Бурже Поль
Александр Дюма-сын

Lib.ru/Классика: [Регистрация] [Найти] [Рейтинги] [Обсуждения] [Новинки] [Обзоры] [Помощь]
Скачать FB2

 Ваша оценка:
  • Аннотация:
    I. Дюма-моралист.
    II. Анализ любви.
    III. Бессилие любить.
    IV. Источники мистицизма.
    Перевод Э. К. Ватсона (1888).

   

ПАНТЕОНЪ ЛИТЕРАТУРЫ.

ПОЛЬ БУРЖЕ.

ОЧЕРКИ СОВРЕМЕНОЙ ПСИХОЛОГІИ

ЭТЮДЫ

О ВЫДАЮЩИХСЯ ПИСАТЕЛЯХЪ НАШЕГО ВРЕМЕНИ,
съ приложеніемъ статьи о П. Бурже
ЖЮЛЯ ЛЕМЕТРА.

Переводъ Э. К. Ватсона.

С.-ПЕТЕРБУРГЪ.
Типографіи Н. А. Левидина. Невскій просп., д. No 8.
1888.

   Если литератору удалось въ такой мѣрѣ расшевелить свою эпоху, какъ то сдѣлалъ Александръ Дюма-сынъ; если въ своихъ романахъ, благодаря умѣнію своему проникать въ самую суть этой эпохи, ему удалось создать типы, сдѣлавшіеся сразу популярными: если онъ своими комедіями преобразилъ театральныя формы и запечатлѣлъ это трудное дѣло своею личною печатью; если ему удалось, въ своихъ брошюрахъ и предисловіяхъ, высказать свое слово, и притомъ слово независимое, по поводу чуть не двухъ десятковъ животрепещущихъ общественныхъ вопросовъ,-- то, понятно, его роль не можетъ быть опредѣлена въ какой-нибудь одной главѣ нашей книги, не можетъ быть охвачена въ такихъ ограниченныхъ предѣлахъ вся его эстетика, не можетъ быть изложена вся его психологія. Поэтому, понятно, я не задаюсь здѣсь задачей нарисовать портретъ во весь ростъ Дюча. Въ этой серіи этюдовъ, посвященныхъ выдающимся представителямъ современной литера туры, служившимъ выразителями и пропагандистами новѣйшихъ вѣяній, часто довольно страннаго оттѣнка, я не могъ не остановиться на этомъ исключительномъ писателѣ, ударявшемъ, быть можетъ, сильнѣе, чѣмъ кто-либо другой, по больнымъ нервамъ нашего поколѣнія. Оставаясь вѣренъ пріему, котораго я держался до сихъ поръ, въ этюдахъ о Боделэрѣ, Ренанѣ, Густавѣ Флоберѣ, Стендалѣ и Тэнѣ, я желалъ-бы подвергнуть разсмотрѣнію сочиненія этого писателя лишь поскольку они являются симптомами настроенія, если и не совсѣмъ новаго, то во всякомъ случаѣ возобновленнаго, извѣстной части французскихъ умовъ въ концѣ XIX столѣтія. Пусть поэтому читатель не удивляется тому, что въ этомъ этюдѣ, исключительно-психологическомъ, я не коснусь ни нѣкоторыхъ задачъ чисто-техническаго свойства, какъ напр. вопроса о сценическомъ реализмѣ или о стилѣ діалога, ни извѣстныхъ пунктовъ изъ области исторіи литературы, какъ напр. разсмотрѣнія послѣдовательныхъ стадій, по которымъ прошелъ умъ А. Дюма и вѣроятныхъ причинъ этого прохожденія. Для того, кто поставилъ-бы себѣ подобную цѣль, недостаточно было-бы одной главы, а понадобился-бы по меньшей мѣрѣ цѣлый томъ. Настоящій этюдъ представляетъ собою лишь отрывокъ.
   

I.
Дюма-моралистъ.

   Александръ Дюма-сынъ, съ перваго же появленія своего на литературной аренѣ, обнаружилъ драгоцѣнный даръ вызывать отклики: первый-же большой романъ и первая его большая комедія сдѣлались общественными событіями. Нынѣ, по прошествіи тридцати лѣтъ, появленіе новаго романа или новой комедіи его вызываетъ вниманіе и любопытство всего Парижа. Нужно, впрочемъ, замѣтить, что и другіе писатели обладали этимъ даромъ вызывать быстрый, какъ-бы электрическій отзвукъ, хотя они, какъ художники, и стояли гораздо ниже его; значитъ, внутреннее достоинство сочиненій играетъ здѣсь не первостепенную роль. Толпа, колеблющаяся и непостоянная, интересующаяся какой нибудь книгой или театральной пьесой и дѣлающая ихъ модными, лишена художественнаго чутья въ томъ смыслѣ, какой придаютъ этому послѣднему слову люди посвященные. Ей недоступны красоты формы, самыя важныя въ глазахъ посвященныхъ,-- и единственно-важныя, скажу я съ своей стороны, ибо на форму и на содержаніе нельзя смотрѣть какъ на нѣчто, не имѣющее между собою ничего общаго: недостатки въ писаніи всегда обнаруживаютъ недостатки въ мышленіи. Толпа восхищается одинаково искренно и очень посредственными, и прекрасными стихами, и хорошей, и отвратительной прозой,-- и происходитъ это вслѣдствіе того, что она смотритъ на литературу съ исключительно практической положительной точки зрѣнія. Эта на половину инстинктивная толпа состоитъ изъ людей и дѣйствующихъ, и просто прозябающихъ, для которыхъ диллетантизмъ и созерцаніе не существуютъ, которые прежде всего живутъ и желаютъ жить. Въ этихъ душахъ нѣтъ ничего произвольнаго; глубокая и безсознательная логика приводитъ ихъ -- къ чему?-- единственно только и неизбѣжно къ удовлетворенію ихъ нуждъ. Эта толпа нуждается въ такой литературѣ, которая служила бы для ея души и для ея сердца тѣмъ-же, чѣмъ хлѣбъ и вино служатъ для плоти. Будучи работницей, она требуетъ и орудій нравственнаго порядка. Она желаетъ пользоваться книгой, которую читаетъ, пьесой, которую слушаетъ. Бѣдная толпа, бродящая въ потемкахъ, въ тревогѣ, въ поискахъ за умиротвореніемъ! Ахъ, дайте-же мнѣ такое слово, которымъ я могъ-бы воспользоваться завтра, сегодня-же вечеромъ, когда мнѣ нужно будетъ принять какое-нибудь рѣшеніе, направить моихъ дѣтей, справиться съ собственной моей мыслью! У меня есть дѣти -- говорите мнѣ о нихъ; у меня есть жена -- говорите мнѣ о ней. Надъ этимъ, такъ называемымъ, образованнымъ міромъ царитъ такая глубокая мгла, и онъ еще больше сгустилъ ее, потушивъ прежніе свѣточи. Укажите мнѣ, вы, знающіе, въ какую сторону мнѣ идти! Если голосъ Дюма сразу-же покрылъ эти ламентаціи толпы, то это не явилось результатомъ искусства драматической постройки, или блестковъ ума, которые обезпечиваютъ за авторомъ "Свадебнаго визита" и "Друга женщинъ" такое почетное мѣсто среди лицъ, писавшихъ для сцены. Нисколько; все дѣло въ томъ, что этотъ голосъ произносилъ именно тѣ самыя слова, въ которыхъ чувствовалась потребность среди этой толпы. Въ ней бродили извѣстныя воззрѣнія на любовь, на деньги, на супружескую измѣну, на отношенія дѣтей къ родителямъ, на язву проституціи, и необходимо было, чтобы кто-нибудь ясно формулировалъ эти еще смутныя воззрѣнія. Толпа кинулась къ этому человѣку, потому что онъ говорилъ ей о ней самой, объ ея тайныхъ или явныхъ нуждахъ. Она узнала въ немъ существо, которое она предпочитаетъ всѣмъ другимъ, потому что онъ одинъ можетъ просвѣтить ее относительно ея самой, формулировать для нея правила и исцѣлить ее отъ болѣзни неизвѣстности,-- а именно моралиста. Дѣйствительно, это послѣднее опредѣленіе прежде всего приходитъ на умъ, когда желаешь охарактеризовать талантъ Дюма. Нужно вникнуть въ смыслъ этого слова, для того, чтобы какъ слѣдуетъ понять и достоинства, и недостатки этого таланта.
   Въ ряду интеллектуальныхъ разновидностей, моралистъ занимаетъ очень ясно опредѣленное мѣсто. Онъ довольно близко подходитъ къ психологу предметомъ своего изученія, ибо и тотъ, и другой стремятся къ тому, чтобы проникнуть въ глубину души и познать побудительныя причины людскихъ дѣйствій. Но психологъ удовлетворяется этимъ познаніемъ и не стремится идти далѣе; для него душа человѣческая -- ничто иное, какъ машина, дѣйствіе которой она наблюдаетъ, или, пожалуй, растеніе, за постепеннымъ развитіемъ котораго онъ слѣдитъ. Онъ замѣчаетъ зарожденіе идей, развитіе и комбинированіе ихъ; онъ видитъ, какъ впечатлѣнія, воспринятыя чувствами, приводятъ къ извѣстнымъ ощущеніямъ, къ извѣстнымъ выводамъ; онъ видитъ тайную работу человѣческой совѣсти, онъ замѣчаетъ сложное и постоянно мѣняющееся произростаніе ума и сердца. Тщетно моралистъ станетъ объявлять то или иное изъ этихъ состояній души преступнымъ, то или иное ощущеніе презрѣннымъ, то или иное измѣненіе ея ненавистнымъ. Психологъ и знать не хочетъ ни преступности, ни презрѣнія, ни негодованія. Вѣдь не возмущается-же химикъ тѣмъ, что такой-то химическій продуктъ убиваетъ человѣка, если только это его свойство убивать согласно съ извѣстными химическими законами. Не негодуетъ-же ботаникъ на какое-нибудь растеніе за то, что оно пропитано ядомъ. Вѣдь рука убійцы поднимается для нанесенія удара въ силу извѣстныхъ законовъ напряженія мускуловъ, и ученый, представляющій себѣ этотъ жестъ, разлагаетъ его на извѣстныя механическія начала, не останавливаясь на цѣли этого жеста. Такъ и психологъ,-- свидѣтелями тому могутъ служить де-Местръ и Меримэ,-- входитъ въ разсмотрѣніе и описаніе такихъ опасныхъ душевныхъ состояній, которыя возмущаютъ моралиста; онъ старается постигнуть преступныя дѣйствія и часто видитъ въ послѣднихъ ничто иное, какъ проявленіе энергической натуры и оригинальный результатъ извѣстной стороны душевной дѣятельности. Словомъ, психологъ анализируетъ лишь ради анализа, моралистъ анализируетъ для того, чтобы произнести свое сужденіе. Это влеченіе къ сужденію составляетъ отличительную черту его, отличая его также и отъ философа, замыкающагося въ безпристрастную спекуляцію и не знающаго даже, могутъ-ли его идеи имѣть практическія послѣдствія. Вотъ Спиноза сидитъ, одинокій и болѣзненный, возлѣ печки, въ бѣдной своей каморкѣ. Сколько вечеровъ провелъ онъ такимъ образомъ, работая надъ теоремами своей "Этики"! Для большей очевидности, онъ усвоиваетъ себѣ геометрическіе пріемы. Всѣ свои предположенія и доказательства, опредѣленія и аксіомы, схоліи и заключенія онъ излагаетъ ясной латынью и переписываетъ все это собственноручно, борясь съ злой чахоткою. Онъ спокойно и обстоятельно разъясняетъ, что природа не преслѣдуетъ никакой цѣли, ибо она вѣчна, ибо она исчерпываетъ собою всѣ возможности, ибо она не можетъ пріобрѣсти ничего такого, чѣмъ-бы она уже не обладала, такъ какъ она -- все. Онъ утверждаетъ, что свобода нашихъ рѣшеній -- призрачна, что добро и зло -- понятія неопредѣленныя. Подобныя посылки сами собою ведутъ къ извѣстнымъ, печальнымъ умозаключеніямъ, пугающимъ моралиста. Что намъ за дѣло до этихъ умозаключеній?-- говоритъ философъ.-- Я желаю лишь знать, правильно-ли построена моя система, строго-ли логична она и помнится-ли она на прочныхъ основахъ? И дѣйствительно, въ этомъ заключается для него вся задача, а вовсе не въ благодѣтельномъ или опасномъ характерѣ его теорій.-- Таково-же разстояніе между тѣмъ, что исключительно занимаетъ художника, и тѣмъ, что заботитъ моралиста. Подобно тому, какъ послѣдній судитъ о доктринахъ и о страстяхъ по тому вліянію, которое онѣ оказываютъ, онъ судитъ и о красотѣ по вліянію ея, онъ признаетъ красоту зловредною и развращающею, въ противоположность красотѣ облагораживающей и здоровой. Художникъ, напротивъ, допускаетъ возможность существованія антиэстетическихъ добродѣтелей и красивой испорченности, или, другими словами, онъ не обращаетъ никакого вниманія ни на добродѣтель, ни на испорченность. Онъ знаетъ только то. что бываютъ предметы красивые и предметы некрасивые; онъ въ состояніи остановиться съ восхищеніемъ въ домѣ разврата передъ красивымъ тѣломъ продажной женщины, онъ забываетъ и время, и мѣсто, и картину позора, для того, чтобы любоваться роскошными и красивыми формами этого тѣла. Пускай это будетъ существо, проклятое на-вѣки, жертва грубой похоти, та, которая, по выраженію поэта Стефана Маллармэ, "соединяетъ въ себѣ грѣхи цѣлаго народа", тяжкое преступленіе нашей лживой цивилизаціи!.. "Будь прекрасна и молчи"!.. говоритъ поклонникъ красоты. Этой дивной красоты не въ состояніи создать ни дворецъ, ни высшій общественныя ступени, тамъ, гдѣ ея не существуетъ; тамъ, гдѣ она существуетъ, ее не могутъ уничтожить позоръ и трущобы!
   Иное дѣло моралистъ. Его не удовлетворяютъ ни сильные порывы страсти, ни хитросплетенія мысли, ни ослѣпляющее дѣйствіе красоты. Въ этихъ страстяхъ, чрезмѣрное развитіе которыхъ прельщаетъ психолога, онъ усматриваетъ неизбѣжныя дальнѣйшія послѣдствія, обманутое довѣріе, нарушеніе общественныхъ условій, широко распространяющееся вокругъ насъ вліяніе примѣра. "Жизнь" -- какъ кто-то весьма удачно замѣтилъ,-- "есть своего рода символъ вѣры: она производитъ сильную, хотя и молчаливую, пропаганду". Она стремится къ тому, чтобы преобразить, насколько отъ нея зависитъ, міръ и человѣчество по своему подобію... Словомъ, она стремится къ тому, чтобы сдѣлаться правиломъ, и моралистъ это понимаетъ. Равнымъ образомъ, онъ подмѣчаетъ и правило, вытекающее изъ извѣстной системы. Кому-же изучать эту систему, какъ не человѣку живому и вращающемуся среди другихъ живыхъ людей, который постарается свести опредѣленія и дедукціи къ непосредственному выводу и совѣту? Да, въ данное время и въ данномъ мѣстѣ найдется созданіе, которое будетъ подвергаться искушенію и которое въ этой системѣ найдетъ орудіе къ сопротивленію, которое будетъ побѣждено и которому эта система дастъ въ руки орудіе для возмездія, которое будетъ чувствовать себя сильно утомленнымъ и которому система эта послужитъ утѣшеніемъ. Моралистъ-это тотъ-же врачъ, обмывающій и перевязывающій кровоточивую рану. Ему въ эту минуту нѣтъ дѣла до теоріи остеологіи. Онъ видитъ передъ собою открытые края раны. Если теорія ваша не научаетъ меня новому пріему перевязыванія ранъ, то предоставьте мнѣ перевязать ее по старымъ пріемамъ, такъ какъ рана должна быть перевязана во что-бы то ни стало. Точно такъ-же должны быть излѣчены и душевныя болѣзни; время не терпитъ, такъ какъ намъ не дано дважды прожить жизнь. Что ему за дѣло до той пустой мечты, которую вы называете искусствомъ? Тутъ, повторяю, дѣло идетъ о жизни, о томъ моментѣ, который исчезнетъ безвозвратно, о дѣяніи, которое, будучи разъ совершено, сдѣлается въ полномъ смыслѣ слова неизгладимымъ, а вовсе не о созерцаніи и не о диллетантизмѣ. Жизнь ни прекрасна, ни уродлива; она просто-таки жизнь, т.-е. нѣчто неизбѣжное и трагическое, тяжелое усиліе среди необузданной конкурренціи, которую мы должны стараться смягчить, среди людскихъ страстей, которыя мы обязаны щадить. Созерцать мы будемъ впослѣдствіи, если только въ состояніи будемъ это сдѣлать... Вотъ, мнѣ кажется, какъ мыслить и говоритъ моралистъ. Главная потребность его заключается въ созданіи правилъ жизни и выправки. Умъ его направленъ къ отысканію этихъ правилъ, воля его -- въ согласованіи съ ними своихъ дѣйствій; онъ скорбитъ о несовмѣстимости дѣйствій съ правилами. Подобный складъ ума болѣе неразрушимъ, чѣмъ какой либо другой, потому что онъ болѣе своевластенъ. Это вкусъ, столь-же личный, какъ и всякій другой, но облеченный въ форму обязательности; въ то же время онъ оказываетъ наибольшее вліяніе на другихъ людей, такъ какъ онъ особенно способенъ къ создаванію прозелитовъ. Если внимательно изучить условія, при какихъ онъ развивается, то чаще всего прійдешь къ констатированію того факта, что такого рода моралистъ въ ранней молодости вынесъ немало страданій вслѣдствіе вопіющей несправедливости и почувствовалъ потребность въ блестящемъ удовлетвореніи. Но каково-бы ни было происхожденіе подобнаго склада ума, онъ во всякомъ случаѣ въ высшей мѣрѣ характеристиченъ. Дюма является однимъ изъ самыхъ яркихъ представителей его.
   Разсмотрите всѣ его комедіи, начиная съ "Полусвѣта" и кончая "Принцессой Багдадской",-- и вы не найдете ни одной, послѣ которой утилитаризмъ могъ-бы предложить, вмѣстѣ съ скептическимъ зрителемъ "Аталіи", вопросъ: "А что же все это доказываетъ?" Всѣ эти комедіи сводятся къ очевидной, несомнѣнной морали, подобно тому, какъ всѣ-же онѣ построены на внутренней драмѣ. Авторъ самъ это признаетъ и ставитъ себѣ это въ заслугу. Въ его глазахъ театръ долженъ являться отраженіемъ только того, что авторъ считаетъ истиной,-- въ противномъ же случаѣ, это лишь пустой фокусъ, недостойный серьезнаго артиста. Онъ не однократно возвращался къ этой теоріи въ тѣхъ замѣчательныхъ предисловіяхъ, которыя предпослалъ своимъ драматическимъ произведеніямъ при послѣднемъ изданіи ихъ. Въ особенности предисловіе къ "женѣ Клавдія", самое замѣчательное на мой взглядъ, заключаетъ въ себѣ изложеніе принциповъ, достойное того, чтобы на немъ остановиться нѣсколько подробнѣе. Обращаясь къ г. Кювилье-Флери и оправдываясь въ томъ, что онъ обсуждалъ со сцены одинъ важный нравственный вопросъ, Александръ Дюма говоритъ:-- "Вы полагаете, что я самодовольно присваиваю это не принадлежащее мнѣ право. Почему я это дѣлаю? А я сейчасъ объясню вамъ это. Потому что, по поговоркѣ, "не дѣлаетъ платье монахомъ". Дѣло не въ томъ, чтобъ общество возложило именно на васъ обязанность дѣлать или не дѣлать того или другого; дѣло въ томъ, чтобы совѣсть наша приказала намъ дѣлать то или другое"... Я подчеркнулъ послѣднія слова, потому что, по моему мнѣнію, они содержатъ въ себѣ точное опредѣленіе тѣхъ требованій, съ которыми моралистъ относится къ литературѣ. Обратите вниманіе на выраженіе, къ которому онъ прибѣгаетъ для объясненія мотивовъ, заставляющихъ автора браться за перо. "Совѣсть приказала", -- говоритъ онъ. Это-же выраженіе употребляетъ и Кантъ: "Категорическій императивъ нравственности, не будучи подчиненъ никакимъ условіямъ, являясь результатомъ безусловной, хотя и практической необходимости, можетъ, по справедливости, быть названъ повелѣніемъ" {"Основы нравственной метафизики", во франц. переводѣ Барни и Лагранжа, 1863.}... Моралистъ пишетъ для того, чтобы давать волю своей фантазіи, какъ поэтъ, или чтобы заноситься въ заоблачный міръ, какъ духовидецъ, или для усиленія въ себѣ самомъ сознанія дѣйствительности, какъ писатель мемуаровъ или романистъ наблюдатель. Нѣтъ, онъ только повинуется велѣніямъ своей совѣсти, и книги его становятся "дѣяніями". Дюма передаетъ въ откровенной моральной автобіографіи своей, какимъ образомъ онъ привыкъ слушаться этого голоса совѣсти и исполнять извѣстныя дѣянія, которыя въ данномъ случаѣ являются въ видѣ книгъ. "Никто, не будучи безумцемъ",-- говоритъ онъ,-- "не можетъ претендовать на то, чтобы произвести, одними только собственными силами своими, общую реформу; но весьма вѣроятно, что эта реформа совершится постепенно. Поэтому человѣкъ, совершая свой жизненный путь, если только онъ стремится къ добру, выбираетъ такую точку, съ которой особенно хорошо видны -- видимые, впрочемъ, почти отовсюду -- симптомы людского безразсудства. Это заставляетъ ею сдѣлаться внимательнымъ и онъ начинаетъ бороться противъ нея". Затѣмъ, онъ пріучается никогда не писать ни одной строки, не задавая себѣ вопроса о томъ, какъ отзовется эта строка и содержащаяся въ ней идея на волѣ другихъ. Высказывать какую-нибудь идею, формулировать теорію, поддерживать публично извѣстное мнѣніе,-- все равно, говоритъ-ли человѣкъ съ трибуны, съ каѳедры или со сцены,-- это, по-моему, вещи такія важныя, что мой умъ, я скажу даже моя совѣсть, не могутъ бытъ спокойны, пока я не приду къ твердому убѣжденію въ томъ, что я дѣйствовалъ совершенно искренно"... Эта фраза, взятая изъ предисловія къ "Княгинѣ Жоржъ", представляетъ собою признаніе, повидимому, совершенно искреннее со стороны человѣка, постоянно занятаго великой проблеммой о добрѣ и злѣ. Въ предисловіи къ "Драгоцѣнностямъ Королевы", въ которомъ онъ говоритъ о поэзіи такъ, какъ долженъ говорить о ней моралистъ, предпочитающій самымъ прекраснымъ стихамъ нравственныя сентенціи во вкусѣ Ла-Брюйэра или Ла-Рошфуко, Дюма ставитъ себѣ въ заслугу, что въ различныхъ произведеніяхъ своихъ онъ высказалъ "именно то, что желалъ высказать". И онъ правъ. Когда писатель смотритъ на каждую свою страницу, какъ на дѣяніе, хорошее или дурное, за которое онъ песетъ отвѣтственность передъ совѣстью читателей своихъ, онъ долженъ относиться самъ къ себѣ особенно строго. Онъ не имѣетъ права утѣшать себя тѣмъ, что онъ писалъ только для себя и для своихъ близкихъ, людей избранныхъ... "Я пишу лишь для сотни читателей; и изъ этихъ существъ, несчастныхъ, симпатичныхъ, любезныхъ, чуждыхъ лицемѣрія, чуждыхъ ходячей нравственности, которымъ мнѣ хотѣлось-бы понравиться, я едва знаю одного или двухъ"... Эти строки то-же вступленіе къ предисловію, и принадлежатъ онѣ перу эпикурейца Стендаля; предпосланы онѣ книгѣ, содержащей въ себѣ анализъ безъ заключенія, и озаглавлены "Любовь". Стендаль былъ психологъ по преимуществу, а Дюма -- моралистъ.
   Особенность Александра Дюма составляетъ то, что онъ обладаетъ, вмѣстѣ съ тонкимъ пониманіемъ требованій и условій жизни, еще тѣмъ особымъ чутьемъ, которое я назову, за отсутствіемъ болѣе подходящаго названія, "театральнымъ чутьемъ", причемъ этотъ умъ, замѣчающій всюду психологическія задачи, смотритъ на нихъ подъ угломъ сценической оптики. Эта способность, повидимому, исключительно техническая; но при болѣе внимательномъ разсмотрѣніи окажется, что эта способность предполагаетъ нѣкоторыя иныя, и что она влечетъ за собою цѣлую серію особыхъ пріемовъ. Прежде всего, эта способность представляетъ собою нѣчто непревратимое, нѣчто прирожденное, необходимое для драматурга точно такъ-же, какъ необходима для музыканта или для живописца извѣстная конструкція уха или глаза. "Нельзя сдѣлаться драматургомъ",-- говоритъ Дюма въ предисловіи споемъ къ "Отцу-Расточителю":-- "или человѣкъ родится таковымъ, или-же онъ имъ никогда не сдѣлается, подобно тому, какъ онъ бываетъ бѣлокуръ или черноволосъ помимо своей воли. Природа, по своей прихоти, создала вашъ глазъ такимъ или инымъ способомъ, въ силу чего вы видите предметы извѣстнымъ образомъ, можетъ быть, зрѣніе ваше далеко не безусловно-истинно, но оно въ данную минуту должно казаться таковымъ лицу, которое вы желаете заставить увидѣть то, что вы сами видѣли". Первымъ необходимымъ элементомъ для подобнаго спеціально-драматическаго взгляда на вещи должна быть способность придумывать діалогъ. Я нарочно не употребилъ выраженія "излагать его", ибо обороты бесѣды, тщательно отмѣченные и воспроизведенные, сами по себѣ, никоимъ образомъ не въ состояніи были-бы представлять собою иллюзій жизни. И дѣйствительно, когда два человѣка бесѣдуютъ между собою въ углу гостинной, или за обѣденнымъ столомъ, или на перекресткѣ улицъ, произносимыя ими слова являются лишь весьма слабымъ выраженіемъ того, что они въ дѣйствительности говорятъ другъ другу. Они уже заранѣе знаютъ другъ друга, у каждаго изъ нихъ уже сложилась сумма извѣстныхъ понятій относительно другого, такъ что непосредственное вліяніе каждаго ихъ слова значительно видоизмѣняется суммой предшествовавшихъ впечатлѣній; каждый изъ обоихъ собесѣдниковъ дѣлаетъ, такъ сказать, вольный переводъ выслушиваемыхъ имъ фразъ, сообразно своимъ личнымъ впечатленіямъ; кромѣ того, стоя одинъ противъ другаго, они наблюдаютъ за игрой физіономій собесѣдника, за интонаціей голоса, за жестами, придающими словамъ извѣстный оттѣнокъ. Является безпрерывный и независимый отъ точнаго текста комментарій, придающій особое значеніе произносимымъ словамъ. Придумать діалогъ -- значитъ облекать въ литературную форму всѣ эти подразумѣванія, значитъ отмѣчать и эту физіономію, и эту интонацію, и этотъ жестъ, значитъ сдѣлать замѣтнымъ и ощутительнымъ взаимное положеніе обоихъ этихъ лицъ, отмѣтить одной чертой ихъ отношенія, ихъ темпераментъ, ихъ прошлое, ихъ занятія. Здѣсь требуется способность къ перспективному уменьшенію, какъ разъ противуположная способности къ анализу, необходимой для романиста, который демонстрируетъ своихъ героевъ такъ-же, какъ профессоръ анатоміи демонстрируетъ трупъ, снимая одинъ органическій покровъ за другимъ. Но эта способность къ придумыванію діалога сама собою предполагаетъ еще и другую способность. Самый тотъ фактъ, что два лица стоятъ другъ противъ друга и бесѣдуютъ, свидѣтельствуетъ о существованіи между ними извѣстнаго согласія или разногласія во всякомъ случаѣ, они оказываютъ другъ на друга извѣстное воздѣйствіе. Значитъ придумать діалогъ уже само по себѣ значитъ придумать извѣстное дѣйствіе, т. е. драму, которая, какъ показываетъ уже самая этимологія слова, есть дѣйствіе; дѣйствіе же можетъ представлять извѣстный интересъ лишь въ томъ случаѣ, если извѣстный интересъ представляютъ собою данные моменты, въ которыхъ находятся дѣйствующія лица. Поэтому необходимо, чтобы діалогу и конфликту страстей предшествовалъ извѣстный душевный кризисъ, и такимъ образомъ способность драматурга къ воображенію представляется намъ въ сущности способностью воображать себѣ кризисы. Этотъ взглядъ можно провѣрить на самыхъ геніальныхъ драмахъ. Датчанинъ Гамлетъ и мавръ Отелло, испанецъ Род ригъ и критянка Федра, парижане Арнольфъ и Альцестъ -- всѣ они являются въ одинаковой мѣрѣ личностями сценическими, потому что они выведены въ извѣстные критическіе моменты ихъ жизни и душевнаго состоянія, между тѣмъ какъ Гравдэ отецъ Горіо, Госпожа Повари, Госпожа Жервеза -- являются личностями, годными лишь для романовъ, потому что они выведены преимущественно какъ люди привычекъ, среди будничной обстановки ихъ жизни.
   Несомнѣнно, что существуетъ своего рода психологія кризисовъ, и именно ея-то и придерживаются инстинктивно драматурги, прежде чѣмъ приняться за самую идею фабулы. Для существованія кризиса, и притомъ кризиса важнаго, необходимо, чтобы имѣлась наличность столкновенія очень опредѣленныхъ и сильныхъ страстей и очень ярко-очерченныхъ характеровъ. Такой созерцательный, такой наклонный къ компромиссамъ и къ тонкой діалектикѣ человѣкъ, какъ Аміель,-- дневникъ котораго, заключающій въ себѣ столько драгоцѣнныхъ документовъ относительно болѣзней современной души, мною будетъ разсмотрѣнъ ниже,-- не способенъ на драматическія комбинаціи, и писатель, обладающій даромъ театральной оптики, конечно остережется изображать его. Съ этой точки зрѣнія, Шекспировскій Гамлетъ представляетъ собою поразительное исключеніе; да и то Шекспиру пришлось прибѣгнуть къ разнаго рода уловкамъ для того, чтобы выставить безконечную медлительность принца мечтателя. Какъ умѣло, напримѣръ, онъ придалъ этому тревожному уму религіозныя сомнѣнія относительно реальности привидѣнія:
   
   "Быть можетъ, этотъ призракъ дьяволъ самъ; вѣдь дьяволъ
   Способенъ облекаться въ форму, что нашъ глазъ
   Ласкаетъ такъ пріятно. Да, быть можетъ,
   Смѣется онъ надъ слабостью моей и грустью:
   Вѣдь властенъ онъ надъ душами, подобны и и моей!
   Нѣтъ, нужно стать на почву болѣе твердо"...
   
   И такимъ образомъ, Гамлетъ начинаетъ дѣйствовать, уступая своей страсти къ анализу, только потому, что онъ пытается провѣрить слова неуловимаго призрака. Но у Гамлета, этого смѣлаго парадокса, созданнаго геніемъ Шекспира, не было близнецовъ на театральныхъ подмосткахъ. Его характеръ, съ одной стороны, слишкомъ богатъ оттѣнками, а съ другой -- онъ слишкомъ легко подчиняется внѣшнимъ вліяніямъ. Для того, чтобы обнаружился острый, выдающійся кризисъ, необходимо, чтобы дѣйствующія лица преслѣдовали, и преслѣдовали энергически, только одну идею. Недостаточно того, чтобы душа ихъ была энергична; она должна еще быть и проста. Поэтому цѣлая обширная область чувствъ и ощущеній недоступна театру. Какъ часто встрѣчается въ жизни любовь неопредѣленная, сомнѣвающаяся сама въ своей искренности, то усиливающаяся, то слабѣющая! Любящіе, выводимые на сцену, не должны знать этихъ усложненій. Они такъ-же увѣрены въ любви своей, какъ подвизающіеся рядомъ съ ними враги увѣрены въ своей ненависти, люди порядочные -- въ своихъ порокахъ, люди добродѣтельные -- въ своихъ добродѣтеляхъ. Всякія полутѣни, всякія психическія свѣтотѣни, все безсознательное, какъ выражаются философы, не должно имѣть права гражданства на сценѣ потому что все это не ведетъ къ интензивному дѣйствію, а внѣ дѣйствія немыслима драма.
   Пусть читатель представитъ себѣ теперь тѣсную связь между этимъ драматическимъ чутьемъ и разумнымъ пониманіемъ требованій нравственности,-- и ему станутъ понятны многія кажущіяся противорѣчія, встрѣчаемыя въ талантѣ Александра Дюма, ибо требованія послѣдняго едва-ли не прямо противоположны требованіямъ перваго. Драматургу приходится, напр., исключать разсужденія, а моралистъ чувствуетъ въ нихъ глубокую потребность. Эти оттѣнки и эти колебанія, эти часто столь трудныя попытки освѣтить внутренній міръ -- собственно и составляютъ нравственную жизнь. Драматургъ прежде всего добивается дѣйствія, которое одно только необходимо для него; моралиста-же интересуютъ разсужденія, колебанія, послѣдствія, словомъ все, кромѣ самаго дѣйствія. Свойства одного тѣсно обусловливаютъ собою свойства другаго, и Дюма самъ признаетъ это въ своемъ предисловіи къ "Иностранкѣ": -- "Дайте себѣ трудъ внимательно изучить Корнеля. Мольера и Расина, и вы сейчасъ-же убѣдитесь въ томъ, что первыя ихъ произведенія, съ точки зрѣнія техники, такъ-же хорошо написаны, какъ и послѣднія, часто д