въ Нейкіоѣ жилъ старый Стефанъ, нѣкогда гайдукъ-бродяга, разбойникъ на большихъ дорогахъ и на торныхъ тронахъ, потомъ гайдукъ-юнакъ, богатырь свободы, блюститель народности, потомъ князь горъ, дагларбегъ, осѣдлый разбойникъ-правитель, потомъ сердаръ горъ и лѣсовъ балканской земли, охранитель права, гроза злоупотребленій, защитникъ слабаго. Наконецъ чорбаджія, войтъ деревни, и всегда знаменитый охотникъ не только въ околицѣ, но вдоль и поперегъ большихъ болгарскихъ Балкановъ. Сто одиннадцать лѣтъ прожилъ этотъ патріархъ тридцати трехъ душъ, живущихъ въ тѣлахъ сыновъ, дочерей, внуковъ, внучекъ, правнуковъ и правнучекъ; всѣ мущины бойкіе и ловкіе по примѣру стараго Стефана, а всѣ женщины сладкія какъ сахаръ, алыя какъ малина, и веселыя какъ старая Стефанова жена, которая еще жила, поливала ракичку {Раки, ракійе, ракичка -- водка, любимый напитокъ мусульманъ; христіане больше пьютъ вино. Мусульмане напиваются по заходѣ солнца и дома, почему рѣдко попадаются пьяными на улицѣ. Христіане пьютъ днемъ, пьютъ много и привыкли къ вину, отчего въ Болгаріи меньше пьяницъ чѣмъ въ Россіи и Польшѣ.} и винцо, а во хмѣлю шла плясать хорату. {Хората народная болгарская пляска подъ музыку кобзы, а иногда бубенъ и свирѣлей. Почти одинакова съ пляскою Грековъ и Арнаутовъ, съ тою разницей что въ ней участвуютъ женщины. Танцующіе становятся въ длинный рядъ и держатъ одинъ другаго за платокъ. Вожатый или вожатка выводитъ разныя фигуры, и всѣ остальные за ними слѣдуютъ. Потомъ смыкаются въ кругъ, разрываются снова, и гуляютъ такъ цѣлые часы, иногда припѣвая болгарскія пѣсни} Старый Стефанъ и его жена безпрестанно приговаривали на одинъ голосъ: что сторона, то обычай.
   Сыны -- старцы и дочери старухи, внуки и внучки не парни и не дѣвушки, а молодки и чорбаджіи; {Чорбаджія -- хозяинъ, чорбаджійка -- хозяйка, отъ слова чорба -- похлебка, которую они даютъ своимъ работникамъ.} правнуки же ихъ здоровые ребятишки и дѣвочки; на трехъ правнучекъ любо смотрѣть; пригожія, статныя какъ лани, златоволосыя съ карими глазами, не малыя и не высокія, а средняго роста, да такія ловкія, такія щебетуньи, такія рѣзвыя, такія кроткія, какъ молодыя серны. О, что за красныя дѣвицы!
   Одну зовутъ Ганкой; можетъ-быть у ней есть милый, а можетъ-быть и нѣтъ; но вздыхаетъ она по гайдукѣ киседжіи, {Киседжія -- грабитель, который воруетъ не ловкостію, но силой.} предъ которымъ дрожатъ и купецъ, и царскій сборщикъ, и царская почта, и всякій караванъ. Онъ сѣетъ золотомъ, даритъ телками и брилліантами; сегодня онъ кинжаломъ или ятаганомъ крошитъ своихъ безъ милосердія -- другъ ли, недругъ ли, одновѣрецъ ли, разновѣрецъ ли, ему все равно -- только бы рѣзать, да убивать, да умерщвлять; а утромъ онъ поетъ въ обители псалмы или въ мусульманскомъ монастырѣ кладетъ поклоны намаза. Онъ ѣстъ изъ одной миски съ беями, братается и гуляетъ на ярмаркѣ съ чорбаджіями; заптіи и кирсердары {Заптія -- жандармъ; кирсердаръ -- полевой сторожъ.} ему прислуживаютъ, потому что онъ платитъ; а у кого бренчатъ деньги, у того и слуги. Онъ страшенъ, и всѣ боятся его имени. Самъ паша мутасарифъ, даже паша вали { Мутасарифъ -- управляющій санджакомъ, департаментомъ, соотвѣтствуетъ французскому подпрефекту. Вали -- главный начальникъ вилаета, съ властію русскаго генералъ-губернатора.} не хочетъ держатъ его въ своихъ рукахъ и желаетъ чтобъ онъ бѣжалъ въ горы и лѣса; пускай себѣ расправляется съ проѣзжими -- такъ будетъ лучше. О такомъ-то гайдукѣ мечтала Ганка; видѣла ли она его во снѣ, знала ли его, о томъ вѣдаетъ только она сама. Ганка Ева, а гайдукъ -- змѣй сатана съ яблокомъ. Ой, желаненъ ей гайдукъ, да желаненъ удалой.
   Другая -- Марья. Она бывала въ Тырновѣ, въ великомъ Тырновѣ и въ Рыльскомъ {Тырновъ городъ при сѣверномъ подножіи Балкановъ, нѣкогда столица Болгаріи и резиденція болгарскихъ царей. Онъ славится красотою женщинъ съ аристократическими формами, маленькими ножками и ручками, которымъ позавидовала бы Парижанка. Рыльскій монастырь въ Балканахъ -- складъ болгарскихъ народныхъ твореній, рукописей, печатныхъ книгъ и памятниковъ давней Болгаріи. Монахи этого монастыря и теперь стоятъ у кормила просвѣщенія и исторической пропаганды въ Болгаріи. Они болѣе или менѣе участвовали во всѣхъ возстаніяхъ.} монастырѣ и видѣла изображеніе Іована Шышмана; царь-рыцарь, во всеоружіи изъ серебра, золота и драгоцѣнныхъ камней, на подобномъ льву жеребцѣ, ведетъ болгарскую конницу пробивъ враговъ болгарской земли и болгарскаго имени. Момаки {Момакъ -- молодой парень, хомица -- дѣвица.} валятъ за нимъ толпою, всѣ приросли къ конямъ, словно изъ одного съ ними тѣла. Она слышала пѣсни о царевичѣ Маркѣ, какъ онъ побивалъ Турокъ и Маджаръ. Она бывала у владыки Иларіона геленскаго, {Епископъ Иларіонъ, родившійся въ Геленѣ, одинъ изъ самыхъ достойныхъ и правдивыхъ Болгаръ. Онъ положилъ начало самостоятельности болгарской церкви. Онъ первый, вмѣстѣ со священникомъ Неофитомъ, началъ это дѣло. Неофитъ признавалъ отоманскихъ султановъ за законныхъ потомковъ, въ женскомъ колѣнѣ, сербскихъ царей изъ рода Нѣмановъ, и на этомъ началѣ основалъ всѣ свои дѣйствія. Но увы! кромѣ Ризы-паши и частію Решидъ-паши, ни одинъ турецкій сановникъ не понялъ сколько могло выиграть государство отъ такого историческаго сближенія Славянъ съ султанами.} на преніяхъ о болгарской церкви, слушала внимательно, и душа ея изнывала любовью къ Болгаріи; встрепенулось болгарское сердце и бьется для юнака Болгарина, для такого юнака, хоть бы и гайдука, какъ Велько Сербскій, какъ Милошъ, какъ Григорій Черный. О, какъ желаненъ ей такой гайдукъ-юнакъ!
   Третья, Елена, ходила часто въ Сливенъ и видала тамъ драгуновъ и казаковъ. Болгарскіе момаки, въ платьѣ о четырехъ рукавахъ, въ красныхъ шапкахъ, съ блестящими саблями,-- теперь царскіе служивые. Все это бросалось въ глаза дѣвушкѣ; мечтала она и желала казака-юнака.
   Всѣ желали, потому что всѣ были дочери Евы, не каменныя и ледяныя дѣвы, а по крови, по сердцу и по желанію болгарскія момицы.
   Мы въ Нейкіоѣ въ 1867 году. Ноябрь въ половинѣ. Солнце закатилось въ Сливнѣ и легло спать вмѣстѣ съ жителями; мѣсяцъ еще не показывался изъ-за Вечери; {Вечера -- большая болгарская деревня въ Балканахъ, въ двѣнадцати верстахъ отъ Сливна.} облака гнались за облаками и вершины Балкановъ кутались въ нихъ на ночь. При мусульманскомъ владычествѣ, заходъ солнца оглашается молитвой. Косматый медвѣдь, старый мишка, переступая съ ноги на ногу, чмокая губами, спѣшитъ обдирать чотранскихъ коровъ. Рогатый олень бѣжитъ на кормъ по горамъ и оврагамъ, а за нимъ слѣдомъ летятъ лань и оленята. Царь филинъ гомонитъ на стражѣ у сорока ключей, изъ которыхъ, на разсвѣтѣ, горные жители, птицы и звѣри льютъ воду здравія и долговѣчія: эти дьявольскія слезы, очищенныя Божьею благодатью, прохлаждаютъ и молодятъ все что живетъ и льетъ. {До сихъ поръ живетъ преданіе что всѣ больные звѣри и птицы со всего Балканскаго хребта собираются у утихъ ключей лѣчиться водою. Дѣйствительно въ этой мѣстности встрѣчается много птицъ и дикихъ звѣрей. Туда ходятъ лѣчиться люди и гоняютъ больную скотину и даже домашнюю птицу. Утверждаютъ что черезъ нѣсколько дней всѣ возвращаются здоровые и веселые.} Въ пещерахъ гайдуки, черти и лисицы хозяйничаютъ словно у себя дома. Они тоже отправляются на добычу.
   Старый Стефанъ сидитъ на завалинѣ предъ хатой и одинъ наединѣ борется съ своими мыслями; мысли эти старыя, вѣковыя какъ Балканы; однѣ опушены славою, другія плещутся въ крови. Онъ улыбнулся, съежился, душа его радовалась, а сердце снималось. Мысленно онъ разболтался, а языкъ держалъ за зубами и не молвилъ голосомъ. Кругомъ его тишина вдоль и вширь. Онъ такъ и заснулъ бы въ размышленіи еслибы не послышался далекій конскій топотъ.
   То не одинъ и не два, а толпа, таборъ; да какъ ровно ступаютъ! Это не гайдукскіе кони, не кираджійскіе и не илтизамджійскіе, {Кираджія -- отдающій въ наемъ лошадей; илтизамджи -- сборщикъ податей для лица взявшаго ихъ на откупъ.} не караванъ какого-нибудь бея. Это вѣрно султанскіе кони, потому что они бойко и живо шагаютъ по султанской землѣ. Вздохнулъ Стефанъ. Житье пожалуй болгарское, да земля не болгарская, не наша, хоть и наша. Старикъ подставилъ ухо и слушалъ. О, это казацкая конница, Болгары-казаки! Знаю я этотъ топотъ: подобный ему раздавался только отъ спагіевъ Аги-паши. {Гусейнъ-Ага-паша, родомъ изъ Бендеръ, ярый гонитель янычаръ; занимая мѣсто главноначальствующаго въ Видинѣ, онъ поддерживалъ хорошія отношенія съ Милошемъ и Сербами, и помогалъ имъ избавиться отъ дагіевъ и спагіевъ, которые по поступкамъ своимъ были тѣ же янычары.} Давнее, а хорошее время! Ага-паша, при истребленіи янычаръ, бунтовщиковъ царскихъ, дѣйствовалъ заодно съ сербскимъ Милошемъ, и слали они султану Махмуду письмо за письмомъ. Что ты началъ въ твоей силѣ, то мы въ послушаніи окончимъ. Я самъ носилъ письма отъ Милоша къ Аги-пашѣ, и всегда угощалъ онъ меня ѣдой и питьемъ, и давалъ бакчишъ. Хорошее время! А теперь казаки, царская болгарская конница, преслѣдуютъ гайдуковъ, людей путныхъ, не царскихъ бунтовщиковъ, юнаковъ, которые съ воли работаютъ на себя и на своихъ, припасаютъ на старость подъ царскою защитой, платятъ верге ушуръ и пашамъ, и беямъ, и меджлисамъ. Хорошіе люди, а на нихъ гоненіе, Богъ вѣсть за что. Охъ времечко!-- Старикъ плюнулъ.-- Тфу, танзиматъ проклятый. Если такъ пойдетъ, то ужь лучше было при янычарахъ.
   Топотъ приближался. Старикъ всталъ и застучалъ въ окно.
   -- Поднимайся, старая Майко, поднимайтесь молодки и дѣвицы! Курочекъ на сковороду, банницу {Банница, бунница -- родъ лепешки съ сыромъ или съ зеленью, народное болгарское кушанье.} въ печь, да винца, винца. идутъ казака, наши славянскіе солдаты, хоть и султанскіе; ѣдутъ изъ Толилова. {Толиловъ -- деревня въ Балканахъ, на дорогѣ изъ Сливна въ Тырковъ.} Три пригорка да два яра, и будутъ здѣсь, успѣете!
   Въ хатѣ засуетились живо, проворно и въ порядкѣ, каждая женщина за своею работою. Банница съ творогомъ и каймакомъ шипитъ на вольномъ огнѣ, курицы жарятся съ краснымъ перцемъ, наливаютъ въ жбаны вино бѣлое какъ янтарь та красное какъ рубинъ, кому какого захочется. Поставлены миски, особыя для офицеровъ и особыя для солдатъ; въ нихъ чеснокъ, рѣпчатый лукъ, сыръ, кислая капуста съ солеными рыбками, перецъ красный и черный, соль, поджареные сухари, всего вдоволь, все готово, потому что солдатъ не любитъ ждать, голодный онъ золъ, а какъ поѣстъ да выльетъ, то становится такой добродушный что хоть къ сердцу его прижимай.
   Старый Стефанъ приговаривалъ:-- Ничего не жалѣть; Богъ далъ, такъ пусть же идетъ добрымъ людямъ. Я не изъ долины Болгаринъ, у котораго первый привѣтъ гостю -- нѣтъ ничего. А потомъ изъ этого нѣтъ, приходится часто добывать все нужное палкою или ятаганомъ. Я балканскій Болгаринъ, старый гуляка: что въ дому, то для гостей, а не будетъ ничего, такъ Богъ дастъ. Постоимъ за себя. Я не торговецъ, не корчмарь; я чорбаджія, дагларбегъ. Еще не въѣхали въ ворота, а старикъ уже кричалъ по-турецки:
   -- Добро пожаловать, желаемъ благополучія!
   Внуки и правнуки отворяли двери.
   Пришла сотня казаковъ на сѣрыхъ коняхъ, молодецъ въ молодца, конь въ коня, мило посмотрѣть. Юнацкое сердце стараго Стефана запрыгало отъ радости, какъ въ молодости. Мѣсяцъ, любуясь сотней, повисъ надъ нею, и не хотѣлъ подниматься выше надъ Балканами. Когда сотникъ, командуя по-славянски, приказалъ равняться и слѣзать съ коней, старый дагларбегъ заплакалъ сладкими слезами. Онъ подхватилъ подъ устцы Сотникову лошадь, и все твердилъ:
   -- Добро пожаловать, желаемъ благополучія.
   Сотникъ -- казакъ по роду и по виду, кровь отъ крови и кость отъ кости казацкой. Родъ его изъ Украйны, съ синяго Днѣпра, изъ святыхъ степей Божьихъ. Въ Туречинѣ онъ сталъ казакомъ, и казачило тутъ казацкое дѣтище. Сухопарый, упругій какъ сталъ, по силѣ и водѣ онъ былъ такихъ сотникомъ какого не устыдились бы ни Петръ Конасевичъ Сагайдачный, ни Иванъ Брюховецкій, еслибъ Украйна разыгралась по-своему и удальцы по-своему пустились въ голубца, въ Присядку или въ боевой плясъ на Нѣмца нечестиваго. Такъ бы тому быть надлежало, да на бѣду не такъ на дѣдѣ. Но придетъ еще время, Богъ великъ!
   Что за сбродъ въ этой сотнѣ! Казаки съ Днѣпра, съ Днѣстра, съ Дону, удальцы изъ Добруджа, съ сѣверныхъ земель бѣлаго Царя, Болгары изо всей Болгаріи, черные Босняки тутъ и Помакъ, {Помаки -- потомки тѣхъ 40.000 Подолянъ которыхъ при султанѣ Османѣ пригнали въ Филиппололь для воздѣлки риса. Они пришли съ князьями: Павломъ и Иваномъ. Тѣ которые остались католиками называются Павликанами, а тѣ которые приняли мусульманство -- Помаками. Въ ихъ славянскомъ нарѣчіи сохранилось много польскихъ словъ. Помаки лучшіе всадники и юнаки Болгаріи, а Павликане даютъ лучшихъ кавалеристовъ для полковъ казацкаго и драгунскаго, набранныхъ изъ всякихъ народностей, почему Турки зовутъ ихъ отузбиръ -- тридцать одинъ.} и отуреченный Полякъ, и самолюбивый Сербъ, и Кроатъ, и Далматинецъ, и Черногорецъ, и Татаринъ, и Курдъ, и Арабъ, и Абиссинецъ, и бердичевскій жидъ, и Французъ-Паршканинъ, и Грекъ, и Англичанинъ, и Италіднецъ -- словомъ, тридцать одна народность; есть даже Цыганъ трубачъ, нѣтъ только ни одного Армянина. Всѣ они любятъ другъ друга какъ братья; мусульмане, христіане, раскольники и Евреи -- всѣ хвалятъ единаго Бога на языкѣ славянскомъ. Воля сотника -- воля всѣхъ; по его приказу всѣ готовы ринуться и въ небо и въ адъ; а по землѣ -- валяй впередъ, ура!
   Казаки, поджавъ подъ себя по-турецки ноги, усѣлись на шерстяныхъ коврахъ вокругъ мисокъ. Они ѣли и поди проворно и охотно, потомъ заболтали о томъ, о другомъ, а подъ конецъ запѣли казацкія пѣсни. Все обошлось тихо и пристойно, прилично предъ людьми и почтительно предъ Богомъ.
   При лошадяхъ и при восьмнадцати гайдукахъ, привязанныхъ одинъ къ другому, оставили караулъ. Сотня возвращалась изъ экспедиціи въ Чамъ-Дере, {Чамъ-Дере -- мѣстность поросшая сосновыми лѣсами и населенная мусульманскими деревнями.} гдѣ скрывался знаменитый разбойникъ Кущу-Оглу {Кущу-Оглу -- птичій сынъ. Вся повѣсть объ этомъ разбойникѣ чистая правда.} со своею шайкой.
   Десять лѣтъ тому назадъ Кущу-Оглу былъ сокольничимъ у одного изъ Гиреевъ, потомка крымскихъ татарскихъ хановъ. Этихъ Гиреевъ въ восточной Болгаріи очень много, особенно же въ окрестностяхъ Сливна. Есть и такіе бѣдные Гиреи, которыхъ Болгары залучаютъ въ свои деревни, строють имъ дома, воздѣлываютъ ихъ поля, доставляютъ имъ припасы и все нужное для жизни, даже даютъ имъ деньги, лишь бы они оставались на мѣстѣ, въ родѣ гарнизона, и своимъ присутствіемъ предохраняли Болгаръ отъ нападеній беевъ, заптіевъ, военныхъ разнокалиберныхъ чиновниковъ, даже Армянъ и Грековъ, которые бросаются на бѣдныхъ Болгаръ какъ воронье на падаль. Гиреи своимъ султанскимъ титуломъ болѣе или менѣе распугиваютъ этихъ притѣснителей. Возвращаемся къ Кущу-Оглу. Господинъ женилъ его на одной изъ самыхъ красивыхъ дѣвицъ сливенскаго ислама, но тотчасъ за свадьбой послѣдовалъ разводъ. Съ отчаянія или по призванію, Кущу-Оглу пошелъ въ- гайдуки и прославился въ этомъ новомъ своемъ ремеслѣ. Онъ остался въ наилучшихъ отношеніяхъ съ беями, съ заптіями, съ духовенствомъ, даже съ администраціей, привязалъ къ себѣ услугами и угрозами всѣхъ окрестныхъ христіанъ, и сводилъ съ ума женщинъ своею ловкостію и своимъ молодечествомъ. Онъ былъ Ринальдини и Донъ-Жуанъ Сливенскаго санджака и Балканъ. Съ этимъ-то удалымъ разбойникомъ, мѣстное начальство, по настоянію главной стамбульской власти, принуждено было управиться, и для этого оно должно было обратиться къ помощи оттоманскихъ казаковъ.
   Расторопные лихіе казаки, впрямь отчаянныя головы, мастерски исполнили свое дѣло, перехватали всю шайку, но не застали въ Чамъ-Дере атамана. Тотчасъ послѣ совѣта, такъ-называемаго меджлиса, на которомъ было рѣшено потребовать содѣйствія казаковъ, прежде чѣмъ они выступили изъ Сливна, Кущу-Оглу получилъ извѣщеніе отъ муфтія, одного изъ членовъ совѣта, что казаки идутъ его ловить. Онъ скрылся за часъ до прихода сотни, которую ждали только на слѣдующее утро. Болѣе сорока заптіевъ уже нѣсколько дней пришли на мѣсто; они сидѣли словно за баррикадами, не смѣя взглянуть на разбойниковъ; можетъ-быть они и стакнулись съ ними, предоставили имъ на свободѣ продолжать свое ремесло, а сами ѣли, пили и курили трубки, а по вечерамъ кутили и своевольничали. Такою-то жандармеріей охраняются въ Балканахъ имущество и жизнь. Казаки не ожидали отъ нихъ помощи, но не хотѣли чтобъ они имъ мѣшали. Вступивъ въ деревню, сотникъ поставилъ при жандармахъ караулъ и приказалъ чтобы ни одинъ заптія не показывался на улицу, имъ велѣно сидѣть дома, пока ихъ не потребуютъ какъ резервъ. Между разбойниками былъ Карабела, племянникъ Кущу-Оглу, прозванный его разумомъ, смуглый и юркій; въ глазахъ его свѣтили хитрость, лисицы и коварство кошки; черты лица у него были выразительныя, и всѣ внѣшнія примѣты означали кровь благородной породы. Его схватили въ каминѣ куда запрятала его одна изъ любовницъ Кущу-0глу, у которой этотъ разбойникъ, по ея просьбѣ, убилъ мужа. Она осталась вдовой; всѣ знали что она подговорила убить мужа, но ее оставили на свободѣ, не начинали слѣдствія, и только говорили: такая ужь знать судьба!
   Другой разбойникъ Вейсъ, плечо Аги, мечъ Кущу-Оглу, какъ выражались Турки, широкоплечій парень двадцати съ небольшимъ лѣтъ, ростомъ великанъ; шея у него какъ у быка, глаза какъ у вола; на его ладони могла бы танцовать и кр у житься маленькая гурія; ноги у него такія что еслибъ онъ насылалъ свой сапогъ землею и снова ее высыпалъ, то вышелъ бы ворохъ съ могилу, какъ разказываютъ о сказочномъ богатырѣ. Его схватили какъ нѣкогда Лиллипуты связали Гуливера. Онъ стоналъ, ворчалъ и шелъ.
   Остальные были обыкновенные разбойники, пристанодержатели разбойниковъ, ихъ шпіоны и укрыватели краденыхъ вещей; по-турецки ихъ зовутъ ятакчами, потому что они даютъ разбойникамъ ночлегъ и убѣжище.
   Старика Стефана одолѣвало любопытство; у него чесался языкъ и подергивались глаза, но по болгарскому обычаю онъ не взглянулъ въ ту сторону гдѣ стояли подъ карауломъ гайдуки; не намекнулъ на нихъ ни однимъ словомъ, и даже боялся о нихъ подумать. Бѣдные люди! За что ихъ ловятъ! За то что смѣли на свободѣ потѣшаться любимымъ дѣломъ. О проклятый танзиматъ! Старикъ опустилъ глаза внизъ, сложилъ на груди руки, и только взглядомъ приказывалъ своимъ домашнимъ чтобъ они подливали вина казакамъ.
   Потомъ онъ разказалъ сотнику, давнишнему знакомому по охотѣ, какъ нѣсколько дней тому назадъ, огромный медвѣдь задралъ трехъ коровъ на горѣ подъ Чотрой; жители пошли за нимъ въ погонь, на облаву, цѣлою деревней, а ему дали знать. Онъ вскочилъ на своего Сѣрку, взялъ янчарку, подаренную Ага-нашей, да кинжалъ, данный ему Милошемъ Обреновичемъ, и погналъ черезъ горы и овраги, а вѣтеръ насвистывалъ ему въ уши: не дети, меня не обгонишь! Услыхавъ пальбу въ сторонѣ Чотры, онъ, чтобы не опоздать, покрутилъ за ухо Сѣрку. Конь рванулся и обогналъ вѣтеръ. Старикъ доскакалъ до адской долины, гдѣ гора съ горой почти сходятся, а поцѣловаться не могутъ. Здѣсь медвѣдь, вставъ на дыбы, слі шилъ до берлоги. Стефанъ прицѣлился, спустилъ курокъ, порохъ вспыхнулъ и пуля угодила Мишкѣ подъ сердце, но сердца не пробила. Медвѣдь заревѣлъ; Стефанъ съ коня и такъ ловко ткнулъ Милошовскимъ кинжаломъ что прокололъ сердце насквозь. Медвѣдь повалился; онъ снялъ шкуру, спихнулъ тушу въ пропасть, вскочилъ со шкурою на Сѣрку и помчалъ впереди вѣтра, да такъ до вѣтра и прискакалъ домой. Чотровскій народъ потерялъ слѣды и ничего не нашелъ. Пошли у него промежь себя толки что то былъ не Мишка отъ ключа, а Мишка бѣсъ изъ пещеры; старикъ же посмѣивался.
   -- Вотъ пентюхи-то, ни одному изъ нихъ нельзя и подумать быть гайдукомъ, развѣ противъ такихъ какъ они сами. Еслибы не мои сто одиннадцать лѣтъ -- а то глазъ у меня еще зоркій и рука вѣрная, и Сѣрка лихой -- при нуждѣ былъ бы и гайдукомъ, и юнакомъ.
   Стефанъ приказалъ принести медвѣжью шкуру и бросилъ ее въ даръ къ ногамъ сотника.
   Всѣ мущины прислуживали казакамъ и ни одинъ изъ нихъ не вышелъ къ разбойникамъ подъ карауломъ; они ходили опустивъ глаза внизъ и скрестивъ руки на груди. Но женщины выбѣжали изъ хаты; нагибаясь и прячась за плетнями и изгородями, онѣ пробрались подслушать разговоры гайдуковъ съ казаками, на случай еслибы между ними завязалась бесѣда.
   Большой костеръ горѣлъ яркимъ пламенемъ, какъ бы поддразнивая мѣсяцъ; его свѣтъ былъ блѣдный и холодный, а костеръ пылалъ ярко и жарко. Дымъ поднимался высоко надъ искрами и пламенемъ, и летѣлъ къ мѣсяцу чтобы погрѣть его. Вокругъ костра, полусидя, полулегка, расположились связанные гайдуки, а за ними какъ тѣни стояли казаки съ голыми саблями. У гайдуковъ лица свирѣпыя и печальныя; дышутъ они чистымъ воздухомъ, нѣтъ надъ ними другаго крова кромѣ неба, видятъ лѣса и горы, да волюшки нѣтъ; томятся они словно въ дурномъ снѣ, втягиваютъ и выдыхаютъ они воздухъ вмѣсто табачнаго дыма, потому что и курить имъ не позволено. Казаки веселы, курятъ сигары и не клонитъ ихъ ко сну. Во имя царское сколько тутъ взято плѣнныхъ, и все это казачья работа. Въ Стамбулѣ заговорятъ: рай Болгары, теперь царская конница, забрали и караулятъ связанныхъ дѣтей спагіевъ и османовъ. А все по милости царскаго танзимата. Да здравствуетъ нашъ царь! Намъ слава и честь, а беямъ печаль и досада! Теперь мы царская кавалерія, приближается нашъ часъ и скоро настанетъ. Да здравствуетъ нашъ царь на многія лѣта! Такія мысли радуютъ вооруженныхъ и принаряженныхъ Болгаръ. И не удивительно что они какъ дѣти одѣтыя впервые какъ взрослые, расположены хвалиться и чваниться хоть предъ самими собою.
   Пришелъ онбаши {Онбаши -- унтеръ-офицеръ. Въ турецкомъ войскѣ четыре унтеръ-офицерскія степени: векиль-онбаши -- помощникъ унтеръ-офицера, онбаши -- унтеръ-офицеръ, векиль-чаушъ -- помощникъ вахмистра, чаушъ -- вахмистръ.} караула, и роздалъ гайдукамъ хлѣбъ, сыръ, чеснокъ и лукъ.
   -- Ѣшьте даръ Божій и утѣшайтесь; чему быть, тому не миновать. Всему виною судьба.
   Онбаши человѣкъ уже не молодой, съ Сербской границы, бывалый, ѣдалъ хлѣбъ не изъ одной печи и можетъ-быть не одной душѣ помогъ добраться скорѣе до неба или до ада, чтобы предстать предъ Господа Бога или предъ сатану. Онъ вѣрилъ въ предопредѣленіе, былъ сострадателенъ и обходителенъ. Роздавъ пищу, онъ усѣлся при кострѣ между гайдуками. Когда они наѣлись, онъ далъ имъ сигаръ.
   -- Курите, авось поразсѣетесь; чему быть, тому не миновать. Предопредѣленіе! Сегодня нашъ день, а чей завтра -- Богъ вѣсть.
   У восточныхъ людей куреніе табаку освѣжаетъ мысли и развязываетъ языкъ для бесѣды. За трубкой они болтаютъ какъ на Западѣ за рюмкой, конечно не пустою, а съ виномъ.
   Слово за слово завязался разговоръ. Карабела пустилъ клубъ дыму въ глаза Вейсу чтобъ его разбудить.
   -- Раскрой глаза-то, увалень! Чего хмуришься! Или придумываешь отвѣтъ когда кадій станетъ тебя допрашивать о семи купцахъ которыхъ ты спровадилъ на тотъ свѣтъ въ Куръ-Дере?
   -- Ну ихъ! Трусы! Армяшки: чуть приложишь ножъ, а у къ онъ и умеръ со страха, даже не крикнетъ, словно заяцъ. Я пырялъ ножомъ по приказу, а не по нуждѣ; за такихъ людей человѣкъ не отвѣчаетъ ни предъ шаріатомъ, {Шаріатъ -- мусульманское уложеніе; кадій -- судья.} ни предъ Аллахомъ.
   -- А сколько нашлось при нихъ золота, драгоцѣнныхъ камней, шелковъ?
   -- Мнѣ ничего не досталось кромѣ спасиба, только не отъ Кущу, а отъ Фатьмы да отъ Ивонки. Когда я принесъ къ нимъ эти сокровища и онѣ начали дѣлить, такъ чуть было не подрались. Все твердили: слава Богу! спасибо!
   -- Что же Кущу?
   -- Онъ по привычкѣ покручивалъ усы да ухмылялся то одной, то другой, а кончился раздѣлъ, то обѣихъ поцѣловалъ и растянулся на муравѣ, а онѣ ему прислуживали, подавали кофе и чубуки съ трубкой. Тогда онъ мигнулъ мнѣ: ступай! и я пошелъ бросать въ пропасть армянскую падаль.
   -- Я такъ ловко насунулъ ихъ на васъ. Изъ дому въ Сливнѣ они собирались на ярмарку въ Тырновъ. Я перерядился Цыганомъ, пріискалъ себѣ Цыганку, и мы имъ ворожили что всѣ дороги для нихъ опасны если они не попадутъ подъ волчью опеку. Купцы ломали себѣ голову; самый догадливый началъ разспрашивать нѣтъ ли гдѣ на дорогѣ волчьяго урочища Курдъ-Тепе, волчьей долины Куръ-Дере, или другой какой примѣты. Мы на все отвѣчали: не знаемъ, мы не здѣшніе. Пошли они спрашивать людей, а тѣ и сказали имъ про Волчью долину. Тогда я перерядился заптіемъ и вмѣстѣ съ тремя настоящими заптіями началъ съ ними помаленьку знакомиться та оказывать тамъ небольшія услуги. Мы такъ съ ними сошлись и подрубились что испрашивая себѣ охраннаго конвоя они указали на насъ. Хоть и