Бурже Поль
Ипполит Тэн

Lib.ru/Классика: [Регистрация] [Найти] [Рейтинги] [Обсуждения] [Новинки] [Обзоры] [Помощь]
Скачать FB2

 Ваша оценка:
  • Аннотация:
    I. Философская чувствительность Тэна.
    II. Среда.
    III. Человеческая душа и наука.
    IV. Политические теории Тэна.
    Перевод Э. К. Ватсона (1888).

   

ПАНТЕОНЪ ЛИТЕРАТУРЫ.

ПОЛЬ БУРЖЕ.

ОЧЕРКИ СОВРЕМЕНОЙ ПСИХОЛОГІИ

ЭТЮДЫ

О ВЫДАЮЩИХСЯ ПИСАТЕЛЯХЪ НАШЕГО ВРЕМЕНИ,
съ приложеніемъ статьи о П. Бурже
ЖЮЛЯ ЛЕМЕТРА.

Переводъ Э. К. Ватсона.

С.-ПЕТЕРБУРГЪ.
Типографіи Н. А. Левидина. Невскій просп., д. No 8.
1888.

   Всякое появленіе новой громкой литературной репутаціи представляется задачей историку ума человѣческаго,-- задачей порою, впрочемъ, довольно простой, а именно въ тѣхъ случаяхъ, когда произведеніе восхваляемаго писателя отвѣчаетъ потребностямъ времени и является какъ-бы отвѣтомъ на смутный носящійся въ воздухѣ вопросъ, тревожащій людскую совѣсть. Не требуется особыхъ усилій анализа для того, чтобы понять, почему въ эпоху реставраціи "Духъ христіанства" Шатобріана сразу доставилъ автору громкую славу, и почему въ 1812 году Англія, возбужденная героической борьбой, узнала сама себя въ высокомѣрной меланхоліи "Чайльдъ-Гарольда" {Ср. въ "Мемуарахъ" Томаса Мура остроумное объясненіе причинъ этого по-истинѣ электрическаго успѣха, о которомъ самъ Байронъ отзывался:-- "Я проснулся знаменитостью".}. Иногда, впрочемъ, задача эта усложняется неожиданными поворотами, совершаемыми общественнымъ мнѣніемъ по отношенію къ своимъ любимцамъ. Вдругъ модный писатель, ничего иного не дѣлавшій, какъ строго-логически слѣдовавшій по однажды избранной имъ дорогѣ, почему-то перестаетъ нравиться тѣмъ, которые еще недавно такъ восторженно относились къ нему; самыя хорошія качества его таланта ставятся ему въ преступленіе, и онъ начинаетъ изнемогать подъ бременемъ того, что возвеличило его. Такова была судьба очень многихъ знаменитыхъ личностей всѣхъ временъ. Такова-же и въ наше время судьба Тэна. Но онъ въ томъ отношеніи стоитъ выше другихъ, подвергшихся той-же учасги, что онъ не жаловался, и мнѣ кажется. что у него можно найти только одну строку, въ которой сказалось внутреннее огорченіе по этому поводу. Я выписываю эту строку изъ предисловія къ одному изъ послѣднихъ его сочиненій:-- "Я опять-таки съ сожалѣніемъ предвижу, что этотъ мой трудъ не понравится многимъ изъ моихъ соотечественниковъ..." Дѣйствительно, до самыхъ послѣднихъ лѣтъ автора "Исторіи англійской литературы" большинство его читателей ставило, такъ сказать, въ ряды крайней лѣвой стороны современныхъ мыслителей. Ему пришлось ознакомиться со всѣми непріятностями такого положенія, равно какъ и съ выгодами его. Епископъ Орлеанскій Дюпанлу обращалъ вниманіе отцовъ семействъ на этого философа, провинившагося въ томъ, что онъ написалъ слѣдующую смѣлую фразу: -- "факты, все равно, принадлежатъ-ли они къ области физической или нравственной, всегда имѣютъ свои причины. Это относится къ честолюбію, къ храбрости, къ правдивости такъ-же, какъ и къ пищеваренію, мускульной дѣятельности, животной теплотѣ. Порокъ и добродѣтель такіе-же продукты, какъ напр. купоросъ или сахаръ..." Это та самая фраза, которую будущій глава натуралистовъ, тогда еще дебютантъ, Эмиль Золя, выставилъ, въ качествѣ девиза и программы, въ заголовкѣ своего романа, надѣлавшаго немалый скандалъ. Ибо молодые люди выступавшаго на сцену поколѣнія относились къ смѣлому низвергателю идоловъ оффиціальной метафизики съ восторгомъ учениковъ, въ которыхъ нетерпѣливое влеченіе къ опасной иниціативѣ соединялось съ вполнѣ справедливымъ уваженіемъ къ громаднымъ усиліямъ труженика. Я вспоминаю, какъ вскорѣ по окончаніи войны, мы, студенты, едва сорвавшіеся со школьной скамьи, толпились съ замираніемъ сердца въ обширной залѣ академія художествъ, въ которой Тэнъ читалъ лекціи въ теченіе четырехъ зимнихъ мѣсяцевъ. На задней стѣнѣ аудиторіи фреска Поля Делароша являла намъ свои нѣсколько однообразныя, но величественныя фигуры. Мы передавали другъ другу, что извѣстная своими похожденіями Мариксъ, находившаяся въ близкихъ отношеніяхъ къ Готье и къ Боделэру, служила для художника моделью при изображеніи имъ "Славы, раздающей вѣнки". Профессоръ произносилъ нѣсколько монотоннымъ голосомъ, съ слегка-иностраннымъ акцентомъ, короткія, отрывочныя фразы; и самая эта монотонность, эта сдержанность жестовъ, это задумчивое лицо, эта заботливость о томъ, чтобы не загромождать дѣйствительное краснорѣчіе фактовъ еще призрачнымъ краснорѣчіемъ обстановки,-- всѣ эти мелкія подробности окончательно очаровывали насъ. Человѣкъ этотъ, настолько скромный, что онъ, повидимому, даже и не подозрѣвалъ о своей европейской славѣ, и настолько простой, что онъ, кажется, только и заботился о томъ, какъ-бы лучше послужить истинѣ, дѣлался въ нашихъ глазахъ апостоломъ какого-то новаго ученія. Этотъ человѣкъ, по крайней мѣрѣ, никогда не приносилъ жертвъ на алтарѣ оффиціальныхъ доктринъ; этотъ человѣкъ, по крайней мѣрѣ, никогда не лгалъ. Въ этихъ короткихъ, но столь содержательныхъ фразахъ онъ, по крайней мѣрѣ, излагалъ намъ свои мысли, -- свои глубокія, непобѣдимо-искреннія мысли.
   Съ тѣхъ поръ прошли годы,-- впрочемъ, не Богъ вѣсть сколько лѣтъ,-- и вотъ Тэнъ насчитываетъ уже приверженцевъ среди тѣхъ, которые прежде шли за епископомъ Дюпанлу, между тѣмъ какъ его прежніе почти фанатическіе сторонники обвиняютъ его въ томъ, что онъ отрекся отъ убѣжденій, изъ-за которыхъ они прежде сообща боролись. Вотъ появляются три тома его "Исторіи происхожденія современной Франціи",-- и политическія партіи набросились на эту добычу. Въ глазахъ однихъ, иконоборецъ превратился во второго Жозефа-де-Мзстра, вышедшаго изъ пыльныхъ архивовъ съ волшебной шпагой, которая поразитъ на-смерть революцію. Другіе, забывая тутъ, какого неподкупнаго писателя они осуждаютъ, приписываютъ самымъ мелочнымъ причинамъ пессимизмъ его, который является только логическимъ послѣдствіемъ предъидущаго, но въ которомъ они желаютъ видѣть какое-то противорѣчіе. Я останусь лишь вѣренъ первоначальному плану этой серіи этюдовъ, стараясь доказать, что одинаковая впечатлительность, одинаковая доктрина и одинаковый методъ привели Тэна къ тому, что онъ сталъ сильно шокировать извѣстныя стремленія современной французской души, послѣ того какъ они-же когда-то вели его къ тому, что онъ противъ своей воли льстилъ нѣкоторымъ другимъ влеченіямъ ея. Существуетъ чрезвычайно-удачное выраженіе Боссюэта о справедливости: "Она",-- говорилъ онъ,-- "своего рода мученичество". Неумолимая искренность мысли также является порой такого-же рода мученичествомъ.
   

I.
Философская чувствительность Тэна.

   Я представляю себѣ, что какой-нибудь добросовѣстный читатель прочелъ всѣ двадцать съ чѣмъ-то томовъ, заключающіе въ себѣ все написанное до сихъ поръ Тэномъ, и что ему приходится резюмировать вынесенное имъ изъ этого чтенія впечатлѣніе въ одномъ изъ тѣхъ общихъ терминовъ, которые сразу отводятъ извѣстному уму подобающее ему мѣсто, обозначая въ то же время его главное свойство и его любимое направленіе. Подобная задача представится прежде всего затруднительной въ виду многообразія тѣхъ предметовъ, которыхъ касался нашъ авторъ, но которые онъ преобразилъ, благодаря силѣ своего таланта. Тэна, собственно, нельзя называть критикомъ, хотя онъ и представилъ въ этой области первоклассные этюды, какъ напр. этюды о Бальзакѣ и о Сенъ-Симонѣ, образцы остраго анализа и яснаго изложенія. Достаточно сравнить эти страницы съ тѣми, которыя написалъ о томъ же предметѣ Сентъ-Бёвъ. чтобъ убѣдиться въ различіи между анатомическими и психологическими пріемами изслѣдователя, видящаго въ литературѣ лишь извѣстныя проявленія, и собственно-критическимъ пріемомъ судьи, въ глазахъ котораго литературное произведеніе является въ высшей степени интереснымъ само-по-себѣ. Сентъ-Бёвъ охотно вдается въ самый подробный, тщательный разборъ, для того, чтобъ ему удобнѣе было отмѣтить самые тонкіе оттѣнки; онъ часто прибѣгаетъ къ анекдотамъ, чтобы разнообразить точки зрѣнія. Его занимаютъ преимущественно индивидуальныя стороны, частности, и надъ этимъ тщательнымъ изслѣдованіемъ у него царитъ извѣстный эстетическій идеалъ, но имя котораго онъ самъ выводитъ заключенія и заставляетъ насъ выводить ихъ. Тэнъ, напротивъ, направляетъ всѣ свои усилія къ упрощенію. Разсматриваемое имъ лицо является для него лишь предлогомъ для доказательства того или другого. Онъ прежде всего заботится о томъ, чтобы установить по извѣстному вопросу какую-нибудь общую истину, которой онъ придаетъ особенно важное значеніе. Равнымъ образомъ, Тэнъ и не историкъ, хотя мы находимъ его подпись подъ замѣчательными статьями изъ области исторіи. Писавши ихъ, онъ не повиновался той неопреодолимой потребности возстановлять прошлое, которую ощущалъ Мишле при одномъ только прикосновеніи къ пожелтѣвшимъ отъ времени лѣтописямъ,-- старымъ бумагамъ, съ выцвѣтшими чернилами, этимъ нѣмымъ свидѣтелямъ, перебираемымъ старческими пальцами. Для Тэна глава исторіи является какъ бы однимъ изъ камней зданія, на верхушкѣ котораго будетъ водружена еще одна общая истина, освѣщенная яркимъ свѣтомъ очевидности. Мишле показывалъ ради удовольствія показывать; Тэнъ, обладая способностью показывать предметы въ не менѣе рельефномъ видѣ, показываетъ, однако, для того, чтобы доказывать.-- Тэна нельзя также считать художникомъ въ полномъ смыслѣ слова, хотя онъ и написалъ нѣсколько книгъ и;ь ярко-описательномъ жанрѣ, въ которыя занесъ воспоминанія о своихъ путешествіяхъ по Италіи, Англіи и Пиринеямъ Странствуя по горамъ и по долинамъ, посѣщая обширные, населенные города и города вымершіе, онъ не дѣлалъ этого, подобно Теофилю Готье, для того, чтобы любоваться новыми, разнообразными видами. Его не подталкивалъ на то голосъ, напѣвавшій ему:-- "Встрѣчаются на свѣтѣ чудесныя зрѣлища: взобравшись на высокія вершины, вы видите у ногъ своихъ цѣлыя царства, вы видите таинственный гранитъ мрачнаго Эскуріала и далекія, безбрежныя, синія моря".
   Существуетъ гипотеза, высказанная Монтескьё и развитая Стендалемъ, объ отношеніяхъ человѣческой души къ ея средѣ. Тэнъ искалъ подтвержденія этой гипотезы въ далекихъ горизонтахъ, и онъ привезъ намъ изъ своего путешествія путевыя замѣтки, которыя съ своей стороны имѣли въ виду установить общую точку зрѣнія. Критическіе этюды, историческіе труды, трактаты о всевозможныхъ предметахъ -- черезъ все это у Тэна проходитъ красной нитью философская идея. Тэнъ никогда не былъ и не будетъ ничѣмъ инымъ, какъ философомъ. Рѣдко творенія какого-либо писателя отличались большимъ достоинствомъ духа, рѣдко какой либо писатель выказывалъ болѣе спеціальную натуру. Необходимо постигнуть эту натуру для того, чтобы составить себѣ надлежащее понятіе о его произведеніяхъ. Разъ констатированы будутъ данныя о прирожденной силѣ воображенія и объ оригинальности писателя, все остальное само собою вытекаетъ изъ этихъ данныхъ.
   Различныя толкованія, хвалебныя, или враждебныя, слова "философъ" могутъ быть сведены къ слѣдующему: философскимъ можно считать такой умъ. который составляетъ себѣ о вещахъ общія понятія, т. е. понятія, представляющія собою не тотъ или иной отдѣльный предметъ, а цѣлыя серіи фактовъ, цѣлыя группы предметовъ. Приведемъ нѣсколько примѣровъ для выясненія этого нашего положенія. Если поэтъ, въ родѣ Мольера или Шекспира, собирается изобразить какую-нибудь страсть, напр. ревность, онъ намѣчаетъ какого-нибудь ревнивца, Арнульфа или Отелло, личности живыя и конкретныя, которыя движутся среди опредѣленныхъ событій, и, поступая такимъ образомъ, онъ повинуется своей артистической организаціи. Но философъ, напротивъ, хотя бы Спиноза, собираясь изучить эту самую страсть, имѣетъ въ виду не отдѣльный случай, а общій законъ, управляющій всѣми этими случаями, и выражаетъ этотъ законъ въ такой формѣ, которая одинаково примѣнима какъ къ мавру Отелло, такъ и къ парижскому буржуа Арнульфу:-- "Представьте себѣ, что другой человѣкъ связываетъ съ собою любимое вами существо тѣми же узами любви, которыя соединяли это существо съ вами: вы, понятно, возненавидите это существо, и въ то же время будете завидовать вашему сопернику..." И затѣмъ, слѣдуютъ комментаріи, теоретическія, ясныя, всеохватывающія, какъ развитіе геометрической теоремы. Трудъ философа собственно и долженъ заключаться въ томъ, чтобъ отъискивать подобнаго рода законы и вырабатывать подобнаго рода формулы. При этомъ воображеніе его расшевеливается. Для васъ эта формула представляется чѣмъ-то мертвымъ, такъ какъ вы не привыкли обращаться съ отвлеченностями, какъ съ живыми существами. Но для философа -- это нѣчто живое. Онъ видитъ передъ собою длинную вереницу спеціальныхъ фактовъ, подчиняющихся этой формулѣ, и удовольствіе, доставляемое ему этимъ созерцаніемъ, такъ сильно, что люди, разъ испытавшіе его, постоянно возвращаются къ нему, даже отдавшись занятіямъ, повидимому, не имѣющимъ ничего общаго съ этой философской работой. Если случайности жизни и судьба заставили философа сдѣлаться живописцемъ, то онъ разобьетъ слишкомъ тѣсную форму своего искусства, для того, чтобъ имѣть возможность внести въ послѣднее болѣе общія идеи, и займется символической живописью. Такъ поступили Шенаваръ и Корнеліусъ. Если онъ поэтъ, философъ будетъ интересоваться тѣми мрачными драмами, которыя разыгрываются въ глубинѣ души человѣческой въ виду, напр., борьбы между потребностью вѣровать и безвѣріемъ, и онъ, подобно Сюлли-Прюдому, напишетъ "Справедливость". Если философъ напишетъ романъ, то этотъ романъ будетъ нѣчто въ родѣ гётевскихъ "Wahlverwandschaften" или "Вильгельмъ Мейстеръ", и критика обрѣтетъ въ немъ матеріалъ для безконечныхъ разсужденій, до того этотъ романъ будетъ изобиловать теоріями и системами. Но рѣдко кто изъ писателей подвергался тиранніи этой странной силы воображенія въ такой мѣрѣ, какъ Тэнъ. Она-то заставляетъ его не "видѣть въ чудесной прозѣ Тита Ливія чего-либо иного, кромѣ случая обсуждать какую-либо теорему Спинозы; она-то побуждаетъ его толковать въ смыслѣ высшей доктрины и всѣ выдающіяся художественныя произведенія (въ своей "философіи искусства") и утонченность парижской жизни (въ своемъ "Graindorge"), и исторію англійской литературы и революцію. Она до такой степени безпощадно-деспотична, что, навязавъ писателю свой методъ анализа, она же навязываетъ ему и форму. Въ современной литературѣ невозможно найти болѣе систематическаго стиля, всѣ пріемы котораго лучше передавали бы намѣренія мысли, увѣренной въ себѣ. Каждый періодъ на этихъ страницахъ представляетъ собою доводъ, каждая часть этихъ періодовъ -- доказательство, въ подтвержденіе какого-нибудь тезиса, выставляемаго цѣлымъ параграфомъ, а самый параграфъ этотъ тѣсно связанъ съ главою, которая, въ свою очередь, столь же тѣсно связана съ цѣлымъ, такъ что, подобно пирамидѣ, все произведеніе сходится, начиная съ фундамента до гранитной глыби верхушки, къ одной высшей точкѣ, притягивающей къ себѣ всю массу... Посмотрите на эти блестящія страницы, гдѣ прозаикъ соперничаетъ съ живописью яркостью красокъ и опредѣленностью очертаній. Даже отливающіе эпитеты, даже поразительныя метафоры служатъ къ тому, чтобъ иллюстрировать, сдѣлать осязаемыми какой-нибудь широкій умственный законъ или какую-нибудь историческую истину. Такъ, напр., по поводу Лафонтена, желая выставить рельефнѣе связь между поэзіей баснописца и свойствами родной почвы, Тэнъ указываетъ на веселый смѣющійся видъ долинъ Шампани,-- и для васъ какъ будто становится осязательнымъ этотъ веселый смѣющійся видъ: -- "Небольшія рѣчки извиваются между группами вязовъ, посылая имъ ласковыя улыбки. Рядъ одинокихъ тополей на сѣроватой пашнѣ, тонкая березочка, дрожащая на лужайкѣ, покрытой дрокомъ, еле видная изъ-за густой водяной чечевицы струйка воды, нѣжные переливы свѣта на деревьяхъ отдаленнаго лѣска,-- вотъ красоты этого пейзажа..." Въ концѣ этюда о Стюартѣ Миллѣ и объ индуктивномъ методѣ вдругъ мы встрѣчаемъ описаніе архитектуры англійскаго университетскаго города: -- "Пріятный свѣтъ ложился на зубцы стѣнъ, на городки сводовъ, на блестящіе листья плюща..." Вамъ кажется, будто вы читаете признанія артиста, радующагося своимъ ощущеніямъ. А вдругъ появляется новая фраза, которая заключаетъ въ небольшомъ психологическомъ замѣчаніи весь смыслъ всѣхъ этихъ памятниковъ архитектуры, всѣхъ этихъ листьевъ: "Громадныя, четырехсотъ-лѣтнія деревья тянулись правильными рядами, и я находилъ въ нихъ новые слѣды того практическаго здраваго смысла, который совершилъ революціи, не производя опустошеній..." Подобныхъ фразъ можно было бы привести сотни; но достаточно и этихъ для того, чтобы прійти къ заключенію, что для Тэна, какъ и для всякаго записного философа, вся эта громадная природа, столь сложная и столь вѣтвистая, есть ничто иное, какъ матеріалъ для умственной эксплоатаціи, подобно тому, какъ она является въ глазахъ живописца -- матеріаломъ для картинъ, а для поэта -- матеріаломъ для мечтаній.
   Каждому виду воображенія соотвѣтствуетъ извѣстный видъ впечатлительности. Мы наслаждаемся только тѣмъ и страдаемъ только отъ того, что мы дѣйствительно ощущаемъ, и только то можетъ считаться реальнымъ, что возстаетъ передъ нашимъ умственнымъ взоромъ, когда, зажмуривъ глаза и углубившись сами въ себя, мы вызываемъ наше личное представленіе о мірѣ. Зная, какимъ образомъ философъ толкуетъ жизнь, мы знаемъ также, что онъ видитъ умственнымъ взоромъ въ минуты размышленія. Такъ какъ всякій опытъ сводится у него къ нѣсколькимъ общимъ идеямъ, то эти-то идеи и воскресаютъ въ его созерцательной мысли. Слѣдовательно, его впечатлительность по отношенію къ людямъ и къ вещамъ бываетъ обыкновенно не особенно сильна, такъ какъ люди и вещи едва существуютъ для него. Напротивъ, онъ въ состояніи будетъ отличить безчисленные оттѣнки въ идеяхъ; онъ пойметъ свойственную имъ, такъ сказать, техническую красоту, подобно тому, какъ живописецъ понимаетъ техническую красоту, вытекающую отъ сопоставленія двухъ красокъ, а музыкантъ -- отъ сочетанія двухъ звуковъ. Философа въ состояніи привести въ восхищеніе остроуміе широкой гипотезы, замысловатость какой-нибудь теоріи. Величайшими своими удачами онъ будетъ считать открытіе сложныхъ формулъ и онъ готовъ всецѣло отдаться опьяненію метафизической фантазіей. Полнота жизни возможна только при полной гармоніи между нашими способностями и нашими дѣйствіями. Тогда насъ охватываетъ плодотворное волненіе, доводящее въ насъ сознаніе нашей жизненности до высшей степени энергіи. Съ этой точки зрѣнія всѣ страсти тождественны, и философъ въ этомъ отношеніи, слѣдуя восторженному влеченію своего мозга, становится похожимъ, съ одной стороны, на героя, съ другой -- на игрока и развратника. И чѣмъ сильнѣе преобладаніе восторженности, тѣмъ могущественнѣе человѣкъ. У геніальнаго философа восторженность эта такъ сильна, что она поглощаетъ всѣ внутренніе соки человѣка и рядомъ съ нею не можетъ процвѣтать никакое иное влеченіе. Біографіи Канта и Спинозы представляютъ намъ два поразительные примѣра того, какъ весь темпераментъ и вся душа человѣка могутъ быть охвачены однимъ только стремленіемъ, доведеннымъ до наслажденія ? даже до маніи. Изъ-за анекдотовъ о разныхъ чудачествахъ видно преобладаніе непреодолимой страсти, позволившей человѣку создать себѣ особый міръ въ существующемъ мірѣ и двигаться въ этомъ его собственномъ мірѣ, точно виргиліевскій Эней въ своемъ облакѣ: ".... И богиня раскинула вокругъ нихъ въ пространствѣ туманную мантію изъ опасенія, чтобы кто-нибудь не увидѣлъ ихъ, не прикоснулся къ нимъ...".
   Правда, способности Тэна слишкомъ разносторонне любознательность его слишкомъ велика для того, чтобъ онъ могъ когда либо, даже въ минуты крайняго сосредоточенія въ своихъ мысляхъ, дойти до этой безусловной обособленности ума и сердца. Однако все же философское воображеніе является господствующей стороной его ума, а философская впечатлительность -- господствующей стороной его чувствъ. Въ сочиненіяхъ его можно найти немало страницъ, заключающихъ въ себѣ сознаніе въ глубокомъ удовлетвореніи, доставляемомъ ему мышленіемъ. Это единственное сознаніе, которое онъ когда-либо дозволилъ своему перу, до того мало онъ привыкъ выдвигать впередъ свою личность. Объ ученыхъ занятіяхъ своей молодости онъ говоритъ съ такой же меланхоліей, съ какою влюбленный вспоминаетъ о первыхъ своихъ свиданіяхъ. "Гегеля", говоритъ онъ въ одномъ изъ своихъ сочиненій, "я въ теченіе цѣлаго года читалъ въ провинціи ежедневно; весьма вѣроятно, что мнѣ никогда уже не удастся больше испытать впечатлѣнія, подобныя тѣмъ, которыя я вынесъ изъ этого чтенія...". Подобнымъ же образомъ и Сентъ-Бёвъ, посвятившій себя изученію, такъ сказать, естественной исторіи умовъ, вслѣдствіе призванія, которое онъ почувствовалъ съ ранней молодости, писалъ:-- "Бывали минуты, когда я представлялъ себѣ величайшимъ счастіемъ и полагалъ все свое честолюбіе въ томъ, чтобы когда-нибудь, въ сѣренькій денекъ, въ одиночествѣ своемъ свободно читать Эзопа"... Подобныя строки какъ нельзя лучше характеризуютъ интеллектуальную личность. У Тэна мы находимъ еще слѣдующее признаніе: -- "Для людей, одаренныхъ воображеніемъ, въ двадцать лѣтъ, философія является всемогущей. Онъ носится надъ міромъ, онъ возвращается къ происхожденію всего существующаго, онъ открываетъ механизмъ ума. У него какъ будто сразу выросли крылья. На этихъ новыхъ крыльяхъ онъ уносится въ область природы и исторіи". Поэтому понятнымъ становится то сочувствіе, съ которымъ онъ говоритъ о нѣкоемъ Пьерѣ и его пріятелѣ, двухъ метафизикахъ, живущихъ возлѣ "Jardin des Plantes", "которые никуда не выходятъ, не играютъ і$ь вистъ, не курятъ, не составляютъ никакихъ коллекцій: они любятъ только разсуждать"... Если ему случится быть въ итальянской оперѣ и онъ увидитъ облокотившуюся на красный бархатъ ложи прелестную молодую дѣвушку, въ голубомъ платьицѣ, онъ принимается анализировать, разсуждать, вдумываться, онъ подмѣчаетъ на данномъ субъектѣ пять или шесть истинъ соціальной психологіи, и онъ говоритъ о ней: -- "Я извлекъ изъ нея все, что стоило извлекать". Онъ изобразилъ самого себя, подъ прозрачной маской туриста Поля, въ своемъ "Путешествіи въ Пиринеи", представляя этого Поля философомъ, утверждающимъ, "что такіе вкусы, какіе свойственны ему, растутъ съ годами, и что мозгъ человѣческій способенъ придумывать все новыя и разнообразныя удовольствія". Въ совѣтахъ, которые онъ даетъ молодымъ людямъ, подъ не менѣе прозрачной маской Томаса Грендоржа, онъ совѣтуетъ имъ искать самаго высокаго счастія въ мірѣ -- созерцанія. Подъ этимъ, конечно, слѣдуетъ разумѣть ту философію, которую Карлейль такъ глубокомысленно назвалъ въ своемъ "Sartor resartus" -- "остроумной живописью міра* (".а spiritual picture of nature"). Изумительное разнообразіе явленій сводится къ немногимъ законамъ, въ которыхъ, какъ въ стклянкахъ съ опіумомъ, кроются зачатки чудныхъ сновидѣній. Человѣкъ отдается ему, и тотчасъ же "перестаетъ видѣть и слышать извѣстную сторону жизни: онъ слышитъ только общій хоръ всего живущаго, то ликующій, то жалобный, онъ ощущаетъ ту великую душу, которой мы всѣ являемся отдѣльными мыслями"... Въ данномъ случаѣ, самъ Спиноза врядъ ли выразился бы удачнѣе, и вамъ кажется, будто вы читаете страницу изъ замѣчательнаго пятаго тома его "Этики", "о любви къ Богу". Такимъ-то образомъ, на разстояніи столѣтій, при самыхъ разнообразныхъ условіяхъ воспитанія и среды, тѣ же самыя страсти выливаются въ тѣхъ же самыхъ краснорѣчивыхъ восклицаніяхъ, съ почти полной тождественностью словъ.
   Для души, въ такой мѣрѣ одаренной философской впечатлительностью и соотвѣтствующей ей силой воображенія, искренность является уже не добродѣтелью, а чѣмъ-то привычнымъ и неизбѣжнымъ. Она не въ состояніи разсчитывать отзвукъ своихъ идей; до этого не допускаетъ ее способность глубокаго поглощенія. Равнымъ образомъ, ни истинный поэтъ не въ состояніи впередъ разсчитать впечатлѣніе, которое произведутъ его стихи, ни истинный математикъ -- значенія практическаго примѣненія его формулъ: для этого слишкомъ могуче увлеченіе господствующей способности, слишкомъ сильно наслажденіе, доставляемое пользованіемъ этой способностью. Стендаль объяснилъ причину этой неспособности какъ художника по природѣ, такъ и ученаго, останавливаться на общественномъ значеніи ихъ работы: "... Подобно человѣку, какъ Жанъ-Жакъ Руссо, нужно по восемьнадцати часовъ въ сутки для того, чтобы какъ слѣдуетъ обтачивать фразы его "Эмиля",-- человѣку, желающему скопить четыреста тысячъ франковъ съ помощью такого, въ сущности, скучнаго способа, какъ писаніе книгъ, въ которыя онъ не влагаетъ своей души, понадобится не менѣе восемьнадцати часовъ въ сутки, для того чтобы изъискать средства, какъ бы проникнуть въ извѣстные, необходимые ему для достиженія этой цѣли кружки"... Для Тэна же едва хватало по восемьнадцати часовъ въ сутки для вырабатыванія своихъ теорій, и потому-то у него никогда не хватало времени на то, чтобы взвѣсить непосредственныя послѣдствія этихъ теорій съ точки зрѣнія современнаго успѣха. Такъ, напр., онъ въ молодыхъ годахъ оскорбилъ религіозное и моральное чувство многихъ изъ своихъ соотечественниковъ, подобно тому, какъ нынѣ онъ оскорбляетъ политическія воззрѣнія многихъ другихъ, быть можетъ, самъ того не подозрѣвая, и во всякомъ случаѣ нимало не заботясь о результатахъ этого скандализированія.-- "Я состою изъ двухъ совершенно различныхъ людей", пишетъ онъ въ одномъ изъ своихъ сочиненій: "изъ обыкновеннаго человѣка, который ѣстъ, пьетъ, занимается своими дѣлами, старается не дѣлать вреда и приносить пользу. Этого человѣка я оставляю въ сторонѣ. Есть-ли у него такія же мнѣнія, манеры, шляпы, перчатки, какъ у остальной публики,-- это уже дѣло публики. Другой человѣкъ, которому я позволяю заниматься философіей, не знаетъ даже ничего о томъ, существуетъ ли эта публика. Онъ никогда и не подозрѣвалъ о томъ, что можно извлечь пользу изъ истины.-- Вы женаты?-- спрашиваетъ его Рэдъ.-- Я? нѣтъ! Это годится для человѣка поверхностнаго, съ которымъ я не знаюсь.-- Однако, вы обратите всѣхъ французовъ въ революціонеровъ,-- говоритъ ему Ройэ-Колларъ.-- Этого я не знаю. А развѣ есть французы?..". Понимаете ли вы послѣ этого, насколько несправедливо требовать у человѣка отчета въ томъ, какое мѣсто онъ думаетъ занять, по своимъ убѣжденіямъ, въ современной борьбѣ мнѣній и ученій? Вы желаете навязать ему то или другое мѣсто, онъ же не выбираетъ никакого.
   Всегда приходится дорого платить за направленіе ума нѣсколько исключительнаго; эта исключительность требуетъ извѣстнаго выкупа, но она имѣетъ и извѣстныя преимущества. Самое неоспоримое изъ этихъ преимуществъ -- это сила. Человѣкъ, обладающій этой силой, можетъ быть непопулярнымъ, его могутъ ненавидѣть, на него могутъ клеветать; но тѣмъ не менѣе онъ сохранитъ за собою то странное, почти неуловимое превосходство, которое придаетъ значительный вѣсъ каждому слову, вышедшему изъ его устъ или изъ-подъ его пера. Этого рода силу и власть придаютъ философу, замкнувшемуся въ своей системѣ, именно эта замкнутость, предполагающая въ немъ увѣренность въ самомъ себѣ. Мы живемъ въ эпоху метафизическаго разрушенія, когда всякаго рода обломки ученій покрываютъ землю. У насъ не только нѣтъ той общей вѣры, которая была у людей XVII вѣка и которая направляла всѣ совѣсти и руководила всѣми дѣйствіями, но мы даже утратили способность къ отрицанію, бывшей, такъ сказать, вѣрой на-изнанку въ концѣ XVIII столѣтія. Мы до такой степени умножили точки зрѣнія, вдались въ такія искусныя и утонченныя толкованія, съ такимъ терпѣніемъ искали происхожденія всевозможныхъ ученій, что, наконецъ, сами увѣровали въ то, что глубокая истина кроется въ самыхъ противорѣчивыхъ гипотезахъ о природѣ какъ всей вселенной, такъ и человѣка. А такъ какъ, съ другой стороны, не существуетъ никакой высшей гипотезы, которая была бы въ состояніи примирить всѣ остальныя и которая могла-бы быть принята цѣликомъ, то между всѣми мыслящими людьми установилась единственная въ своемъ родѣ умственная анархія. Отсюда проистекаетъ скептицизмъ -- безпримѣрный въ исторіи мысли, и самымъ выдающимся представителемъ его является во Франціи Ренанъ. Это зло, заставляющее насъ сомнѣваться даже въ самихъ сомнѣніяхъ нашихъ, влечетъ за собою множество всѣмъ извѣстныхъ болѣзней: колебаніе воли, софистическія сдѣлки съ нашей совѣстью, диллетантизмъ, на-половину безпочвенный и безусловно-равнодушный ко всему,-- словомъ, всѣ эти слабости, заставляющія насъ еще больше завидовать тѣмъ людямъ, которые, пройдя и съ своей стороны черезъ цѣлый рядъ міровоззрѣній, не утратили, однакоже, прежнихъ добродѣтелей: твердости и энергіи характера, непоколебимой строгости къ самимъ себѣ, серьезнаго отношенія къ дѣйствительнности. Еслибы кто вздумалъ написать исторію различныхъ вліяній, сказавшихся въ теченіе XIX вp