Буте Фредерик
Повесть о диком человеке с набережной Пей-Чернила

Lib.ru/Классика: [Регистрация] [Найти] [Рейтинги] [Обсуждения] [Новинки] [Обзоры] [Помощь]
Скачать FB2

 Ваша оценка:
  • Аннотация:
    L"Homme sauvage.
    Перевод пер. В. Н. Пушкиной (1903).

Фредерик Буте.
Повесть о диком человеке с набережной Пей-Чернила

   В месяце Квазимодо 19... года, в 8 часов 10 минут вечера господин Вьюн, начальник отделения и отец семейства, ужинал с женой и четырьмя детьми в своей комфортабельной столовой в квартире, занимаемой им в четвертом этаже дома No 3 на набережной Пей Чернила, в квартале Изюмины. У стола прислуживала молодая девятнадцатилетняя горничная Анна, недавно только приехавшая из провинции. Она только что поставила на середину стола дымящееся блюдо перепелов с капустой, как вдруг произошел тот первый феномен, который повел за собой целый ряд самых необыкновенных событий, когда-либо случавшихся среди цивилизованной нации и страстно взволновавших умы всех народов, остановив правильное течение всех дел, породив самые глубокие религиозные, политические и финансовые пертурбации, подняв с головокружительной быстротой тираж всех газет, -- пока наконец не наступила столь желательная развязка, принесшая облегчение всему миру.
   Вот в чем состоял этот феномен. Внезапно, без всяких признаков, по которым можно было бы предвидеть катастрофу и предотвратить ее, большой выкрашенный в белую краску крюк, на котором висела лампа, освещающая стол, сорвался с того места на потолке, в которое он был ввинчен с незапамятных времен, и лампа, лишенная своей поддержки, обрушилась на стол и, сама разбившись вдребезги, своей огромной тяжестью уничтожила перепелов с капустой, искрошив на мелкие кусочки блюда, расколола стол на две половины, разбила все стаканы и разбросала кругом массу твердых и жидких, горячих и жирных тел, засыпавших своими осколками всю семью господина Вьюна.
   Вслед за тем из отверстия, образовавшегося в потолке, вытек целый литр какой-то зеленой пенистой, вонючей и тягучей жидкости, а на столе начался пожар от воспламенившегося керосина, но господин Вьюн не растерялся, скинул сюртук и затушил им огонь, что, конечно, не могло не подействовать разрушительно на его одежду. Само собой разумеется, что мирная семья, покой которой был столь неожиданным образом нарушен, пришла в состояние неописуемого ужаса и удивления. Госпожа Вьюн упала в обморок, а ее младший ребенок -- головой в камин, вследствие чего остался калекой на всю жизнь. Горничная Анна побежала за полицейским, а барышни, во главе со старшей сестрой, недавно вышедшей из пансиона, стали испускать ряд пронзительных криков.
   Когда огонь был потушен, господин Вьюн, вне себя от бешеного и вполне понятного гнева, закричал:
   -- Это снова проделка этой скотины над нами! Как он смеет так обращаться с человеком с моим положением!
   Эти слова относились к целому ряду незначительных эпизодов, происшедших в последние дни, и содержали намек главным образом на недостойное предостережение (смотрите ниже), исходившее, по всей вероятности, от вышепоименованной "скотины", то есть от квартиранта, который жил над ними. С этими словами господин Вьюн, как был в брюках с подтяжками, сбежал вниз по лестнице и силой привел наверх привратницу Армандину Трость, которая хотя и не могла не констатировать свершившегося факта, но сделала это с очевидной неохотой, не обнаружив при этом того негодования, которое можно было бы ожидать от нее при данных обстоятельствах. (Впоследствии было доказано, что она пристрастно относилась к квартиранту, жившему на пятом этаже, так как он служил для нее источником определенного ежемесячного дохода.) Она даже осмелилась высказать предположение, что это просто несчастная случайность, каких бывает так много, но господин Вьюн немедленно разбил ее теорию, указав на вышеупомянутое предостережение, какое заключалось в дощечке, сделанной из твердого дерева, на которой раскаленным железом были выжжены следующие слова: "Запрещается под страхом наказания играть на рояле "La Priere d'une Vierge"".
   Неизвестно, каким образом эта дощечка очутилась два дня тому назад на рояле, где ее нашла мадемуазель Аделаида Вьюн. Она, как известно, только что вышла из пансиона и, желая завершить свое музыкальное образование, посвящала часы своего досуга -- около одиннадцати часов в сутки -- изучению этой известной пьесы, столь не понравившейся автору надписи на дощечке. Само собой разумеется, что никто не обратил ни малейшего внимания на эту дерзкую выходку, и мадемуазель Аделаида продолжала неослабно совершенствоваться в своем искусстве, а ее отец затаил в себе злобу против верхнего жильца, которому он приписывал по разным признакам, о каких будет сказано ниже, это оскорбительное сообщение. Ничем не объяснимое падение лампы, в котором все члены семьи усматривали обещанное наказание, вполне подтверждало это мнение. "Таким образом, оба события, вытекая одно из другого, свидетельствуют о том, что они произошли из одного и того же источника", -- говорил господин Вьюн привратнице Армандине Трость, излагая свой взгляд на дело. На это означенная почтенная особа молча покачала головой и ушла к себе вниз. После этого вечер прошел без дальнейших инцидентов.
   На следующий день господин Вьюн с клокочущей злобой в груди отправился к комиссару полиции господину Шиповнику -- тому самому, который играл такую значительную роль во втором акте драмы. Почтенный администратор выслушал с большим интересом рассказ господина Вьюна, обещал подать рапорт о случившемся в комитет общественной гигиены и посоветовал господину Вьюну дать делу законный ход. Господин Вьюн вполне с ним согласился и, простившись с господином Шиповником, отправился в свое министерство, где, смакуя каждое слово, рассказал по очереди всем своим сослуживцам о неслыханном оскорблении, нанесенном человеку в его положении. Все чиновники министерства, начиная от главы его и кончая последним писцом, принялись страстно обсуждать этот вопрос, ожививший однообразную скуку и томительное бездействие их рабочих часов.
   Господин Вьюн возбудил дело. Прежде всего судебным приставом, господином Бакланом, проживавшим в доме No 1 по улице Гвоздь в Стене, был составлен протокол.
   Господин Вьюн предъявил требование об уголовном преследовании и одновременно о взыскании вознаграждения за причиненные убытки, но обвиняемый квартирант ничего не ответил на вызывные повестки.
   Туг случилось новое происшествие, потребовавшее нового протокола и присовокупившее новое, еще более важное обвинение к уже существующему и упомянутому в жалобе. 17 мая утром горничная Анна, войдя в темный чулан, служивший складочным местом для сундуков и всякого хлама, заметила на потолке какие-то перепутавшиеся нити, которые она с первого взгляда приняла за паутину. "Вот те на! -- подумала она. -- Надо снять ее поскорее, а то барыня забранит". Она принесла щетку на длинной палке и стала снимать ею паутину, но все ее старания были тщетны, так как нити оказались столь крепкими, цепкими и упругими, что не поддавались ее усилиям их смести; они выходили из потолка и разрушили во многих местах штукатурку, при малейшем прикосновении падавшую обильным дождем на голову горничной. Та, удивленная и слегка взволнованная этим странным инцидентом, пошла за своей барыней и возвратилась в чулан в сопровождении этой почтенной матроны и мадемуазель Аделаиды, не одолевшей своего любопытства и для удовлетворения его оторвавшейся даже от своей пьесы "La Priere d'une Vierge", которую она разучивала на рояле. С помощью стула и свечки им удалось удостовериться, что они имеют дело с разросшимися корнями какого-то неизвестного им дерева, и они решительно опровергли мнение Анны, принявшей нити, свисавшие с потолка, за волосы самого Сатаны. Удивлению трех женщин не было границ, и горничная полетела что есть духу в министерство сообщить новость господину Вьюну.
   Господин Вьюн, задыхаясь от бешенства, поспешил возвратиться домой в сопровождении своего товарища и друга господина Варнавы Кувшина, известного публициста и репортера в газете "Среди бела дня", успевшего уже поместить в своей газете небольшую заметку по поводу первого события, происшедшего у господина Вьюна. Они оба зашли предварительно на улицу Гвоздь в Стене за судебным приставом Бакланом, которому они рассказали о новом оскорблении, нанесенном господину Вьюну, "человеку с его положением". Составили протокол; молодая Анна не могла удержаться, чтобы не разболтать о случившемся всем своим друзьям и знакомым, уже осведомленным о первоначальных событиях, и таким образом эта история вмиг стала сразу известна не только всему кварталу Изюмины, но и жителям всех соседних улиц. Любопытство по поводу таинственного квартиранта, живущего на пятом этаже дома No 3 на набережной Пей Чернила, было напряжено до последней степени, и на его счет носились уже самые фантастические слухи, основанные на его упорном молчании на вызывные повестки господина Баклана и на многих других странностях, замеченных еще раньше и являющихся в самом деле незаурядными. О них поверяли друг другу с загадочными ужимками и многозначительным недоговариванием, придававшими всему этому делу еще большую таинственность. Со своей стороны, господин Вьюн, сильно приукрашивая факты, рассказал о новом событии в своем министерстве, где его сослуживцы разделились на партии и держали пари на крупные суммы о причинах подобных феноменов -- одним словом, все чувствовали себя накануне великих событий.
   Однако на следующий день на второй странице газеты "Дальновидное око" появилась довольно длинная статья под заглавием: "Мнимая тайна набережной Пей Чернила", успокоившая немного взволнованные умы. В этой статье Варнава Кувшин, тщательно скрывая свою фамилию под анонимной подписью, сообщает подробные сведения о загадочном жильце, виновнике возникшего шума. По его словам, это был мизантроп, никогда не выходивший на улицу, не принимавший у себя ни мужчин, ни женщин, ни детей, не получавший писем и запретивший раз и навсегда привратнице пускать к себе кого бы то ни было, за исключением поставщиков провизии, под тем предлогом, что он погружен в глубоко научные занятия, имеющие целью доказать существование Бога. По мнению господина Кувшина, было весьма вероятно, что он не получил вовремя повесток господина Баклана и потому на них не ответил. По всей вероятности, писал далее Кувшин, он в конце концов все-таки явится в суд. Его фамилия -- Дюбуа, и его знавали многие почтенные лица (автор как будто намекал на то, что он сам состоит в числе почтенных людей, знававших господина Дюбуа), и, в общем, он едва ли мог быть виновником происшедших событий, ввиду чего обвинения, возведенные на него, были в достаточной степени легкомысленны и голословны. Господин Кувшин сразу угадал жгучий интерес, кроющийся в этом таинственном деле, и своим ясным, деловым умом взвесил громадные выгоды, которые можно было извлечь из него при умелом с ним обращении, и ложными и неопределенными сведениями, которые он сообщал в своей статье, удовлетворил любопытство публики и обманул прозорливость своих собратьев по перу, как сыщик, вечно подстерегающий всякие сенсационные события. Он сумел привлечь на свою сторону и госпожу Армандину Трость, с которой, как рассказывали злые языки, он даже вступил в интимные отношения, вкрался в доверие господина Вьюна и подружился с судебным приставом Бакланом и комиссаром полиции Шиповником, усердно сражаясь с ними в карты. Таким образом, этот ловкий человек, следуя указаниям своего гениального ума, подготовил почву в ожидании того недалекого будущего, когда настанет час затрубить во всю мочь могучую фанфару, которая должна была, по его расчетам, прогреметь на всем земном шаре, пробуждая эхо в самых его отдаленных уголках, разжигая в читателях его газеты страстное желание узнать продолжение истории, создать ему самому, господину Кувшину, славу "короля репортеров" и превратить газету "Среди бела дня" в яркое зеркало, отражающее во всей их полноте текущие события, причем расходилась бы она в десять раз в большем количестве экземпляров, чем остальные соперничающие с нею листки.
   Настал день, в который так называ