Бурже Поль
Иван Тургенев

Lib.ru/Классика: [Регистрация] [Найти] [Рейтинги] [Обсуждения] [Новинки] [Обзоры] [Помощь]
Скачать FB2

 Ваша оценка:


   

ПАНТЕОНЪ ЛИТЕРАТУРЫ.

ПОЛЬ БУРЖЕ.

ОЧЕРКИ СОВРЕМЕНОЙ ПСИХОЛОГІИ

ЭТЮДЫ

О ВЫДАЮЩИХСЯ ПИСАТЕЛЯХЪ НАШЕГО ВРЕМЕНИ,
съ приложеніемъ статьи о П. Бурже
ЖЮЛЯ ЛЕМЕТРА.

Переводъ Э. К. Ватсона.

С.-ПЕТЕРБУРГЪ.
Типографіи Н. А. Левидина. Невскій просп., д. No 8.
1888.

   Мы составляемъ себѣ нынѣ такіе взгляды на современныя литературныя произведенія, которые дѣлаютъ для аналитика крайне трудною, если даже не вовсе неразрѣшимою задачу -- судить о произведеніяхъ иностраннаго писателя, не будучи знакомымъ ни съ языкомъ, ни съ страною его. Мы знакомимся съ ними главнымъ образомъ въ пересказахъ или въ сокращеніяхъ; между тѣмъ въ нихъ собраны тысячи національныхъ или личныхъ черточекъ, которыя мы должны были-бы вполнѣ усвоить себѣ, такъ сказать, претворить ихъ въ насъ, для того чтобы составить себѣ вѣрное понятіе о книгѣ.-- ибо всякое усвоеніе является въ извѣстномъ смыслѣ претвореніемъ. Это очень сложный трудъ, къ которому можетъ считать себя подготовленнымъ лишь тотъ, кто сохранилъ въ своей памяти линіи когда-то видѣнныхъ имъ горизонтовъ, различные типы соплеменныхъ ему людей, обыденныя черты ихъ нравовъ. Если къ этимъ элементамъ присоединяется еще пониманіе живой физіономіи словъ, которыми пользовался этотъ писатель, то страницы еще болѣе оживляются, изображаемыя имъ душевныя состоянія воскресаютъ, -- словомъ, происходитъ та своего рода внутренняя метаморфоза, которою должна начинаться всякая критика. Я разумѣю здѣсь критику объективную и безличную. Но существуетъ и другого рода критика, личная и непосредственная, которая не нуждается въ подобной осторожности въ пріемахъ, такъ какъ она не претендуетъ на научную точность въ своихъ выводахъ. Эта второго рода критика является лишь передачей тѣхъ мыслей и соображеній, которыя вызваны въ умѣ извѣстнаго рода чтеніемъ. Поэтому она имѣетъ значеніе лишь чисто-личнаго документа и ничто не препятствуетъ примѣненію ея къ переводнымъ книгамъ. Даже самые пробѣлы и ошибки ея не лишены своего рода интереса, если только они искренни.-- Вотъ именно къ подобнаго рода этюду я желалъ-бы приступить по поводу того великаго романиста, имя котораго я выставилъ въ заголовкѣ настоящаго этюда. Писатели, хорошо знакомые съ русскими дѣлами, дали намъ портретъ Ивана Сергѣевича Тургенева поразительной вѣрности {Здѣсь слѣдуетъ поставить на первомъ планѣ интересный этюдъ г. Мельхіори де-Вогюэ, предпосланный посмертному изданію сочиненій Тургенева.}. Я предполагаю разсмотрѣть здѣсь не то, чѣмъ былъ этотъ человѣкъ, по то впечатлѣніе, которое производятъ его романы на читателя-француза, находящаго въ нихъ много для себя родственнаго. Тургеневъ, очень долгое время жившій среди насъ и очень близко знакомый съ нашей новѣйшей литературой, усвоилъ себѣ многія изъ нашихъ воззрѣній, но при этомъ измѣнилъ и истолковалъ ихъ согласно своему оригинальному складу ума. Этотъ русскій дворянинъ, придя въ соприкосновеніе съ разными ученіями Запада и въ значительной мѣрѣ подчинившись имъ, сдѣлался какъ-бы созданнымъ случаемъ опытнымъ полемъ, на которомъ могла-бы производиться повѣрка нашихъ современныхъ теорій. Въ настоящей серіи этюдовъ относительно литературныхъ вѣяній нашей эпохи очень кстати будетъ остановиться на такомъ фактѣ, гдѣ можно будетъ прослѣдить вліяніе нѣкоторыхъ изъ этихъ вѣяній на поэта, принадлежащаго къ совершенно отличному отъ насъ племени. Поэтому читатель встрѣтить въ настоящемъ этюдѣ нѣкоторыя замѣчанія исключительно только о Тургеневѣ-западникѣ,-- какъ его называетъ русская критика.
   

I.
Космополитизмъ Тургенева.

   Достаточно было встрѣтиться съ Тургеневымъ одинъ разъ и прослушать бесѣду его хотя-бы въ теченіе одного вечера, для того чтобы понять, насколько остался русскимъ этотъ громаднаго роста старикъ, съ бѣлой окладистой бородой, съ крупнымъ носомъ, съ замѣчательно добрымъ выраженіемъ глазъ, но вмѣстѣ съ тѣмъ и для того, чтобы понять, что рядомъ съ этимъ русскимъ подъ тою-же оболочкой скрывался и другой человѣкъ -- космополитъ. Онъ переносился въ воспоминаніяхъ своихъ съ одного конца Европы на другой, рисуя передъ вами то пейзажъ съ острова Уайта, то улицу какого-нибудь нѣмецкаго университетскаго городка, то итальянскій горизонтъ,-- и все это на прекрасномъ французскомъ языкѣ, который уже самъ по себѣ свидѣтельствовалъ о продолжительномъ пребываніи его въ нашей странѣ. И эта способность переноситься мыслями съ мѣста на мѣсто сказывается и на бродяжничествѣ героевъ его романовъ. Можно пересчитать по пальцамъ тѣ изъ его разсказовъ, въ которыхъ герои его не появлялись-бы въ какой-нибудь иноземной обстановкѣ. Лаврецкій ("Дворянское Гнѣздо") проводитъ во Франціи первые годы своего несчастнаго супружества. Павелъ Петровичъ Кирсановъ ("Отцы и Дѣти") умираетъ истиннымъ джентльменомъ на Брюлевской террасѣ, въ Дрезденѣ. Въ "Вешнихъ Водахъ" дѣйствіе происходитъ на улицахъ и площадяхъ Франкфурта, въ "Асѣ" -- въ селеніи на берегу Рейна. Въ чудной поэмѣ, таинственно и меланхолически озаглавленной "Дымъ", мы находимъ самое подробное описаніе жизни въ Баденъ-Баденѣ. На парижской баррикадѣ падаетъ, пораженный на смерть, краснорѣчивый и безсильный Дмитрій Рудинъ, въ повѣсти того-же имени. И все это дѣлается не случайно, не по капризу романиста. Каждый разъ, когда нашему романисту приходится упоминать о какой-нибудь иноземной странѣ, онъ сообщаетъ относительно этой страны такія обстоятельныя подробности, которыя свидѣтельствуютъ о непосредственномъ наблюденіи. Онъ одинаково близко былъ знакомъ съ мѣстностями и съ нравами, съ философіей и съ литературой тѣхъ странъ, въ которыя онъ переноситъ дѣйствіе своихъ романовъ. Доказательства тому можно найти чуть-ли не на каждой страницѣ его произведеній, а также въ его замѣчательныхъ критическихъ этюдахъ; укажу хотя-бы на этюдъ его, озаглавленный "Гамлетъ и Донъ-Кихотъ" {Этюдъ этотъ переведенъ г-мъ Луи Лежа въ іюльской книжкѣ Лозинской "Bibliothèque Universelle" au 1879-й годъ}. Поэтому космополитизмъ Тургенева является не случайнымъ и не дѣланнымъ. Онъ -- одна изъ характернѣйшихъ чертъ его нравственной физіономіи, это обычный пріемъ его творчества, на которомъ прежде всего слѣдуетъ остановиться.
   Космополитизмъ, именно вслѣдствіе крайней индивидуальности своей, допускаетъ величайшее разнообразіе оттѣнковъ; однако всѣ эти оттѣнки, при ближайшемъ разсмотрѣніи ихъ, сводятся къ двумъ категоріямъ. Можетъ случиться такъ, что человѣкъ, оказавшійся подъ вліяніемъ чуждой ему обстановки, принадлежитъ къ племени, ушедшему дальше по пути цивилизаціи, и въ такомъ случаѣ онъ будетъ смотрѣть на изучаемые ими нравы, какъ на нѣчто болѣе простое, чѣмъ національные нравы его; онъ будетъ нуждаться, такъ сказать, въ упрощеніи своихъ ощущеній, въ возвращеніи къ міру менѣе сложному; человѣкъ этотъ будетъ ощущать по отношенію къ иноземному тотъ видъ влеченія, которое испытывали женщины конца XVII столѣтія къ сельской грубоватости. Я уже имѣлъ случай коснуться въ одномъ изъ прежнихъ моихъ этюдовъ очень интереснаго примѣра подобнаго космополитизма -- Стендаля. Страстная приверженность этого мыслителя ко всему итальянскому зависѣла исключительно отъ потребности этого ученика Гельвеція и Траси пріобщиться къ существованію инстинктивному, непосредственному, полу-животному. Это, какъ видитъ читатель, влеченіе эпикурейца, которому надоѣли обычныя удовольствія и который придумываетъ новыя встряски для своихъ нервовъ. Но измѣнимъ нѣсколько данныя задачи. Представимъ себѣ космополита, принадлежащаго къ народности, менѣе утомленной продолжительнымъ наслѣдіемъ мыслей, чѣмъ то общество, нравы котораго онъ усвоиваетъ себѣ. Для такого человѣка космополитизмъ сдѣлается уже не развлеченіемъ, а потребностью; онъ потребуетъ отъ новой среды уже не ощущеній, а идей. Во всякой неиспорченной душѣ, способной подмѣтить болѣе сложныя житейскія формы, пробуждается чувство удивленія, то восторженнаго, то болѣзненнаго, отнюдь не похожее на банальную шутливость диллетантизма. Юноша, приближающійся къ знаменитому старику и внимательно въ него всматривающійся, какъ-бы для того чтобы научиться у него искусству жить, -- вотъ вѣрное изображеніе этого космополитизма человѣка, прибывшаго изъ міра, находящагося еще въ первобытномъ состояніи. Въ немъ заключается нѣчто, достойное столь-же глубокаго уваженія, какъ и религіозное вѣрованіе, серьезное и трогательное, и Россіи принадлежитъ честь, что она представила немало примѣровъ подобнаго настроенія, благороднаго и безпритязательнаго.
   Вполнѣ понятно, что одаренные деликатностью чувствъ славяне приступали къ изученію Запада съ нѣкоторою робостью и съ страстнымъ нетерпѣніемъ. Насколько мы въ состояніи судить о томъ издали, въ душѣ ихъ кроется смутное исканіе чего-то лучшаго, болѣе совершеннаго; точно вѣтеръ, разгуливающій по широкимъ степямъ ихъ родины, заронилъ въ эти души зародыши своего вѣчнаго движенія. Подобное вѣчное исканіе чего-то причиняетъ имъ мучительную боль. Что мы находимъ въ дошедшихъ до насъ романахъ ихъ? Почти всегда мученія неудовлетворенной воли, колебанія человѣка, лишеннаго увѣренности въ самомъ себѣ, лишеннаго способности направлять все выше и выше поднимающійся потокъ своей громадной энергіи. Что составляетъ выдающуюся черту ихъ исторіи? Стремленіе придать опредѣленную форму цѣлой могучей, но находящейся въ хаотическомъ состояніи, націи: и поэтому нѣтъ ничего удивительнаго въ томъ, если при этой внутренней работѣ взоры этого племени обратились къ Европѣ, прожившей уже многіе вѣка. Начиная съ Петра Великаго, который привилъ насильно западные порядки своему народу, почти еще незнакомому съ правильнымъ государственнымъ строемъ, и кончая молодыми людьми, поселяющимися въ наше время для изученія науки въ Гейдельбергѣ, Россія не переставала искать на Западѣ свѣта и откровенія. И такъ-какъ всѣ чрезмѣрныя надежды сопровождаются разочарованіями, многіе великодушные умы немало страдали впослѣдствіи отъ контраста между вынесеннымъ ими изъ своихъ странствованій умственнымъ развитіемъ и тою общественною тьмою, которую они находили но возвращеніи своемъ на родину. Видя, что вывезенныя изъ-за-границы формулы не въ состояніи были излѣчить недуговъ ихъ дорогой родины, иные отреклись отъ обманувшей ихъ вѣры въ западную цивилизацію. Другіе-же продолжали вѣрить въ то, что тѣсный союзъ русскаго ума съ этой цивилизаціей поведетъ когда-нибудь къ самымъ благодѣтельнымъ результатамъ и пытались, по мѣрѣ личныхъ силъ своихъ, содѣйствовать осуществленію этого союза. Такъ было и съ Тургеневымъ.
   Однако нашъ романистъ мечталъ о такомъ союзѣ не въ смыслѣ соціальныхъ идей Онъ былъ слишкомъ глубокій знатокъ человѣческой природы, чтобы вѣрить во всемогущество теорій относительно усовершенствованія народовъ. Нѣтъ, онъ ограничилъ свои усилія предѣлами эстетики и направилъ честолюбіе свое преимущественно къ тому, чтобы извлечь для своей родины пользу изъ наиболѣе утонченныхъ пріемовъ нашего искусства. Самое содержаніе его произведеній почти не измѣнилось съ тѣхъ поръ, какъ онъ выступилъ на литературное поприще съ своими "Записками Охотника". Онъ по-прежнему имѣлъ исключительно въ виду изобразить моральную жизнь своей родины; но только изображеніе это со временемъ становилось все болѣе и болѣе глубокимъ и вѣрнымъ. Если сравнить построеніе его романовъ, начиная съ первыхъ его разсказовъ и кончая "Новью", то нельзя будетъ не признать того, что въ манерѣ писанія этихъ картинъ замѣчается все большая и большая преднамѣренная сложность. А когда рѣчь идетъ о развитіи художественнаго ума, никогда не слѣдуетъ упускать изъ виду того, что эстетическое чутье всегда неразрывно бываетъ связано съ внутренней чувствительностью. Извѣстная манера писать изображаетъ собою извѣстную манеру чувствовать, и всякое измѣненіе формы является результатомъ извѣстнаго душевнаго движенія; по мѣрѣ того, какъ измѣняется внутренній человѣкъ, измѣняется и способъ его выражаться. Изъ этого слѣдуетъ, что позади всякаго пріема литературнаго творчества кроется извѣстная житейская философія; изъ этого-же вытекаетъ и тѣсная связь между личностью автора и его эстетической доктриной. Подобно тому, какъ всякій искренне-вѣрующій невольно дѣлаетъ изъ религіи нѣчто въ родѣ субъективной поэмы, въ которой отражается его собственная личность и слышится каждое сокровенное біеніе его сердца, такъ и адепты извѣстнаго литературнаго толка относятся къ нему въ высшей степени субъективно; тождество принциповъ еще ярче оттѣняетъ разнообразіе природныхъ наклонностей.
   Художественныя тенденціи Тургенева лучше всего характеризуются выборомъ его друзей за послѣдній періодъ его жизни. Самымъ близкимъ къ нему человѣкомъ былъ Гюставъ Флоберъ, и онъ самъ сознавался въ своемъ глубокомъ преклоненіи, хотя вполнѣ сознательномъ и не безъ оговорокъ, передъ главными изъ послѣдователей этого писателя. Дѣйствительно, не подлежитъ сомнѣнію, что оба они вышли изъ одной и той-же исходной точки; да и конечная цѣль ихъ была одинакова. Главная и постоянная заботя Тургенева заключалась въ томъ, чтобы давать какъ можно больше мѣста точному наблюденію въ романѣ, и съ этой точки зрѣнія онъ заслуживаетъ того, чтобы быть поставленнымъ на ряду съ писателями, называемыми то реалистами, то натуралистами. Съ другой стороны, онъ сходился съ Флоберомъ и со всей его школой въ извѣстнаго рода пессимизмѣ, основанномъ на предчувствіи конечной безполезности всѣхъ усилій новѣйшихъ поколѣній. "Новь" можетъ быть поставлена, въ этомъ отношеніи, на одну доску съ "Сантиментальнымъ Воспитаніемъ"; а въ смыслѣ горечи анализа "Дымъ" можетъ быть сравненъ съ "Госпожей Бовари". Наконецъ, подобно другимъ романистамъ этой группы, Тургеневъ стремится къ изображенію великой драмы всей человѣческой жизни, любви, точнымъ и обдуманнымъ образомъ, путемъ тщательнаго изученія женской натуры. Уже однимъ этимъ онъ рѣзко отличается отъ романтиковъ и лириковъ. Поэтому мы замѣчаемъ у него по крайней мѣрѣ три изъ главныхъ стремленій современной мысли, все равно родились-ли они у него самопроизвольно или-же являются результатомъ подражательности Затѣмъ остается показать, какимъ образомъ русскій романистъ истолковалъ и какъ оригинально онъ примѣнялъ на практикѣ пріемы, свойственные наблюдательной литературѣ, какими оттѣнками его пессимизмъ отличается отъ пессимизма его друзей, французскихъ писателей, какъ оригинальны его женскія фигуры,-- словомъ то. во что превратились наши идеи, пройдя черезъ эту славянскую душу, еще столь непосредственную и столь дѣвственную.
   

II.
Эстетика наблюдательности.

   Если существуетъ художественная теорія, несовмѣстимая съ влеченіями и потребностями племени молодого, то это, конечно, теорія, считающая первою и конечною цѣлью литературы точное наблюденіе и въ извѣстномъ смыслѣ сводящая послѣднюю на степень одной изъ формъ науки. Съ молодыми народами бываетъ тоже, что и съ молодыми людьми: имъ свойственна свобода изліяній, точно такъ-же, какъ и наивный расцвѣтъ мечтательности и чувствительности. Дѣйствительность представляется имъ въ какомъ-то волшебномъ свѣтѣ, будучи преображена магической силой воображенія; а это діаметрально-противуположное состояніе такому состоянію ума, которое отличается ясностью и даже нѣкоторою разочарованностью взгляда и которое прежде всего долженъ стараться усвоить себѣ наблюдатель. Поэтому-то мы и встрѣчаемся на первыхъ порахъ литературной дѣятельности извѣстной націи прежде всего съ эпической и лирической поэзіей, т. е. именно съ той поэзіей, которая смотритъ на человѣческую жизнь сквозь миражъ извѣстной восторженности. Уже въ гораздо болѣе позднемъ періодѣ существованія этой литературы развивается вкусъ къ строгому анализу, реалистическая точность заступаетъ мѣсто широкаго полета воображенія и художникъ начинаетъ предпочитать "тьму низкихъ истинъ возвышающему насъ обману". "Имѣть ясный взглядъ на все существующее" -- эта формула Стендаля можетъ считаться девизомъ наблюдательной школы. Но для того чтобы выполнить подобную программу, прежде всего необходимо, чтобы писатель смотрѣлъ на себя лишь какъ на зеркало, которое должно показать намъ возможно большее количество существующихъ предметовъ, и притомъ не искажая ихъ. Другими словами, необходимо, чтобы писатель этотъ старался усвоить себѣ прежде всего объективность, какъ выражаются философы. Поэтому если мы видимъ, что какой-нибудь романистъ или поэтъ старается совсѣмъ укрыть свою личность за личностью своихъ героевъ, мы довольно безошибочно можемъ предположить, что его эстетическіе взгляды довольно близки къ взглядамъ реалистовъ. Если къ тому-же онъ старается воздержаться отъ всякихъ выводовъ, если онъ не ставитъ въ своихъ произведеніяхъ никакихъ тезисовъ,-- словомъ, если онъ стремится къ тому поставить читателя въ такое-же отношеніе къ разсказываемымъ имъ, авторомъ, сценамъ, въ какомъ онъ находится по отношенію къ самой природѣ,-- то относительно его тенденцій не можетъ существовать ни малѣйшаго сомнѣнія. Такъ именно и было съ Тургеневымъ. Онъ самъ выражался, прибѣгая къ сравненію нѣсколько грубоватому, но очень вѣрному, что, сочиняя романъ, онъ прежде всего старался обрѣзать пуповину, соединяющую его съ изображаемыми имъ личностями. Не подлежитъ сомнѣнію, что наблюдательная литература, подобно всѣмъ другимъ видамъ литературы, имѣетъ свою спеціальную эстетику, подчиненную преслѣдуемой ею цѣлью и ею-же созданную. Тургеневъ не могъ избѣжать законовъ этой эстетики, вліяніе которой сдѣлалось для насъ теперь ощутительнымъ, благодаря многочисленнымъ примѣрамъ нашихъ романистовъ.
   Реализмъ,-- я употребляю здѣсь это слово въ самомъ возвышенномъ его выраженіи.-- повидимому, очень скоро освоился съ употребленіемъ обоихъ этихъ пріемовъ; и дѣйствительно, мы видѣли, по поводу братьевъ Гонкуровъ, что оба эти пріема являются излюбленными пріемами современныхъ беллетристовъ. Первый заключается въ придаваніи особой важности описанію, второй -- въ пред почтеніи средней личности, личности героической или просто выдающейся. Разъ писатель поставилъ себѣ цѣлью давать читателю вѣрное изображеніе того, что есть, не долженъ-ли онъ прежде всего заботиться о возможно вѣрномъ описаніи той среды, въ которой движутся изображаемыя имъ личности? Эта среда является въ одно и то-же время и причиной, и послѣдствіемъ. Причиной потому, что окружающія человѣка вещи оказываютъ глубокое вліяніе на его характеръ; начиная съ домашней обстановки его и до климата -- все играетъ извѣстную роль въ безконечной серіи фактовъ, вліяющихъ на человѣка. Послѣдствіемъ-же потому, что человѣческая личность стремится отождествлять себя съ окружающими ее предметами, такъ сказать продлить себя въ нихъ. Комната, въ которой живетъ человѣкъ, представляетъ собою внѣшнее выраженіе его обычаевъ и привычекъ. Поэтому романисты-наблюдатели поступаютъ совершенно логически, подробно описывая неважныя съ перваго взгляда мелочи обстановки Столь-же логически поступаютъ они, стараясь брать типы изъ тѣхъ общественныхъ слоевъ, которые они желаютъ изобразить, среднихъ людей извѣстнаго масса. Дѣйствительно всѣ болѣе выдающіяся личности отличаются нѣкоторою исключительностью, уменьшающею то. что можно было-бы назвать ихъ представительною цѣнностью. Совсѣмъ иное дѣло личности второстепенныя. Они подчиняются всѣмъ общимъ условіямъ своихъ занятій и своего общественнаго положенія, не имѣя силъ противодѣйствовать имъ. Поэтому здѣсь эти условія обнаруживаются съ большею ясностью. Не слѣдуетъ забывать того, что авторъ-наблюдатель старается собрать и занести на бумагу возможно большее число мелкихъ, но вѣрныхъ фактовъ изъ человѣческой жизни, и тогда станетъ понятно, что истиннымъ объектомъ его анализа должна быть именно эта природа средняго уровня, но которая именно по этому самому можетъ быть представлена образчикомъ многихъ другихъ натуръ.
   И тотъ, и другой пріемы имѣютъ и выгоды свои, и невыгоды. Въ настоящее время мы присутствуемъ при очевидномъ проявленіи этихъ невыгодныхъ сторонъ. Неудобство злоупотребленія описательнымъ пріемомъ заключается въ томъ, что онъ то страннымъ образомъ и вводитъ въ разсказъ тотъ личный, субъективный, придающій особую окраску, характеръ, который наблюдательная школа прежде всего предполагаетъ устранить. Писатель, берущійся за изображеніе извѣстной среды, дѣйствительно долженъ прежде всего показать намъ изъ этой среды именно и исключительно то, что могутъ почерпнуть изъ нея выводимыя имъ личности, такъ какъ цѣль его заключается въ томъ, чтобы показать узы, связующія извѣстныя вещи съ извѣстными людьми. Но для того чтобы быть болѣе точнымъ, онъ самъ всматривается въ эту среду болѣе тщательно, и затѣмъ онъ списываетъ ее, сдабривая ее, такъ сказать, художественнымъ чутьемъ. Это чутье отнюдь не похоже на смутныя, туманныя видѣнія, представляющіяся умственному взору обыкновеннаго человѣка. Отсюда проистекаетъ въ большинствѣ такъ-называемыхъ реалистическихъ романовъ странное отсутствіе равновѣсія, о которомъ мыслящій читатель скорѣе догадывается, но которое онъ не въ состояніи точнѣе опредѣлить. Дѣло въ томъ, что если-бы у выводимыхъ въ этихъ романахъ личностей дѣйствительно были такія болѣзненно-утонченныя ощущенія, какія можно было-бы предположить; судя по сдѣланному авторомъ описанію, то ихъ общая психологія оказалась-бы совершенно иною. Извѣстному состоянію нервовъ, которое одно только дѣлаетъ возможными нѣкотораго рода наблюденія, соотвѣтствуетъ извѣстное настроеніе ума и воли; это соотвѣтствіе признается этикой и писатель долженъ подчеркнуть его, для того чтобы произведеніе его дѣйствительно являлось "живою психологіей", согласно мѣткому выраженію Тэна. Равнымъ образомъ и выведеніе на сцену средней личности сопряжено съ извѣстными опасностями. Самая главная изъ нихъ заключается въ томъ, что эта средняя личность, попавъ въ неумѣлыя руки, въ концѣ концовъ перестаетъ быть личностью. Интересно было-бы прослѣдить въ современныхъ романахъ послѣдовательное пониженіе, благодаря которому личность средняго человѣка, избранная первоначально нарочно, какъ наиболѣе значительная, сдѣлалась совершенно незначительной, и -- странное дѣло -- почти столь-же отвлеченной, какъ и личности посредственныхъ трагедій XVIII вѣка. Стараясь все болѣе и болѣе уменьшать въ изучаемыхъ ими субъектахъ всякую исключительность и обособленность, нѣкоторые романисты дошли до того, что уничтожили въ нихъ всякій индивидуальный характеръ. Избѣгая необыденныхъ событій, они пришли наконецъ къ устраненію изъ своихъ произведеній всякихъ, даже обыденныхъ, событій. Это, впрочемъ, обыкновенная исторія, неизбѣжный конецъ всякихъ художественныхъ теорій, какъ-бы онѣ ни были хороши сами по себѣ. Бальзакъ въ своемъ "Chef-d'oeuvre inconnu" далъ тому прекрасный образчикъ въ личности Френгофера, который, помѣшавшись на собственной своей эстетикѣ, втконцѣ концовъ ничего не наноситъ на полотно свое, а между тѣмъ видитъ на немъ все.
   Тургеневъ также примѣнялъ на дѣлѣ два главные пріема наблюдательной литературы. Во-первыхъ, благодаря своимъ личнымъ качествамъ, а во-вторыхъ, благодаря самой природѣ того обще ства, которое служило ему моделью, онъ сумѣлъ избѣжать той двоякой опасности, на которую я указалъ выше и которой несумѣли вполнѣ избѣжать нѣкоторые изъ крупныхъ современныхъ французскихъ писателей. Особенную прелесть его описаній,-- все равно, набрасываетъ-ли онъ намъ пейзажъ или-же рисуетъ физіономію извѣстной личности,-- составляетъ именно то глубокое тождество, которое замѣчается между героями его разсказовъ и его личными взглядами. Мнѣ какъ-то пришлось лично слышать, какъ онъ резюмировалъ свои теоріи на этотъ счетъ примѣромъ. По его мнѣнію, описательный талантъ прежде всего заключается въ искусномъ подборѣ подробностей: онъ съ восторгомъ приводилъ одно мѣсто изъ сочиненій Толстого, гдѣ этотъ писатель сдѣлалъ, такъ сказать, осязательною тишь прекрасной ночи на берегу рѣки, прибѣгнувъ къ самому мелкому штриху: летучая мышь сорвалась съ своего мѣста... слышенъ легкій шелестъ ея крыльевъ... Вотъ подобными-то мелочами изобилуютъ описанія Тургенева. Вотъ напр картина лѣса въ сентябрѣ (въ "Степномъ Королѣ Лирѣ"): "Тинистояла такая, что можно было за сто шаговъ слышать, какъ бѣлка перепрыгивала по сухой листвѣ, какъ оторвавшійся сучокъ сперва слабо цѣплялся за другія вѣтки и падалъ наконецъ въ мягкую траву -- падалъ навсегда: онъ уже не шелохнется, пока не истлѣетъ..." Или, въ томъ-же разсказѣ, слѣдующій эскизъ рыболова. "Безъ шапки, взъерошенный, въ прорванномъ по швамъ холстинномъ кафтанѣ, поджавъ подъ себя ноги, онъ сидѣлъ неподвижно ра голой землѣ; такъ неподвижно сидѣлъ онъ, что куличокъ-песочникъ, при моемъ приближеніи, сорвался съ высохшей тины въ двухъ шагахъ отъ него -- и полетѣлъ, дрыгая крылышками и посвистывая, надъ водной гладью. Стало быть, уже давно никто въ его близости не шевелился и не пугалъ его..." Укажу еще на цѣлый рядъ описаній въ разсказѣ Тургенева "Призраки" и на приводимый Меримэ отрывокъ изъ того-же разсказа, гдѣ стоячія воды римской Кампаньи сравниваются съ "небольшими обломками зеркала", разбросанными по паркету. Этихъ примѣровъ достаточно, для того чтобы понять описательную манеру Тургенева. Передъ нимъ возстаетъ извѣстное видѣніе, затѣмъ онъ отмѣчаетъ ту черту, которая прежде всего бросается ему въ глаза и которая всегда является наиболѣе существенною, тою, для которой остальныя являются какъ-бы только свитой. Но для подобнаго внутренняго воскрешенія необходимо, чтобы воля не принимала въ этомъ ни малѣйшаго участія; необходимо, чтобы чувства и память дѣйствовали какъ-бы инстинктивно, а эта инстинктивная память мыслима лишь при по-истинѣ молодыхъ чувствахъ. Вотъ что отличаетъ Тургенева отъ большинства писателей нашей эпохи: эта свѣжесть чувствъ, которою онъ обязанъ и происхожденію своему, и образу своей жизни, и своимъ охотничьимъ вкусамъ. Онъ видѣлъ описываемыя имъ мѣста и людей, но видѣлъ ихъ безъ предвзятаго намѣренія описать ихъ. Поэтому ему не приходилось вымучивать изъ себя воспоминанія, насиловать для этого свою нервную систему; для него достаточно было констатировать ихъ существованіе,-- и оказывалось, что это тѣ-же самыя воспоминанія, которыя возникаютъ въ умѣ и русскаго крестьянина, и степного помѣщика, и помѣщичьей дочери. Именно поэтому-то и замѣчается такое полное сліяніе между романистомъ и выводимыми имъ личностями. Они одарены тою-же силою воображенія, какъ и онъ, и это воображеніе первобытно, наивно, непосредственно. Описывая вещи таковыми, какими онѣ ему представляются, авторъ, какъ оказывается, точно списывалъ лишь то, каковыми эти вещи представляются его героямъ. Герои его и онъ самъ -- братья по своей простотѣ, по безсознательности ихъ физической памяти, по своей дѣвственности.
   Эта самая свѣжесть темперамента и молодость расы спасли Тургенева отъ банальности -- этого опаснаго подводнаго камня для тѣхъ романистовъ, которые желаютъ изображать человѣчество при помощи среднихъ людей. Различіе во взглядахъ живописца объясняется здѣсь различіемъ образцовъ. Писателю, живущему въ Парижѣ, чаще всего встрѣчается образчикъ рода человѣческаго въ видѣ существа изломаннаго, помятаго, жалкаго созданія старѣющей цивилизаціи. Одинъ изъ самыхъ тонкихъ современныхъ наблюдателей, Альфонсъ Додэ, ввелъ во французскій литературный языкъ выраженіе "неудачникъ" (raté), которое отлично передаетъ это. по-истинѣ новѣйшее, понятіе. Этотъ несчастный "неудачникъ" можетъ появиться лишь при такомъ уровнѣ цивилизаціи, который можетъ считаться сильно развитымъ, и поэтому самому очень убійственнымъ. Дѣйствительно, ему прежде пришлось создать себѣ достаточно возвышенный идеалъ существованія, и въ то-же время ощущать на себѣ непреодолимый гнетъ обстоятельствъ, и притомъ гнетъ неустранимый. Въ нашемъ западномъ обществѣ замѣчается двоякаго рода дряхлость, -- дряхлость въ трудѣ и дряхлость въ удовольствіяхъ,-- которая легко приводитъ къ этому печальному результату. Множество недостаточно обезпеченныхъ существованій съ одной стороны, а съ другой стороны обиліе дешевыхъ удовольствій превращаютъ наши большіе города въ какія-то утомляющія машины. Присовокупите къ этому еще то, что истощеніе личной энергіи бываетъ тѣмъ полнѣе, чѣмъ значительнѣе насл