Бульвер-Литтон Эдуард-Джордж
Мой роман

Lib.ru/Классика: [Регистрация] [Найти] [Рейтинги] [Обсуждения] [Новинки] [Обзоры] [Помощь]
Скачать FB2

 Ваша оценка:
  • Аннотация:
    или Разнообразие английской жизни.
    (My Novel, or Varieties in English Life)
    .
    Текст издания: журнал "Современникъ", тт. 38-42, 1853, тт. 43-45, 1854.


МОЙ РОМАНЪ
ИЛИ
РАЗНООБРАЗІЕ АНГЛІЙСКОЙ ЖИЗНИ

Э. Л. БУЛЬВЕРА

САНКТПЕТЕРБУРГѢ.
ВЪ ТИПОГРАФІИ ЭДУАРДА ПРАЦА.
1853.

  

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ.

ГЛАВА І.

   -- Чтобы вамъ не уклоняться отъ предмета, сказалъ мистеръ Гэзельденъ: -- я только попрошу васъ оглянуться назадъ и сказать мнѣ по совѣсти, видали ли вы когда нибудь болѣе странное зрѣлище.
   Говоря такимъ образомъ, сквайръ Гезельденъ {Squire, esquire -- сквайръ; первоначально этимъ словомъ назывался рыцарскій щитоносецъ, теперь оно означаетъ титулъ одной ступенью ниже кавалера,-- въ общемъ же употребленіи оно служитъ для означенія въ Англіи по большей части тѣхъ лицъ, которыя владѣютъ поземельною собственностію. Прим. Пер.} всею тяжестію своего тѣла облокотился на лѣвое плечо пастора Дэля и протянулъ свою трость параллельно его правому глазу, такъ что направлялъ его зрѣніе именно къ предмету, который онъ такъ невыгодно описалъ.
   -- Я сознаюсь, сказалъ пасторъ: -- что если смотрѣть чувственнымъ окомъ, то это такая вещь, которая, даже въ самомъ выгодномъ свѣтѣ, не можетъ нравиться. Но, другъ мои, если смотрѣть внутренними очами человѣка -- глазами сельскаго философа и добраго прихожанина -- то я скажу, что отъ такого небреженія и забвенія дѣлается грустно.
   Сквайръ сурово взглянулъ на пастора, не переставая смотрѣть на указанный предметъ. Это была поросшая мхомъ, провалившаяся посрединѣ, съ окнами, лишенными рамъ и похожими на глаза безъ вѣкъ, колода {Такъ называется механизмъ особеннаго устройства, употребляемый въ англійскихъ деревняхъ какъ вѣра наказанія. Колода устроивается такъ, что виновный, посаженный въ нее, остается весь на виду, лишаясь только свободнаго употребленія рукъ и ногъ, и такимъ образомъ подвергается стыду публичнаго ареста, на долгій или кратчайшій срокъ, смотря по мѣрѣ вины своей. Прим. пер.}, съ репейникомъ и крапивой на всякой трещинѣ, разросшимися точно лѣсъ. Въ добавокъ, тутъ помѣстился проѣзжій мѣдникъ съ своимъ осломъ, который принялся завтракать, обрывая траву по краямъ оконъ и дверей разрушеннаго зданія.
   Сквайръ опять сурово посмотрѣлъ на пастора, но какъ умѣлъ, въ нѣкоторой мѣрѣ, владѣть собою, то укротилъ на нѣкоторое время свое негодованіе, и потомъ, съ быстротою, бросился на осла.
   У осла, переднія ноги были сцѣплены веревкою, къ которой былъ привязанъ чурбанъ, и подъ вліяніемъ этого снаряда, называемаго техниками путы, животное не могло избѣжать нападенія. Но оселъ, повернувшись съ необыкновенною быстротою, при первомъ ударѣ тростью, задѣлъ веревкой ногу сквайра и потащилъ его, кувыркая, между кустами крапивы; потомъ съ важностію нагнулся, въ продолженіе этой процедуры, понюхалъ и полизалъ своего распростертаго врага; наконецъ, убѣждаясь, что хлопотать больше нечего, и что всего лучше предоставить развязку дѣла самой судьбѣ, онъ, въ ожиданіи ея, сорвалъ зубами цвѣтущую и рослую крапиву вплоть къ уху сквайра,-- до такой степени вплоть, что пасторъ подумалъ, что вмѣстѣ съ крапивой откушено и ухо, каковое предположеніе было тѣмъ правдоподобнѣе, что сквайръ, почувствовавъ горячее дыханіе животнаго закричалъ всѣми силами своихъ мощныхъ легкихъ.
   -- Ну что, откусилъ? спросилъ пасторъ, становясь между осломъ и сквайромъ.
   -- Тысячи проклятій! кричалъ сквайръ, вставая и вытираясь.
   -- Фу, какое неприличное выраженіе! сказавъ пасторъ кротко.
   -- Неприличное выраженіе! попробовалъ бы я васъ одѣтъ въ нанку, сказалъ сквайръ продолжая вытираться: -- одѣть въ нанку да бросить въ самую чащу крапивы, съ ослиными зубами вплоть къ вашему уху....
   -- Такъ значитъ онъ не откусилъ его? прервалъ пасторъ.
   -- Нѣтъ то есть по крайней мѣрѣ мнѣ кажется, что нѣтъ, сказалъ сквайръ, голосомъ, полнымъ сомнѣнія.
   И вслѣдъ за тѣмъ схватился онъ за слуховой органъ.
   -- Нѣтъ, не откушено: тутъ.
   -- Слава Богу, сказалъ пасторъ съ участіемъ.
   -- Мм, проворчалъ сквайръ, который все продолжалъ вытираться.-- Слава Богу! Только посмотрите, я весь облѣпленъ репейникомъ. Вотъ ужь желалъ бы знать, для чего созданы крапива и репейникъ.
   -- Для питанія ословъ, если только вы позволите имъ, сквайръ, отвѣчалъ пасторъ.
   -- Ахъ, проклятыя животныя! вскричалъ мистеръ Гэзельденъ, снова закипѣвъ гнѣвомъ, въ отношеніи ли ко всей породѣ ословъ, или по чувству человѣка, уязвленнаго сквозь нанковую одежду крапивой, которая теперь заставляла его ежиться и потирать разные пункты своего выпачканнаго платья.-- Животное! продолжалъ онъ, снова поднявъ палку на осла., который почтительно отступилъ на насколько, шаговъ и теперь стоялъ, поднявъ свой тощій хвостъ, и тщетно стараясь двигнуть передней ногой, которую кусали мухи.
   -- Бѣдный сказалъ пасторъ съ состраданіемъ.-- Посмотрите, у него стерто плечо, и безжалостныя мухи именно тутъ и напали.
   -- А я такъ радуюсь этому, сказалъ сквайръ злобно.
   -- Фи, фи!
   -- Вамъ хорошо говорить, фи, фи. Не вы, небось, попали въ крапиву. Вотъ толкуй послѣ этого съ людьми!
   Пасторъ пошелъ къ каштану, росшему на ближнемъ краю деревни, сломилъ сучокъ, возвратился къ ослу, прогналъ мухъ и потомъ бережно положилъ листъ на стертое мѣсто, въ защиту отъ насѣкомыхъ. Оселъ поворотилъ головою и смотрѣлъ на него съ кроткимъ удивленіемъ.
   -- Я готовъ прозакладывать шиллингъ, что это первая ласка, которую тебѣ оказываютъ въ продолженіе многихъ дней. А какъ легко, кажется, приласкать животное!
   Съ этими словами, пасторъ опустилъ руку въ карманъ и вынулъ оттуда яблоко.
   Это была большое, краснощокое яблоко, одно изъ яблоковъ прошлогодняго урожая отъ знаменитой яблони въ саду пастора, и которое онъ принесъ теперь какому-то деревенскому мальчику, отличившемуся въ послѣдній разъ въ школѣ.
   -- Да, по всей справедливости Ленни Ферфильдъ долженъ имѣть предъ другими преимущество, пробормоталъ пасторъ.
   Оселъ подрядъ ухо и робко придвинулъ голову.
   -- Но Ленни Ферфильдъ можетъ точно также удовольствоваться двумя пенсами; а тебѣ для чего два пенса?
   Носъ осла коснулся теперь яблока.
   -- Возьми его, во имя состраданія, произнесъ пасторъ.
   Оселъ взялъ яблоко.
   -- Неужели у васъ достаетъ духу? спросилъ пасторъ, указывая на трость сквайра, которая снова поднималась.
   Оселъ стоялъ, жуя яблоко и искоса поглядывая на сквайра.
   -- Полно, кушай; онъ не будетъ тебя бить болѣе.
   -- Нѣтъ, не буду, произнесъ сквайръ въ отвѣтъ.-- Но дѣло вотъ въ чемъ: онъ не нашъ здѣшній оселъ: онъ пришлецъ, и потому его нужно загнать къ намъ въ околицу. Но околица у насъ въ самомъ дурномъ положеніи.
   -- Колода завтра должна быть поправлена... да! заборъ тоже,-- и первый оселъ, который забредетъ сюда, будетъ загнанъ въ стойло безвозвратно. Все это такъ же вѣрно, какъ то, что я называюсь Гэзельденъ.
   -- Въ такомъ случаѣ, сказалъ пасторъ съ важностію: -- мнѣ остается только надѣяться, что другіе прихожане не послѣдуютъ вашему примѣру, и пожелать, чтобы мы какъ можно рѣже встрѣчались другъ съ другомъ.
  

ГЛАВА II.

   Пасторъ Дэль и сквайръ Гэзельденъ разстались; послѣдній пошелъ посмотрѣть своихъ овецъ, а первый -- навѣстить прихожанъ, въ томъ числѣ и Ленни Ферфилда, котораго оселъ лишилъ яблока.
   Ленни Ферфилда, по всей вѣроятности, не будетъ дома, потому что мать его наняла у помѣщика нѣсколько десятинъ луговъ, а теперь самое время сѣвокоса. Леонардъ, болѣе извѣстный подъ именемъ Ленни, былъ единственный сынъ у матери, которая была вдова. Домикъ ихъ стоялъ отдѣльно и въ нѣкоторомъ отдаленіи отъ длинной, зеленѣющей садами деревенской улицы. Это былъ настоящій англійскій коттэджъ, выстроенный, по меньшей мѣрѣ, три столѣтія тому назадъ со стѣнами, выложенными изъ бутоваго камня, съ дубовыми связями, и покрываемыми всякое лѣто новымъ слоемъ штукатурки, съ соломенной кровлей, маленькими окнами и развалившеюся дверью, которая возвышается отъ земли только на двѣ ступеньки. Въ этомъ скромномъ жилищѣ замѣтна была всевозможная роскошь, какую только допускаетъ бытъ крестьянина: надъ дверью извивалась вѣтка козьяго листа, на окнахъ, стояло нѣсколько горшковъ цвѣтовъ; небольшая площадка земли передъ домомъ была содержима въ необыкновенномъ, порядкѣ и опрятности; по обѣимъ сторонамъ дороги къ дому лежали довольно крупные камни, представляя такимъ образомъ родъ маленькаго шоссе, обросшаго цвѣтущими кустарниками и ползучими растеніями. Гряды картофеля скрывались за душистымъ горошкомъ и волчьими бобами. Все это довольно скромныя украшенія, но они много говорятъ въ пользу крестьянъ и помѣщика: вы видите, что крестьянинъ любитъ свой домъ, привязанъ къ нему и имѣетъ довольно свободнаго времени и охоты, чтобы заняться исключительно украшеніемъ своего жилища. Такой крестьянинъ, конечно, плохой посѣтитель кабаковъ и вѣрный защитникъ пользъ сквайра.
   Подобное зрѣлище было такъ же восхитительно для пастора, какъ самый изысканный итальянскій ландшафтъ для какого нибудь дилетанта. Онъ остановился на минуту у калитки, осмотрѣлся кругомъ и съ наслажденіемъ вдыхалъ упоительный запахъ горошка, смѣшаный съ запахомъ вновь-скошеннаго сѣна, который легкій вѣтерокъ приносилъ къ нему съ луга, бывшаго позади. Потомъ онъ поднялся на крыльцо, бережно отеръ свои башмаки, которые всегда были особенно чисты и свѣтлы, потому что мистеръ Дэль считался щеголемъ между своею братіею, прошелъ подошвами раза два по скобкѣ, бывшей снаружи, и взялся за ручку двери. Какой нибудь художникъ съ артистическимъ восторгомъ смотритъ на фигуру нимфы, изображенной на этрусской вазѣ, какъ будто она выжимаетъ сокъ изъ кисти винограда въ классическую урну. И пасторъ почувствовалъ столь же усладительное, если не столь же утонченное, удовольствіе, при видѣ вдовы Ферфилдъ, которая наполняла водою, наравнѣ съ краями, блестящую чистотою чашку, для утоленія жажды трудолюбивыхъ косарей.
   Мистриссъ Ферфилдъ была опрятная женщина среднихъ лѣтъ, съ тою проворною точностію въ движеніяхъ, которая происходитъ отъ дѣятельности и быстроты ума, и когда она теперь обернулась, услыхавъ за собою шаги пастора, то показала физіономію вполнѣ приличную; хотя и не особенно красивую,-- физіономію, на которой расцвѣтшая въ эту минуту добродушная улыбка изгладила нѣкоторые слѣды горя, но горя прошедшаго, и ея щоки, бывшія блѣднѣе чѣмъ у большей части особъ прекраснаго пола и ея комплекціи, родившихся и выросшихъ посреди сельскаго населенія, скорѣе заставляли предполагать, что первая половина ея жизни протекла въ удушливомъ воздухѣ какого нибудь города, посреди комнатныхъ затворническихъ трудовъ.
   -- Пожалуете, не стѣсняйтесь, сказалъ пасторъ, отвѣчая на ея поклонъ и замѣтивъ, что она хочетъ надѣть фартукъ: -- если вы пойдете на сѣнокосъ, я пойду съ вами; мнѣ нужно кое-что сказать Ленни.... славный мальчикъ!
   -- Вы очень добры, сэръ; но, въ самомъ дѣлѣ, онъ добрый ребенокъ.
   -- Онъ читаетъ необыкновенно хорошо, пишетъ сносно; онъ первый ученикъ въ школѣ по предметамъ катехизиса и библейскаго чтенія, и повѣрьте, что когда я вижу, какъ онъ стоитъ въ церкви, прислушиваясь внимательно къ службѣ, то мнѣ кажется, что я читалъ бы проповѣди вдвое лучше, если бы у меня были все такіе слушатели.
   Вдова (отирая глаза концомъ своего фартука). Въ самомъ дѣлѣ, сэръ, когда мой бѣдный Маркъ умиралъ, я не могла себѣ представить, что проживу и такъ, какъ прожила. Но этотъ мальчикъ до того ласковъ и добръ, что когда я смотрю ни него, сидя на креслѣ моего малаго Марка, я припоминаю, какъ Маркъ любилъ его, что онъ говорилъ ему обыкновенно, то мнѣ кажется, что будто самъ покойный улыбается мнѣ и говоритъ, что пора и мнѣ къ нему, потому что мальчикъ подростаетъ и я ему не нужна болѣе.
   Пасторъ (смотря въ сторону и послѣ нѣкотораго молчанія). Вы ничего не слыхали о старикахъ Лэнсмерахъ?
   -- Ничего, сэръ; съ тѣхъ поръ, какъ бѣдный Маркъ умеръ, ни я, ни сынъ мой не имѣли отъ нихъ никакой вѣсточки. Но, прибавила вдова съ нѣкотораго рода гордостію: -- это я не къ тому говорю, чтобы нуждалась въ ихъ деньгахъ, только тяжело видѣть, что отецъ и мать для насъ точно чужіе.
   Пасторъ. Вы должны извинить имъ. Вашъ отецъ, мистеръ Эвенель, сдѣлался совершенно другимъ человѣкомъ послѣ этого несчастнаго происшествія; но вы плачете, мой другъ! простите меня... ваша матушка немножко горда, но и вы не безъ гордости, только въ другомъ отношеніи.
   Вдова. Я горда! Богъ съ вами, сэръ! во мнѣ нѣтъ и тѣни гордости! отъ этого-то они такъ и смотрятъ на меня высокомѣрно.
   Пасторъ. Ваши родители еще не уйдутъ отъ насъ; я пристану къ нимъ черезъ годъ или два насчетъ Ленни, потому что они обѣщали содержать его, когда онъ выростетъ, да и должны по справедливости.
   Вдова (разгорячившись). Я увѣрена, сэръ, что вы не захотите этого сдѣлать: я бы не желала, чтобы Лении былъ отданъ на руки къ тѣмъ, которые съ самого рожденія его не сказали ему ласковаго слова.
   Пасторъ съ важностію улыбнулся и поникъ головою, видя, какъ бѣдная мистриссъ Ферфильдъ обличила себя, противъ воли, въ гордости; но, понимая, что теперь не время примирять самую упорную вражду,-- вражду въ отношеніи къ близкимъ родственникамъ, онъ поспѣшилъ прервать разговоръ и сказалъ:
   -- Хорошо! еще будетъ время подумать о судьбѣ Ленни; а теперь мы совсѣмъ забыли нашихъ косарей. Пойдемте.
   Вдова отворила дверь, которая вела чрезъ маленькій яблочный садъ къ лугу.
   Пасторъ. У васъ здѣсь прелестное мѣсто, и я вижу, что другъ мой Ленни не будетъ имѣть недостатка въ яблокахъ. Я несъ было ему яблочко, да отдалъ его на дорогѣ.
   Вдова. О, сэръ, не подарокъ дорогъ, а доброе желаніе. Я очень цѣню, напримѣръ, что сквайръ -- да благословитъ его Господь!-- приказалъ сбавить мнѣ два фунта съ арендной платы въ тотъ годъ, какъ онъ, то есть Маркъ, скончался.
   Пасторъ. Если Ленни будетъ вамъ такъ же помогать впередъ, какъ теперь, то сквайръ опять наложитъ два фунта.
   -- Да, сэръ, отвѣчала вдова простодушно: -- я думаю, что наложитъ.
   -- Странная женщина! проворчалъ пасторъ.-- Вѣдь вотъ, окончившая курсъ въ школѣ дама не сказала бы этого. Вы не умѣете ни читать, ни писать, мистриссъ Ферфильдъ, а между тѣмъ выражаетесь довольно отчетливо.
   -- Вы знаете, сэръ, что Маркъ былъ въ школѣ, точно такъ же, какъ и моя бѣдная сестра, и хотя я до самого замужства была тупой, безтолковой дѣвочкой, но, выйдя замужъ, я старалась, сколько могла, образовать свой умъ.
  

ГЛАВА III.

   Они пришли теперь на самое мѣсто сѣнокоса, и мальчикъ лѣтъ шестнадцати, но которому, на видъ, какъ это бываетъ съ большею частію деревенскихъ мальчиковъ, казалось менѣе, смотрѣлъ на нихъ, держа въ рукахъ грабли, живыми голубыми глазами, блестѣвшими изъ подъ густыхъ темно-русыхъ, вьющихся волосъ. Леонардъ Ферфилдъ былъ, въ самомъ дѣлѣ, красивый мальчикъ, не довольно, можетъ быть, плечистый и румяный для того, чтобы представить изъ себя идеалъ сельской красоты, но и не столь жидкій тѣлосложеніемъ и нѣжный лицомъ, какъ бываютъ дѣти, воспитанныя въ городахъ, у которыхъ умъ развивается на счетъ тѣла; онъ не былъ въ то же время лишенъ деревенскаго румянца на щекахъ и городской граціи въ лицѣ и вольныхъ, непринужденныхъ движеніяхъ. Въ его физіономіи было что-то невыразимо-интересное, по свойственному ей характеру невинности и простоты. Вы бы тотчасъ угадали, что онъ воспитанъ женщиною, и притомъ въ нѣкоторомъ отдаленіи отъ другихъ мальчиковъ его лѣтъ; что тотъ запасъ умственныхъ способностей, который былъ развитъ въ немъ, созрѣлъ не подъ вліяніемъ шутокъ и шалостей его сверстниковъ, а подъ вліяніемъ родительскихъ совѣтовъ, серьёзныхъ разговоровъ и нравственныхъ уроковъ, находимыхъ въ хорошихъ дѣтскихъ книгахъ.
   Пасторъ. Поди сюда, Ленни. Ты знаешь цѣль всякаго ученья: съумѣй извлечь изъ него, пользу и сдѣлаться подпорою своей матери.
   Ленни (скромно опустивъ глаза и съ нѣкоторымъ жаромъ). Дай Богъ, сэръ, чтобы я скорѣе былъ въ состояніи это исполнить.
   Пасторъ. Правда, Ленни. Позволь-ка. И думаю, ты скоро сдѣлаешься взрослымъ человѣкомъ. Сколько тебѣ лѣтъ?
   (Ленни смотритъ вопросительно на свою мать.)
   Ты долженъ самъ знать, Ленни; говори самъ за себя. Поудержите свой язычекъ, мистриссъ Ферфилдъ.
   Ленни (вертя свою шляпу и съ сильнымъ замѣшательствомъ). Да, такъ точно: у сосѣда Деттона есть Флопъ, старая овчарка. Я думаю, она уже очень стара.
   Пасторъ. Я справляюсь о лѣтахъ не Флопа, а о твоихъ.
   Ленни. Точно такъ, сэръ! я слышалъ, что мы съ Флопомъ родились вмѣстѣ. Это значитъ, мнѣ.... мнѣ....
   Пасторъ начинаетъ хохотать, мистриссъ Ферфилдъ также, а вслѣдъ за ними и косари, которые стояли кругомъ и прислушивались къ разговору. Бѣдный Ленни совершенно растерялся, и по лицу его было замѣтно, что онъ готовъ заплакать.
   Пасторъ (ободрительно поглаживая его кудрявую голову). Ничего, ничего; ты довольно умно разсчиталъ. Ну, сколько же лѣтъ Флопу?
   Ленни. Ему должно быть пятнадцать лѣтъ слишкомъ.
   Пастогь. Сколько же тебѣ лѣтъ?
   Ленни (со взглядомъ, полнымъ живого остроумія). Слишкомъ пятнадцать лѣтъ.
   Вдова вздыхаетъ и поникаетъ головой.
   -- Да, видите ли, это по вашему значитъ, что мы родилисъ вмѣстѣ, сказалъ пасторъ. Или, говоря другими словами,-- и здѣсь онъ величественно поднялъ взоры, обращаясь къ косарямъ,-- другими словами; благодаря его любви къ чтенію, нашъ простачокъ Ленни Ферфильдъ, который стоитъ здѣсь, доказалъ, что о въ способенъ къ умозаключенію по законамъ наведенія.
   При этихъ словахъ, произнесенныхъ ore rotundo, косари перестали хохотать, потому что, какой бы ни былъ предметъ разговора, они считали своего пастора оракуломъ и слова его всегда и вездѣ непреложными.
   Ленни гордо поднялъ голову.
   -- А ты, кажется, очень любишь Флопа?
   -- Очень любитъ, сказала вдова:-- больше, чѣмъ всѣхъ другихъ животныхъ.
   -- Прекрасно! Представь себѣ, мой другъ, что у тебя въ рукѣ спѣлое, душистое яблоко, и что на дорогѣ съ тобою встрѣчается пріятель, которому оно нужнѣе, чѣмъ тебѣ: что бы ты сдѣлалъ въ такомъ случаѣ?
   -- Я бы отдалъ ему половину яблока, сэръ; не такъ ли?
   Пасторъ (нѣсколько опечалившись). А не цѣлое яблоко, Леини?
   Ленни (подумавъ). Если онъ мнѣ настоящій пріятель, то самъ не захочетъ взять цѣлое яблоко.
   -- Браво, мастэръ Леонардъ! ты говоришь такъ хорошо, что нельзя не сказать тебѣ всей правды. Я принесъ было тебѣ яблоко, въ награду за твое благонравіе въ школѣ. Но я встрѣтилъ на дорогѣ бѣднаго осла, котораго нѣкто билъ за то, что онъ щипалъ крапиву; мнѣ пришло въ голову, что я вознагражу его за побои, если дамъ ему яблоко. Долженъ ли я былъ дать ему только половину?
   Простодушное лицо Ленни освѣтилось улыбкой; интересъ настоящаго вопроса затронулъ его за-живое.
   -- А этотъ оселъ любилъ яблоки?
   -- Очень, отвѣчалъ пасторъ, шаря у себя въ карманѣ.
   Но въ то же время, размышляя о лѣтахъ и способностяхъ Леопарда Ферфилида, замѣтивъ, кромѣ того, къ своему сердечному удовольствію, что онъ окруженъ толпою зрителей, ожидающихъ развязки этой сцены, онъ подумалъ, что двухъ-пенсовой монеты, приготовленной имъ, было бы недостаточно, а потому и вынулъ серебряную въ шесть пенсовъ,
   -- Вотъ тебѣ, мой разумникъ, за половину яблока, которую ты оставилъ бы себѣ.
   Пасторъ опять погладилъ курчавую голову Ленни, и, послѣ двухъ-трехъ привѣтливыхъ словъ къ нѣкоторымъ изъ косарей и желанія добраго дня мистриссъ Ферфильдъ, онъ пошелъ по дорогѣ, ведущей къ его дому. Онъ уже подошелъ къ забору своего жилища, когда услыхалъ за собою торопливые, но вмѣстѣ и боязливые шаги. Онъ обернулся и увидалъ своего пріятеля Ленни.
   Ленни (держа шести-пенсовую монету въ рукѣ и протягивая ее къ пастору, кричалъ): не за что, сэръ! я отдалъ бы все яблоко Недди.
   Пасторъ. Въ такомъ случаѣ ты имѣешь еще болѣе права на эти шесть пенсовъ.
   Ленни. Нѣтъ, сэръ; вы дали мнѣ ихъ за полъ-ябдока. А если бы я отдалъ цѣлое, какъ и надо было сдѣлать, то я не могъ бы уже получить шести пенсовъ. Возьмите назадъ; не сердитесь, но возьмите назадъ.... Ну что же, сэръ?
   Пасторъ медлилъ. И мальчикъ положилъ ему монету въ руку, такъ же, какъ, не задолго до того, оселъ протягивался къ этой же рукѣ, имѣя виды на яблоко.
   Въ самомъ дѣлѣ, обстоятельство было затруднительно.
   Состраданіе, какъ незваная гостья, которая всегда заступаетъ вамъ дорогу и отнимаетъ у другихъ яблоки для того, чтобы испечь свой собственный пирогъ, лишило Ленни должной ему награды; а теперь чувствительность пыталась отнять у него и вторичное возмездіе. Положеніе было затруднительно; пасторъ высоко цѣнилъ чувствительность и не рѣшался противорѣчить ей, боясь, чтобы она не убѣжала навсегда. Такимъ образомъ, мистеръ Дэль стоялъ въ нерѣшимости, смотря на монету и Ленни, на Ленни и монету, по очереди.
   -- Bueno giorno -- добрый день! сказалъ сзади ихъ голосъ, отзывавшійся иностраннымъ акцентомъ,-- и какая-то фигура скоро показалась у забора.
   Представьте себѣ высокаго и чрезвычайно худого мужчину, одѣтаго въ изношенное черное платье: панталоны, которые обжимали ноги у колѣнъ и икръ и потомъ расходились въ видѣ, стиблетовъ надъ толстыми башмаками, застегнутыми поверхъ ступни; старый плащъ, подбитый краснымъ, висѣлъ у него на плечѣ, хотя день былъ удушливо-жарокъ; какой-то уродливый, красный, иностранный зонтикъ, съ кривою желѣзною ручкою, былъ у него подъ мышкой, хотя на небѣ не видно было ни облачка; густые черные волосы, въ вьющихся пукляхъ, мягкихъ какъ шолкъ, выбивались изъ подъ его соломенной шляпы, съ чудовищными полями; лицо нѣсколько болѣзненное и смуглое, съ чертами, которыя хотя и показались бы изящными для глаза артиста, но которыя не соотвѣтствовали понятію о красотѣ, господствующему между англичанами, а скорѣе были бы названы страшными; длинный, съ горбомъ, носъ, впалыя шоки, черные глаза, которыхъ проницательный блескъ принималъ что-то магическое, таинственное отъ надѣтыхъ на нихъ очковъ: ротъ, на которомъ играла ироническая улыбка, и въ которомъ физіономистъ открылъ бы слѣды хитрости, скрытности, дополняли картину.
   Представьте же, что этотъ загадочный странникъ, который каждому крестьянину могъ показаться выходцемъ изъ ада,-- представьте, что онъ точно выросъ изъ земли близъ дома пастора, посреди зеленѣющихся полей и въ виду этой патріархальной деревни; тутъ онъ сѣлъ, протянувъ свои длинныя ноги, покуривая германскую трубку и выпуская дымъ изъ уголка сардоническихъ губъ; глаза его мрачно смотрѣли сквозь очки на недоумѣвающаго пастора и Ленни Ферфилда. Ленни Ферфилдъ, замѣтивъ его, испугался.
   -- Вы очень кстати пожаловали, докторъ Риккабокка, сказалъ мистеръ Дэль, съ улыбкою:-- разрѣшите намъ запутанный тяжебный вопросъ.
   И при этомъ пасторъ объяснилъ сущность разбираемаго дѣла.
   -- Должно ли отдать Ленни Ферфилду шесть пенсовъ, или нѣтъ? спросилъ онъ въ заключеніе.
   -- Cospetto! сказалъ докторъ.-- Если курица будятъ держать языкъ на привязи, то никто не узнаетъ, когда она снесеть яйцо.
   -- Прекрасно, скакалъ пасторъ: -- но что же изъ того слѣдуетъ? Изреченіе очень остроумно, но я не вижу, какъ примѣнить его къ настоящему случаю.
   -- Тысячу извиненій! отвѣчалъ докторъ Риккабокка, съ свойственною итальянцу учтивостію: -- но мнѣ кажется, что если бы вы дали шесть пенсовъ fancullo, то есть этому мальчику, не разсказывая ему исторіи объ ослѣ, то ни вы, ни онъ не попался бы въ такую безвыходную дилемму.
   -- Но, мой милый сэръ, прошепталъ, съ кротостію, пасторъ, приложивъ губы къ уху доктора: -- тогда я потерялъ бы удобный случай преподать урокъ нравственности.... вы понимаете меня?
   Докторъ Риккабокка пожалъ плечами, поднесъ трубку къ губамъ и сильно затянулся. Это была краснорѣчивая затяжка,-- затяжка, свойственная по преимуществу философамъ,-- затяжка, выражавшая совершенную, холодную недовѣрчивость къ нравственному уроку пастора.
   -- Однако, вы все-таки не разрѣшили насъ, сказалъ пасторъ, послѣ нѣкотораго молчанія.
   Докторъ вынулъ трубку изо рта.
   -- Cospetto! сказалъ онъ.-- Кто мылитъ голову ослу, тотъ только теряетъ мыло понапрасну.
   -- Если бы вы мнѣ пятьдесятъ разъ сряду вымыли голову своими загадочными пословицами, то я не сдѣлался бы оттого ни на волосъ умнѣе.
   -- Мой добрый сэръ, сказалъ докторъ, облокотясь на заборъ,-- я вовсе не подразумѣвалъ, чтобы въ моей исторія было болѣе одного осла; но мнѣ казалось, что лучше нельзя было выразить моей мысли, которая очень проста -- вы мыли голову ослу, не удивляйтесь же, что вы потратили мыло. Пусть fanciullo возьметъ шесть пенсовъ; но надо правду сказать, что для маленькаго мальчика это значительная сумма. Онъ истратитъ ее какъ разъ на какіе нибудь вздоры.
   -- Слышишь, Ленни? сказалъ пасторъ, протягивая ему монету.
   Но Ленни отступилъ, бросивъ на судью своего взглядъ, выражавшій неудовольствіе и отвращеніе.
   -- Нѣтъ, сдѣлайте милость, мистеръ Дэль, сказалъ онъ, упорно.-- Я ужь лучше не возьму.
   -- Посмотрите: теперь мы дошли до чувствъ, ппоизнесъ пасторъ, обращаясь къ судьѣ; -- а, того и гляди, что мальчикъ правъ.
   -- Если уже разъигралось чувство, сказалъ докторъ Риккабокка: -- то нечего тутъ и толковать. Когда чувство влѣзетъ въ дверь, то разсудку только и остается, что выпрыгнуть въ окно.
   -- Ступай, добрый мальчикъ, сказалъ пасторъ, кладя монету въ карманъ: -- но постой и дай мнѣ руку.... ну вотъ, теперь прощай.
   Глаза Ленни заблестѣли, когда пасторъ пожалъ ему руку, и, не смѣя промолвить ни слова, онъ поспѣшно удалился. Пасторъ отеръ себѣ лобъ и сѣлъ у околицы, возлѣ итальянца. Передъ ними разстилался прелестный видъ, и они оба, любуясь имъ -- хотя не одинаково -- нѣсколько минутъ молчали.
   По другую сторону улицы, сквозь вѣтви дубовъ и каштановъ, которые поднимались изъ за обросшей мхомъ ограды Гэзельденъ-парка, виднѣлись зеленые холмы, пестрѣвшіе стадами козъ и овецъ; влѣво тянулась длинная аллея, которая оканчивалась лужайкой, дѣлившей паркъ на двѣ половины и украшенной кустарникомъ и грядами цвѣтовъ, росшихъ подъ сѣнію двухъ величественныхъ кедровъ. На этой же платформѣ, виднѣвшейся отсюда лишь частію, стоялъ старинный домъ сквайра, съ красными кирпичными стѣнами, каменными рамами у оконъ, фронтонами и чудовищными трубами на крышѣ. По эту сторону, прямо противъ сидѣвшихъ у околицы собесѣдниковъ, извивалась улица деревни, съ своими хижинами, то выглядывавшими, то прятавшимися, одна за другую; наконецъ, на заднемъ планѣ, разстилался видъ на отдаленную синеву неба, на поля, покрытыя волнующимися отъ вѣтра колосьями, съ признаками сосѣднихъ деревень и фермъ на горизонтѣ. Позади, изъ чащи сирени и акацій, выставлялся домъ пастора, съ густымъ стариннымъ садомъ и шумнымъ ручейкомъ, который протекалъ передъ окнами. Птицы порхали по саду и по живой изгороди, опоясывавшей его, и изъ отдаленной части лѣса отъ времени до времени долеталъ сюда унылый отзывъ кукушки.
   -- Надо правду сказать, произнесъ мистеръ Дэль, съ восторгомъ: -- мнѣ досталось на долю прелестное убѣжище.
   Итальянецъ надѣлъ на себя плащъ и вздохнулъ едва слышно. Можетъ быть, ему пришла въ голову его родная полуденная страна, и онъ подумалъ, что, при всей свѣжести и роскоши сѣверной зелени, не было посреди ея отраднаго пріюта для чужестранца.
   Но, прежде чѣмъ пасторъ успѣлъ подмѣтить этотъ вздохъ и спросить о причинѣ его, какъ сардоническая улыбка показалась уже на тонкихъ губахъ доктора Риккабокка.
   -- Per Васcо! сказалъ онъ: -- во всѣхъ странахъ, гдѣ случилось мнѣ быть, я замѣчалъ, что грачи поселяются именно тамъ, гдѣ деревья особенно красивы.
   Пасторъ обратилъ свои кроткіе глаза на философа, и въ нихъ было столько мольбы, вмѣсто упрека, что докторъ Риккабокка отвернулся и закурилъ съ большимъ жаромъ свою трубку. Докторъ Риккабокка очень не любилъ пасторовъ, но хотя пасторъ Дэль былъ пасторомъ во всемъ смыслѣ этого слова, однако въ эту минуту въ немъ было такъ мало того, что докторъ Риккабокка разумѣлъ подъ понятіемъ пастора, что итальянецъ почувствовалъ въ сердцѣ раскаяніе за свои неумѣстныя шутки. Къ счастію, въ эту минуту начатый такъ непріятно разговоръ былъ прерванъ появленіемъ лица, не менѣе замѣчательнаго, чѣмъ тотъ оселъ, который съѣлъ яблоко.
  

ГЛАВА IV.

   Мѣдникъ былъ рослый, смуглый парень, веселый и вмѣстѣ съ тѣмъ музыкальный, потому что, повертывая палкой въ воздухѣ, онъ пѣлъ что-то и при каждомъ refrain опускалъ палку на спину своего осла. Такимъ образомъ, мѣдникъ шелъ сзади, распѣвая, оселъ шелъ впереди, получая чувствительные удары.
   -- У васъ престранные обычаи, замѣтилъ докторъ Риккабокка: -- на моей родинѣ ослы не привыкли получать побои безъ причины.
   Пасторъ соскочилъ съ завалины, на которой сидѣлъ, и, смотря черезъ заборъ, который отдѣлялъ поле отъ дороги, сталъ взывать къ мѣднику;
   -- Милѣйшій, милѣйшій! послушай: удары твоей палки мѣшаютъ слушать твое пріятное пѣніе.... Ахъ, мастеръ Спроттъ, мастеръ Спроттъ! хорошій человѣкъ всегда милостивъ къ своей скотинѣ.
   Оселъ, кажется, узналъ своего друга, потому что вдругъ остановился, глубокомысленно поднялъ одно ухо и взглянулъ вверхъ.
   Мѣдникъ взялся за шляпу и тоже сталъ глядѣть кверху.
   -- Ахъ, мое почтеніе, уважаемый пасторъ! Вы не бойтесь: онъ любятъ это. Я не буду тебя бить, Недди... не бить, что ли?
   Оселъ потрясъ головою и вздрогнулъ: можетъ быть, муха опять сѣла на стертое мѣсто, которое лишилось уже защиты каштановаго листа.
   -- Я увѣренъ, что ты не желалъ причинить ему боль, Спроттъ, сказалъ пасторъ, съ большею хитростію, чѣмъ прямодушіемъ, потому что онъ примѣнился къ твердому и упругому веществу, называемому человѣческимъ сердцемъ, которее даже въ патріархальной средѣ деревенскаго быта требуетъ извѣстныхъ уловокъ, ласки и маленькой лести для того, чтобы можно было употребить успѣшное посредничество, напримѣръ, между крестьяниномъ и его осломъ: -- я у вѣренъ, что ты не желалъ причинить ему боли, заставить страдать его; но у него, бѣднаго, и такъ уже рана на плечѣ, величиною съ мою ладонь.
   -- Да, въ самомъ дѣлѣ: это онъ ссадилъ себѣ объ ясля въ тотъ день, какъ я покупалъ овесъ, сказалъ мѣдникъ.
   Докторъ Риккабокка поправилъ очки и взглянулъ на осла; оселъ поднялъ другое ухо и взглянулъ на доктора Риккабокка.
   Пасторъ имѣлъ высокое понятіе о мудрости своего друга.
   -- Скажите и вы что нибудь въ защиту осла, прошепталъ онъ.
   -- Сэръ, сказалъ докторъ, обращаясь къ мистеру Спротту съ почтительнымъ поклономъ: -- въ моемъ домѣ, въ казино, есть большой котелъ, который нужно запаять: не можете ли вы мнѣ рекомендовать какого нибудь мѣдника?
   -- Что же? это мое дѣло, сказалъ Спроттъ: -- у насъ въ околодкѣ нѣтъ другого мѣдника, кромѣ меня.
   -- Вы шутите, мой добрый сэръ, сказалъ докторъ, ласково улыбаясь. Человѣкъ, который не можетъ починить прорѣху на своемъ собственномъ ослѣ, и подавно не унизится до того, чтобы спаивать мой большой котелъ.
   -- Государь мой и сэръ, сказалъ мѣдникъ лукаво: -- если бы я зналъ, что мой бѣдный Недди пріобрѣлъ такихъ высокихъ покровителей, то сталъ бы иначе обращаться съ нимъ.
   -- Corpo di Bacco! вскричалъ докторъ: -- хотя эта острота и не очень нова, но надо признаться, что мѣдникъ ловко выпутался изъ дѣла.
   -- Правда; но ослу-то отъ того не легче! сказалъ пасторъ.-- Знаете, я бы желалъ купить его.
   -- Позвольте мнѣ разсказать вамъ анекдотъ по этому случаю, сказалъ докторъ Риккабокка.
   -- А именно? отвѣчалъ пасторъ вопросительно.
   -- Однажды, началъ Риккабокка: -- императоръ Адріанъ, придя въ общественныя бани, увидѣлъ тамъ стараго солдата, служившаго подъ его начальствомъ, который теръ себѣ спину о мраморную стѣну. Императоръ, который былъ уменъ и любопытенъ, послалъ за солдатомъ и спросилъ его, для чего онъ прибѣгаетъ въ подобному средству тереть себѣ спину? "Потому -- отвѣчалъ солдатъ -- что я слишкомъ бѣденъ для того, чтобы нанять банщиковъ, которые бы терли меня въ лежачемъ положеніи". Императоръ былъ тронутъ и далъ ему денегъ. На другой день, когда императоръ пришелъ въ баню, старики со всего города собрались тутъ и съ ожесточеніемъ терлись спинами о стѣны. Императоръ послалъ за ними и сдѣлалъ имъ такой же вопросъ, какъ и солдату; старые плуты, разумѣется, дали такой же отвѣтъ, какъ солдатъ. "Друзья мои -- сказалъ Адріанъ -- если васъ здѣсь собралось такъ много, то вы очень можете тереть другъ друга". Мистеръ Дэль, если вы не желаете купить всѣхъ ословъ въ цѣломъ графствѣ, у которыхъ ссажены плечи, то ужъ лучше не покупайте и осла мѣдника.
   -- Труднѣйшая вещь на свѣтѣ сдѣлать истинное добро, проговорилъ пасторъ, и съ досады выдернулъ палку изъ забора, переломилъ ее на двое и бросилъ обломки на дорогу. Оселъ опустилъ уши и побрелъ далѣе.
   -- Нутка, трогай (вскричалъ мѣдникъ, идя вслѣдъ за осломъ. Потомъ, остановившись, онъ посмотрѣлъ на его плечо, и, видя, что взоры пастора грустно устремлены на его protégé, онъ вскричалъ ему издали: -- не бойтесь, почтеннѣйшій пасторъ, не бойтесь: я не буду бить его.
  

ГЛАВА V.

   -- Четыре часа! вскричалъ пасторъ, посмотрѣвъ на часы:-- я опоздалъ уже полу-часомъ къ обѣду, а мистриссъ Дэль просила меня быть особенно аккуратнымъ, потому что сквайръ прислалъ намъ превосходную семгу. Не угодно ли вамъ, докторъ, покушать съ нами, какъ говорится, чѣмъ Богъ послалъ?
   Докторъ Риккабокка, подобно большей части мудрецовъ, особенно итальянскихъ, не былъ вовсе довѣрчивымъ въ отношеніи къ человѣческой природѣ. Онъ былъ склоненъ подозрѣвать своекорыстные интересы въ самыхъ простыхъ поступкахъ своего ближняго, и когда пасторъ пригласилъ его откушать, онъ улыбнувшись съ нѣкотораго рода гордою снисходительностію, потому что мистриссъ Дэль, по отзывамъ ея друзей, была очень слабонервна. А какъ благовоспитанныя лэди рѣдко позволяютъ разъигрыватъоя своимъ нервамъ въ присутствіи третьяго лица не изъ ихъ семейства, то докторъ Риккабокка и заключилъ, что онъ приглашенъ не безъ особенной цѣли. Несмотря на то, однако, любя особенно семгу и будучи гораздо добрѣе, чѣмъ можно было бы подумать, судя по его понятіямъ, онъ принялъ приглашеніе, но сдѣлалъ это, бросивъ такой лукавый взглядъ поверхъ своихъ очковъ, что заставилъ покраснѣть бѣднаго пастора. Должно быть, Риккабокка угадалъ на этотъ разъ тайныя помышленія своего спутника.
   Они отправились, перешли маленькій мостъ, переброшенный черезъ ручей, и вошли на дворъ пасторскаго жилища. Двѣ собаки, которыя, казалось, караулили своего барина, бросились къ нему съ воемъ; вслѣдъ за тѣмъ мистриссъ Дэль, съ зонтикомъ въ рукѣ, высунулась изъ окна, выходившаго на лужайку. Теперь я понимаю, читатель, что, въ глубинѣ своего сердца, ты смѣешься надъ невѣдѣніемъ тайнъ домашняго очага, обнаруженнымъ авторомъ, и говоришь самъ себѣ: "прекрасное средство: укрощать раздраженныя нервы тѣмъ, чтобы испортить превосходную рыбу, привести еще нежданнаго пріятеля ѣсть ее!"
   Но, къ твоему крайнему стыду и замѣшательству, узнай, о читатель, что и авторъ и пасторъ Дэль были себѣ на умѣ, поступая такимъ образомъ.
   Докторъ Риккабокка былъ особеннымъ любимцемъ мистриссъ Дэль; онъ былъ единственное лицо въ цѣломъ графствѣ, которое не смущало ея своимъ нежданнымъ приходомъ. Дѣйствительно, какъ онъ ни казался страннымъ съ перваго взгляда, докторъ Риккабокка имѣлъ въ себѣ что-то неизъяснимо-привлекательное, непонятное для людей одного, съ ними пола, но ощутительное для женщинъ, этимъ онъ былъ обязанъ своей глубокой и вмѣстѣ притворной политикѣ въ сношеніямъ съ ними онъ смотрѣлъ на женщину какъ на закоренѣлаго врага мужчинъ,-- какъ на врага, противъ котораго надо употреблять всѣ мѣры предосторожности, котораго надо постоянно обезоруживать всѣми возможными видами угодливости и предупредительности. Онъ обязанъ былъ этимъ отчасти и сострадательной ихъ натурѣ, потому что женщины непремѣнно начинаютъ любить того, о комъ сожалѣютъ безъ презрѣнія, а бѣдность доктора Риккабокка, его одинокая жизнь въ изгнаніи добровольномъ ли, или принужденномъ, были въ состояніи возбудить чувство состраданія; съ другой стороны, несмотря на изношенный плащъ, красный зонтикъ, растрепанные волосы, въ немъ было что-то, особенно когда онъ начиналъ говорить съ дамами,-- что-то напоминавшее пріемы дворянина и кавалера, которые болѣе свойственны всякому благовоспитанному итальянцу, какого бы происхожденія онъ ни былъ, чѣмъ самой высшей аристократіи всякой другой страны Европы. Потому что хотя я соглашаюсь, что ничто не можетъ быть изысканѣе учтивости французскаго маркиза прошлаго столѣтія, ничего привлекательнѣе открытаго тона благовоспитаннаго англичанина; ничего болѣе отраднаго, чѣмъ глубокомысленная доброта патріархальнаго германца, готоваго забыть о себѣ, лишь бы оказать вамъ услугу,-- но эти образцы отличныхъ качествъ во всѣхъ этихъ націяхъ составляютъ исключеніе, рѣдкость, тогда какъ привѣтливость и изящество въ манерахъ составляютъ принадлежность почти всякаго итальянца, кажется, соединили въ себѣ превосходныя качества своихъ предковъ, украшая образованность Цезаря граціею, свойственною Горацію.
   -- Докторъ Риккабокка былъ такъ добръ, что согласился откушать съ нами, произнесъ пасторъ поспѣшно.
   -- Если позволите, сказалъ итальянецъ, наклонившись надъ рукой, которая ему была протянута, но которой онъ не взялъ, думая что такъ будетъ осторожнѣе.
   -- Я думаю только, что семга совсѣмъ переварилась, начала мистриссъ Дэль плачевнымъ голосомъ.
   -- Когда обѣдаешь съ мистриссъ Дэль, то забываешь о семгѣ, сказалъ предательски докторъ.
   -- Джемсъ, кажется, идетъ доложить, что кушанье подано? спросилъ пасторъ.
   -- Онъ уже докладывалъ объ этомъ три-четверти часа тому назадъ, Чарльзъ, мой милый, возразила мистриссъ Дэль, подавъ руку доктору Риккабокка.
   Пока пасторъ и его супруга занимаютъ своего гостя, я намѣренъ угостить читателя небольшимъ трактатомъ по поводу словъ: "милый Чарльзъ", произнесенныхъ такъ невыразимо0ласково мистриссъ Дэль,-- трактатомъ, написаннымъ въ пользу нѣжныхъ супруговъ.
   Кто-то давно уже съострилъ, что въ цѣломъ словарѣ какого хотите языка нѣтъ ни одного слова, которое бы такъ мало выражало, какъ слово милый, но хотя это выраженіе опошлилось уже отъ частаго употребленія, въ немъ остаются еще для пытливаго изслѣдователя нѣкоторые неизвѣданные оттѣнки, особенно когда онъ обратитъ вниманіе на обратный смыслъ этого коротенькаго слова.
   Никогда, сколько мнѣ случилось узнать по опыту, степень пріязни или непріязни, выражаемыхъ имъ, опредѣляется положеніемъ его въ извѣстной фразѣ. Когда, какъ будто лѣниво, нехотя, оно ускользаетъ въ самый конецъ періода, какъ это мы видѣли во фразѣ, сказанной мистриссъ Дэль, то разливаетъ столько горечи на пути своемъ, что всегда почти сдабривается улыбкою, придерживаясь правила amara lento temperet risun. Иногда подобная улыбка полна состраданія, иногда она по преимуществу лукава. Напримѣръ:
   (Голосомъ жалобнымъ и протяжнымъ)
   -- Я знаю, Чарльзъ, что все, что бы я ни сдѣлаю, всегда невпопадъ, мой милый.
   -- Ну, чтоже, Чарльзъ? я очень довольна, что тебѣ безъ меня такъ весело, мой милый.
   -- Пожалуете потише! Если бы ты зналъ, Чарльзъ, какъ у меня болитъ голова, милый, и пр.
   (Съ нѣкоторымъ лукавствомъ)
   -- Ты, я думаю, Чарльзъ, могъ бы и не проливать чернилъ на самую лучшую скатерть, мой милый!
   -- Хоть ты и говоришь, Чарльзъ, что всегда идешь по прямой дорогѣ, однако не менѣе другихъ ошибаешься, мой милый, и проч.
   При подобной разстановкѣ, могутъ встрѣчаться милыя особы изъ родственниковъ, точно такъ же, какъ и супруги. Напримѣръ:
   -- Подними голову; полно упрямиться, мой милый.
   -- Будь хоть на одинъ день хорошимъ мальчикомъ; вѣдь это, мой милый... и пр.
   Когда недругъ останавливается на срединѣ мысли, то и жолчь, выражаемая этою мыслію, приливаетъ ближе къ началу. Напримѣръ:
   -- Въ самомъ дѣлѣ, я должна тебѣ сказать, Чарльзъ, мой милый, что ты изъ рукъ вонъ нетерпѣливъ... и пр.
   -- И если наши счеты, Чарльзъ, на прошлой недѣлѣ не были уплачены, то я желаю знать, милый мой, кто виноватъ въ этомъ.
   -- Неужели ты думаешь, Чарльзъ, что тебѣ некуда положить свои ноги, мой милый, кромѣ какъ на ситцевую софу?
   -- Ты самъ знаешь, Чарльзъ, что ты, милый, не очень-то заботишься обо мнѣ и о дѣтяхъ, не болѣе... и пр.
   Но если это роковое слово является во всей своей первобытной свѣжести въ началѣ фразы, то преклоните голову и ожидайте бури. Тогда уже ему непремѣнно предшествуетъ величественное мой, тутъ уже дѣло не обходится однимъ упрекомъ или жалобой: тутъ уже ожидайте длиннаго увѣщанія. Я считаю себя обязаннымъ замѣтить, что въ этомъ смыслѣ страшное слово всего чаще употребляется строгими мужьями или вообще лицами, которыя играютъ роль pater-familias, главы семейства, признавая цѣль своей власти не въ томъ, чтобы поддержать миръ, любовь и спокойствіе семьи, а именно выразить свое значеніе и право первенства. Напримѣръ:
   -- Моя милая Дженъ, я думаю, что ты могла бы обложить иголку и выслушать меня какъ должно.... и пр.
   -- Моя милая Дженъ, я хочу, чтобы ты поняла меня хоть разъ въ жизни. Не думай, чтобы я сердился: я только огорченъ. Разсуди сама.... и пр.
   -- Моя милая Дженъ, я не понимаю, намѣрена, что ли, ты раззорить меня совершенно? Я бы желалъ только, чтобы ты слѣдовала примѣру другихъ хорошихъ женъ и училась беречь всякую копейку изъ собственности твоего мужа, который... и пр.
   -- Моя милая Дженъ, я думаю, ты убѣдилась, что никто такъ не далекъ отъ ревности, какъ я, но я соглашусь быть повѣшеннымъ, если этотъ пузатый капитанъ Преттимэнъ.... и пр.
  

ГЛАВА VI.

   По наступленіи прохладнаго вечера, докторъ Риккабокка отправился домой по дорогѣ, пролегавшей полемъ. Мистеръ и мистриссъ Дэль проводили его до половины дороги, и когда они возвращались теперь къ своему дому, то оглядывались отъ времени до времени назадъ, чтобы посмотрѣть на эту высокую, странную фигуру, которая удалялась по извилистой дорогѣ и то пряталась, то выставлялась изъ за зеленѣвшихся хлѣбныхъ колосьевъ.
   -- Бѣдняжка! сказала мистриссъ Дэль чувствительно, и бантикъ, приколотый у нея на груди, приподнялся.-- Какъ жаль, что некому о немъ позаботиться! Онъ смотритъ хорошимъ семьяниномъ. Не правда ли, Чарльзъ, что для него было бы великимъ благодѣяніемъ, если бы мы пріискали ему хорошую жену.
   -- Мм, сказалъ пасторъ: -- я не думаю, чтобы онъ уважалъ супружество какъ должно.
   -- Почему же, Чарльзъ? Я не видала человѣка, который былъ бы такъ учтивъ съ дамами, какъ онъ.
   -- Такъ, но....
   -- Что же? Ты всегда, Чарльзъ, говоришь такъ таинственно, мой милый, что ни на что не похоже.
   -- Таинственно! вовсе нѣтъ. Хорошо, что ты не слыхала, какъ докторъ отзывается иногда о женщинахъ.
   -- Да, когда вы, мужчины, сойдетесь вмѣстѣ. Я знаю, что вы разсказываете тогда о васъ славные вещи. Но вы вѣдь всѣ таковы; не правда ли всѣ, мой милый?
   -- Я знаю только то, отвѣчалъ пасторъ простодушно:-- что я обязанъ имѣть хорошее мнѣніе о женщинахъ, когда думаю о тебѣ и о моей бѣдной матери.
   Мистриссъ Дэль, которая, несмотря на разстройство нервовъ, все-таки была добрая женщина и любила своего мужа всею силою своего живого, миніатюрнаго сердечка, была тронута.
   Она пожала мужу руку и не называла его милымъ во все продолженіе дороги.
   Между тѣмъ итальянецъ перешелъ поле и выбрался на большую дорогу, въ двухъ миляхъ отъ Гезельдена. На одной сторонѣ тутъ стояла старая уединенная гостинница, такая, какими были всѣ англійскія гостинницы, пока не сдѣлались отелями ври желѣзныхъ дорогахъ -- четырехъ-угольная, прочно выстроенная въ старинномъ вкусѣ, привѣтливая и удобная на взглядъ, съ большой вывѣской, колеблющейся на длинномъ вязовомъ шестѣ, длиннымъ рядомъ стойлъ сзади, съ нѣскодькими возами, стоящими на дворѣ, и словоохотливымъ помѣщикомъ; разсуждающимъ объ урожаѣ съ какимъ-то толстымъ фермеромъ, который приворотилъ свою бурую лошадку къ двери знакомой гостинницы. Напротивъ, по другую сторону дороги, стояло жилище доктора Риккабокка.
   За нѣсколько лѣтъ до описанныхъ нами происшествій, почтовый дилижансъ, на пути отъ одного изъ портовыхъ городовъ въ Лондонъ, остановился, по обыкновенію, у этой гостинницы, на цѣлый часъ, съ тѣмъ, чтобы пассажиры могли пообѣдать какъ добрые, истые англичане, а не принуждены бы была проглатывать однимъ разомъ тарелку горячаго супу, какъ заморскіе янки {Такъ англичане въ насмѣшку величають американцевъ.}, при первомъ свисткѣ, который раздастся въ ихъ ушахъ, точно крикъ нападающаго непріятеля. Это была лучшая обѣденная стоянка на цѣлой дорогѣ, потому что семга изъ сосѣдней рѣки была превосходна, бараны Гэзельденъ-парка славились во всемъ околодкѣ.
   Съ крыши дилижанса сошли двое путешественниковъ, которые одни лишь, пребыли нечувствительны къ прелестямъ барана и семги и отказались отъ обѣда: это были, меланхолическаго вида, чужестранцы, изъ которыхъ одинъ былъ синьоръ Риккабокка, точь-въ-точь такой же, какимъ мы его видѣли теперь; только плащъ его не былъ такъ истасканъ, станъ не такъ худъ, и онъ не носилъ еще очковъ. Другой былъ его слуга. Покуда дилижансъ перемѣнялъ лошадей, они стали бродить по окрестности. Глаза итальянца были привлечены разрушеннымъ домомъ безъ крыши, на другой сторонѣ дороги, который, впрочемъ, какъ видно, былъ выстроенъ довольно роскошно. За домомъ возвышался зеленый холмъ, склонявшійся къ югу; съ искуственной скалы тутъ падалъ каскадъ. При домѣ были терраса съ перилами, разбитыми урнами и статуями передъ портикомъ въ іоническомъ вкусѣ; на дорогу прибита была доска съ изгладившеюся почти надписью, объяснявшею, что домъ отдается въ наймы, безъ мебели, съ землею, или и безъ земли.
   Жилище, которое представляло такой печальный видъ, и которое такъ давно было въ совершенномъ забросѣ, принадлежало сквайру Гэзельдену.
   Оно было построено его прадѣдомъ по женской линіи, помѣщикомъ, который ѣздилъ въ Италію (путешествіе, котораго примѣры въ эту пору довольно рѣдки) и по возвращеніи домой вздумалъ выстроить въ миніатюрѣ итальянскую виллу. Онъ оставилъ одну дочь, свою единственную наслѣдницу, которая вышла замужъ за отца извѣстнаго намъ сквайра Гэзельдена; и съ этого времени домъ, оставленный своими владѣльцами для болѣе пространнаго жилища, пребывалъ въ запустѣніи и пренебреженія. Нѣкоторые охотники вызывались было его нанять, но сквайръ не рѣшался пустить на свою территорію опаснаго сосѣда. Если являлись любители стрѣльбы, Газельдены не хотѣли и начинать съ ними дѣла, потому что сами дорожили дичиной и непроходимыми болотами. Если являлись свѣтскіе люди изъ Лондона, Гэзельдены опасались, чтобы лондонскіе слуги не испортили ихъ слугъ и не произвели возвышенія въ цѣнахъ на съѣстные припасы. Являлись и фабриканты, прекратившіе свои дѣла, но Гэзельдены слишкомъ высоко поднимали свои агрономическіе носы. Однимъ словамъ, одни были слишкомъ важны, другіе слишкомъ незначительны. Нѣкоторымъ отказывали потому, что слишкомъ коротко были съ ними знакомы. Друзья обыковенно кажутся лучше на нѣкоторомъ разстояніи" -- говорили Гэзельдены. Инымъ отказывали потому, что вовсе не знали ихъ, говоря, что отъ чужого нечего ожидать добраго. Такимъ образомъ, домъ стоялъ пустой и все болѣе и болѣе приходилъ въ разрушеніе. Теперь на его террасѣ стояли два забредшіе итальянца, осматрявая его съ улыбкою со всѣхъ сторонъ, такъ какъ въ первый разъ еще послѣ того, какъ они вступили на англійскую землю, они узнали въ полу-разрушенныхъ пилястрахъ, развалившихся статуяхъ, поросшей травою террасѣ и остаткахъ орранжереи хотя блѣдное, но все-таки подобіе того, что красовалось въ ихъ родной странѣ, далеко оставшейся у нихъ позади.
   Возвратясь въ гостинницу, докторъ Риккабокка воспользовался случаемъ узнать отъ содержателя ея, который былъ прикащикомъ сквайра, нѣкоторыя подробности объ этомъ домѣ.
   Нѣсколько дней спустя послѣ того, мистеръ Гэзельденъ получаетъ письмо отъ одного изъ извѣстныхъ лондонскихъ коммиссіонеровъ, объясняющее, что очень почтенный иностранный джентльменъ поручилъ ему договориться насчетъ дома въ итальянскомъ вкусѣ, называемаго casino, который онъ желаетъ нанять; что помянутый джентльменъ не стрѣляетъ, живетъ очень уединенно и, не имѣя семейства, не нуждается въ поправкѣ своего жилища, исключая лишь крыши, которую и онъ признаетъ необходимою, и что, за устраненіемъ всѣхъ побочныхъ расходовъ, онъ полагаетъ, что наемная плата будетъ соотвѣтствовать его финансовому состоянію, которое очень ограниченно. Предложеніе пришло въ счастливую минуту, именно тогда, когда управляющій представилъ сквайру о необходимости сдѣлать нѣкоторыя починки въ casino, чтобы не допустить его до совершеннаго разрушенія, а сквайръ проклиналъ судьбу, что casino долженъ былъ перейти къ старшему въ родѣ и потому не могъ быть сломанъ или проданъ. Мистеръ Гэзельденъ принялъ предложеніе подобно одной прекрасной лэди, которая отказывала самымъ лучшимъ женихамъ въ королевствѣ и наконецъ вышла за какого-то дряхлаго капитана готоваго поступитъ въ богадѣльню,-- и отвѣчалъ, что, что касается до платы, то, если будущій жилецъ его дѣйствительно почтенный человѣкъ, онъ согласенъ на всякую уступку; что на первый годъ джентльменъ можетъ вовсе избавиться отъ платы, съ условіемъ очистить пошлины и привести строеніе въ нѣкоторый порядокъ; что если они сойдутся, то можно и назначить срокъ переѣзда. Черезъ десять дней послѣ этого любовнаго отвѣта, синьоръ Риккабокка и слуга его пріѣхали; а прежде истеченія года сквайръ такъ полюбилъ своего жильца, что далъ ему льготу отъ платежа на семь, четырнадцать или даже двадцать слишкомъ лѣтъ, съ условіемъ, что синьоръ Риккабокка будетъ чинить строеніе и вставитъ въ иныхъ мѣстахъ желѣзныя рѣшотки въ заборъ, который онъ поправитъ за свой счетъ; Удивительно, какъ мало по малу итальянецъ сдѣлалъ изъ этой развалины красивый домикъ и какъ дешево стоили ему всѣ поправки. Онъ выкрасилъ самъ стѣны въ залѣ, лѣстницу и свои собственные аппартаменты. Слуга его обивалъ стѣны и мебель. Оба они занялись и садомъ; впослѣдствіи душевно привязались къ своему жилищу и лелѣяли его.
   Нескоро, впрочемъ, окрестные жители привыкли къ непонятнымъ обычаямъ чужестранцевъ. Первое, что удивляло ихъ, была необыкновенная умѣренность въ выборѣ провизіи. Три дня въ недѣлю и господинъ и слуга обѣдали только овощи изъ своего огорода и рыбу изъ сосѣдней рѣчки; когда не попадалась семга, они довольствовались и пискарями (а разумѣется, во всѣхъ большихъ и малыхъ рѣкахъ пискари попадаются легче, чѣмъ семга). Второе, что не нравилось сосѣднимъ крестьянамъ, въ особенности прекрасной половинѣ жителей, это то, что оба итальянца чрезвычайно мало нуждались въ женской прислугѣ, которая обыкновенно считается необходимою въ домашнемъ быту. Сначала у нихъ вовсе не было женщины въ домѣ. Но это произвело такое волненіе въ околодкѣ, что пасторъ Дэлъ далъ на этотъ счетъ совѣтъ Риккабокка, который вслѣдъ за тѣмъ нанялъ какую-то старуху, поторговавшись, впрочемъ, довольно долго, за три шиллинга въ недѣлю -- мыть и чистить все сколько ей угодно, въ продолженіи дня. Ва ночь она обыкновенно возвращалась къ себѣ домой. Слуга, котораго сосѣди звали Джакеймо, дѣлалъ все для своего господина: мелъ его комнаты, обтиралъ пыль съ бумагъ, варилъ ему кофей, готовилъ обѣдъ, чистилъ платье и трубки, которыхъ у Риккабокка была большая коллекція. Но какъ бы ни былъ скрытенъ характеръ человѣка, онъ всегда выкажется въ какой нибудь мелочи; такимъ образомъ, въ нѣкоторыхъ случаяхъ итальянецъ являлъ въ себѣ примѣры ласковости, снисхожденія и даже, хотя очень рѣдко, нѣкоторой щедрости, что и заставило молчать его клеветниковъ. Исподволь онъ пріобрѣлъ себѣ прекрасную репутацію -- хотя и подозрѣвали, сказать правду, что онъ склоненъ заниматься черной магіей, что онъ моритъ себя и слугу голодомъ; но во всѣхъ другихъ отношеніяхъ онъ считался смирнымъ, покойнымъ человѣкомъ.
   Синьоръ Риккабокка, какъ мы уже видѣли, былъ очень коротокъ въ домѣ пастора,-- въ домѣ сквайра -- не въ такой степени. Хотя сквайръ и желалъ жить въ дружбѣ съ своими сосѣдями, но онъ былъ чрезмѣрно вспыльчивъ. Риккабокка всегда, очень учтиво, но вмѣстѣ и упорно, отказывался отъ приглашеній мистера Гэзельдена къ обѣду, и когда сквайръ узналъ, что итальянецъ соглашался иногда обѣдать у пастора, то былъ затронутъ за самую слабую струну своего сердца, считая это нарушеніемъ уваженія къ гостепріимству дома Гэзельденовъ, а, потому и прекратилъ свои приглашенія. Но какъ сквайръ, несмотря на свою вспыльчивость, не умѣлъ сердиться, то отъ времени до времени напоминалъ Риккабокка о своемъ существованіи, принося ему въ подарокъ дичь; впрочемъ, Риккабокка принималъ его съ такою изысканною вѣжливостію, что провинціальный джентльменъ конфузился, терялся и говорилъ обыкновенно, что къ Риккабокка ѣздить такъ же мудрено, какъ ко двору.
   Но я оставилъ доктора Риккабокка на большой дорогѣ. Онъ вышелъ за тѣмъ на узкую тропинку, извивавшуюся, около каскада, прошелъ между трельяжами, увѣшенными виноградными лозами, изъ которыхъ Джакеймо приготовлялъ такъ называемое имъ вино -- жидкость, которая, если бы холера была общеизвѣстна въ то время, показалась бы самымъ дѣйствительнымъ лекарствомъ; потому что сквайръ Гэзельденъ хотя и былъ плотный джентльменъ, уничтожавшій безнаказанно ежедневно по бутылкѣ портвейна,-- но, попробовавъ разъ этой жидкости, долго не могъ опомниться и пришелъ въ себя только при помощи микстуры, прописанной по рецепту, длиною въ его руку. Пройдя мимо трельяжа, докторъ Риккабокка поднялся на террасу, выложенную камнемъ такъ тщательно и красиво, какъ только можно было сдѣлать при усильномъ трудѣ и вниманіи. Здѣсь, на красивыхъ скамьяхъ, разставлены были его любимые цвѣты. Здѣсь были четыре померанцовыя дерева въ полномъ цвѣту; вблизи, возвышался родъ дѣтскаго дома или бельведера, построенный самимъ докторомъ и его слугою и бывшій его любимою комнатой, по утрамъ, съ мая по октябрь. Изъ этого бельведера разстилался удивительный видъ на окрестность, за которой гостепріимная англійская природа, какъ будто съ намѣреніямъ, собрала всѣ свои сокровища, чтобы веселить взоры пришлаго изгнанника.
   Человѣкъ безъ сюртука, который былъ помѣшенъ на балюстрадъ, поливалъ въ это время цвѣты,-- человѣкъ съ движеніями до такой степени механическими, съ лицомъ до того строгимъ и важнымъ, при смугломъ его оттѣнкѣ, что онъ казался автоматомъ, сдѣланнымъ изъ краснаго дерева.
   -- Джакомо! сказалъ докторъ Риккабокка, тихо.
   Автоматъ остановился и повернулъ голову.
   -- Поставь лейку и поди сюда, продолжалъ онъ по итальянски и, подойдя къ балюстраду, оперся за него.
   Мистеръ Митфордъ, историкъ, называетъ Жанъ-Жака Джемсъ. Слѣдуя этому непреложному примѣру, Джакомо былъ переименованъ въ Джакеймо.
   Джакеймо также подошелъ къ балюстраду и всталъ нѣсколько позади своего господина.
   -- Другъ мой, сказалъ Риккабокка: -- предпріятія наши не всегда удаются вамъ. Не думаешь ли ты, что нанимать эти поля у помѣщика значитъ испытывать только по напрасну судьбу?
   Джакеймо перекрестился и сдѣлалъ какое-то странное движеніе маленькимъ коралловымъ амулетомъ, который былъ обдѣланъ въ видѣ кольца и надѣтъ у него на пальцѣ.
   -- Можетъ быть, Богъ пошлетъ намъ счастья и мы дешево наймемъ работника, сказалъ Джакеймо, недовѣрчивымъ голосомъ.
   -- Piu vale un presente che due futuri -- не сули журавля въ небѣ, и дай синицу въ руки, сказалъ Риккабокка.
   -- Chi non fa quando può, non può fare quando vuele -- спустя лѣто, нечего итти по малину, отвѣчалъ Джакеймо, такъ же. какъ и господинъ его, въ видѣ сентенціи.-- Синьоръ долженъ подумать о томъ времени, когда ему придется дать приданое бѣдной синьоринѣ.
   Риккабокка вздохнулъ и не отвѣчалъ ничего.
   -- Она должна быть теперь вотъ такая, оказалъ Джакеймо, держа руку нѣсколько выше балюстрада.
   Глаза Риккабокка, смотря черезъ очки, слѣдовали за рукою слуги.
   -- Если бы синьоръ хоть посмотрѣлъ на нее здѣсь...
   -- Хорошо бы было, пробормоталъ итальянецъ.
   -- Онъ уже не отпустилъ бы ее отъ себя, до тѣхъ поръ, какъ она вышла бы замужъ, продолжалъ Джакеймо.
   -- Но этотъ климатъ -- она не вынесла бы его, сказалъ Риккабокка, надѣвая на себя плащъ, потому что сѣверный вѣтеръ подулъ на него сзади.
   -- Померанцы цвѣтутъ же здѣсь при надзорѣ, сказалъ Джакеймо, опуская раму съ той стороны померанцевыхъ деревьевъ, которая обращена была къ сѣверу.-- Посмотрите! продолжалъ онъ, показывая вѣтку, на которой развивалась почка.
   Докторъ Риккабокка наклонился надъ цвѣткомъ, потомъ спряталъ его у себя на груди.
   -- Другой бутонъ скоро будетъ тутъ же, рядомъ, сказалъ Джакеймо.
   -- Для того чтобы умереть, какъ уже умеръ его предшественникъ! отвѣчалъ Риккабокка.-- Полно объ этомъ.
   Джакеймо пожалъ плечами, потомъ, взглянувъ на своего господина, поднесъ руку къ глазамъ.
   Прошло нѣсколько минутъ въ молчаніи. Джакеймо первый прервалъ его.
   -- Но, здѣсь, или тамъ, красота безъ денегъ то же, что померанецъ безъ покрова. Если бы нанять дешево работника, я снялъ бы землю и возложилъ бы всю надежду на Бога.
   -- Мнѣ кажется, у меня есть на примѣтѣ мальчикъ, сказалъ Риккабокка, придя въ себя и показавъ едва замѣтную сардоническую улыбку на губахъ: -- парень, какъ будто нарочно сдѣланный для насъ.
   -- Кто же такой?
   -- Видишь ли, другъ мой, сегодня я встрѣтилъ мальчика, который отказался отъ шестипенсовой монеты.
   -- Cosa stupenda -- удивительная вещь! произнесъ Джакеймо, вытаращивъ глаза и выронивъ изъ рукъ лейку.
   -- Это правда сущая, мой другъ.
   -- Возьмите его, синьоръ,-- именемъ Феба, возьмите,-- и наше поле принесетъ намъ кучу золота.
   -- Я подумаю объ этомъ, потому что нужно ловко заманить этого мальчика, сказалъ Риккабокка.-- А между тѣмъ, зажги свѣчи у меня въ кабинетѣ и принеси мнѣ изъ спальни большой фоліантъ Макіавелли.
  

ГЛАВА VII.

   Въ настоящей главѣ я представлю сквайра Гэзельдена въ патріархальномъ быту,-- конечно, не подъ смоковницею, которой онъ не насаждалъ, но передъ зданіемъ приходской колоды, которое онъ перестроилъ. Сквайръ Гэзельденъ и его семейство на зеленѣющемся фонѣ деревни -- что можетъ быть привлекательнѣе! Полотно совсѣмъ готово и ожидаетъ только красокъ. Предварительно я долженъ, впрочемъ, бросить взглядъ на предъидушія происшествія, чтобы показать читателю, что въ семействѣ Гэзельденъ есть такая особа, съ которою онъ, можетъ быть, и не встрѣтится въ деревнѣ.-- Нашъ сквайръ лишился отца, будучи двухъ лѣтъ отъ роду; его мать была прекрасна собой; состояніе ея было не менѣе прекрасно. По истеченіи года траура, она вышла вторично замужъ, и выборъ ея палъ при этомъ на полковника Эджертона. Сильно было удивленіе Пэлль-Мэлля и глубоко сожалѣніе парка Лэна, когда эта знаменитая личность снизошла до званія супруга. Но полковникъ Эджертонъ не былъ только лишь красивою бабочкой: онъ обладалъ и предупредительнымъ инстинктомъ, свойственнымъ пчелѣ. Молодость улетѣла отъ него и увлекла въ своемъ полетѣ много существеннаго изъ его имущества; онъ увидалъ, что наступаетъ время, когда домашній уголокъ, съ помощницей, способной поддержать въ этомъ уголкѣ порядокъ, вполнѣ соотвѣтствовалъ бы его понятіямъ о комфортѣ, и что яркій огонь, разведенный въ каминѣ въ ненастный вечеръ, сдѣлалъ бы большую пользу его здоровью. Среди одного изъ сезоновъ въ Брайтонѣ, куда онъ сопровождалъ принца валлійскаго, онъ увидалъ какую-то вдову, которая хотя и носила траурное платье, но не казалась безутѣшною. Ея наружность удовлетворяла требованіямъ его вкуса; слухи объ ея приданомъ располагали въ ея пользу и разсудокъ его. Онъ рѣшился начать дѣйствовать и, ухаживая за нею очень недолго, привелъ намѣреніе свое къ счастливому результату. Покойный мистеръ Гэзельденъ до такой степени предчувствовалъ вторичное замужество своей жены, что распорядился въ своемъ духовномъ завѣщаніи, чтобы опека надъ его наслѣдникомъ, въ подобномъ случаѣ, передана была отъ матери двумъ сквайрамъ, которыхъ онъ избралъ своими душеприкащиками. Это обстоятельство, въ соединеніи съ новыми брачными узами утѣшенной вдовы, послужило, нѣкоторымъ образомъ, къ отдаленію ея отъ залога первой любви, и когда она родила сына отъ полковника Эджертона, то сосредоточила на этомъ ребенкѣ всю свою материнскую нѣжность. Уильямъ Гэзельденъ былъ посланъ своими опекунами въ одну изъ лучшихъ провинціальныхъ академій, въ которой, съ незапамятныхъ временъ, воспитывались и его предки. Сначала онъ проводилъ праздники съ мистриссъ Эджертонъ; но такъ какъ она жила то въ Лондонѣ, то ѣздила съ своимъ мужемъ въ Брайтонъ, чтобы пользоваться удовольствіями Павильона, то Уильямъ, который между тѣмъ подросъ, оказывая неудержимое влеченіе къ деревенской жизни, тогда какъ его неловкость и рѣзкія манеры заставляли краснѣть мистриссъ Эджертонъ, сдѣлавшуюся особенно взыскательною въ этомъ отношеніи,-- выпросилъ позволеніе проводить каникулярное время или у своихъ опекуновъ, или въ старомъ отцовскомъ домѣ. Потомъ онъ поступилъ въ коллегіумъ въ Кембриджѣ, основанный, въ XV столѣтіи, однимъ изъ предковъ Гэзельденовъ, и, достигнувъ совершеннолѣтія, оставилъ его, не получивъ, впрочемъ, степени. Нѣсколько лѣтъ спустя, онъ женился на молодой лэди, также деревенской жительницѣ и сходной съ нимъ по воспитанію.
   Между тѣмъ его единоутробный братъ, Одлей Эджертонъ, началъ посвящаться въ таинства большого свѣта, не успѣвъ еще окончательно распрощаться съ своими игрушками; въ дѣтствѣ онъ сиживалъ зачастую на колѣняхъ у герцогинь и скакалъ по комнатамъ верхомъ на палкахъ посланниковъ. Дѣло въ томъ, что полковникъ Эджертонъ не только имѣлъ сильныя связи, не только былъ однимъ изъ Dii majores большого свѣта, но пользовался рѣдкимъ счастьемъ быть популярнымъ между всѣми людьми, знавшими его; онъ былъ до такой степени популяренъ, что даже лэди, въ которыхъ онъ нѣкогда былъ влюбленъ и которыхъ потомъ оставилъ, простили ему бракъ и сохранили къ нему прежнюю дружбу, какъ будто онъ не былъ вовсе женатъ. Люди, слывшіе въ общемъ мнѣніи за бездушныхъ, некогда не тяготились сдѣлать всякую любезность Эджертономъ. Когда наступило время Одлею оставить приготовительную школу въ которой онъ развивался изъ здоровой почки въ пышный цвѣтокъ, и перейти въ Итонъ {Одно изъ лучшихъ въ Лондонѣ учебныхъ заведенія.}, начальство и товарищи дали о немъ самый лестный отзывъ. Мальчикъ скоро показалъ, что онъ не только наслѣдовалъ отцовскую способность пріобрѣтать популярность, но къ этой способности присоединялъ талантъ навлекать изъ нея существенныя выгоды. Не отличавшись никакими особенными познаніями, онъ, однако, составилъ о себѣ въ Итонѣ самую заводную репутацію, какой только позволительно добиваться въ его лѣта -- репутацію мальчика, который произведетъ что побудь замѣчательное, сдѣлавшись человѣкомъ. Будучи студентомъ богословскаго факультета въ Оксфордѣ, онъ продолжалъ поддерживать эту сладкую надежду, и хотя не получалъ премій и при выходѣ былъ удостоенъ очень обыкновенной степени, однако, это еще болѣе убѣдило членовъ университета, что питомцу ихъ предназначена блестящая карьера государственнаго человѣка.
   Когда еще онъ былъ въ университетѣ, родители его умерли, одинъ вслѣдъ за другимъ. Достигнувъ совершеннолѣтія, онъ предъявилъ свои права на отцовское наслѣдство, которое считалось очень значительнымъ, и которое дѣйствительно когда-то было довольно велико; но полковникъ Эджертонъ былъ человѣкъ слишкомъ расточительный для того, чтобы обогатить наслѣдника, и теперь осталось около 1,500 фунтовъ стерлинговъ годового дохода отъ имѣнія, приносившаго прежде до десяти тысячъ фунтовъ ежегодно.
   Впрочемъ, Одлея всѣ считали богатымъ, а самъ онъ былъ далекъ отъ того, чтобы уничтожить эту благопріятную молву признакомъ собственной несостоятельности. Лишь только онъ вступилъ въ лондонскій свѣтъ, какъ всѣ клубы приняли его съ распростертыми объятіями, и онъ проснулся, въ одно прекрасное утро, если не знаменитымъ, то по крайней мѣрѣ вполнѣ свѣтскимъ человѣкомъ. Къ этой изящной свѣтскости онъ присоединилъ нѣкоторую дозу значительности и важности, старался сходиться съ государственными людьми и занимающимися политикою лэди и утвердилъ всѣхъ во мнѣніи, что онъ былъ рожденъ для великихъ дѣлъ.
   Теперь самымъ близкимъ, искреннимъ другомъ его былъ лордъ л'Эстренджъ, съ которымъ онъ былъ неразлученъ еще въ Итонѣ, и въ то время, какъ Одлей приводилъ Лондонъ лишь въ восторгъ, л'Эстренджъ восхищалъ общество до изступленія: Гэрлей лордъ л'Эстренджъ былъ единственный сынъ графа лансмерскаго, владѣльца большого состоянія и породнившагося съ знатнѣйшими и могущественнѣйшими фамиліями въ Англіи. Впрочемъ, лордъ Лансмеръ былъ не очень извѣстенъ въ Лондонѣ сномъ обществѣ. Онъ жилъ большею частію въ своихъ имѣніяхъ, занимаясь дѣлами по хозяйственному управленію, и очень рѣдко пріѣзжалъ въ столицу; все это позволяло ему давать большія средства къ жизни сыну, когда Гэрлей, будучи шестнадцати лѣтъ, и достигнувъ шестого класса въ школѣ, вышелъ оттуда и поступилъ въ одинъ изъ гвардейскихъ полковъ. Никто не зналъ, что дѣлать съ Гэрлеемъ л'Эстренджемъ: потому-то, можетъ бытъ, имъ такъ и занимались. Онѣ былъ самымъ блестящимъ воспитанникомъ въ Итонѣ -- не только гордостію гимнастической залы, но и классной комнаты; однако, при этомъ въ немъ было столько странностей и непріятныхъ выходокъ, награды же, полученныя имъ за успѣхи, доставались ему, по видимому, такъ легко, безъ малѣйшаго прилежанія и усидчивости, что онъ не заставлялъ ожидать отъ себя столь многаго, какъ его другъ Одлей Эджертонъ. Его странности, оригинальность выраженій и самыя неожиданныя выходки такъ же замѣтны была въ большомъ свѣтѣ, какъ нѣкогда въ тѣсной сферѣ школы. Онъ былъ остеръ, безъ всякаго сомнѣнія; и что его остроуміе было высокаго полета, это доказывали не только оригинальность, но и независимость его характера. Онъ ослѣплялъ свѣтъ, вовсе не заботясь о своемъ тріумфѣ и объ общественномъ мнѣніи,-- ослѣплялъ потому, что не умѣлъ блестѣть въ мѣру. Молодость и странныя понятія всегда идутъ рука объ руку. Я не знаю, что думалъ Гэрлей л'Эстренджъ, но знаю, что въ Лондонѣ не было молодого человѣка, который бы менѣе заботился о томъ, что онъ наслѣдникъ знатнаго имени и сорока-пяти тысячь фунтовъ годового дохода.
   Отецъ его желалъ, чтобы, когда Гэрлэй достигнетъ совершеннолѣтія, онъ былъ депутатомъ мѣстечка Лансмеръ. Но это желаніе никогда не осуществилось. Въ то самое время, какъ молодому лондонскому идолу оставалось только два или три года до совершеннолѣтія, въ немъ явилась новая странность. Онъ совершенно удалился отъ общества: оставилъ безъ отвѣта самонужнѣйшія треугольныя записочки, заключавшія въ себѣ разнаго рода вопросы и приглашенія,-- записочки, которыя необходимо покрываютъ письменный столъ всякаго модника; онъ рѣдко сталъ показываться въ кругу своихъ прежнихъ знакомыхъ, и если гдѣ нибудь его встрѣчали, то или одного, или вмѣстѣ съ Эджертономъ; его веселость, казалось, совсѣмъ оставила его. Глубокая меланхолія была начертана на его лицѣ и выражалась въ едва слышныхъ звукахъ его голоса. Въ это время гвардія покрывала себя славою въ военныхъ дѣйствіяхъ на полуостровѣ, но батальонъ, къ которому принадлежалъ Гэрлей, остался дома. Неизвѣстно, соскучившись ли бездѣйствіемъ, или изъ славолюбія, молодой лордъ вдругъ перешелъ въ кавалерійскій полкъ, который въ одной изъ жаркихъ схватокъ потерялъ половину офицеровъ. Передъ самымъ его отъѣздомъ, открылась вакансія для депутатства за Лэнсмеровъ, но онъ отвѣчалъ на просьбы отца по этому предмету, что ихъ семейные интересы могутъ быть предоставлены попеченіямъ его друга Эджертова, пріѣхалъ въ Паркъ проститься съ своими родителями, а вслѣдъ за нимъ явился Эджертонъ отрекомендоваться избирателямъ. Это посѣщеніе было важною эпохой для многихъ лицъ моей повѣсти; но пока я ограничусь замѣчаніемъ, что при самомъ началѣ выборовъ случились обстоятельства, вслѣдствіе которыхъ л'Эстренджъ и Одлей должны были удалиться съ поприща общественной дѣятельности, а потомъ послѣдній написалъ лорду Лэнсмеру, что онъ соглашается принять званіе депутата. Къ счастію для карьеры Одлея Эджертона, выборы представляли для лорда Лэнсмера не только общественное значеніе, но тѣсно связаны были съ его собственными интересами. Онъ рѣшился, чтобы даже, при отсутствіи кандидата, борьба продолжалась до послѣдней крайности, хотя бы на его счетъ. Потому все дѣло выборовъ ведено было такъ, что противниками интересовъ Лонсморовъ являлись представители той или другой изъ враждующихъ фамилій въ графствѣ; а такъ какъ самъ графъ былъ гостепріимный, любезный человѣкъ, очень уважаемый всѣмъ сосѣднимъ дворянствомъ, то и кандидаты даже противной стороны всегда наполняли свои рѣчи выспренними похвалами благородному характеру лорда Лэнсмера и учтивостями въ отношеніи къ его кандидатамъ. Но, благодаря постоянной перемѣнѣ должностей, одна изъ враждебныхъ фамилій уклонилась отъ выборовъ, и представители ея приняли званіе адвокатовъ; глаза другой фамиліи былъ избранъ членомъ Палаты, и такъ какъ настоящіе его интересы были неразрывны съ интересами Лэнсмеровъ, то онъ и пребылъ нейтральнымъ въ той мѣрѣ, въ какой это возможно при борьбѣ страстей. Судя по этому, всѣ были увѣрены, что Эджертонъ будетъ избранъ безъ оппозиціи, когда, вслѣдъ за отъѣздомъ его куда то, объявленіе, подписанное "Гэвервилль, Дэшморъ, капитанъ Р. И., Бэкеръ-Стритъ, Портменъ-Сквэръ", извѣщало въ довольно сильныхъ выраженіяхъ, что этотъ джентльменъ намѣренъ освободить кандидатуру отъ непослѣдовательной власти олигархической партіи, не столько изъ видовъ собственнаго своего политическаго возвышенія, такъ какъ подобная протестація всегда влечетъ за собой ущербъ личному интересу, но единственно изъ патріотическаго желанія сообщить выборамъ должную законность.
   За этимъ объявленіемъ черезъ два часа явился и самъ капитанъ Дэшморъ, въ каретѣ четверней, съ жолтыми бантиками къ хвостахъ и гривахъ лошадей. Внутри и снаружи этой кареты сидѣли какіе-то сорванцы, по видимому, друзья его, которые, вѣроятно, пріѣхали съ цѣлію помочь ему въ трудахъ и раздѣлить съ нимъ удовольствія.
   Капитанъ Дэшморъ былъ когда-то морякомъ, но возъимѣлъ отвращеніе къ этому званію съ тѣхъ поръ, какъ племянникъ одного министра получилъ подъ команду корабль, на который капитанъ считалъ права свои неоспоримыми. По этой же причинѣ онъ не слушался приказаній, которыя присылались ему отъ начальства, руководствуясь примѣромъ Нельсона; но при этомъ случаѣ непослушаніе не оправдалось такимъ успѣхомъ, какъ это было съ Нельсономъ, и капитанъ Дэшморъ долженъ былъ считать себя вполнѣ счастливымъ, что избѣжалъ болѣе строгаго наказанія, чѣмъ отказъ въ повышеніи. Но правду говорится, что не знаешь, гдѣ найдешь, гдѣ потеряешь. Выйдя въ отставку и видя себя совершенно неожиданно обладателемъ наслѣдства въ сорокъ или пятьдесятъ тысячъ фунтовъ стерлинговъ, предоставленныхъ ему какимъ-то дальнимъ родственникомъ, капитанъ Дэшморъ возъимѣлъ непреодолимое желаніе поступить въ Парламентъ и, при помощи своего ораторскаго таланта, принять участіе въ администраціи.
   Въ насколько часовъ нашъ морякъ выказался самымъ отчаяннымъ говоруномъ, самымъ сильнымъ дѣйствователемъ, на случай выборовъ во мнѣніи простодушныхъ и довѣрчивыхъ жителей мѣстечка. Правда, что онъ говорилъ такую безсмыслицу, какой, можетъ быть, сроду никому не удавалось слышать, но зато его выходки такъ были размашисты, манеры такъ открыты, голосъ такъ звученъ, что въ эти патріархальныя времена онъ былъ въ состояніи загонять хоть какого философа. Кромѣ того, капитанъ Дэшморъ звалъ всякій день большое общество къ себѣ обѣдать, и тутъ, махая своимъ кошелькомъ въ воздухѣ, объявлялъ во всеуслышаніе, что онъ до тѣхъ поръ будетъ стрѣлять, пока у него останется хотя одинъ патронъ въ лядункѣ. До тѣхъ поръ было мало различія въ политическомъ отношеніи между кандидатомъ, поддерживаемымъ интересами лорда Лэнсмера, и кандидатомъ противной стороны, потому что помѣщики того времени были почти всѣ одного и того же образа мыслей, и вопросъ административный, подобно настоящему, имѣлъ для нихъ чисто мѣстное значеніе: онъ состоялъ лишь въ томъ, пересилитъ или нѣтъ фамидія Лэнсмеровъ двѣ другія значительныя фамиліи, которыя до тѣхъ поръ придерживались оппозиціи. Хотя капитанъ былъ въ самомъ дѣлѣ очень хорошій человѣкъ и слишкомъ опытный морякъ для того, чтобы думать, что государство -- которое., согласно общепринятой метафорѣ, уподобляется кораблю par excellence -- станетъ терпѣть кого ни попало у себя на шканцахъ, но онъ привыкъ болѣе руководствоваться въ поступкахъ жолчными побужденіями своего характера, чѣмъ голосомъ разсудка, испытывая въ то же время надъ собою одуряющее свойство своего собственнаго краснорѣчія. Такимъ образомъ, чувствуя себя такъ же мало способнымъ къ проискамъ, какъ и къ тому, чтобы зажечь Темзу, по своимъ рѣчамъ онъ показался бы, однако, всякому отчаяннымъ человѣкомъ. Точно такимъ же образомъ, не привыкнувъ уважать своихъ противниковъ, онъ обращался съ графомъ Лэнсмеромъ слишкомъ непочтительно. Онъ обыкновенно называлъ этого почтеннаго джентльмена "старой дрязгой"; мэра, который хвастался своими миніатюрными ножками, онъ прозвалъ "лучинкой", а прокурора, который былъ сложенъ довольно прочно -- "кряжемъ". Послѣ этого понятно, что выборы должны были служитъ только для удовлетворенія частныхъ интересовъ извѣстныхъ лицъ, и дѣло принимало между тѣмъ такой оборотъ, что графъ Лэнсмеръ начиналъ бояться за успѣхъ своихъ предположеній. Пришлецъ изъ Бэкеръ-Стрита, съ своею необыкновенною дерзостію, показался ему существомъ страшнымъ, зловѣщимъ,-- существомъ, на которое онъ смотрѣлъ съ суевѣрною боязнью: онъ ощущалъ то же, что многоуважаемый Монтецума, когда Кортецъ, съ толпой испанцевъ, схватилъ его, посреди его собственной столицы, въ виду мексиканскаго блеска и великолѣпія двора. "Самимъ богамъ придется плохо, если люди будутъ такъ дерзки", говорили мексиканцы про Кортеца; "общество погибнетъ, если пришлецъ изъ Бэкеръ-Стрита заступитъ мѣсто Лэнсмера", говорили принимавшіе участіе въ выборахъ мѣстные джентльмены. Во время отсутствія Одлея выборы представлялись въ самомъ неблагопріятномъ видѣ, и капитанъ Дэшморъ съ каждымъ шагомъ все болѣе и болѣе приближался къ своей цѣли, когда адвокатъ Лэнсмера напомнилъ ему, что есть въ виду довольно сильный ходатай за отсутствующаго кандидата. Сквайръ Гэзельденъ, съ своею молодою женою, еще прежде согласились на кандидатуру Одлея, а въ сквайрѣ адвокатъ видѣлъ единственнаго смертнаго, который былъ въ состояніи тягаться съ морякомъ. Вообще, на то, чтобы защищать пользы мѣстнаго дворянства, чтобы умѣть въ случаѣ нужды произнести рѣчь чрезъ открытое окно, съ высоты скамьи, бочки, балкона или даже крыши на домѣ, сквайръ имѣлъ даже болѣе способностей, болѣе представительности и сановитости, чѣмъ самъ баловень Лондона Одлей Эджертонъ.
   Сквайръ, къ которому пристали со всѣхъ сторонъ съ просьбами по этому предмету, сначала отвѣтилъ рѣзко, что онъ согласенъ сдѣлать что нибудь въ пользу своего брата, но что не желалъ бы, съ своей стороны, даже при выборахъ, показаться кліентомъ лорда, кромѣ того, что если бы ему пришлось отвѣчать за брата, то какимъ образомъ онъ обяжется отъ его имени быть блюстителемъ пользъ и вѣрнымъ слугою своего края, какимъ образомъ онъ докажетъ, что Одлей, поступивъ въ Палату, не забудетъ о своемъ сословіи, а тогда онъ, Уильямъ Гэзельденъ, будетъ названъ лжецомъ и переметной сумой.
   Но когда эти сомнѣнія и затрудненія были устранены убѣжденіями джентльменовъ и просьбами лэди, которыя принимали въ выборахъ такое же участіе, какое эти прелестныя существа принимаютъ во всемъ, представляющемъ матеріялъ для спора, сквайръ согласился наконецъ выступить противъ жителя Бэкеръ-Стрита и принялся за это дѣло отъ всего сердца и съ тѣмъ добродушіемъ стараго англичанина, которое онъ оказывалъ при всякомъ родѣ дѣятельности, серьёзно занимавшей его.
   Предположенія насчетъ общественныхъ выборовъ, основанныя на способностяхъ сквайра, вполнѣ оправдались. Онъ говорилъ обыкновенно такую же околесицу какъ и капитанъ Дэшморъ, обо всемъ, исключая, впрочемъ, интересовъ своего края, своего имѣнія: тутъ онъ являлся великимъ, потому что зналъ этотъ предметъ хорошо, зналъ его по инстинкту, пріобрѣтаемому практикою, въ сравненіи съ которою всѣ наши выспреннія теоріи не что иное, какъ паутина или утренній туманъ.
   Представители помѣщичьяго сословія, долженствовавшіе подавать голоса, не были въ зависимости отъ лорда Лэнсмера и занимали даже общественныя должности; они сначала готовы были хвалиться своимъ обезпеченнымъ положеніемъ и итти противъ лорда, но не смѣли противостоять тому, кто имѣлъ такое сильное вліяніе на ихъ поземельные интересы. Они начали переходить на сторону графа противъ жителя Бэкеръ-Стрита; и съ этихъ поръ эти толстые агрономы, съ ногами, бывшими въ обхватѣ такихъ же обширныхъ размѣровъ, какъ все туловище капитана Дэшмора, и съ страшными бичами въ рукахъ, стали расхаживать по лавкамъ и пугать избирателей, какъ капитанъ говорилъ въ припадкахъ негодованія. Эти новые приверженцы сдѣлали большую разницу въ количествѣ голосовъ той и другой стороны, и когда день балотировки наступилъ, то вопросъ оказался уже окончательно рѣшеннымъ. Послѣ самой отчаянной борьбы, мистеръ Одлей Эджертонъ пересилилъ капитана двумя голосами. Имена подавшихъ эти два лишніе голоса, рѣшившіе споръ, были: Джонъ Эвенель, мѣстный фермеръ, и его зять, Маркъ Ферфилдъ, который поселился въ имѣніи Гэзельдена, гдѣ онъ занималъ должность главнаго плотника.
   Эти два голоса даны были совершенно неожиданно, потому что хотя Маркъ Ферфилдъ и готовъ былъ держать сторону Лэнсмера, или, что-тоже, сторону брата сквайра, и хотя Эвенель былъ всегдашнимъ защитникомъ интересовъ Лэнсмеровъ, но ужасное несчастіе, о которомъ я до сихъ поръ умолчалъ, не желая начинать свою повѣсть печальными картинами, поразило ихъ обоихъ, и они уѣхали изъ города именно въ тотъ день, когда лордъ л'Эстренджъ и мистеръ Эджертонъ отправились изъ Лэнснеръ-Парка. Въ какомъ сильномъ восторгѣ ни былъ сквайръ, какъ главный дѣйствователь и какъ братъ, при торжествѣ мистера Эджертона, восторгъ этотъ значительно затихъ, когда, выходя изъ за обѣда, даннаго въ честь побѣды Лэнсмеровъ, и шествуя не совсѣмъ твердою поступью въ карету, которая должна была везти его домой, онъ получилъ письмо изъ рукъ одного изъ джентльменовъ, которые сопровождали капитана на его общественномъ поприщѣ; содержаніе этого письма, а равно и нѣсколько словъ, произнесенныхъ тихо подателемъ его, доставили сквайра къ мистриссъ Гэзельденъ далеко въ болѣе трезвомъ состояніи, чѣмъ она надѣялась. Дѣло въ томъ, что въ самый день избранія капитанъ почтилъ мистера Гэзельдена нѣкоторыми поэтическими и аллегорическими прозваніями, какъ-то: "племянный быкъ", а ненасытный вампиръ" и "безвкуснѣйшая оладья", на что сквайръ отвѣчалъ, что капитанъ не что иное, какъ "морской соленый боровъ"; капитанъ, подобно всѣмъ сатирикамъ, будучи обидчивымъ и щекотливымъ, не считалъ для себя особенно лестнымъ получить названіе "морского соленаго борова" отъ "племяннаго быка" и "ненасытнаго вампира". Письмо, принесенное, теперь къ мистеру Гэзельдену джентльменомъ, который, принадлежа къ противной сторонѣ, считался самымъ жаркимъ приверженцемъ капитана, заключало въ себѣ ни болѣе, ни менѣе, какъ вызовъ за дуэль; и податель, кромѣ того, съ очаровательною учтивостію, требуемою этикетомъ при этихъ оказіяхъ, присовокуплялъ подробныя свѣдѣнія о мѣстѣ, назначенномъ для поединка, въ окрестностяхъ Лондона, чтобы избѣжать непріятнаго вмѣшательства подозрительныхъ Лэнсмеровъ.
   Французы, по видимому, очень мало размышляли о дуэляхъ. Можетъ быть, поэтому они и преданы имъ всею душою. Но для истаго англичанина -- будь онъ Гэзельденъ или не Гэзельденъ -- нѣтъ ничего ужаснѣе, отвратительнѣе дуэли. Она не входитъ въ разрядъ обыкновенныхъ мыслей и обычаевъ англичанина. Англичанинъ скорѣе пойдетъ судиться передъ закономъ, который наказываетъ еще строже дуэли. За всѣмъ тѣмъ, если англичанинъ долженъ драться, онъ будетъ драться. Онъ говоритъ: "это очень глупо", онъ увѣренъ, что это безчеловѣчно, онъ соглашается со всѣмъ, что сказано было на этотъ счетъ философами, проповѣдниками и печатными книгами, и въ то же время идетъ драться какъ какой нибудь гладіаторъ.
   Впрочемъ, сквайръ не имѣлъ привычки теряться въ непріятныхъ случаяхъ. На другой же день, подъ предлогомъ, что ему нужно купить крупныхъ гвоздей въ Тэттеръ-Соллѣ, онъ отправился на самомъ дѣлѣ въ Лондонъ, простившись особенно нѣжно съ своею женой. Сквайръ былъ увѣренъ, что онъ иначе не возвратится домой, какъ въ гробу. "Несомнѣнно -- говорилъ онъ самъ себѣ -- что человѣкъ, который стрѣлялъ всю свою жизнь, съ тѣхъ поръ, какъ надѣлъ куртку мичмана, несомнѣнно, что онъ нелегокъ на руку и въ поединкѣ. Я бы еще ничего не сказалъ, если бы это были ментонскіе двуствольные пистолеты съ маленькими пульками, а то у него чуть не ружья; это несовмѣстно ни съ достоинствомъ человѣка, ни съ понятіями охотника!"
   Однако, сквайръ, отложивъ въ сторону всѣ житейскія попеченія и отъискавъ какого-то стараго пріятеля по коллегіуму, уговорилъ его быть своимъ секундантомъ, и отправился въ скрытный уголокъ Уимбльдонъ-Конмона, назначенный мѣстомъ дуэли. Тамъ онъ сталъ передъ своимъ противникомъ, ее въ боковомъ положеніи -- каковое положеніе онъ считалъ уловкою труса -- а всею шириною своей груди, прямо подъ дуло пистолета, съ такимъ невозмутимымъ хладнокровіемъ на лицѣ, что капитанъ Дэшморъ, который былъ превосходный стрѣлокъ, но въ то же время и добрѣйшій человѣкъ, выразилъ свое одобреніе такому безпримѣрному мужеству тѣмъ, что, всадивъ пулю своему противнику въ мягкое мѣсто плеча, объявилъ себя окончательно удовлетвореннымъ. Противники пожали другъ другу руки, произнесли взаимныя объясненія, и сквайръ, не придя въ себя отъ удивленія, что онъ еще живъ, былъ привезенъ въ Диммеръ-Отель, гдѣ, послѣ значительныхъ, впрочемъ, хлопотъ, пуля была вынута и рана залечена. Теперь все прошло, и сквайръ чрезъ это много возвысился въ своихъ собственныхъ глазахъ; въ веселомъ или особенно гнѣвномъ расположеніи духа, онъ не переставалъ съ удовольствіемъ вспоминать объ этомъ происшествіи. Кромѣ того, будучи убѣждавъ, что братъ обязанъ ему лично чрезвычайно многимъ, что онъ доставилъ Одлею доступъ въ Парламентъ и защищалъ его интересы съ опасностію собственной жизни онъ считалъ себя въ полномъ правѣ предписывать этому джентльмену, какъ поступать во всѣхъ случаяхъ, касающихся дѣлъ дворянства. И когда, немного спустя послѣ того, какъ Одлей занялъ мѣсто въ Парламентѣ -- что случилось лишь по прошествіи нѣсколькихъ мѣсяцевъ -- онъ сталъ подавать мнѣнія и голоса несообраано съ ожиданіями сквайра на этотъ счетъ, сквайръ написалъ ему такой нагоняй, который не могъ остаться безъ дерзкаго отвѣта. Вслѣдъ за тѣмъ, негодованіе сквайра достигло высшей степени, потому что, проходя, въ базарный день, по имѣнію Лэнсмера, онъ слышалъ насмѣшки со стороны тѣхъ самыхъ фермеровъ, которыхъ онъ убѣждалъ прежде стоять за брата; и, приписывая причину всего этого Одлею, онъ не могъ слышать имя этого измѣнника роднымъ интересамъ безъ того, чтобы не измѣниться въ лицѣ и не выразить своего негодованія въ потокѣ бранныхъ словъ. Г. де-Рюквилль, который былъ величайшій современный острякъ, имѣлъ также брата отъ другого отца и былъ съ нимъ не совсѣмъ въ хорошихъ отношеніяхъ. Говоря объ этомъ братѣ, онъ называлъ его frére de loin. Одлей Эджертонъ былъ для сквайра Газельдена такимъ же отдаленнымъ братцемъ... Но довольно этихъ объяснительныхъ подробностей: возвратимся къ нашему повѣствованію.
  

ГЛАВА VIII.

   Плотники сквайра были взяты отъ работы за заборомъ парка и принялись за передѣлку приходской колоды. Потомъ явился живописецъ и раздѣлалъ ее прекрасною синею краской, съ бѣлыми каймами по угламъ, бѣлыми же полосками около дверей и оконъ и съ изображеніемъ великолѣпныхъ букетовъ посрединѣ.
   Это было самое красивое зданіе въ цѣлой деревнѣ, хотя деревня обладала еще тремя памятниками архитектурнаго генія Гэзельденовъ, а именно: лечебинцей, школой и приходскимъ пожарнымъ дэпо.
   Никогда еще болѣе изящное, привлекательное и затѣйливое зданіе не услаждало взоровъ окружного начальства.
   И сквайръ Гезельденъ наслаждался не менѣе другихъ. Съ чувствомъ самодовольствія, онъ привелъ всю свою семью смотрѣть на зданіе приходской колоды. Семейство сквайра (исключая отдаленнаго братца) состояло изъ мистриссъ Гэзельденъ -- жены его, миссъ Джемимы Гэзельденъ -- его кузины, мистера Френсиса Гэзельдена -- его единственнаго сына, и капитана Бернэбеса Гиджинботэма -- дальняго родственника, который, собственно говоря. не принадлежалъ къ ихъ семейству, а проводилъ съ ними по десяти мѣсяцевъ въ году.
   Мистриссъ Гэзельденъ была во всѣхъ отношеніяхъ настоящая лэди -- лэди, пользующаяся извѣстнымъ значеніемъ въ цѣломъ приходѣ. На ея благоприличномъ, румяномъ и нѣсколько загорѣломъ лицѣ выражались и величіе и добродушіе; у нея были голубые глаза, внушавшіе любовь, и орлиный носъ, возбуждавшій уваженіе. Мистриссъ Гэзельденъ не имѣла претензій: не считала себя ни выше, ни лучше, ни умнѣе, чѣмъ она была въ самомъ дѣлѣ. Она понимала себя и свое положеніе и благодарила за него Бога. Въ разговорѣ и манерахъ ея была какая-то кротость и рѣшительность. Мистриссъ Гэзельденъ одѣвалась превосходно. Она носила шолковыя платья, которыя могли передаваться въ наслѣдство отъ поколѣнія поколѣнію: до такой степени они были прочны, цѣнны и величественны. Поверхъ такого платья, когда она была внутри своихъ владѣній, она надѣвала бѣлый какъ снѣгъ фартукъ; у пояса ея не было видно шатленокъ и брелоковъ, а были привѣшены здоровые золотые часы, обозначавшіе время, и длинныя ножницы, которыми она срѣзывала сухіе листья у цвѣтовъ, будучи большою охотницею до садоводства. Когда требовали того обстоятельства, мистриссъ Гэзельденъ снимала свою великолѣпную одежду, замѣняла ее прочнымъ синимъ верховымъ платьемъ и галопировала возлѣ своего мужа, пока спускали собакъ ее своры, приготовляясь къ охотѣ.
   Въ тѣ дни, когда мистеръ Гэзельденъ направлялъ своего знаменитаго клепера-иноходца въ городскому рынку, жена почти всегда сопутствовала ему въ этой поѣздкѣ, сидя съ лѣвой стороны кабріолета. Она, такъ же, какъ и мужъ ея, обращала очень мало вниманія на вѣтеръ и непогоду, и во время какого нибудь проливного дождя ея оживленное лицо, выставлявшееся изъ подъ капишона непромокаемаго салопа, разцвѣтало улыбкой и румянцемъ, точно воздушная роза, которая раскрывается и благоухаетъ подъ каплями росы. Нельзя было не замѣтить, что достойная чета соединилась по любви. Они были чрезвычайно рѣдко другъ безъ друга, и первое сентября каждаго года, если въ домѣ не было общества, которое хозяйка должна была занимать, она выходила вмѣстѣ съ мужемъ на сжатое поле такою же легкою поступью, съ такимъ же оживленнымъ взоромъ, какъ и въ первый годъ ея замужства, когда она восхищала сквайра сочувствіемъ всѣмъ его склонностямъ.
   Такимъ образомъ и въ настоящую минуту Герріэтъ Гэзельденъ стоитъ, опершись одною рукою на широкое плечо сквайра; другую заложила она за свой фартукъ и старается раздѣлить восторгъ своего мужа отъ совершоннаго имъ патріотическаго подвига возобновленія общественной колоды. Немного позади, придерживаясь двумя пальчиками за сухую руку капитана Бернэбеса, стоитъ миссъ Джемима, сирота, оставшаяся послѣ дяди сквайра, который былъ женатъ на похищенной имъ дѣвицѣ изъ фамиліи, бывшей во враждѣ съ Гэзельденами со временъ Карла I, за право проѣзжать по дорогѣ къ небольшому лѣсу, или, скорѣе, кустарнику, величиною въ десятину, чрезъ клочокъ кочкарника, который отдавался на аренду кирпичному заводчику за двѣнадцать шиллинговъ въ годъ.
   Лѣсъ принадлежалъ Гэзельденамъ, кочкарникъ -- Стикторейтамъ (древняя саксонская фамилія, если только была таковая), Всякія двѣнадцать лѣтъ, когда деревья и валежникъ были нарублены, вражда возобновлялась, потому что Стикторейты отказывали Гезельденамъ въ правѣ провозить лѣсъ по единственной проѣзжей для телѣги дорогѣ. Надо отдать справедливости Гэзельденамъ, что они изъявляли желаніе купить эту землю вдесятеро дороже ея настоящей цѣны. Но Стикторейты съ подобнымъ же великодушіемъ отвѣчали, что они не намѣрены жертвовать фамильною собственностію для прихоти самаго лучшаго изъ всѣхъ сквайровъ, когда либо носившихъ кожаные сапоги. Потому каждыя двѣнадцать лѣтъ происходили длинные переговоры о мирѣ между Гэзельденами и Стикторейтами. Дѣло было глубокомысленно обсуживаемо, представителями обѣихъ сторонъ и заключалось исковыми жалобами на завладѣніе чужою собственностію.
   Такъ какъ въ законѣ на подобные случаи не было прямого указанія, то дѣло никогда и не рѣшалось окончательно, тѣмъ болѣе, что ни та, ни другая сторона не желала окончанія тяжбы, такъ какъ не была увѣрена въ законности своихъ притязаній. Женитьба младшаго изъ семьи Гэзельденовъ на младшей дочери Стикторейтовъ была одинаково непріятна обѣимъ фамиліямъ; послѣдствіемъ было то, что молодая чета, обвѣнчавшаяся тайно и не получивъ ни благословенія, ни прощенія, провлачила жизнь какъ могла, существуя жалованьемъ, которое получалъ мужъ, служившій въ дѣйствующемъ полку, и процентами съ тысячи фунтовъ стерлинговъ, которые были у жены независимо отъ родительскаго состоянія. Они оба умерли, оставивъ дочь, которой и завѣщали материнскіе тысячу фунтовъ, около того времени, когда сквайръ достигъ совершеннолѣтія и вступилъ въ управленіе своими имѣніями. И хотя онъ наслѣдовалъ старинную вражду къ Стикторейтамъ, однако, не въ его характерѣ было питать ненависть къ бѣдной сиротѣ, которая все-таки была дочерью Гэзельдена. Потому онъ воспитывалъ Джемиму съ такою же нѣжностію, какъ бы она была его родною сестрою; отложилъ ея тысячу фунтовъ въ ростъ, прибавилъ къ нимъ часть изъ капитала, который составился во время его малолѣтства, что все вмѣстѣ съ процентами составило не менѣе четырехъ тысячъ фунтовъ -- обыкновенное приданое въ фамиліи Гэзельденъ. Когда она достигла совершеннолѣтія, сумма эта была отдана въ ея полное распоряженіе, такъ, чтобы она считала себя независимою, была бы въ состояніи выѣзжать въ свѣтъ и выбирать себѣ партію, если бы ей вздумалось выйти замужъ, или наконецъ могла бы жить этою суммою одна, если бы рѣшились остаться дѣвицею. Миссъ Джемима отчасти пользоваласъ этою свободою, выѣзжая иногда въ Нелтейгамъ и другія мѣста на воды. Но она такъ была привязана къ сквайру чувствомъ благодарности, что не могла на долго отлучиться изъ его дома. И это было тѣмъ великодушнѣе съ ея стороны, что она была далека отъ мысли остаться въ дѣвицахъ. Миссъ Джемима была одно изъ нѣжныхъ, любящихъ существъ, и если мысль о счастіи въ одиночествѣ не совсѣмъ улыбалась ей, то это было во свойственному женщинѣ инстинктивному влеченію къ семейной, домашней жизни, безъ чего всякая лэди, какъ бы она ни были совершенна во всѣхъ другихъ отношеніяхъ, немногимъ лучше бронзовой статуя Минервы. Но какъ бы то ни было, несмотря на ея состояніе и наружность, изъ которыхъ послѣдняя, хотя не вполнѣ изящная, была привлекательна и была бы еще привлекательнѣе, если бы миссъ почаще смѣялась, потому что при этомъ у нея являлись на щекахъ ямочки, незамѣтныя въ болѣе серьёзныя минуты,-- несмотря на все это, потому ли, что мужчины, встрѣчавшіе ее, были очень равнодушны, или сама она слишкомъ разборчива, только миссъ Джемима достигала тридцатилѣтняго возраста и все еще называлась миссъ Джемима. Съ теченіемъ времени, ея простодушный смѣхъ все слышался рѣже и рѣже, и наконецъ она утвердилась въ двухъ убѣжденіяхъ, вовсе не развивавшихъ потребности смѣха. Одно изъ убѣжденій касалось всеобщей испорченности мужской половины человѣческаго рода, другое выражалось рѣшительною и печальною увѣренностію, что весь міръ приближается въ близкому паденію. Миссъ Джемима теперь была въ сопровожденіи любимой собачки, вѣрнаго Бленгейма, отличавшагося приплюснутымъ носомъ. Собачка эта была уже преклонныхъ лѣтъ и довольно тучна. Она сидѣла, обыкновенно, на заднихъ лапахъ, высуня языкъ, и только отъ времени до времени показывала признаки жизни тѣмъ, что бросалась на мимо нея и по ней ходящихъ и летающихъ мухъ. Кромѣ того, глубокая дружба существовала между миссъ Джемимой и капитаномъ Бернэбесомъ Гиджшиботэмомъ, потому что онъ не былъ женатъ и имѣлъ такое же дурное понятіе о всѣхъ васъ, читательницы, какъ миссъ Джемима о всѣхъ людяхъ нашего пола. Капитанъ былъ довольно строенъ и недуренъ лицомъ.... Впрочемъ, чѣмъ меньше говорить о лицѣ, тѣмъ лучше; въ этой истинѣ былъ убѣжденъ самъ капитанъ, утверждавшій, что для мужчины всякая рожа довольно красива и благородна. Капитанъ Бернэбесъ не отрицалъ, что міръ стремится къ разрушенію, только разрушеніе это, по его соображеніемъ, должно было послѣдовать послѣ его смерти. Поодаль отъ всей компаніи, съ лѣнивыми пріемами возникающаго дендизма Френсисъ Гэзельденъ смотрѣлъ поверхъ высокаго галстуха, какіе тогда были въ модѣ. Это былъ красивый юноша, свѣжій питомецъ Итона, пріѣхавшій на каникулы. Онъ вступилъ въ тотъ переходный возрастъ, когда обыкновенно начинаешь бросать дѣтскія забавы, не достигнувъ еще основательности и положительности человѣка возмужалаго.
   -- Мнѣ бы пріятно было, Франкъ, сказалъ сквайръ, внезапно повернувшись къ сыну; -- мнѣ бы пріятно было видѣть, что тебя хоть немного, но интересуютъ тѣ обязанности, которыя, рано или поздно, будутъ лежать на твоей отвѣтственности. Я рѣшительно не могу допустить той мысли, что это мнѣніе перейдетъ въ руки такого джентльмена, который, вмѣсто того, чтобъ поддерживать его, такъ, какъ я поддерживаю, доведетъ все до разрушенія.
   И вмѣстѣ съ этимъ сквайръ показалъ на исправительное учрежденіе.
   Взоры мастера Франка устремились по направленію, куда указывала трость, и устремились на столько, на сколько позволялъ тому накрахмаленный галстухъ.
   -- Совершенно такъ, сэръ, сказалъ молодой человѣкъ довольно сухо: -- но скажите, почему же это учрежденіе оставалось такъ долго безъ починки?
   -- Потому, что одному человѣку невозможно углядѣть за всѣмъ въ одно и то же время, съ нѣкоторою колкостію отвѣчалъ сквайръ.-- Человѣкъ съ восемью тысячами акровъ земли, за которыми нужно присмотрѣть, я думаю, не останется ни на минуту безъ дѣла.
   -- Это правда, замѣтилъ капитанъ Бернэбесъ.-- Я знаю это по опыту.
   -- Вы ровно ничего не знаете! вскричалъ сквайръ весьма грубо.-- Выдумалъ сказать, у него есть опытность въ восьми тысячахъ акровъ земли!
   -- Совсѣмъ нѣтъ. Я знаю это по опыту въ моей квартирѣ, въ Албани, нумеръ третій, подъ литерою А. Вотъ уже десять лѣтъ, какъ я занимаю эту квартиру, а только что на прошлыхъ Святкахъ купилъ себѣ японскую кошку.
   -- Скажите пожалуете! возразила миссъ Джемима: -- японская кошка! это, должно быть, весьма любопытно!... Какого рода это животное!
   -- Неужели вы не знаете? Помилуйте! эта вещица имѣетъ три ножки и служитъ для того, чтобъ держать въ себѣ горячіе тосты! Я никогда бы не подумалъ о ней, увѣряю васъ; да другъ мой Кози, завтракая однажды у меня на квартирѣ, сказалъ мнѣ: "помилуй, Гиджинботэмъ! какъ это такъ случалось, что ты, окруженный такимъ множествомъ предметовъ, доставляюшихъ комфортъ, до сихъ поръ не имѣешь кошки? {Cat собственно значитъ кошка; но этимъ словомъ называется столовый приборъ для подогрѣванія кушанья. Прим. пер.}" "Клянусь честью -- отвѣчалъ я -- невозможно усмотрѣть за всѣмъ въ одно и то же время", точь-въ-точь, какъ вы, сквайръ, сказали объ этомъ сію минуту.
   -- Фи, сказалъ мистеръ Гэзельденъ, съ негодованіемъ: -- тутъ нѣтъ ни малѣйшаго сходства съ моими словами. И на будущее время прошу васъ, кузенъ Гиджинботэмъ, не прерывать меня, когда я говорю о дѣлахъ серьезныхъ. Ну, кстати ли соваться съ вашей кошкой? Не правда ли, Гэрри? А вѣдь теперь это учрежденіе на что нибудь да похоже! Я увѣренъ, что наружность всей деревни будетъ казаться теперь гораздо солиднѣе. Удивительно, право, что даже и маленькая починка придаетъ... придаетъ....
   -- Большую прелесть ландшафту, возразила миссъ Джемима, сантиментальнымъ тономъ.
   Мистеръ Гэзельденъ не хотѣлъ согласиться, но въ то же время и не отрицалъ досказаннаго окончанія. Оставивъ эту сентенцію въ прерванномъ видѣ, онъ вдругъ началъ другую:
   -- А если бы я послушалъ пастора Дэля.
   -- Тогда бы вы сдѣлали весьма умное дѣло, сказалъ голосъ позади Гэзельдена.
   Этотъ голосъ принадлежалъ пастору Дэлю, который, при послѣднихъ словакъ сквайра, присоединился къ обществу.
   -- Умное дѣло! Конечно, конечно, мистеръ Дэль, сказала мистриссъ Гэзельденъ, съ горячностью, потому что всякое противорѣчіе ея супругу она считала за оскорбленіе -- быть можетъ, она видѣла въ этомъ столкновеніе съ ея исключительными правами и преимуществами!-- Конечно, умное дѣло!
   -- Совершенная правда! продолжай, продолжай, Гэрри! восклицалъ сквайръ, потирая отъ удовольствія ладони.-- Вотъ такъ! хорошенько его! А! каково мистеръ Дэль? что вы скажете на это?
   -- Извините, сударыня, сказалъ пасторъ, оказывая отвѣтомъ своимъ предпочтеніе мистриссъ Гэзельденъ: -- я долженъ сказать вамъ, что въ нашемъ отечествѣ есть множество зданій, которыя чрезвычайно ветхи, чрезвычайно безобразны и, по видимому, совершеннно безполезны, но при всемъ томъ я не рѣшился бы разрушить ихъ.
   -- Поэтому вы возобновили бы ихъ, сказала мистриссъ Гэзельденъ, недовѣрчиво и въ то же время бросая на мужа взглядъ, которымъ будто говорила ему: -- онъ хочетъ свести на политику -- такъ это ужъ твое дѣло.
   -- О нѣтъ, сударыня, я этого не сдѣлалъ бы, отвѣчалъ пасторъ весьма рѣшительно.
   -- Что же послѣ этого вы стали бы дѣлать съ ними? спросилъ сквайръ.
   -- Оставилъ бы ихъ въ прежнемъ видѣ, отвѣчалъ пасторъ.-- Мистеръ Франкъ, вамъ, вѣроятно, знакома латинская пословица, которая очень часто слетала съ устъ покойнаго сзра Роберта Вальполя, и которую включили впослѣдствіи въ число примѣровъ латинской грамматики; вотъ эта пословица: Quieta non movere! Спокойное пусть и остается спокойнымъ!
   Сквайръ Гэзельденъ былъ большой приверженецъ политики старинной школы и, вѣроятно, не подумалъ о томъ, что, возобновляя исправительное заведеніе, онъ отступалъ отъ принятыхъ имъ правилъ.
   -- Постоянное стремленіе къ нововведеніямъ, сказала миссъ Джемима, внезапно принимаясь за болѣе мрачную изъ своихъ любимыхъ темъ разговора: -- служитъ главнымъ признакомъ приближенія великаго переворота. Мы измѣняемъ, починиваемъ, реформируемъ, тогда какъ много, много что черезъ двадцать лѣтъ и самый міръ превратится въ развалины!
   Прекрасный оракулъ замолкъ. Вѣщія слова его отозвались въ душѣ капитана Бернэбеса, и онъ задумчиво сказалъ:
   -- Двадцать лѣтъ! это весьма значительный срокъ! Наши общества застрахованія жизни рѣдко принимаютъ самую лучшую жизнь больше чѣмъ на четырнадцать лѣтъ.
   Произнося эти слова, онъ ударилъ ладонью по стулу, на которомъ сидѣлъ, и прибавилъ свое обычное утѣшительное заключеніе:
   -- Бояться нечего, сквайръ: на вашъ вѣкъ хватитъ!
   Къ чему относились эта слова, онъ выразилъ весьма неопредѣленно, а изъ окружающихъ никто не хотѣлъ потрудиться разъяснить ихъ.
   -- Мнѣ кажется, сэръ, сказалъ мастэръ Франкъ, обращаясь къ родителю: -- теперь совершенно безполезно разсуждать о томъ, нужно ли, или не нужно было возобновлять это исправительное учрежденіе.
   -- Справедливо, сказалъ сквайръ, принимая на себя весьма серьёзный видъ.
   -- Да, вотъ оно что! сказалъ пасторъ печальнымъ голосомъ.-- Если бы вы только знали, что значитъ это non quieta movere!
   -- Мистеръ Дэль, нельзя ли избавить меня отъ вашей латыни! вскричалъ сквайръ, сердитымъ тономъ.-- Я самъ могу представить вамъ пословицу не хуже вашей:
  
   Propria quae maribus tribuuntur maecula dicas.
   As in praesenti, perfeclum format in avi. (*)
   (*) Качества, приписываемыя мужскому полу, называются мужчинами. Малость въ настоящемъ часто принимаетъ огромные размѣры въ будущемъ.
  
   Ведите теперь, прибавилъ сквайръ, съ тріумфомъ обращаясь къ своей Гэрри, которая при этомъ неожиданномъ взрывѣ учености со стороны Гэзельдена смотрѣла на него съ величайшимъ восхищеніемъ: -- выходитъ, что коса нашла на камень! Теперь, я думаю, можно воротиться домой и пить чай. Не придете ли и вы къ намъ, Дэль? мы съиграемъ маленькій роберъ. Нѣтъ? ну полно, мой другъ! я не думалъ оскорбить васъ: вѣдь вамъ извѣстенъ мой нравъ, мои привычки.
   -- Какъ же, очень хорошо извѣстны; поэтому-то они и остаются для меня между предметами, перемѣны въ которыхъ я не желалъ бы видѣть, отвѣчалъ мистеръ Дэль, съ веселымъ видомъ, протягивая руку.
   Сквайръ отъ чистаго сердца пожалъ ее, и мистриссъ Гэзельденъ поспѣшила сдѣлать то же самое.
   -- Приходите, пожалуете, сказала она.-- Я боюсь, что мы были очень невѣжливы; въ этомъ отношеніи мы ни подъ какимъ видомъ не можемъ называть себя людьми благовоспитанными. Пожалуста, приходите -- вы доставите намъ большое удовольствіе -- и приводите съ собою бѣдную мистриссъ Дэль.
   Каждый разъ, какъ только Гэзельденъ упоминала въ разговорѣ мистриссъ Дэль, то непремѣнно прибавляла эпитетъ бѣдная,-- почему? мы увидимъ это впослѣдствіи.
   -- Я боюсь, что жена моя снова страдаетъ головною болью; но я передамъ ей ваше приглашеніе, и во всякомъ случаѣ на мой приходъ, сударыня, вы можете расчитывать.
   -- Вотъ это такъ! вскричалъ сквайръ: -- черезъ полчаса мы ждемъ васъ... Здравствуй, мой милый! продолжалъ мистеръ Гэзельденъ, обращаясь къ Ленни Ферфильду, въ то время, какъ мальчикъ, возвращаясь домой съ какимъ-то порученіемъ изъ деревня, остановился въ сторонѣ отъ дороги и обѣими руками снялъ шляпу.-- Ахъ, постой! постой! ты видишь эту постройку, э? Такъ скажи же всѣмъ ребятишкамъ въ деревнѣ, чтобы они боялись попасть въ нее: Это ужасный позоръ! Надѣюсь, ты никогда не доведешь себя до такого сраму.
   -- Въ этомъ я ручаюсь за него, сказалъ мистеръ Дэль.
   -- И я тоже, замѣтила мистриссъ Гэзельденъ, гладя кудрявую голову мальчика.--Скажи твоей матери, что завтра вечеромъ я побываю у нея: у меня есть много о чемъ поговорить съ ней.
   Такимъ образомъ партія гуляющихъ продолжала итти по направленію къ господскому дому; между тѣмъ Ленни какъ вкопаный стоялъ на мѣстѣ и, выпуча глаза, смотрѣлъ на уходящихъ.
   Впрочемъ, Ленни недолго оставался одинокимъ. Едва только большіе люди скрылась изъ виду, какъ маленькіе, одинъ за другимъ и боязливо, стали выползать изъ сосѣднихъ домовъ и съ крайнимъ изумленіемъ и любопытствомъ приблизились къ мѣсту исправительнаго учрежденія.
   Въ самомъ дѣлѣ, возобновленное появленіе этого учрежденія à propos de bottes, какъ другой бы назвалъ его -- произвело уже замѣтное впечатлѣніе на жителей Гэзельдена. Когда нежданая сова появится среди бѣлаго дня, то всѣ маленькія птички покидаютъ деревья и заборы и окружаютъ своего врага, такъ точно и теперь всѣ болѣе или менѣе взволнованные поселяне окружили непріятный для нихъ феноменъ.
   -- Что-то скажетъ намъ Гафферъ Соломонсъ, для чего именно сквайръ перестроилъ такую диковинку? спросила многодѣтная мать, у которой на одной рукѣ покоился грудной ребенокъ (трехъ-лѣтній мальчикъ робко держался за складки ея юбки), а другой рукой, съ чувствомъ материнскаго страха за свое дѣтище, она тянула назадъ болѣе предпріимчиваго, шестилѣтняго шалуна, который имѣлъ сильное желаніе просунуть голову въ одно изъ отверстій учрежденія. Всѣ взоры устремилась на мудраго старца, деревенскаго оракула, который, облокотясь обѣими руками на клюку, покачивалъ головой, съ видомъ, непредвѣщающимъ ничего хорошаго.
   -- Быть можетъ, сказалъ Гафферъ Соломонсъ,-- кто нибудь изъ нашихъ ребятишекъ произвелъ опустошеніе въ господскомъ фруктовомъ саду.
   -- Въ фруктовомъ саду! возразилъ огромный дѣтина, который, по видимому, полагалъ, что слова старика относились прямо къ нему: -- да тамъ еще нечего и воровать: тамъ еще ничего не созрѣло.
   -- Значитъ это неправда! воскликнула мать большого семейства и при этомъ вздохнула свободнѣе.
   -- Можетъ быть, сказалъ Гафферъ Соломонсъ: -- кто нибудь изъ васъ крадучи ставилъ капканы?
   -- Да для кого теперь ставить капканы? сказалъ здоровый, съ угрюмымъ лицомъ молодой человѣкъ, не совсѣмъ-то чистая совѣсть котораго, весьма вѣроятно, вызвала это замѣчаніе.-- Для кого, когда еще пора не пришла? А если и придетъ, то нашему ли брату заниматься капканами!
   Послѣдній вопросъ, по видимому, рѣшалъ дѣло, и мудрость Гаффера Соломонса упала въ общемъ мнѣніи жителей Гэзельдена на пятьдесятъ процентовъ.
   -- А можетъ быть, сказалъ Гафферъ, и на этотъ разъ съ такимъ поразительнымъ эффектомъ, который возстановлялъ его репутацію: -- можетъ быть, изъ васъ кто нибудь любитъ напиваться допьяна и дѣлаться скотоподобнымъ.
   Наступила мертвая тишина, потому что старикъ, дѣлая этотъ намекъ, ни подъ какимъ видомъ не расчитывалъ на возраженіе.
   -- Да сохранитъ Господь нашего сквайра! воскликнула наконецъ одна изъ женщинъ, бросая угрожающій взглядъ на мужа.-- Если это правда, то многихъ изъ насъ онъ осчастливитъ.
   Вслѣдъ за тѣмъ между женщинами поднялся единодушный ропотъ одобренія, тогда какъ мужчины, съ печальнымъ выраженіемъ въ лицѣ, взглянули сначала другъ на друга, а потомъ на учрежденіе.
   -- А можетъ статься, и то, снова началъ Гафферъ Соломонсъ, побуждаемый успѣхомъ третьей догадки выразить четвертую:-- можетъ статься, и то, что нѣкоторыя изъ жонъ любятъ черезчуръ бранятъ своихъ мужей. Мнѣ сказывали, въ ту пору, когда жилъ еще мой дѣдушка, что первое учрежденіе было выстроено исключительно для женщинъ, изъ одного будто бы состраданія къ мужьямъ; это было какъ разъ въ то время, когда бабушка Бангъ -- я и самъ не помню ея -- умерла въ припадкѣ злости. А вѣдь каждому изъ васъ извѣстно, что сквайръ нашъ добрый человѣкъ.... пошли ему Господи доброе здоровье!
   -- Пошли ему Господи! вскричали мужчины отъ всей души и уже безъ страха, но съ особеннымъ удовольствіемъ собрались вокругъ Соломонса.
   Но вслѣдъ за тѣмъ раздался пронзительный крикъ между женщинами. Онѣ нехотя отступили къ окраинѣ луга и бросали на Соломонса и учрежденіе такіе сверкающіе взгляды и указывали на нихъ обоихъ такими грозными жестами, что небу одному извѣстно, остался ли бы хоть клочокъ изъ нихъ двоихъ отъ негодованія прекраснаго пола, еслибъ, къ счастію и весьма кстати, не подошелъ мистеръ Стирнъ, правая рука сквайра Газельдена.
   Мистеръ Стирнъ была страшная особа, страшнѣе самого сквайра, какъ и слѣдуетъ быть правой рукѣ. Онъ внушалъ къ себѣ большее подобострастіе, потому что, подобно исправительному учрежденію, котораго онъ былъ избраннымъ блюстителемъ, его власть и сила были непостижимы и таинственны, и, кромѣ того, никто не зналъ, какое именно мѣсто занималъ онъ въ хозяйственномъ управленіи имѣніемъ Гэзельдена. Онъ не былъ управителемъ, хотя и исполнялъ множество обязанностей, которыя, по настоящему, должны лежать на одномъ только управителѣ. Онъ не былъ деревенскимъ старостой, потому что этотъ титулъ сквайръ рѣшительно присвоилъ себѣ; но, несмотря на то, мистеръ Гэзельденъ дѣлалъ посѣвы и запашки, собиралъ хлѣбъ и набивалъ амбары, покупалъ и продавалъ не иначе, какъ по совѣтамъ, какіе угодно было дать мистеру Стирну. Онъ не былъ смотрителемъ парка, потому что никогда не стрѣлялъ оленей, и никогда не занимался присмотромъ за звѣринцемъ, а между тѣмъ, кромѣ его, никто не разъискивалъ, кто сломалъ палисадъ, окружавшій паркъ, или кто ставилъ капканы на кроликовъ и зайцевъ. Короче сказать, всѣ трудныя и многосложныя обязанности, которыхъ всегда отъищется величайшее множество у владѣтеля обширнаго мѣста, возлагались, по принятому обыкновенію и по желанію самого владѣтеля, на мистера Стирна. Если нужно было увеличить арендную плату или отказать арендатору въ дальнѣйшемъ производствѣ работъ на господской землѣ, и если сквайръ зналъ, что приведеніе въ исполненіе подобнаго предположенія не согласовалось съ его привычками, но что управитель его такъ же будетъ снисходителенъ, какъ и онъ самъ, то въ этихъ случаяхъ мистеръ Стернъ являлся тройнымъ вѣстникомъ роковыхъ приказаній господина,-- такъ что обитателямъ Гэзельдена онъ казался олицетвореніемъ безпощадной Немезиды. Даже самыя животныя трепетали предъ мистеромъ Стирномъ. Стадо телятъ знало, что это былъ именно тотъ человѣкъ, по назначенію котораго кто нибудь изъ ихъ среды продавался мяснику, и потому, заслышавъ его шаги, они съ трепещущимъ сердцемъ забивались въ самый отдаленный уголъ стойла. Свиньи хрюкали, утки квакали, насѣдка растопыривала крылья и тревожнымъ крикомъ созывала цыплятъ, едва только мистеръ Стирнъ, случайно или по обязанности своей, приближался къ нимъ.
   -- Что вы дѣлаете здѣсь? кричалъ мистеръ Стирнъ.-- Чего вы тараторите здѣсь? Эй вы, бабы! Того и смотри, что сквайръ пошлетъ узнать, нѣтъ ли пожара въ деревнѣ! Пошли всѣ домой! Этакой неугомонный народецъ!
   Но прежде, чѣмъ половина этихъ восклицаній была произнесена, какъ уже толпа разсѣялась по всѣмъ направленіямъ: женщины, удалявшись на безопасное разстояніе отъ мистера Стиряа, снова образовали изъ себя совѣщательный кружокъ, а мужчины сочли за лучшее скрыться въ пивной лавочкѣ. Таково было дѣйствіе исправительнаго учрежденія въ первый день возобновленія его!
   Какъ бы то ни было, но при разсѣяніи всякой толпы всегда случается, что кто нибудь попадаетъ свое мѣсто послѣднимъ; такъ точно случалось и теперь: пріятель нашъ Денни Ферфильдъ, механически приблизившійся къ толпѣ, чтобы услышать прорицанія Гаффера Соломонса, почти также механически, при внезапномъ появленіи мистера Стирна скрылся изъ виду -- по крайней мѣрѣ ему такъ казалось, что онъ скрылся -- за стволомъ широкаго вяза. Денни прижался къ стволу, не смѣя явиться на глаза мистера Стирна, какъ вдругъ пронинательный взоръ послѣдняго обнаружилъ убѣжище испуганнаго юноши.
   -- Эй, сэръ! что ты дѣлаешь тамъ? не хочешь ли взорвать на воздухъ наше учрежденіе? Не хочешь ли ты сдѣлаться вторымъ Гай-Фоксомъ? Покажи сюда, что у тебя зажато въ кулакѣ!
   -- У меня нѣтъ ничего, мистеръ Стирнъ, отвѣчалъ Ленни, показывая открытую ладонь.
   -- Ничего! гм! произнесъ мистеръ Стирнъ, весьма недовольный.
   И потомъ, когда онъ началъ смотрѣть на предметы гораздо хладнокровнѣе и узналъ въ стоявшемъ передъ нимъ юношѣ Ленни Ферфилда, мальчика, служившаго образцомъ всѣмъ деревенскимъ ребятишкамъ, на бровяхъ его нависло облако мрачнѣе прежняго. Это было вслѣдствіе того, что мистеръ Стирнъ, который придававъ себѣ большую цѣну за свою ученость, и который именно потому только и занялъ такое высокое положеніе въ жизни, что обладалъ познаніями и умомъ, гораздо большими въ сравненіи съ другими ему подобными,-- это неудовольствіе, повторяю я, отразившееся на лицѣ мистера Стирна, происходило оттого, что онъ чрезвычайно желалъ, чтобы его единственный сынъ сдѣлался также хорошимъ грамотѣемъ; но желаніе его, къ несчастію, не выполнялось.
   Маленькій Стирнъ въ школѣ пастора былъ замѣчательнымъ неучемъ, между тѣмъ какъ Ленни Ферфилдъ служилъ гордостью и похвалой этой школы. Поэтому мистеръ Стирнъ весьма натурально и даже, съ одной стороны, весьма справедливо питалъ сильное нерасположеніе къ Ленни Ферфильду, присвоившему себѣ всѣ тѣ почести и похвалы, которыя мистеръ Стирнъ предназначалъ своему сынку.
   -- Гм! произнесъ мистеръ Стирнъ, бросая на Ленни взглядъ, полный негодованія:-- такъ это ты и есть образцовый мальчикъ вашей деревни? И прекрасно, и очень кстати! Я смѣло могу поручить тебѣ охраненіе этого учрежденія, то есть ты долженъ гонять отсюда ребятишекъ, когда они соберутся, разсядутся и станутъ стирать краску, или разъиграются на горкѣ въ лунку и орлянку. Смотри же, мой милый, помни, какая отвѣтственность лежитъ на тебѣ. Эта отвѣтственность, въ твои лѣта, дѣлаетъ тебѣ великую честь. Если что нибудь будетъ испорчено, ты отвѣтишь за это,-- понимаешь? ты не подумай, что я поручаю тебѣ это отъ себя, нѣтъ, мой другъ! я передаю тебѣ приказаніе сквайра. Вотъ что значитъ быть образцовымъ-то мальчикомъ! Ай да мастеръ Ленни!
   Вмѣстѣ съ этимъ мистеръ Стирнъ медленно отправился сдѣлать визитъ двумъ молодымъ щенкамъ, вовсе неподозрѣвавшимъчто онъ далъ обѣщаніе владѣтелю ихъ въ тотъ же вечеръ обрубить имъ хвосту и уши. Хотя немного можно насчитать порученій, которыя были бы для Ленни тягостнѣе порученія быть блюстителемъ деревенскаго исправительнаго учрежденія, такъ какъ оно видимо клонилось къ тому, чтобы сдѣлать Ленни Ферфилда несноснымъ въ глазахъ его сверстниковъ, но Ленни Ферфилдъ не былъ до такой степени безразсуденъ, чтобы показать малѣйшее неудовольствіе или огорченіе. Все дурное рѣдко, или, лучше сказать, никогда не остается безъ наказанія. Законъ кладетъ преграду коварнымъ умысламъ всякаго Стирна: онъ уничтожаетъ западни, разставленныя завистью и злобой, и, по возможности, для каждаго очищаетъ дорогу жизни отъ колючаго тернія; иначе какого бы труда стоило безсильному человѣку пройти по этой дорогѣ и достичь конца ея безъ царапины, безъ язвы!
  

ГЛАВА IX.

   Карточный столъ давно уже приготовленъ въ гостиной господскаго дома Гэзельдена, а маленькое общество все еще оставалось за чайнымъ столомъ, въ глубокой ниши огромнаго окна, которая въ размѣрахъ своихъ поглотила бы, кажется, лондонскую гостиную умѣренной величины. Прекрасный лѣтній мѣсяцъ разливалъ по зеленой муравѣ такой серебристый блескъ, высокія, густыя деревья бросали такую спокойную тѣнь, цвѣты и только что скошенная трава наполняла воздухъ такимъ пріятнымъ благоуханіемъ, что затворить окна, опустить занавѣски и освѣтить комнаты не тѣмъ небеснымъ свѣтомъ, которымъ освѣщалась вся природа, было бы явной насмѣшкой надъ поэзіей жизни, о чемъ не рѣшался даже намекнуть и капитанъ Бернэбесь, для котораго вистъ въ городѣ составлялъ дѣльное занятіе, а въ деревнѣ -- пріятное развлеченіе, или лучше сказать, увеселеніе. Сцена за стѣнами дома Гэзельдена, освѣщенная свѣтлымъ сіяніемъ луны, дышала прелестью свойственною мѣстности, окружающей тѣ старинныя деревенскія резиденціи англійскихъ лордовъ, въ наружности которыхъ хотя и сдѣланы нѣкоторыя измѣненія, сообразныя съ требованіями и вкусомъ нынѣшняго вѣка, но которыя до сей поры еще сохранили свой первоначальный характеръ: вы видите здѣсь, налѣво отъ дома, бархатный лугъ, испещренный большими цвѣтными куртинами, окаймленный кустами сирени, ракитника и пышной розы, отъ которыхъ долетало до васъ сладкое благоуханіе; тамъ, направо, по ту сторону низко выстриженныхъ тисовъ, разстилался другой зеленый лугъ, назначенный для гимнастическихъ игръ, по срединѣ котораго мелькали бѣлыя колонны лѣтней бесѣдки, построенной въ голландскомъ вкусѣ, во времена Вильяма III. Наконецъ, передъ главнымъ фасадомъ зданія, широкій лугъ, какъ гладкій, пушистый зеленый коверъ, далеко разстилался отъ дома и сливался съ мрачною тѣнью густого, волнистаго парка, окаймленнаго рядомъ незыблемыхъ кедровъ. Сцена внутри зданія, при тихомъ, спокойномъ мерцаніи той же луны, не менѣе того характеризовала жилища людей, которыхъ нѣтъ въ другихъ земляхъ, и которые теряютъ уже эту, такъ сказать, природную особенность въ своемъ отечествѣ. Вы видите здѣсь толстаго провинціяла-джентльмена,-- но отнюдь не въ строгомъ смыслѣ провинціала: нѣтъ! вы видите здѣсь джентльмена, который рѣдко, очень рѣдко оставляетъ свое помѣстье, который успѣлъ смягчить нѣсколько грубыя привычки, свыкнуться съ требованіями просвѣщеннаго вѣка и совершенно отдѣлиться отъ обыкновеннаго спортсмена или фермера,-- во все еще джентльмена простого и даже грубаго, который ни за что не отдаетъ преимущества гостиной предъ старинной залой, и у котораго на столѣ, вмѣсто "Твореній Фокса" и "Лѣтописей Бекера", не лежатъ книги, вышедшія въ свѣтъ не далѣе трехъ мѣсяцевъ назадъ, который не покинулъ еще предразсудковъ, освѣщенныхъ глубокой стариной,-- предразсудковъ, которые, подобно сучьямъ въ его наслѣдственной дубовой мебели, скорѣе придаютъ красоту слоямъ дерева, но отнюдь не отнимаютъ ere крѣпости. Противъ самого окна, до тяжелаго карниза, высился огромный каминъ, съ темными, полированнымя украшеніями, на которыхъ игралъ отблескъ луны. Широкіе, довольно неуклюжіе, обтянутые ситцемъ диваны и скамейки временъ Георга III представляли рѣзкій контрастъ съ разставленными между ними дубовыми стульями съ высокими спинками, которые должно отнести къ болѣе отдаленнымъ временамъ, когда лэди въ фижмахъ и джентльмены въ ботфортахъ не были еще знакомы съ тѣмъ комфортомъ и удобствами домашней жизни, которыми наслаждаемся мы въ вѣкъ просвѣщенія. Стѣны, изъ гладкихъ, свѣтлыхъ дубовыхъ панелей, были увѣшаны фамильными портретами, между которыми мѣстами встрѣчались баталическія картины и картины фламандской школы, показывающія, что прежній владѣтель не былъ одаренъ вкусомъ исключительно къ одному роду живописи. Вблизи камина стояло открытое фортепьяно; длинный и низенькій книжный шкафъ, въ самомъ отдаленномъ концѣ комнаты, спокойной улыбкой своей дополнялъ красоту сцены. Этотъ шкафъ заключалъ въ себѣ то, что называлось въ ту пору "дамской библіотекой", и именно: коллекцію книгъ, основаніе которой положено, блаженной памяти, бабушкой сквайра. Покойница его мать, имѣвшая большее расположеніе къ легкимъ литературнымъ произведеніямъ, довершила предпринятое бабушкой, такъ что нынѣшней мистриссъ Гэзельденъ оставалось сдѣлать весьма немного прибавленій, и то изъ одного только желанія имѣть въ домѣ лишнія книги. Мистриссъ Гэзельденъ не была большой охотницей до чтенія, а потому она ограничивалась подпискою на одинъ только клубный журналъ. Въ этой дамской библіотекѣ назидательныя сочиненія, пріобрѣтенныя мистриссъ Гэзельденъ-бабушкой, стояли въ странномъ сближеніи съ романами, купленными мистриссъ Гэзельденъ-матушкой, Но не безпокойтесь: эти романы, несмотря на такія заглавія, какъ, напримѣръ, "Пагубныя слѣдствія чувствительности", "Заблужденія сердца", и проч., были до такой степени невинны, что я сомнѣваюсь, могли ли ближайшіе сосѣди ихъ сказать о нихъ что нибудь предосудительное.
   Попугай дремлющій на своей насѣсти, золотыя рыбки, спавшія крѣпкимъ сномъ въ хрустальной вазѣ, двѣ-три собаки на коврѣ и Флимси, миссъ Джемимы любимая болонка, свернувшаяся въ мячикъ на самомъ мягкомъ диванѣ, рабочій столъ мистриссъ Гэзельденъ, въ замѣтномъ безпорядкѣ, какъ будто мистриссъ Гэзельденъ недавно сидѣла за нимъ, "Лѣтописи Сентъ-Джемса", свисшія съ маленькой пульпитры, поставленной подлѣ кресла сквайра, высокій экранъ, обтянутый тисненой кожей съ золотыми узорами, которымъ прикрывался карточный столъ,-- всѣ эти предметы, разсѣянные по комнатѣ, довольно большой, чтобъ заключать ихъ въ себѣ и не показывать виду, что она стѣснена ими, представляли множество мѣстъ, на которыхъ взоръ, отвлеченный отъ міра природы къ домашнему быту человѣка, могъ остановиться съ удовольствіемъ.
   Но посмотрите: капитанъ Бернэбесъ, подкрѣпленный четвертой чашкой чаю, собрался окончательно съ духомъ и рѣшился шепнуть мистриссъ Гэзельденъ, что мистеръ Дэль скучаетъ въ ожиданіи виста. Мистриссъ Гэзельденъ взглянула на мистера Дэля и улыбнулась, сдѣлала сигналъ Бернэбесу, а вслѣдъ за тѣмъ раздался призывный звонокъ, внесли свѣчи въ комнату, опустили занавѣси, и черезъ нѣсколько минутъ вокругъ ломбернаго стола образовалась группа. Самые лучшіе изъ насъ подвержены человѣческимъ слабостямъ; эта истина не новая, но, несмотря на то, люди забываютъ о ней въ повседневной жизни, и смѣю сказать, что изъ среды нашей найдутся весьма многіе, которые, въ этотъ самый моментъ, весьма благосклонно помышляютъ о томъ, что моему деревенскому пастору не слѣдовало бы, по настоящему, играть въ вистъ. На это могу я сказать только, что "каждый смертный имѣетъ свою исключительную слабость", отъ которой онъ часто не только не старается избавиться, но, напротивъ, съ его вѣдома и согласія, она становится его любимой слабостью и развивается въ немъ. Слабость мастера Дэля заключалась въ привязанности къ висту. Мистеръ Дэль поступилъ въ пасторы, правда, не такъ давно, но все же въ ту пору, когда церковнослужители принимали этотъ санъ гораздо свободнѣе, чѣмъ нынѣ. Старый пасторъ того времени игралъ въ вистъ и не видѣлъ въ этомъ ничего предосудительнаго. Въ игрѣ мистера Дэля обнаруживались, впрочемъ, такіе поступки, которые, по всей справедливости, слѣдовало бы поставить ему въ вину. Во первыхъ, онъ игралъ не для одного только развлеченія и не для того, чтобъ доставить удовольствіе другимъ: нѣтъ! онъ находилъ особое удовольствіе въ игрѣ, онъ радовался случаю поиграть, онъ углублялся въ игру,-- короче сказать, не могъ смотрѣть на игру равнодушно. Во вторыхъ, лицо его принимало печальное выраженіе, когда, по окончаніи игры, приходилось ему вынимать шиллинги изъ кошелька, и онъ чрезвычайно былъ доволенъ, когда клалъ въ свой карманъ чужіе шиллинги. Наконецъ, по одному изъ тѣхъ распоряженій, весьма обыкновенныхъ въ супружеской четѣ, имѣющей обыкновеніе играть, въ карты за однимъ и тѣмъ же столомъ, мистеръ и мистриссъ Гэзельденъ дѣлались безсмѣнными партнёрами, между тѣмъ какъ капитанъ Бернэбесъ, игравшій съ почестью и выгодой въ домѣ Грагама, по необходимости становился партнёромъ мистера Дэля, въ свою очередь игравшаго весьма основательно. Такъ что, по строгой справедливости, эту игру нельзя было назвать настоящей игрой, въ соединеніи двухъ знатоковъ своего дѣла противъ неопытной четы. Правда, мистеръ Дэль усматривалъ несоразмѣрность силъ двухъ борющихся сторонъ и часто дѣлалъ предложеніе или перемѣнить партнёровъ, или оказать нѣкоторыя снисхожденія слабой сторонѣ, но предложенія его всегда отвергались.
   Весьма удивительнымъ и чрезвычайно страннымъ кажется для каждаго то различіе, съ которымъ вистъ дѣйствуетъ на расположеніе духа. Нѣкоторые утверждаютъ, что это зависитъ отъ различія характеровъ; но это неправда. Мы часто видимъ, что люди, одаренные прекраснѣйшимъ характеромъ, дѣлаются за вистомъ людьми самыми несносными, между тѣмъ какъ люди несносные, брюзгливые, своенравные переносятъ свои проигрыши и неудачи въ вистѣ со стоицизмомъ Эпиктета. Это въ особенности замѣтно обнаруживалось въ контрастѣ между представляемыми нами соперниками. Сквайръ, считавшійся во всемъ округѣ за человѣка самаго холерическаго темперамента, лишь только садился за вистъ, противъ свѣтлаго лица своей супруги, какъ дѣлался самымъ милымъ, самымъ любезнымъ человѣкомъ, какого едва ли можно представить. Вы никогда не услышите, чтобы эти плохіе игроки бранили другъ друга за такія ошибки, которыя въ вистѣ считались непростительными; напротивъ того, потерявъ игру съ четырьмя онёрами на рукахъ, они упрекали другъ друга однимъ только чистосердечнымъ смѣхомъ. Все, что говорено было съ ихъ стороны касательно игры, заключалось въ слѣдующихъ словахъ: "Помилуй, Гэрри, какіе у тебя маленькіе козыри!" Или: "Ахъ, Гэзельденъ, возможно ли такъ играть! они успѣли сдѣлать три леве, а ты все время держалъ на рукахъ туза козырей! Ха, ха, ха!"
   При подобныхъ случаяхъ Бернэбесъ, съ непритворной радостью, какъ олицетворенное эхо, повторялъ звука сквайра и мистриссъ Гэзельденъ: "Ха, ха, ха!"
   Не такъ велъ себя за вистомъ мистеръ Дэль. Онъ съ такимъ напряженнымъ вниманіемъ слѣдилъ за игрой, что даже ошибка его противниковъ тревожила его. И вы можете услышать, какъ онъ, возвысивъ голосъ, дѣлалъ жесты съ необыкновенной ажитаціей, выставляя весь законъ игры, ссылаясь на трактаты виста и приводя въ свидѣтели панять и здравый разсудокъ, возставалъ противъ ошибокъ въ игрѣ. Но потокъ краснорѣчія мистера Дэля еще болѣе возбуждалъ веселость пастора и мистриссъ Гэзельденъ. Въ то время, какъ эти четыре особы занимались вистомъ, мистриссъ Дэль, явившаяся, несмотря на головную боль, вмѣстѣ съ своимъ супругомъ, сидѣла на диванѣ подлѣ миссъ Джемимы, или, вѣрнѣе сказать, подлѣ собачки миссъ Джемимы, которая заняла уже самую середину дивана и скалила зубы при одной мысли, что ее потревожатъ. Пасторъ Франкъ, за особымъ столомъ, отъ времени до времени бросалъ самодовольный взглядъ на бальные башмаки, или любовался каррикатурами Гилроя, которыми маменька снабдила его для умственныхъ его потребностей. Мистриссъ Дэль, въ душѣ своей, любила миссъ Джемиму лучше, чѣмъ любила ее мистриссъ Гэзельденъ, которую она уважала и боялась, несмотря мы то, что большую честь юныхъ лѣтъ провели онѣ вмѣстѣ и что по съ пору продолжали называть иногда другъ друга Гэрри и Корри. Впрочемъ, эти нѣжныя уменьшительныя имена принадлежать въ разряду словъ "моя милая", "душа моя" и между дамами употребляются весьма рѣдко,-- развѣ только въ тѣ счастливыя времена, когда, не обращая вниманія на законы, предписанные приличіемъ, онѣ рѣшаются пощипать другъ друга. Мистриссъ Дэль все еще была весьма хорошенькая женщина, тамъ какъ и мистриссъ Гэзельденъ была весьма прекрасная женщина. Мистриссъ Дэль умѣла рисовать водяными красками и пѣть, умѣла дѣлать изъ папки различныя коробочки и называлась "элегантной, благовоспитанной женщиной". Мистриссъ Гэзельденъ превосходно сводила счеты сквайра, писала лучшія части его писемъ, держала обширное хозяйство въ отличномъ порядкѣ и заслужила названіе "прекрасной, умной, образованной женщины". Мистриссъ Дэль часто подвержена была головнымъ болямъ и разстройству нервной системы; мистриссъ Гэзельденъ oтъ роду не страдала ни головными болями, ни нервами. Мистриссъ Дэль, отзываясь о мистриссъ Гэзельденъ, говорила: "Гарри никому не дѣлаетъ вреда, но мнѣ крайне не нравится ея мужественная осанка". Въ свою очередь, и мистриссъ Гэзельденъ отзывалась о мистриссъ Дэль такимъ образомъ: "Кэрри была бы доброе созданіе еслибъ только не чванилась такъ много." Мистриссъ Дэль говорила, что мистриссъ Гэзельденъ какъ будто нарочно создана затѣмъ, чтобъ бытъ женою сквайра; а мистриссъ Гэзельденъ говорила, что "мистриссъ Дэль была единственная особа въ мірѣ, которой слѣдовало бытъ женой пастора." Когда Карри разговаривала о Гарри съ третьимъ лицомъ, то обыкновенно обозначала ее такъ: "милая мистриссъ Гэзельденъ". А когда Гарри отзывалась случайно о Кэрри, то называла ее: "бѣдная мистриссъ Дэль". Теперь читатель, вѣроятно, догадывается, почему мистриссъ Гэзельденъ называла мистриссъ Дэль "бѣдной",-- по крайней мѣрѣ долженъ догадаться, сколько я полагаю. Это слово принадлежало къ тому разряду словъ въ женскомъ словарѣ, которыя можно назвать "темными значеніями". Объяснять эти значенія -- дѣло большой трудности; скорѣе можно показать на самомъ дѣлѣ ихъ употребленіе.
   -- А у васъ, Джемима, право, премиленькая собачка! сказала мистриссъ Дэль, вышивавшая шолкомъ слово "Каролина", на каемкѣ батистоваго носового плотка, и потомъ, подвинувшись немного подальше отъ миленькой собачки, присовокупила: -- и онъ, вѣрно, не кусается... вѣдь онъ не укуситъ меня?
   -- О, нѣтъ, помилуйте! отвѣчала миссъ Джемима, пожалуста, произнесла она шопотомъ, съ особенной довѣренностью: -- не говорите онъ: эта собачка -- лэди!
   -- О! сказала мистриссъ Дэль, отодвигаясь еще дальше, какъ будто это признаніе еще болѣе усиливало ея опасенія.
   Миссъ Джимима. Скажите, видѣли ли вы въ газетахъ объявленія о нарушеніи даннаго обѣщанія вступить въ законный бракъ? И кто же нарушилъ это обѣщаніе? шестидесяти-лѣтній старикашка! Нѣтъ, даже самыя лѣта не могутъ исправить мужчинъ. И когда подумаешь, что конецъ человѣческому роду приближается, что....
   Мистриссъ Дэль (торопливо прерывая, потому что всякій другой конекъ миссъ Джемимы она предпочитать этому траурному, на которомъ Джемима приготовляется опередить похороны всей вселенной). Но, душа моя, оставимъ этотъ разговоръ. Вы знаете, что мистеръ Дэль имѣетъ по этому предмету свои собственныя мнѣнія, а мнѣ, какъ женѣ его (эти три слова произносятся съ улыбкой; на ланитахъ мистриссъ Дэль образуется ямочка, которая въ прелести своей нисколько не уступаетъ тремъ ямочкамъ миссъ Джемимы, а напротивъ того, выигрываютъ гораздо больше), мнѣ должно соглашаться съ нимъ.
   Миссъ Джемима (съ горячностью) Но позвольте! вѣдь это ясно какъ день; стоитъ только вглядѣться....
   Мистриссъ Дэль (игриво опуская руку на колѣни миссъ Джемимы). Прошу васъ, объ этомъ больше ни слова! Скажите лучше, что вы думаете объ арендаторѣ сквайра, который поселился въ казино,-- о синьорѣ Риккабокка? Не правда ли, вѣдь это очень интересная особа?
   Миссъ Джемима. Интересная! но ужъ никакъ не для меня. Интересная! Скажите, что же находите вы въ немъ интереснаго?
   Мистриссъ Дэль молчитъ, ворочаетъ въ своихъ хорошенькихъ, бѣленькихъ ручкахъ батистовый платокъ и, повидимому, разсматриваетъ букву Р въ словѣ Каролина.
   Миссъ Джимима (полу-шутливымъ полусерьёзнымъ тономъ). Почему же онъ интересенъ? Признаться сказать, я почти еще не видала его; говорятъ, что онъ куритъ трубку, никогда не ѣстъ и, въ добавокъ, безобразенъ до-нельзя.
   Мистриссъ Дэль. Безобразенъ! кто вамъ сказалъ? Неправда. У него прекрасная голова, совершенно какъ у Данта.... Но что значитъ красота?
   Миссъ Джемима. Весьна справедливо; и въ самомъ дѣлѣ, что значитъ красота? Да, я думаю, какъ вы говорите, въ немъ есть что-то интересное. Онъ кажется такимъ печальнымъ; но, можетъ статься, это потому, что онъ бѣденъ.
   Мистриссъ Дэль. Для меня удивительно, право, какимъ образомъ можно обращать вниманіе на этотъ недостатокъ въ особѣ, которую любишь. Чарльзъ и я были очень, очень бѣдны до сквайра....
   Мистриссъ Дэль остановилась на этомъ словѣ, взглянула на сквайра и въ полъ-голоса произнесла благословеніе, теплота котораго вызвала слезы на ея глаза.
   -- Да, продолжала она, послѣ минутнаго молчанія: -- мы были очень бѣдны; но, при всей! нашей бѣдности, мы были счастливы, за что болѣе должна благодарить я Чарльза, а не себя....
   И слезы снова затуманили свѣтлые, живые глазки маленькой женщины, въ то время, какъ она нѣжно взглянула на супруга, котораго брови мрачно нахмурились надъ дурной сдачей картъ.
   Миссъ Джемима. Знаете, что я скажу вамъ; вѣдь одни только мужчины считаютъ деньги за источникъ всякаго благополучія. Въ моихъ глазахъ джентльменъ нисколько не долженъ терять уваженія, хотя онъ и бѣденъ.
   Мистриссъ Дэль. Удивляюсь, право, почему сквайръ такъ рѣдко ириглашаетъ къ себѣ синьора Риккабокка. Знаете, вѣдь это настоящая находка!
   При этихъ словахъ, за ломбернымъ столомъ раздался голосъ сквайра.
   -- Кого, кого я долженъ приглашать почаще, скажите-ка мнѣ, мистриссъ Дэль?
   Мистеръ Дэль дѣлаетъ нетерпѣливое возраженіе.
   -- Оставьте ихъ, сквайръ; играйте, пожалуста; я хожу съ дамы бубенъ -- не угодно ли вамъ крыть?
   Сквайръ. Я бью вашу даму козыремъ. Мистриссъ Гэзельденъ, берите взятку.
   Мистеръ Дэль. Позвольте, позвольте! вы бьете мои бубны козыремъ?
   Капитанъ Бэрнебесъ (торжественно). Взятка закрыта. Извольте ходить, сквайръ.
   Сквайръ. Король бубенъ!
   Мистриссъ Гэзельденъ. Помилуй! Гэзельденъ! что ты дѣлаешь? какая явная, непростительная ошибка! ха, ха, ха! Крыть даму бубенъ козыремъ -- и въ ту же минуту ходитъ съ короля бубенъ. Вотъ что называется разсѣянность!
   Голосъ мистера Дэля возвышается; но его покрываетъ громкій смѣхъ противниковъ и звучный голосъ капитана, которымъ онъ восклицаетъ:
   -- Мы прибавляемъ три къ нашему счету! игра!
   Сквайръ (отирая глаза). Нѣтъ, Гэрри, теперь ужь не воротишь. Приготовь, пожалуста, карты за меня!... Кого же я долженъ приглашать сюда, мистриссъ Дэль? (Начиная сердиться). Я первый разъ слышу, что гостепріимство Гэзельдена навлекаетъ на себя упрекъ.
   Мистриссъ Дэль. Извините, милостивый государь, вы знаете пословицу: кто подслушиваетъ....
   Сквайръ (съ неудовольствіемъ). Что это значитъ? Съ тѣхъ поръ, какъ поселился здѣсь этотъ Монсиръ, я ничего больше не слышу кромѣ пословицъ. Сдѣлайте одолженіе, сударыня, говорите яснѣе.
   Мистриссъ Дэль (немного разгнѣванная такимъ возраженіемъ). Объ этомъ-то Монсирѣ, какъ вы называете его, я и говорила.
   Сквайръ. Какъ! о Риккабокка?!
   Мистриссъ Дэль (стараясь поддѣлаться подъ чистое итальянское произношеніе). Да, о синьорѣ Риккабокка.
   Сквайръ (пользуясь промежуткомъ времени, допущеннымъ капитаномъ для соображенія). Мистриссъ Дэль, въ этомъ прошу меня не винить. Я звалъ къ себѣ Риккабокка, съ временъ незапамятныхъ. Но, вѣроятно, я не понутру этимъ господамъ иноземцамъ: онъ не изволилъ пожаловать къ намъ. Вотъ все, что я знаю.
   Между тѣмъ капитанъ Бэрнебесъ, которому наступила очередь готовить карты, тасуетъ ихъ, для побѣдной игры, заключающей роберъ, такъ осторожно и такъ медленно, какъ поступалъ, можетъ быть, одинъ только Фабій при выборѣ позиціи для своей арміи. Сквайръ встаетъ съ мѣста, чтобъ расправить свои ноги, но въ эту минуту вспоминаетъ объ упрекѣ, сдѣланномъ его гостепріимству, и обращается къ женѣ.
   -- Завтра, Гэрри, напиши ты сама этому Риккабокка и попроси его провести съ нами денька три.... Слышите, мистриссъ Дэль, мое распоряженіе?
   -- Слышу, слышу, отвѣчала мистриссъ Дэль, закрывая уши руками: этимъ она хотѣла замѣтить сквайру, что онъ говорилъ слишкомъ громко.-- Пощадите меня, сэръ! вспомните, какое я слабонервное созданіе.
   -- Прошу извинить меня, проворчалъ мистеръ Гэзельденъ.
   И вмѣстѣ съ тѣмъ онѣ обратился къ сыну, который, соскучившись разсматривать каррикатуры, притащилъ на столъ огромный фоліянтъ -- "Исторію Британскихъ Провинцій", единственную шагу въ домашней библіотекѣ, которую сквайръ цѣнитъ выше всѣхъ другихъ, и которую онъ обыкновенно держалъ подъ замкомъ, въ своемъ кабинетѣ, вмѣстѣ съ книгами, трактующими о сельскомъ хозяйствѣ, и управительскими счетами.. Сквайръ, уступая въ тотъ день просьбѣ капитана Гиджинботэма, весьма неохотно вынесъ эту книгу въ гостиную. Надобно замѣтить, что Гиджинботэмы -- старинная саксонская фамилія, чему служитъ очевиднымъ доказательствомъ самое названіе ея -- имѣли нѣкогда обширныя помѣстья въ той же провинціи, гдѣ находилось помѣстье Гэзельденъ; и капитанъ, при каждомъ посѣщеніи Гэзельденъ-Голла, поставилъ себѣ въ непремѣнную обязанность заглянуть, съ позволенія хозяина дома, въ "Исторію Британскихъ Провинцій", собственно съ той цѣлью чтобъ освѣжить свои взоры и обновить чувство гордости при воспоминаніи о томъ высокомъ мѣстѣ, какое занимали въ обществѣ его предки. Это удовольствіе доставляла ему слѣдующая статья въ помянутой исторіи: "Налѣво отъ деревни Дундеръ, въ глубокомъ оврагѣ, на прекрасномъ мѣстоположеніи, находятся Ботэмъ-Голлъ, резиденція старинной фамиліи Гиджинботэмъ, какъ она обыкновенно нынѣ именуется. Изъ документовъ здѣшней провинціи и судя по различнымъ преданіямъ, оказывается, что первоначально эта фамилія называлась Гиджесъ и продолжала называться такъ до тѣхъ поръ, пока резиденція ихъ не основалась въ Ботэмѣ. Совокупивъ эти два названія, фамилія Гиджесъ стала именоваться Гиджесъ-Инботэмъ и уже съ теченіемъ времени, а равно уступая принятому въ простонародьи обыкновенію коверкать собственныя имена, измѣнилась въ Гиджинботэмъ."
   -- Эй, Франкъ! ты подбираешься, кажется, къ моей исторіи! вскричалъ сквайръ.-- Мистриссъ Гэзельденъ, вы не замѣчаете, что онъ взялъ мою исторію!
   -- Ну что же, Гэзельденъ, пускай его! теперь и ему пора узнать что нибудь о нашей провинціи.
   -- И что нибудь объ исторіи, замѣтилъ мистеръ Дэль.
   Франкъ. Увѣряю васъ, сэръ, я буду остороженъ съ вашей книгой. Въ настоящую минуту она сильно интересуетъ меня.
   Капитанъ (опуская колоду картъ для съемки). Не хочешь ли ты взглянуть на 706 страницу, гдѣ говорится о Ботэмъ-Голлѣ? э?
   Франкъ. Нѣтъ; мнѣ хочется узнать, далеко отсюда ли помѣстья мистера Десди, до Рудъ-Гола. Вы вѣдь знаете, мама?
   -- Не могу сказать, чтобы знала, отвѣчала мистриссъ Гээельденъ.-- Лесли не принадлежитъ къ нашей провинціи, а притомъ же Рудъ лежитъ отъ насъ въ сторону, гдѣ-то очень далеко.
   Франкъ. Почему же они не принадлежатъ къ нашей провинціи?
   Мистриссъ Гэзельденъ. Потому, мнѣ кажется, что они хоть бѣдны, но горды: вѣдь это старинная фамилія.
   Мистеръ Дэль (подъ вліяніемъ нетерпѣнія, постукиваетъ по столу). Ахъ, какъ не кстати! заговорили о старинныхъ фамиліяхъ въ то время, какъ карты уже съ полчаса, какъ стасованы.
   Капитанъ Бэрнебесъ. Не угодно ли вамъ, сударыня, снять за вашего партнёра?
   Скаайръ (съ задумчивымъ видамъ слушавшій разспросы Франка). Къ чему ты хочешь знать, далеко ли отсюда до Рудъ-Голла?
   Франкъ (довольно нерѣшительно). Къ тому, что Рандаль Лесли отправился туда на всѣ каникулы.
   Мистеръ Дэль. Мистеръ Гэзельденъ! ваша супруга сняла за васъ. Хотя этого и не должно бы допускать; но дѣлать нечего. Не угодно ли вамъ садиться и играть, если только вы намѣрены играть.
   Сквайръ возвращается къ столу, и черезъ нѣсколько минутъ игра рѣшается окончательнымъ пораженіемъ Гэзельденовъ, чему много способствовали тонкія соображенія и неподражаемое искусство капитана. Часы бьютъ десять; лакеи входятъ съ подносомъ: сквайръ сосчитываетъ свой проигрышъ и проигрышъ жены, и въ заключеніе всего капитанъ и мистеръ Дэль дѣлятъ между собою шестнадцать шиллинговъ.
   Сквайръ. Надѣюсь, мистеръ Дэль, теперь вы будете повеселѣе. Вы отъ насъ такъ много выигрываете, что, право, можно содержать на эти деньги экипажъ и четверку лошадей.
   -- Какой вздоръ! тихо произнесъ мистеръ Дэль.-- Знаете ли, что къ концу года у меня отъ вашего выигрыша не останется ни гроша?
   И дѣйствительно, какъ ни мало правдоподобно казалось подобное признаніе, но оно было справедливо, потому что мистеръ Дэль обыкновенно дѣлилъ свои неожиданныя пріобрѣтенія на три части: одну треть онъ дарилъ мистриссъ Далъ на булавки; что дѣлалось съ другой третью, въ этомъ онъ никогда не признавался даже своей дражайшей половинѣ, а извѣстно было, впрочемъ, что каждый разъ, какъ только онъ выигрывалъ семь съ половиною шиллинговъ, полъ-кроны, въ которой онъ никому не давалъ отчета, и которой никто не могъ учесть, отправлялась прямехонько въ приходскую кружку для бѣдныхъ,-- между тѣмъ какъ остальную треть мистеръ Дэль удерживалъ себѣ. Но я нисколько не сомнѣваюсь, что въ концѣ года и эти деньги такъ же легко переходили къ бѣднымъ, какъ и тѣ, которыя были опушены въ кружку.
   Все общество собралось теперь вокругъ подноса, исключая одного Франка, который, склонивъ голову на обѣ руки и погрузивъ пальцы въ свои густые волосы, все еще продолжалъ разсматривать географическую карту, приложенную къ "Исторіи Британскихъ Провинцій".
   -- Франкъ, сказалъ мистеръ Гэзельденъ: -- я еще никогда не замѣчалъ въ тебѣ такого прилежанія.
   Франкъ выпрямился и покраснѣлъ: казалось, ему стыдно стало, что его обвиняютъ въ излишнемъ прилежаніи.
   -- Скажи, пожалуста, Франкъ, продолжалъ мистеръ Гэзельденъ, съ нѣкоторымъ замѣшательствомъ, которое особенно обнаруживалось въ его голосѣ: -- скажи, пожалуста, что ты знаешь о Рандалѣ Лесли?
   -- Я знаю, сэръ, что онъ учится въ Итонѣ.
   -- Въ какомъ родѣ этотъ мальчикъ? спросила мистриссъ Гэзельденъ.
   Франкъ колебался: видно было, что онъ дѣлалъ какія-то соображенія,-- и потомъ отвѣчалъ:
   -- Говорятъ, что онъ самый умный мальчикъ во всемъ заведеніи. Одно только нехорошо: онъ ведетъ, себя какъ саперъ.
   -- Другими словами, возразилъ мистеръ Дэль, съ приличною особѣ своей важностью: онъ оченъ хорошо понимаетъ, что его послали въ школу учить свои уроки, и онъ учитъ ихъ. Вы называете это сапернымъ искусствомъ, а я называю исполненіемъ своей обазанности. Но скажите на милость, кто и что такое этотъ Рандаль Лесли, изъ за котораго вы, сквайръ, по видимому, такъ сильно встревожены?
   -- Кто и что онъ такое? повторилъ сквайръ, сердитымъ тономъ.-- Вамъ извѣстно, кажется, что мистеръ Одлей Эджертонъ женился на миссъ Лесли, богатой наслѣдницѣ; слѣдовательно, этотъ мальчикъ приходится ей родственникъ. Правду сказать, прибавилъ сквайръ: -- онъ и мнѣ довольно близкій родственникъ, потому что бабушка его носила нашу фамилію. Но все, что я знаю объ этихъ Лесли, заключается въ весьма немногомъ. Мистеръ Эджертонъ, какъ говорили мнѣ, не имѣя у себя дѣтей, послѣ кончины жены своей -- бѣдная женщина!-- взялъ молодого Рандаля на свое попеченіе, платитъ за его воспитаніе и, если я не ошибаюсь, усыновилъ его и намѣренъ сдѣлать своимъ наслѣдникомъ. Дай Богъ! дай Богъ! Франкъ и я, благодаря Бога, ни въ чемъ не нуждаемся отъ мистера Одлея Эджертона.
   -- Я вполнѣ вѣрю великодушію вашего брата къ родственнику своей жены, довольно сухо сказалъ мистеръ Дэль: -- я увѣренъ, что въ сердцѣ мистера Эджертона много благороднаго чувства.
   -- Ну что вы говорите! что вы знаете о мистерѣ Эджертонѣ! Я не думаю даже, чтобы вамъ когда нибудь доводилось говорить съ нимъ.
   -- Да, сказалъ мистеръ Дэль, покраснѣвъ и съ замѣтнымъ смущеніемъ:-- я разговаривалъ съ нимъ всего только разъ,-- и, замѣтивъ изумленіе сквайра, присовокупилъ: -- это было въ ту пору, когда я жилъ еще въ Лэнсмерѣ и, признаюсь, весьма непріятный предметъ нашего разговора имѣлъ тѣсную связь съ семействомъ одного изъ моихъ прихожанъ.
   -- Понимаю! одного изъ вашихъ прихожанъ въ Лэнсмерѣ -- одного изъ избирательныхъ членовъ, совершенно уничтоженнаго мистеромъ Одлеемъ Эджертономъ,-- уничтоженнаго послѣ всѣхъ безпокойствъ, которыя я принялъ на себя, чтобъ догавять ему мѣста. Странно, право, мистеръ Дэль, что до сихъ поръ вы ни разу не упомянули объ этомъ.
   -- Это вотъ почему, мой добрый сэръ, сказалъ мистеръ Дэль, понижая свой голосъ и мягкимъ тономъ выражая кроткій упрекъ:-- каждый разъ, какъ только заговорю я о мистерѣ Эджертонѣ, вы, не знаю почему, всегда приходите въ сильное раздраженіе.
   -- Я прихожу въ раздраженіе! воскликнулъ сквайръ, въ которомъ гнѣвъ, такъ давно уже подогрѣваемый, теперь совершенно закипѣлъ: -- въ раздраженіе, милостивый государь! Вы говорите правду; по крайней мѣрѣ, я долженъ такъ думать. Какъ же прикажете поступать мнѣ иначе, мистеръ Дэль? Вы не знаете, что это тотъ самый человѣкъ, котораго я былъ представителемъ въ городскомъ совѣтѣ! человѣкъ, за котораго я стрѣлялся съ офицеромъ королевской службы и получилъ пулю въ правое плечо! человѣкъ, который за все это до такой степени былъ неблагодаренъ, что рѣшился съ пренебреженіемъ отозваться о поземельныхъ доходахъ... мало того: рѣшился явно утверждать, что въ земледѣльческомъ мірѣ не существовало бѣдствія въ ту несчастную годину, когда у меня самого раззорились трое самыхъ лучшихъ фермеровъ! человѣкъ, милостивый государь, который произнесъ торжественную рѣчь о замѣнѣ звонкой монеты въ нашей провинціи ассигнаціями и получилъ за эту рѣчь поздравленіе и одобрительный отзывъ. Праведное небо! Хороши же вы, мистеръ Дэль, если рѣшаетесь вступаться за такого человѣка. Я этого не зналъ! И послѣ этого извольте сберечь ваше хладнокровіе!-- Послѣднія слова сквайръ не выговорилъ, но прокричалъ, а, въ добавокъ къ грозному голосу, до такой степени нахмурилъ брови, что на лицѣ его отразилось раздраженіе, которымъ съ удовольствіемъ бы воспользовался хорошій артистъ для изображенія бьющагося Фитцгеральда.-- Я вамъ вотъ что скажу, мистеръ Дэль, если бъ этотъ человѣкъ не былъ мнѣ полубратъ, я бы непремѣнно вызвалъ его на дуэль. Мнѣ не въ первый разъ драться. У меня ужь была пуля въ правомъ плечѣ.... Да, милостивый государь! я непремѣнно вызвалъ бы его.
   -- Мистеръ Гэзельденъ! мистеръ Гэзельденъ! я трепещу за васъ! вскричалъ мистеръ Дэль, и, приложивъ губы къ уху сквайра, продолжалъ говорить что-то шопотомъ.-- Какой примѣръ показываете вы вашему сыну! Вспомните, если изъ него выйдетъ современемъ дуэлистъ, то вините въ этомъ одного себя.
   Эти слова, по видимому, охладили гнѣвъ мистера Гэзельдена.
   -- Вы сами вызвали меня на это, сказалъ онъ, опустился въ свое кресло и носовымъ платномъ началъ навѣвать за лицо свое прохладу.
   Мистеръ Дэль видѣлъ, что, перевѣсъ былъ на его сторонѣ, и потому, нисколько не стѣсняясь и притомъ весьма искусно, старался воспользоваться этимъ случаемъ.
   -- Теперь, говорилъ онъ: -- когда это совершенно въ вашей волѣ и власти, вы должны оказать снисхожденіе и ласки мальчику, котораго мистеръ Эджертонъ, изъ уваженія къ памяти своей жены, принялъ подъ свое покровительство,-- вашему родственнику, который въ жизни своей не сдѣлалъ вамъ оскорбленіе,-- мальчику, котораго прилежаніе въ наукахъ служитъ вѣрнымъ доказательствомъ тому, что онъ можетъ быть превосходнымъ товарищемъ вашему сыну.-- Франкъ, мой милый (при этомъ мистеръ Дэль возвысилъ голосъ), ты что-то очень усердно разсматривалъ карту нашей провинціи: не хочешь ли ты сдѣлать визитъ молодому Лесли?
   -- Да, я бы хотѣлъ, отвѣчалъ Франкъ довольно робко: -- если только папа не встрѣтитъ къ тому препятствія.-- Лесли всегда былъ очень добръ ко мнѣ, несмотря, что онъ уже въ шестомъ классѣ и считается старшимъ во всей школѣ.
   -- Само собою разумѣется, сказала мистриссъ Гэзельденъ: -- что прилежный мальчикъ всегда питаетъ дружеское чувство къ другому прилежному мальчику; а хотя, Франкъ, ты проводишь свои каникулы совершенно безъ всякихъ занятій зато, я увѣрена, ты очень много потрудился въ школѣ.
   Мистриссъ Дэль съ изумленіемъ устремила глаза на мистриссъ Гэзельденъ.
   Мистриссъ Гэзельденъ отразила этотъ взглядъ съ неимовѣрной быстротой.
   -- Да, Кэрри, сказала она, кивая головой, вы вправѣ полагать, что Франкъ мой не умница; но по крайней мѣрѣ всѣ учители отзываются о немъ съ отличной стороны. На прошломъ полугодичномъ экзаменѣ онъ удостоился подарка.... Скажи-ка, Франкъ -- держи прямо голову, душа моя -- за что ты получилъ эту миленькую книжку?
   -- За стихи, мама, отвѣчалъ Франкъ, весьма принужденно.
   Мистриссъ Гэзельденъ (съ торжествующимъ видомъ). За стихи! слышите, Кэрри? за стихи!
   Франкъ. Да, за стихи! только не моего произведенія: для меня написать ихъ Лесли.
   Мистриссъ Гэзельденъ (съ выраженіемъ сильнаго упрека). О, Франкъ! получить подарокъ за чужіе труды -- это неблагородно.
   Франкъ (весьма простодушно). Вамъ, мама, все еще не можетъ быть такъ стыдно, какъ было стыдно мнѣ въ ту пору, когда мнѣ вручали этотъ подарокъ.
   Мистриссъ Дэль (хотя до этого нѣсколько и обиженная словами Гэрри, обнаруживаетъ теперь торжество великодушія надъ легонькой раздражительностью своего характера). Простите меня, Франкъ: я совсѣмъ иначе думала объ васъ. Ваша мама столько же должна гордиться вашими чувствами, сколько гордилась тѣмъ, что вы получили подарокъ.
   Мистриссъ Гэзельденъ обвиваетъ рукой шею Франка, обращается къ мистриссъ Дэль съ лучезарной улыбкой и потомъ вполголоса заводитъ съ своимъ сыномъ разговоръ о Рандалѣ Лесли. Въ это время Джемима подошла къ Кэрри и голосомъ, совершенно неслышнымъ для другихъ, сказала:
   -- А мы все-таки забываемъ бѣднаго мистера Риккабокка. Мистриссъ Гэзельденъ хотя и самое милое, драгоцѣнное созданіе въ мірѣ, но, къ несчастію, вовсе не имѣетъ способности приглашать къ себѣ людей. Какъ вы думаете, Кэрри, не лучше ли будетъ, если вы сами замолвите ему словечко?
   -- А почему бы вамъ самимъ не послать къ нему записочки? отвѣчала мистриссъ Дэль, закутываясь въ шаль: пошлите, да и только; и я между тѣмъ, безъ всякаго сомнѣнія, увижусь съ нимъ.
   -- Мой добрый другъ, вы, вѣроятно, простите дерзость моихъ словъ, сказалъ мистеръ Дэль, положивъ руку на плечо сквайра.-- Вы знаете, что я имѣю привычку допускать себѣ странныя вольности передъ тѣми, кого я искренно люблю и уважаю.
   -- Стоитъ ли объ этомъ говорятъ! отвѣтилъ сквайръ, и, бытъ можетъ, вопреки его желанія, на лицѣ его появилась непринужденная улыбка.-- Вы всегда поступаете по принятому вами правилу, и мнѣ кажется, что Франкъ долженъ прокатиться повидаться съ питомцемъ моего....
   -- Брата, подхватилъ мистеръ Дэль, заключивъ сентенцію сквайра такимъ голосомъ, который придавалъ этому милому слову такой сладостный, пріятный звукъ, что сквайръ хотя и приготовлялся, но не сдѣлалъ на это никакого возраженія.
   Мистеръ Дэль простился окончательно; но въ то время, какъ онъ проходилъ мимо капитана Бернэбеса, кроткое выраженіе лица его внезапно измѣнилось въ суровое.
   -- Не забудьте, капитанъ Гиджинботэмъ вашихъ ошибокъ въ игрѣ!
   Сказавъ это отрывисто, онъ величественно вышелъ изъ гостиной.
   Ночь была такая прелестная, что мистеръ Дэль и его жена, возвращаясь домой, сдѣлали маленькій détour по кустарникамъ, окружающимъ селеніе.
   Мистриссъ Дэль. Мнѣ кажется, я успѣла надѣлать въ этотъ вечеръ чрезвычайно много.
   Мистеръ Дэль (пробуждаясь отъ глубокой задумчивости). И въ самомъ дѣлѣ, Кэрри!-- да! у тебя это будетъ премиленькій платочекъ!
   Мистриссъ Дэль. Платочекъ! Ахъ, какіе пустяки! Я объ немъ и забыла въ эту минуту. Какъ ты думаешь, мой другъ, мнѣ кажется, что еслибъ судьба свела Джемиму и синьора Риккабокка вмѣстѣ, вѣдь они, право, были бы счастливы.
   Мистеръ Дэль. Еслибъ судьба свела ихъ вмѣстѣ!
   Мистриссъ Дэль. Ахъ, другъ мой, ты не хочешь понять меня; -- я говорю, что еслибъ мнѣ можно было сдѣлать изъ этого супружескую партію!
   Мистеръ Дэль. Кажется, этому не бывать. Я думаю, Риккабокка, давно уже обреченъ составить партію, но только не съ Джемимою.
   Мистриссъ Дэлъ (надменно улыбаясь). Посмотримъ, посмотримъ. Вѣдь за Джемимой, кажется, есть капиталъ въ четыре тысячи фунтовъ?
   Мистеръ Дэль (снова углубленный въ прерванныя размышленія). Да, да; мнѣ кажется.
   Мистриссъ Дэль. И, вѣроятно, на этотъ капиталъ наросли проценты, такъ что, по моему мнѣнію, въ настоящую пору у нея должно быть почти шесть тысячь фунтовъ!... Какъ ты думаешь, Чарльзъ? Ты опять задумался, мой другъ!...
  

ГЛАВА X.

   (Представляется на благоусмотрѣніе читателей письмо, написанное, будто бы, самой мистриссъ Газельденъ, на имя Риккабокка, въ казино, но въ самомъ-то дѣлѣ сочиненное и изданное миссъ Джемимой Гэзельденъ.)

"Милостивый государь!

   Для чувствительнаго сердца всегда должно быть мучительно сознаніе въ нанесенной скорби другому сердцу. Вы, милостивый государь (хотя я неумышленно, въ этомъ я совершенно увѣрена), причинили величайшую скорбь бѣдному мистеру Гэзельдену, мнѣ и вообще всему маленькому нашему кружку, жестоко уничтоживъ всѣ наши попытки познакомиться короче съ джентльменомъ, котораго мы такъ высоко почитаемъ. Сдѣлайте одолженіе, милостивый государь, удостойте насъ тѣмъ, что называется по французски amende honorable, и доставьте намъ удовольствіе посѣщеніемъ нашего дома на нѣсколько дней. Можемъ ли мы расчитывать на это посѣщеніе въ будущую субботу? мы обѣдаемъ въ шесть часовъ.
   "Свидѣтельствуя почтеніе отъ мистера и миссъ Джемимы Гэзельденъ, остаюсь уважающая васъ

Г. Г.

             "Гэзельденъ-Голлъ."
   Миссъ Джемима, бережно запечатавъ эту записку, которую мистриссъ Гэзельденъ весьма охотно поручила ей написать,-- лично понесла ее на конюшню, съ тѣмъ, чтобы сдѣлать груму приличныя наставленія насчетъ полученія отвѣта. Но въ то время, какъ она говорила объ этомъ съ лакеемъ, къ той же конюшнѣ подошелъ Франкъ, одѣтый къ поѣздкѣ верхомъ, съ большимъ противъ обыкновеннаго дендизмомъ. Громкимъ голосом онъ приказалъ вывести свою шотландскую лошадку и, выбравъ себѣ въ провожатые того же лакея, съ которымъ разговаривала миссъ Джемима -- это былъ расторопнѣйшій изъ всей конюшенной прислуги сквайра -- велѣлъ ему осѣдлать сѣраго иноходца и провожать его лошадку.
   -- Нѣтъ, Франкъ, сказала миссъ Джемима: -- вамъ нельзя взять Джоржа: вашъ папа хочетъ послать его съ порученіемъ. Вы можете взять Мата.
   -- Мата! сказалъ Франкъ, съ видимымъ неудовольствіемъ, и на это имѣлъ основательныя причины.
   Матъ былъ грубый старикъ, который завязывалъ свой шейной платокъ несноснымъ образомъ и всегда носилъ на сапогахъ огромныя заплаты; кромѣ того, онъ называлъ Франка "мастэромъ" и ни за что на свѣтѣ не позволялъ молодому господину спускаться съ горы рысью.
   -- Вы говорите -- Мата! Нѣтъ ужь, извините! пускай лучше Мату дадутъ порученіе, а Джоржъ поѣдетъ со мной.
   Но и миссъ Джемима имѣла свои, едва ли не болѣе основательныя, причины отказаться отъ Мата. Услужливость не была отличительною чертой въ характерѣ Мата: во всѣхъ домахъ, гдѣ не угощали его элемъ въ лакейскихъ, онъ не любилъ быть учтивымъ и обходительнымъ. Легко могло статься, что онъ оскорбилъ бы синьора Риккабокка и тѣмъ испортилъ бы все дѣло. Вслѣдствіе этого, между Джемимой и Франкомъ начался горячій споръ, среди котораго на конюшенный дворъ явились сквайръ и его жена, съ тѣмъ намѣреніемъ, чтобы сѣсть въ двухъ-мѣстную кабріолетку и отправиться въ городъ на рынокъ. Само собою разумѣется, что тяжущіяся стороны немедленно предоставили это дѣло рѣшенію сквайра.
   Сквайръ съ величайшимъ негодованіемъ взглянулъ на сына.
   -- Скажи пожалуста, зачѣмъ ты хочешь взять съ собой грума? Ужь не боишься ли ты, что твоя шотландка сшибетъ тебя?
   -- Нѣтъ, сэръ, я не боюсь; но мнѣ хотѣлось бы ѣхать какъ слѣдуетъ джентльмену, когда я дѣлаю визитъ джентльмену же; отвѣчалъ Франкъ.
   -- Ахъ, ты молокососъ! вскричалъ сквайръ съ большимъ негодованіемъ.-- Я думаю, что я джентльменъ не хуже тебя; но хотѣлось бы, знать, видѣлъ ли ты меня когда нибудь, чтобы я, отправляясь къ сосѣду, имѣлъ за собою лакея вонъ какъ этотъ выскочка Недъ Спанки, котораго отецъ былъ бумаго-прядильнымъ фабрикантомъ! Въ первый разъ слышу я, что одинъ изъ Гэзельленовъ считаетъ ливрею необходимымъ средствомъ для доказательства своего происхожденія.
   -- Тс, Франкъ! сказала мистриссъ Гэзельденъ, замѣтивъ, что Франкъ раскраснѣлся и намѣревался что-то отвѣчать: никогда не дѣлай возраженій своему отцу. Вѣдь ты ѣдешь повидаться съ мистеромъ Лесли?
   -- Да, мама, и за это позволеніе я премного обязанъ моему папа, отвѣчалъ Франкъ, взявъ за руку сквайра.
   -- Но скажи, пожалуста, Франкъ, продолжала мистриссъ Гэзельденъ: -- я думаю, ты слышалъ, что Лесли живутъ очень бѣдно.
   -- Что же слѣдуетъ изъ этого?
   -- Развѣ ты не рискуешь оскорбить гордость джентльмена такого же хорошаго происхожденія, какъ и ты самъ, развѣ ты не рискуешь оскорбить его, стараясь показать что ты богаче его?
   -- Клянусь честью, Гэрри, воскликнулъ сквайръ, съ величайшимъ восхищеніемъ; -- я сію минуту далъ бы десять фунтовъ за то только, чтобы выразиться по твоему.
   -- Вы совершенно правы, мама: ничего не можетъ быть сноббичнѣе моего поступка, сказалъ Франкъ, оставивъ руку сквайра и взявъ руку матери.
   -- Дайте же и мнѣ вашу руку, сэръ. Я вижу, что современемъ изъ тебя выйдетъ что нибудь путное, сказалъ сквайръ.
   Франкъ улыбнулся и отправился къ своей шотландской лошадкѣ.
   -- Это, кажется, та самая записка, которую вы, написали за меня? сказала мистриссъ Гэзельденъ, обращаясь къ миссъ Джемимѣ.
   -- Та самая. Полагая, что вы не полюбопытствуете взглянуть на нее, я запечатала ее и отдала Джоржу.
   -- Да вотъ что: вѣдь Франкъ поѣдетъ мимо казино; это какъ разъ по дорогѣ къ Лесли, сказала мистриссъ Гэзельденъ.-- Мнѣ кажется, гораздо учтивѣе будетъ, если онъ самъ завезетъ эту записку.
   -- Вы думаете? возразила миссъ Джемима, съ замѣтнымъ колебаніемъ.
   -- Да, конечно, отвѣчала мистриссъ Гэзельденъ.-- Франкъ! послушай, Франкъ! ты поѣдешь вѣдь мимо казино, такъ, пожалуста, заѣзжай къ мистеру Риккабокка, отдай ему эту записку и скажи, что мы отъ души будемъ рады его посѣщенію.
   Франкъ киваетъ головой.
   -- Постой, постой на минутку! вскричалъ сквайръ.-- Если Риккабокка дома, то я готовъ держать пари, что онъ предложитъ тебѣ рюмку вина! Если предложитъ, то не забудь, что это хуже всякой микстуры. Фи! помнишь, Гэрри? я такъ и думалъ, что мнѣ уже не ожить.
   -- Да, да, возразила мистриссъ Гэзельденъ: -- ради Бога, Франкъ, не пей ни капельки. Ужь нечего сказать, вино!
   -- Да смотри, не проболтайся объ этомъ! замѣтилъ сквайръ, дѣлая чрезвычайно квелую мину.
   -- Я постараюсь, сэръ, сказалъ Франкъ и съ громкимъ смѣхомъ скрылся во внутренніе предѣлы конюшни.
   Миссъ Джемима слѣдуетъ за нимъ, ласково заключаетъ съ нимъ мировую, и до тѣхъ поръ, пока нога Франка не очутилась въ стремени, она не прекращаетъ своихъ увѣщаній обойтись съ бѣднымъ чужеземнымъ джентльменомъ какъ можно учтивѣе. Маленькая лошадка, заслышавъ сѣдока, дѣлаетъ прыжокъ-другой и стрѣлой вылетаетъ со двора.
  

ГЛАВА XI.

   "Какое милое, очаровательное мѣсто"! подумалъ Франкъ, вступивъ на дорогу, ведущую по цвѣтистымъ полямъ прямо въ казино, которое еще издали улыбалось ему съ своими штукатурными пилястрами.-- Удивляюсь, право, что мой папа, который любитъ такой порядокъ во всемъ, не обращаетъ вниманія на эту дорогу: вся она совершенно избита и заросла травой. Надобно полагать, что у Моунсира не часто бываютъ посѣтители."
   Но когда Франкъ вступилъ на пространство земли, ближайшее къ дому, тогда ему не представлялось болѣе причинъ жаловаться на запустѣніе и безпорядокъ. Ничто, по видимому, не могло бы содержаться опрятнѣе. Франкъ устыдился даже грубыхъ слѣдовъ, проложенныхъ копытами его маленькой лошадки, по гладкой, усыпанной пескомъ дорогѣ. Онъ остановился, слѣзъ съ коня, привязалъ его къ калиткѣ и отправился къ стеклянной двери въ лицевомъ фасадѣ зданія.
   Франкъ позвонилъ въ колокольчикъ разъ, другой, но на призывъ его никто не являлся. Старуха служанка, крѣпкая на-ухо, бродила гдѣ-то въ отдаленной сторонѣ двора, отъискивая яицы, которыя курица какъ будто нарочно запрятала отъ кухонныхъ предназначеній, между тѣмъ какъ Джакеймо удилъ пискарей и колюшекъ, которые, въ случаѣ если изловятся, вмѣстѣ съ яицами, если тѣ отъищутся, опредѣлялись на то, чтобъ продовольствовать самого Джакеймо, а равнымъ образомъ и его господина. Старая женщина служила въ этомъ домѣ изъ за насущнаго хлѣба.... счастливая старуха!-- Франкъ позвонилъ въ третій разъ, и уже съ нетерпѣніемъ и пылкостію, свойственными его возрасту. Изъ бельведера, на высокой террасѣ, выглянуло чье-то лицо.
   -- Сорванецъ! сказалъ докторъ Риккабокка про себя.-- Молодые пѣтухи всегда громко кричатъ на своей мусорной ямѣ; а этотъ пѣтухъ, должно быть, высокаго рода, если кричитъ такъ громко на чужой.
   Вслѣдъ за тѣмъ Риккабокка медленно побрелъ изъ лѣтней своей комнаты и явился внезапно передъ Франкомъ, въ одеждѣ, имѣющей большое сходство съ одеждой чародѣя, и именно: въ длинной мантіи изъ черной саржи, въ красной шапочкѣ на головѣ, и съ облакомъ дыму, быстро слетѣвшимъ съ его устъ, какъ послѣдній утѣшительный вздохъ, передъ разлукой ихъ съ трубкой. Франкъ хотя не разъ уже видѣлъ доктора, но никогда не видалъ его въ такомъ схоластическомъ костюмѣ, и потому немудрено, что когда онъ обернулся назадъ, то немного испугался его появленія.
   -- Синьорино -- молодой джентльменъ! сказалъ итальянецъ, съ обычной вѣжливостію, снимая свою шапочку.-- Извините небрежность моей прислуги; я считаю за счастіе лично принять ваши приказанія.
   -- Вы, вѣрно, докторъ Риккабокка? пробормоталъ Франкъ, приведенный въ крайнее смущеніе такимъ учтивымъ привѣтомъ, сопровождаемымъ низкимъ и въ то же время величественнымъ поклономъ: -- я.... у меня есть записка изъ Гэзельденъ-Голла. Мама... то есть, моя маменька.... и тетенька Джемима свидѣтельствуютъ вамъ почтеніе, и надѣются, сэръ, что вы посѣтите ихъ.
   Докторъ, съ другимъ поклономъ, взялъ записку и, отворивъ стеклянную дверь, пригласилъ Франка войти.
   Молодой джентльменъ, съ обычною неделикатностію школьника, хотѣлъ было сказать, что онъ торопится, и такимъ образомъ отказаться отъ предложенія, но благородная манера доктора Риккабокка невольно внушала къ нему уваженіе, а мелькнувшая передъ нимъ внутренность пріемной залы возбудила его любопытство, и потому онъ молча принялъ приглашеніе.
   Стѣны залы, сведенныя въ осьмиугольную форму, первоначально раздѣлены были по угламъ деревянными панелями на части, отдѣлявшія одну сторону отъ другой, и въ этихъ-то частяхъ итальянецъ написалъ ландшафты, сіяющіе теплымъ солнечнымъ свѣтомъ его родного края. Франкъ не считался знатокомъ искусства; но онъ пораженъ былъ представленными сценами: всѣ картины изображали виды какого-то озера -- дѣйствительнаго или воображаемаго; во всѣхъ нихъ темно-голубыя воды отражали въ себѣ темно-голубое, тихое небо. На одномъ ландшафтѣ побѣгъ ступеней опускался до самого озера, гдѣ веселая группа совершала какое-то торжество; на другомъ -- заходящее солнце бросало розовые лучи свои на большую виллу, позади которой высились Альпы, а по бокамъ тянулись виноградники, между тѣмъ какъ на гладкой поверхности озера скользили мелкія шлюбки. Короче сказать, во всѣхъ осьми отдѣленіяхъ сцена хотя и различалась въ подробностяхъ, но сохраняла тотъ же самый общій характеръ: казалось, что художникъ представлялъ во всѣхъ картинахъ какую-то любимую мѣстность. Итальянецъ, однако же, не удостоивалъ особеннымъ вниманіемъ свои художественныя произведенія. Проведя Франка черезъ залу, онъ открылъ дверь своей обыкновенной гостиной и попросилъ гостя войти. Франкъ вошелъ довольно неохотно и съ застѣнчивостію, вовсе ему несвойственною, присѣлъ на кончикъ стула. Здѣсь новые обращики рукодѣлья доктора снова приковали къ себѣ вниманіе Франка. Комната первоначально была оклеена шпалерами; но Риккабокка растянулъ холстъ по стѣнамъ и написалъ на этомъ холстѣ различные девизы сатирическаго свойства, отдѣленные одинъ отъ другого фантастическими арабесками. Здѣсь Купидонъ катилъ тачку, нагруженную сердцами, которыя онъ, по видимому, продавалъ безобразному старику, съ мѣшкомъ золота въ рукѣ -- вѣроятно, Плутусу, богу богатства. Тамъ показывался Діогенъ, идущій по рыночной площади, съ фонаремъ въ рукѣ, при свѣтѣ котораго онъ отъискивалъ честнаго человѣка, между тѣмъ какъ толпа ребятишекъ издѣвалась надъ нимъ, а стая дворовыхъ собакъ рвала его за одежду. Въ другомъ мѣстѣ видѣнъ былъ левъ, полу-прикрытый лисьей шкурой, между тѣмъ какъ волкъ, въ овечьей маскѣ, весьма дружелюбно бесѣдовалъ съ молодымъ ягненкомъ. Тутъ выступали встревоженные гуси, съ открытыми клювами и вытянутыми шеями, изъ Римскаго Капитолія, между тѣмъ какъ въ отдаленіи виднѣлись группы быстро убѣгающихъ воиновъ. Короче сказать, во всѣхъ этихъ странныхъ эмблемахъ символически выражался сильный сарказмъ; только надъ однимъ каминомъ красовалась картина, болѣе оконченная и болѣе серьёзнаго содержанія. Это была мужская фигура въ одеждѣ пилигрима, прикованная къ землѣ тонкими, по безчисленными лигатурами, между тѣмъ какъ призрачное подобіе этой фигуры стремилось въ безпредѣльную даль; и подъ всѣмъ этимъ написаны были патетическія слова Горація:
  
   Patriae quis exul
   Se quoque quoque fugit. (*)
   (*) Легко ли изгнаннику, прикованному такимъ образомъ къ отечеству, покинутъ его?
  
   Мебель въ домѣ была чрезвычайно проста и даже недостаточна; но, несмотря на то, она съ такимъ вкусомъ была разставлена, что придавала комнатамъ необыкновенную прелесть. Нѣсколько алебастровыхъ бюстовъ и статуй, купленныхъ, быть можетъ, у какого нибудь странствующаго артиста, имѣли свой классическій эффектъ; они весело выглядывали изъ за сгруппированныхъ вокругъ нихъ цвѣтовъ или прислонялись къ легкимъ экранамъ изъ тонкихъ ивовыхъ прутьевъ, опускавшихся снизу концами въ ящики съ землей, служившей грунтомъ для чужеядныхъ растеній и широколиственнаго плюща. Все это, вмѣстѣ съ роскошными букетами живыхъ цвѣтовъ, сообщало гостиной видъ прекраснаго цвѣтника.
   -- Могу ли я просить вашего позволенія? сказалъ итальянецъ, приложивъ палецъ къ печати полученной записки.
   -- О, да! весьма наивно отвѣчалъ Франкъ.
   Риккабокка сломалъ печать, и легкая улыбка прокралась на его лицо. Послѣ того онъ отвернулся отъ Франка немного въ сторону, прикрылъ рукой лицо и, по видимому, углубился въ размышленія.,
   -- Мистрессъ Гэзельденъ, оказалъ онъ наконецъ:-- дѣлаетъ мнѣ весьма большую честь. Я съ трудомъ узнаю ея почеркъ; иначе у меня было бы болѣе нетерпѣнія распечатать письмо.
   Черные глаза его поднялись сверхъ очковъ и проницательные взоры устремились прямо въ беззащитное и безхитростное сердце Франка. Докторъ приподнялъ записку и пальцемъ указалъ на буквы.
   -- Это почеркъ кузины Джемимы, сказалъ Франкъ такъ быстро, какъ будто объ этомъ ему предложенъ былъ вопросъ.
   Итальянецъ улыбнулся.
   -- Вѣроятно, у мистера Гэзельдена много гостей?
   -- Напротивъ того, нѣтъ ни души, отвѣчалъ Франкъ: впрочемъ, виноватъ: у насъ гоститъ теперь капитанъ Барни. До сезона псовой охоты у насъ бываетъ очень мало гостей, прибавилъ Франкъ, съ легкимъ вздохомъ:-- и кромѣ того, какъ вамъ извѣстно, каникулы уже кончились. Что касается до меня, я полагаю, что намъ дадутъ еще мѣсяцъ отсрочки.
   По видимому, первая половина отвѣта Франка успокоила доктора, и онъ, помѣстившись за столъ, написалъ отвѣтъ,-- не торопливо, какъ пишемъ мы, англичане, но съ особеннымъ тщаніемъ и аккуратностію, подобно человѣку, привыкшему взвѣшивать значеніе каждаго слова,-- и писалъ тѣмъ медленнымъ, красивымъ итальянскимъ почеркомъ, который при каждой буквѣ даетъ писателю такъ много времени для размышленія. Поэтому-то Риккабокка и не далъ никакого отвѣта на замѣчаніе Франка касательно каникулъ; онъ соблюдалъ молчаніе до тѣхъ поръ, пока не кончилъ записки, прочиталъ ее три раза, запечаталъ сургучомъ, который растапливалъ чрезвычайно медленно, а потомъ, вручивъ ее Франку, сказалъ:
   -- За васъ, молодой джентльменъ, я сожалѣю, что каникулы ваши кончаются такъ рано; за себя я долженъ радоваться, потому что принимаю благосклонное приглашеніе, которое вы, передавъ его лично, сдѣлали лестнымъ для меня вдвойнѣ.
   "Нелегкая побери этого иностранца, съ его комплиментами!" подумалъ англичанинъ Франкъ.
   Итальянецъ снова улыбнулся, какъ будто на этотъ разъ, не употребляя въ дѣло своихъ черныхъ, проницательныхъ глазъ, онъ читалъ въ сердцѣ юноши, и сказалъ, но уже не такъ вычурно, какъ прежде:
   -- Вѣроятно, молодой джентльменъ, вы не слишкомъ заботитесь о комплиментахъ?
   -- Нисколько, отвѣчалъ Франкъ, весьма простодушно.
   -- Тѣмъ лучше для васъ, особливо, когда дорога въ свѣтѣ для васъ открыта. Оно было бы гораздо хуже, если бы вамъ приходилось открывать эту дорогу самому.
   Лицо Франка ясно выражало замѣшательство; мысль, высказанная докторомъ, была слишкомъ для него глубока, и потому онъ заблагоразсудилъ обратиться къ картинамъ.
   -- У васъ прекрасныя картины, сказалъ онъ: -- кажется, онѣ отлично сдѣланы. Чьей онѣ работы?
   -- Синьорино Гэзельденъ, вы дарите меня тѣмъ, отъ чего сами отказались.
   -- Что такое? произнесъ Франкъ, вопросительно.
   -- Вы дарите меня комплиментами.
   -- Кто? а! совсѣмъ нѣтъ. Однако, эти картины превосходно написаны.... не правда ли, сэръ?
   -- Не совсѣмъ; позвольте вамъ замѣтить, вы говорите съ самимъ артистомъ..
   -- Какъ такъ! неужели вы сами писали ихъ?
   -- Да.
   -- И картины, которыя въ залѣ?
   -- И тѣ тоже.
   -- Вы снимали ихъ съ натуры?
   -- Натура, сказалъ итальянецъ, стараясь придать словамъ своимъ большее значеніе, быть можетъ, съ той цѣлью, чтобъ избѣгнуть прямого отвѣта: -- натура ничего не позволяетъ снимать съ себя.
   -- О! произнесъ Франкъ, снова приведенный въ крайнее замѣшательство.-- Итакъ, я долженъ пожелать вамъ добраго утра, сэръ. Я очень радъ, что вы будете къ намъ.
   -- Вы говорите это безъ комплиментовъ?
   -- Безъ комплиментовъ.
   -- А rivedersi -- прощайте, молодой джентльменъ! сказалъ итальянецъ.-- Пожалуйте сюда, прибавилъ онъ, замѣтивъ, что Франкъ устремился совсѣмъ не къ той двери.-- Могу ли я предложить вамъ рюмку вина? оно у насъ чистое, неподдѣльное, собственнаго нашего издѣлія.
   -- Нѣтъ, нѣтъ, благодарю васъ, сэръ! вскричалъ Франкъ, внезапно вспомнивъ наставленіе своего родителя.-- Прощайте; пожалуста, не безпокойтесь: теперь я одинъ найду дорогу.
   Однако же, вѣжливый итальянецъ проводилъ гостя до самой калитки, у которой Франкъ привязалъ свою лошадку. Молодой джентльменъ, опасаясь, чтобы такой услужливый хозяинъ дома не подалъ ему стремени, въ одинъ мигъ отвязалъ уздечку и такъ торопливо вскочилъ на сѣдло, что не успѣлъ даже попросить итальянца показать ему дорогу въ Рудъ, которой онъ рѣшительно не зналъ. Взоръ итальянца слѣдилъ за молодымъ человѣкомъ до тѣхъ поръ, пока тотъ не поднялся на пригорокъ, и тогда изъ груди доктора вылетѣлъ тяжелый вздохъ.
   "Чѣмъ умнѣе мы становимся -- сказалъ онъ про себя -- тѣмъ болѣе сожалѣемъ о возрастѣ нашихъ заблужденій; гораздо лучше мчаться съ легкимъ сердцемъ на вершину каменистой горы, нежели сидѣть въ бельведерѣ съ Макіавелли."
   Вмѣстѣ съ этимъ онъ воротился на бельведеръ, но уже не могъ снова приступить къ своимъ занятіямъ. Нѣсколько минутъ онъ простоялъ, вглядываясь въ даль аллеи; аллея напомнила ему о поляхъ, которыя Джакеймо расположенъ былъ взять въ арендное содержаніе, а поля напомнили ему о Ленни Ферфилдѣ. Риккабокка пришелъ домой и черезъ нѣсколько секундъ снова появился на дворѣ, въ костюмѣ, который онъ носилъ за предѣлами своего дома, съ плащемъ и зонтикомъ, закурилъ свою трубку и побрелъ къ деревнѣ Гэзельденъ.
   Между тѣмъ Франкъ, проскакавъ короткимъ галопомъ нѣкоторое разстояніе, остановился у коттэджа, лежащаго по дорогѣ, и узналъ тамъ, что въ Рудъ-Голлъ пролегаетъ по полямъ тропа, по которой онъ можетъ выиграть не менѣе 3 миль. Франкъ сбился съ этой тропы и опять выѣхалъ на большую дорогу. Шоссейный сборщикъ, получивъ сначала пошлину за право молодого человѣка совершать дальнѣйшее путешествіе по большой дорогѣ, снова посовѣтовалъ юному наѣзднику возвратиться на прежнюю тропу, и наконецъ, послѣ долгихъ поисковъ, Франкъ встрѣтилъ нѣсколько проселковъ, гдѣ полу-сгнившій придорожный столбъ указалъ ему дорогу въ Рудъ. Уже къ вечеру, проскакавъ пятнадцать миль, при желаніи сократить десять миль въ семь, Франкъ внезапно очутился на дикомѣ, первобытномъ пространствѣ земли, казавшемся полу-пустыремъ, полу-выгономъ, съ неопрятными, полу-сгнившими, жалкой наружности хижинами, разсѣянными въ странномъ захолустьѣ. Лѣнивые, оборванные ребятишки играли грязью на дорогѣ; неопрятныя женщины сушили солому за заборами; большая, по обветшавшая отъ времени и непогодъ церковь, какъ будто говорившая, что поколѣніе, которое смотрѣло на нее, когда она еще строилась, было гораздо набожнѣе поколѣнія, которое теперь совершало въ ней молитвы, стояла подлѣ самой дороги.
   -- Не эта ли деревня Рудъ? спросилъ Франкъ здороваго, молодого парня, разбивающаго щебенку -- печальный признакъ того, что лучшаго занятія онъ не могъ найти!
   Молодой работникъ утвердительно кивнулъ головой и продолжалъ свою работу.
   -- А гдѣ же здѣсь господскій домъ мистера Лесли?
   Работникъ взглянулъ на Франка съ глупымъ изумленіемъ и на этотъ разъ дотронулся до шляпы.
   -- Не туда ли вы ѣдете?
   -- Туда, если только найду этотъ домъ.
   -- Я покажу нашей чести, сказалъ мужикъ, весьма проворно.
   Франкъ сдержалъ свою лошадку, и провожатый пошелъ съ нимъ рядомъ.
   Франкъ, можно сказать, былъ батюшкинъ сынокъ. Вопреки различію возраста и той разборчивой перемѣнѣ привычекъ, которая въ успѣхахъ цивилизаціи характеризуетъ каждое слѣдующее поколѣніе, вопреки всей его итонской блестящей наружности, онъ очень хорошо былъ знакомъ съ крестьянскимъ бытомъ и, какъ деревенскій уроженецъ, съ одного взгляда понималъ положеніе сельскаго хозяйства.
   -- Кажется, вы не совсѣмъ-то хорошо поживаете въ этой деревеѣ? спросилъ Франкъ, съ видомъ знатока.
   -- Да, не совсѣмъ: лѣтомъ у насъ неурожаи, а зимой работы нѣтъ; несчастье да и только! а помочь горю не знаемъ чѣмъ.
   -- Но, я полагаю, у васъ есть фермеры, которые нуждаются въ работникахъ?
   -- Фермеры-то есть, да работы-то у нихъ нѣтъ: вы видите сами, какая дикая земля здѣсь.
   -- А это, вѣроятно, господскій выгонъ, и вамъ дано право пользоваться имъ? спросилъ Франкъ, осматривая большое стадо самыхъ жалкихъ двуногихъ и четвероногихъ животныхъ.
   -- Такъ точно; сосѣдъ мой Тиминсъ держитъ на этомъ вагонѣ гусей, кто-то изъ нашихъ держитъ корову, а сосѣдъ Джоласъ пасетъ поросятъ. Не могу вамъ сказать, дано ли право имъ на это,-- знаю только, что наши господа дѣлаютъ для насъ все, что только можетъ послужить намъ въ пользу. Конечно, они не могутъ сдѣлать многаго, потому что сами не тамъ богаты, какъ другіе господа; поприбавилъ крестьянинъ съ гордостью: -- они такъ добры, такихъ господъ немного въ нашемъ округѣ.
   -- Мнѣ пріятно слышать, что ты любишь ихъ.
   -- О, да, я ихъ очень люблю... Вы не въ одной ли школѣ съ нашимъ молодымъ джентльменомъ?
   -- Въ одной, отвѣчалъ Франкъ.
   -- Вотъ какъ! я слышалъ, какъ вашъ священникъ говорилъ, что мастэръ Рандаль большой руки умница, и что современемъ онъ разбогатѣетъ. Дай-то Господи! это знаете, вѣдь у бѣднаго помѣщика и крестьянину труднѣе богатѣть.... А вонъ и господскій домъ, сэръ!
  

ГЛАВА XII.

   Франкъ взглянулъ по прямому направленію и увидѣлъ четырехъ-угольный домъ, который, несмотря неподъемныя окна новѣйшей архитектуры, очевидно принадлежалъ къ глубокой древности. Высокая конусообразная кровля, высокіе странной формы горшки изъ красной закаленной главы, опрокинутые надъ уединенными дымовыми трубами, самой простой постройки нынѣшнихъ временъ, ветхая рѣзная работа на дубовыхъ дверяхъ временъ Георга III, устроенныхъ въ стрѣльчатомъ сводѣ временъ Тюдоровъ, и какая-то особенная, потемнѣвшая отъ времени и непогодъ наружность маленькихъ прекрасно выдѣланныхъ кирпичей, изъ которыхъ выведено было зданіе,-- все это вмѣстѣ обнаруживало резиденцію прежнихъ поколѣній, примѣненную, безъ всякаго вкуса, къ привычкамъ потомковъ, непроникнутыхъ духомъ современности или равнодушныхъ къ поэзіи минувшаго. Этотъ домъ, среди дикой, пустынной страны, явился передъ Франкомъ совсѣмъ неожиданно. Расположенный въ оврагѣ, онъ скрывался отъ взора безпорядочной группой ощипанныхъ, печальныхъ, захирѣлыхъ сосенъ. Крутой поворотъ дороги устранялъ это прикрытіе, и уединенное жилище, со всѣми своими подробностями, весьма непріятно поражало взоръ путешественника. Франкъ спустился съ своего коня и передалъ повода провожатому. Поправивъ галстухъ, молодой итонскій щеголь приблизился къ дверямъ и громкимъ ударомъ мѣдной скобы нарушилъ безмолвіе, господствовавшее вокругъ дома, такимъ громкимъ ударомъ, который спугнулъ изумлённаго скворца, свивавшаго подъ выступомъ кровли гнѣздо, и поднялъ на воздухъ стадо воробьевъ, синицъ и желтобрюшекъ, пировавшихъ между разбросанными грудами сѣна и соломы на грязномъ хуторномъ дворѣ, по правую сторону господскаго дома, обнесенномъ простымъ, неокрашеннымъ деревяннымъ заборомъ. Между тѣмъ свинья, сопровождаемая своимъ семействомъ, прибрѣла къ воротамъ забора и, положивъ свою морду на нижнюю перекладину воротъ, какъ бы осматривала посѣтителя съ любопытствомъ и нѣкоторымъ. подозрѣніемъ.
   Въ то время, какъ Франкъ ждетъ у дверей и отъ нетерпѣнія сбиваетъ хлыстомъ пыль съ своихъ бѣлыхъ панталонъ, мы украдкой бросимъ взглядъ на членовъ семейства, обитающаго въ этомъ домѣ. Мистеръ Лесли, pater familias, находится въ маленькой комнаткѣ, называемой его "кабинетомъ", въ который онъ отправляется каждое утро послѣ завтрака, и рѣдко снова появляется въ семейномъ кругу ранѣе часа пополудни, назначеннаго, чисто по деревенски, для обѣда. Въ какихъ таинственныхъ занятіяхъ мистеръ Лесли проводитъ эти часы, никто еще не рѣшался сдѣлать заключенія. Въ настоящую минуту онъ сидитъ за маленькимъ дряхлымъ бюро, у котораго подъ одной изъ ножекъ (вслѣдствіе того, что она короче другихъ) подложенъ сверточекъ изъ старыхъ писемъ и обрывковъ отъ старыхъ газетъ. Бюро открыто и представляетъ множество углубленій и ящиковъ, наполненныхъ всякой всячиной, собранной въ теченіе многихъ лѣтъ. Въ. одномъ изъ этихъ ящиковъ находятся связки писемъ, весьма жолтыхъ и перевязанныхъ полинялой тесемкой; въ другомъ -- обломокъ пуддинговаго камня, который мистеръ Лесли нашелъ во время своихъ прогулокъ и считаетъ за рѣдкій минералъ: вслѣдствіе того на обломкѣ красуется ярлычокъ съ отчетливою надписью: "найденъ на проселочной дорогѣ въ оврагѣ, мая 21-го 1824 года, Мондеромъ Лесли, сквайромъ". Слѣдующій ящикъ содержитъ въ себѣ различные обломки желѣза въ видѣ гвоздей, обломковъ лошадиныхъ подковъ и проч., которые мистеръ Лесли также находилъ во время прогулокъ, и, согласно народному предразсудку, считалъ за большое несчастіе не поднять ихъ съ земли,-- и, поднявъ однажды, тѣмъ не меньшее предвѣщалось несчастіе тому, кто рѣшался бросить ихъ. Далѣе, въ ближайшемъ углубленіи, помѣщалась коллекція дырявыхъ кремней, сохраняемыхъ по той же причинѣ, вмѣстѣ съ изогнутой шестипенсовой монетой; по сосѣдству съ этимъ отдѣленіемъ, въ затѣйливомъ разнообразіи, расположены были приморскія башенки, арабскіе зубы (я разумѣю подъ этими словами названіе раковинъ) и другіе обращики раковинныхъ произведеній природы, частію поступившіе въ наслѣдство отъ одной родственницы, престарѣлой дѣвы, а частію собранные самимъ мистеромъ Лесли, во время его поѣздокъ къ морскимъ берегамъ. Тутъ же находились отчеты управителя, нѣсколько пачекъ старыхъ счетовъ, старая шпора, три пары башмачнымъ и чулочныхъ пряжекъ, принадлежавшихъ нѣкогда отцу мистера Лесли, нѣсколько печатей; связанныхъ вмѣстѣ на кусочкѣ дратвы, шагриновый футляръ для зубочистокъ, увеличительное стекло для чтенія; оправленное въ черепаху, первая тетрадь чистописанія его старшаго сына, такая же тетрадь второго сына, такая же тетрадь его дочери и клочокъ волосъ, связанный въ узелъ, въ оправѣ и за стеклышкомъ. Кромѣ того тамъ же лежали: маленькая мышеловка, патентованный пробочникъ; обломки серебряной чайной ложечки, которая, отъ долгаго употребленія, совершенно разложилась въ нѣкоторыхъ своихъ частяхъ; небольшой коричневый вязаный кошелекъ, заключающій въ себѣ полу-пенсовыя монеты, чеканенныя въ различные періоды, начиная отъ временъ королевы Анны, вмѣстѣ съ двумя французскими су и нѣмецкими зильбергрошами. Всю эту смѣсь мистеръ Лесли высокорѣчиво называлъ "коллекціею монетъ" и въ своемъ духовномъ завѣщаніи обозначилъ какъ фамильное наслѣдство. За всѣмъ тѣмъ находилось еще множество другихъ любопытныхъ предметовъ подобнаго свойства и равнаго достоинства, "quae nunc describere longum est". Мистеръ Лесли занимался въ это время, употребляя его собственныя слова, "приведеніемъ вещей въ порядокъ", занятіе, совершаемое имъ съ примѣрной аккуратностію разъ въ недѣлю. Этотъ день былъ назначенъ для подобнаго дѣла, и мистеръ Лесли только что пересчиталъ "коллекцію монетъ" и собирался уложить ихъ въ кошелекъ, когда ударъ Франка въ мѣдную скобу долетѣлъ до его слуха.
   Мистеръ Мондеръ Слюгъ Лесли остановился, съ видомъ недовѣрчивости покачалъ головой и приготовился было снова приступить къ дѣлу, какъ вдругъ овладѣла имъ сильная зѣвота, мѣшавшая ему въ теченіе цѣлыхъ двухъ минутъ завязать кошелекъ.
   Предоставивъ этому кабинетному занятію кончиться своимъ порядкомъ, мы обратимся въ гостиную, или, вѣрнѣе сказать, въ пріемную, и посмотримъ, какого рода происходятъ тамъ развлеченія. Гостиная эта находилась въ первомъ этажѣ. Изъ оконъ ея представлялся плѣнительный видъ,-- не тощихъ, захирѣвшихъ сосенъ, но романтичнаго, волнистаго, густого лѣса. Впрочемъ, эта комната послѣ кончины мистриссъ Лесли оставалась безъ всякаго употребленія. Правда, она предназначалась для того, чтобы сидѣть въ ней тогда, когда собиралось много гостей; но такъ какъ гости никогда не собирались въ домъ мистера Лесли, поэтому и въ гостиной никогда не сидѣли. Да въ настоящее время и невозможно было сидѣть въ ней, потому что бумажныя шпалеры, подъ вліяніемъ сырости, отстали отъ стѣнъ, а крысы, мыши и моль, эти "edaces rerum", раздѣлили между собой, на съѣденіе, почти всѣ подушки отъ стульевъ и значительную часть пола. Вслѣдствіе этого, гостиную замѣняла общая комната, въ которой завтракали, обѣдали и ужинали, и гдѣ послѣ ужина мистеръ Лесли имѣлъ обыкновеніе курить табакъ, подъ аккомпанеманъ горячаго или голоднаго пунша, отчего по всей комнатѣ раздавался запахъ, говорящій о множествѣ яствъ и тѣснотѣ жилища. Въ этой комнатѣ было два окна: одно обращалось къ тощимъ соснамъ, а другое выходило за хуторный дворъ, и изъ него видъ замыкался птичникомъ. Вблизи перваго окна сидѣла мистриссъ Лесли; передъ ней, за высокой табуреткѣ, стояла корзинка, съ дѣтскимъ платьемъ, требующимъ починки. Подлѣ нея находился рабочій столикъ, розоваго дерева, съ бронзовыми каемками. Это былъ ея свадебный подарокъ и въ свое время стоилъ чрезвычайно дорого, хотя отдѣлка его не отличалась ни вкусомъ, ни изящностью работы. Отъ частаго и давняго употребленія, бронза во многихъ мѣстахъ отстала и часто причиняла мучительную боль дѣтскимъ пальчикамъ или наносила опустошеніе на платье мистриссъ Лесли. И въ самомъ дѣлѣ, это была самая затѣйливая мебель изъ цѣлаго дома, благодаря этимъ качествамъ бронзовыхъ украшеній, такъ что еслибъ это была живая обезьяна, то, право, и та не могла бы надѣлать, столько вредныхъ шалостей. На рабочемъ столикѣ лежали швейный приборъ, наперстокъ, ножницы, мотки шерсти и нитокъ и маленькіе лоскутки холстины и сукна для заплатокъ. Впрочемъ, мистриссъ Лесли не занималась еще работой она только приготовлялось заняться ею,-- и приготовленія эти длились не менѣе полутора часа. На колѣняхъ у ней лежалъ романъ, женщины-писательницы, очень много писавшей для минувшаго поколѣнія, подъ именемъ "мистриссъ Бриджетъ Синяя Мантія". Въ лѣвой рукѣ мистриссъ Лесли держала весьма тоненькую иголку, а въ правой -- очень толстую нитку; отъ времени до времени, она прилагала конецъ помянутой нитки къ губамъ и потомъ, отводя глаза отъ романа, дѣлала хотя и усиленное, но безполезное нападеніе на ушко иголки. Во не одинъ, однако же, романъ отвлекалъ вниманіе мистриссъ Лесли: она безпрестанно отрывалась отъ работы, или, лучше сказать, отъ чтенія, затѣмъ, чтобъ побранить дѣтей, спросить, "который часъ", замѣтить, что "и изъ Сары ничего не выдетъ путнаго", или выразить, изумленіе, почему мистеръ Лесли не хочетъ замѣтить, что розовый столикъ давно пора отдатъ въ починку. Мистриссъ Лесли, надобно правду сказать, была женщина довольно миловидная. На зло ея одеждѣ, въ одно и то же время весьма неопрятной и черезчуръ экономической, она все еще имѣла видъ лэди и даже болѣе, если взять въ соображеніе тяжкія обязанности, сопряженныя съ ея положеніемъ. Она очень гордилась древностью своей фамиліи, какъ съ отцовской, такъ и съ материнской стороны: ея мать происходила изъ почтеннаго рода Додлеровъ изъ Додль-Плэйса, существовавшаго до Вильяма-Завоевателя. Дѣйствительно, стоитъ только заглянуть въ самыя раннія лѣтописи нашего отечества, стоитъ только о размотрѣть нѣкоторыя изъ тѣхъ безконечно-длинныхъ поэмъ моральнаго свойства, которыми восхищались въ старину наши таны и альдерманы, чтобъ убѣдиться, что Додлеры имѣли сильное вліяніе на народъ прежде, чѣмъ Вильямъ I произвелъ во всемъ государствѣ великій переворотъ. Между тѣмъ какъ фамилія матери была неоспоримо саксонская, фамилія отца имѣла не только имя но и особенныя качества, исключительно принадлежавшія однимъ нормандцамъ. Отецъ мистриссъ Лесли носилъ имя Монтфиджетъ, безъ всякаго сомнѣнія, но неотъемлемому праву потомства отъ тѣхъ знаменитыхъ бароновъ Монтфиджетъ, которые нѣкогда влдѣли обширными землями и неприступными замками. Какъ слѣдуетъ быть истому нормандцу, Монтфиджеты отличались большими, немного вздернутыми кверху носами, сухощавостію, вспыльчивостію и раздражительностію. Соединеніе этихъ двухъ поколѣній обнаруживалось даже для самаго обыкновеннаго физіономиста какъ въ физическомъ, такъ и въ моральномъ устройствѣ мистриссъ Лесли. У нея были умные, выразительные, голубыя глаза саксонки и правильный, немного вздернутый носъ нормандки; она часто задумывалась ни надъ чѣмъ и предавалась безпечности и лѣни тамъ, гдѣ требовалось все ея вниманіе -- качества, принадлежавшія однимъ только Додлерамъ и Монтфиджетамъ. У ногъ мистриссъ Лесли играла маленькая дѣвочка -- съ прекрасными волосами, спускавшимися за уши мягкими локонами. Въ отдаленномъ концѣ комнаты, за высокой конторкой, сидѣлъ школьный товарищъ Франка, старшій сынъ мистера Лесли. Минуты за двѣ передъ тѣмъ, какъ Франкъ ударомъ въ скобу нарушилъ во всемъ домѣ спокойствіе и тишину, онъ отвелъ глаза отъ книгъ, лежавшихъ на конторкѣ, и отвелъ для того, чтобы взглянуть на чрезвычайно ветхій экземпляръ греческаго тестамента, въ которомъ братъ его Оливеръ просилъ Рандаля разрѣшить встрѣченное затрудненіе. Въ то время, какъ лицо молодого студента повернулось къ свѣту, ваше первое впечатлѣніе, при видѣ его, было бы довольно грустное и пробудило бы въ вашей душѣ участіе, смѣшанное съ уваженіемъ, потому что это лицо потеряло уже живой, радостный характеръ юности: между бровями его образовалась морщина, подъ глазами и между оконечностями ноздрей и рта проходили линіи, говорившія объ истомѣ,-- цвѣтъ лица былъ желто-зеленый, губы блѣдныя. Лѣта, проведенныя въ занятіяхъ, уже посѣяли сѣмена разслабленія и болѣзни. Но если взоръ вашъ остановится долѣе на выраженіи липа, то ваше состраданіе постепенно уступитъ мѣсто какому-то тревожному, непріятному чувству,-- чувству, имѣющему близкое сходство со страхомъ. Вы увидѣли бы ясный отпечатокъ ума обработаннаго и въ то же время почувствовали бы, что въ этой обработкѣ было что-то громадное, грозное. Замѣтнымъ контрастомъ этому лицу, преждевременно устарѣвшему и не по лѣтамъ умному, служило здоровое, круглое лицо Оливера, съ томными, голубыми глазами, устремленными прямо на проницательные глаза брата, какъ будто въ эту минуту Оливеръ всѣми силами старался уловить изъ нихъ хоть одинъ лучъ того ума, которымъ сіяли глаза Рандаля, какъ свѣтомъ звѣзды -- чистымъ и холоднымъ. При ударѣ Франка, въ томныхъ голубыхъ глазахъ Оливера заискрилось одушевленіе, и онъ отскочилъ отъ брата въ сторону. Маленькая дѣвочка откинула съ лица спустившіеся локоны и устремила на свою мама взглядъ, выражавшій испугъ и удивленіе.
   Молодой студентъ нахмурилъ брови и съ видомъ человѣка, котораго ничто не занимаетъ, снова углубился въ книги.
   -- Ахъ, Боже мой! вскричала мистриссъ Лесли: -- кто бы это могъ быть? Оливеръ! сію минуту прочь, отъ окна: тебя увидятъ. Джульета! сбѣгай.... нѣтъ, позвони въ колокольчикъ.... нѣтъ, нѣтъ, бѣги на лѣстницу и скажи, что дома нѣтъ. Нѣтъ дома, да и только, повторяла мистриссъ Лесли выразительно.
   Кровь Монтфиджета заиграла въ ней.
   Спустя минуту, за дверьми гостиной послышался громкій ребяческій голосъ Франка.
   Рандаль слегка вздрогнулъ.
   -- Это голосъ Франка Гэзельдена, сказалъ онъ.-- Мама, я желалъ бы его видѣть.
   -- Видѣть его! повторила мистриссъ Лесли, съ крайнимъ изумленіемъ: -- видѣть его! когда наша комната въ такомъ положеніи.
   Рандаль могъ бы замѣтить, что положеніе комнаты нисколько не хуже обыкновеннаго, но не сказалъ ни слова. Легкій румянецъ какъ быстро показался на его лицѣ, такъ же быстро и исчезъ съ него; вслѣдъ за тѣмъ онъ прислонился щекой къ рукѣ и крѣпко сжалъ губы.
   Наружная дверь затворилась съ угрюмымъ, негостепріимнымъ скрипомъ, и въ комнату, въ стоптанныхъ башмакахъ, вошла служанка, съ визитной карточкой.
   -- Кому эта карточка? Дженни, подай ее мнѣ! вскричала мистриссъ Лесли.
   Но Дженни отрицательно кивнула головой, положила карточку на конторку подлѣ Рандаля и исчезла, не сказавъ ни слова.
   -- Рандаль! Рандаль! взгляни, взгляни, пожалуста! вскричалъ Оливеръ, снова бросившись къ окну: -- взгляни, какая миленькая сѣрая лошадка.
   Рандаль приподнялъ голову... мало того: онъ нарочно подошелъ къ окну и устремилъ минутный взоръ на рѣзвую шотландскую лошадку и на щегольски одѣтаго прекраснаго наѣздника. Въ эту минуту перемѣны пролетали по лицу Рандаля быстрѣе облаковъ по небу въ бурную погоду. Въ эту минуту вы замѣтили бы въ выраженіи лица его, какъ зависть смѣнялась досадою, и тогда блѣдныя губы его дрожали, кривились, брови хмурились; вы замѣтили бы, какъ надежда и самоуваженіе разглаживали его брови и вызывали на лицо надменную улыбку, и потомъ все по прежнему становилось холодно, спокойно, неподвижно въ то время, какъ онъ возвращался къ своимъ дѣламъ, сѣлъ за нихъ съ рѣшимостью и вполголоса сказалъ:
   -- Знаніе есть сила!
   Мистриссъ Лесли подошла къ Рандалю съ сильнымъ душевнымъ волненіемъ и нѣкоторымъ замѣшательствомъ; она нагнулась черезъ плечо Рандаля и прочитала карточку. Въ подражаніе печатному шрифту, на ней написано было чернилами: "М. Франкъ Гэзельденъ", и потомъ сейчасъ же подъ этими словами, на скорую руку и не такъ отчетливо, написано было карандашомъ слѣдующее:
   "Любезный Лесли, очень жалѣю, что не засталъ тебя. Пріѣзжай къ намъ, пожалуста."
   -- Ты поѣдешь, Рандаль? спросила мистриссъ Лесли, послѣ минутнаго молчанія.
   -- Не знаю, не думаю.
   -- Почему же ты не можешь ѣхать? у тебя есть хорошее модное платье. Ты можешь ѣхать куда тебѣ вздумается, не такъ, какъ эти дѣти.
   И мистриссъ Лесли съ сожалѣніемъ взглянула на грубую, изношенную курточку Оливера и оборванное платьице маленькой Джульеты.
   -- Все, что я имѣю теперь, я обязанъ этимъ мистеру Эджертону, и потому долженъ соображаться съ его желаніями. Я слышалъ, что онъ не совсѣмъ въ хорошихъ отношеніяхъ съ этими Гэзельденами, сказалъ Рандаль, и потомъ, взглянувъ на брата своего, который казался крайне огорченнымъ, онъ присовокупилъ довольно ласково, но сквозь эту ласку проглядывала холодная надменность: -- все, что я отнынѣ буду имѣть, Оливеръ, этимъ буду обязанъ себѣ одному; и тогда, если мнѣ удастся возвыситься, я возвышу и мою фамилію.
   -- Милый, дорогой мой Рандаль! сказала мистриссъ Лесли, нѣжно цалуя его въ лобъ: -- какое у тебя доброе сердце!
   -- Нѣтъ, маменька: по моему, съ добрымъ сердцемъ труднѣе сдѣлать большіе успѣхи въ свѣтѣ, чѣмъ твердой волей и хорошей памятью, отвѣчалъ Рандаль отрывисто и съ видомъ пренебреженія.-- Однако, я больше не могу читать теперь. Пойдемъ прогуляться, Оливеръ.
   Сказавъ это, онъ отвелъ эти себя руку матери и вышелъ изъ комнаты.
   Рандаль уже былъ на лугу, когда Оливеръ присоединился къ нему. Не замѣчая брата своего, онъ продолжалъ итти впередъ быстро, большими шагами и въ глубокомъ молчаніи. Наконецъ онъ остановился подъ тѣнью стараго дуба, который уцѣлѣлъ отъ топора потому только, что по старости своей никуда больше не годился, какъ на дрова. Дерево стояло на пригоркѣ, съ котораго взору представлялся ветхій домъ, не менѣе того ветхая церковь и печальная, угрюмая деревня.
   -- Оливеръ, сказалъ Рандаль сквозь зубы, такъ что голосъ его похожъ былъ на шипѣнье: -- Оливеръ, вотъ подъ самымъ этимъ деревомъ я въ первый разъ рѣшился....
   Рандаль замолчалъ.
   -- На что же ты рѣшился, Рандаль?
   -- Читать съ прилежаніемъ. Знаніе есть сила.
   -- Но, мнѣ кажется, ты и безъ того любилъ читать.
   -- Я! воскликнулъ Рандаль.-- Такъ ты думаешь, что я люблю чтеніе?
   Оливеръ испугался.
   --Ты знаешь, продолжалъ Рандаль: -- что мы, Лесли, не всегда находились въ такомъ нищенски-бѣдномъ состояніи. Ты знаешь, что и теперь еще существуетъ человѣкъ, который живетъ въ Лондонѣ на Гросвеноръ-Скверѣ, и который богатъ, очень богатъ. Его богатство перешло къ нему отъ фамиліи Лесли: этотъ человѣкъ, Оливеръ, мой покровитель, и очень-очень добръ ко мнѣ.
   Съ каждымъ изъ этихъ словъ Рандаль становился угрюмѣе.
   -- Пойдемъ дальше, сказалъ онъ, послѣ минутнаго молчанія: -- пойдемъ.
   Прогулка снова началась; она совершалась быстрѣе прежняго; братья молчали.
   Они пришли наконецъ къ небольшому, мелкому потоку и, перепрыгивая по камнямъ, набросаннымъ въ одномъ мѣстѣ его, очутились на другомъ берегу, не замочивъ подошвы.
   -- Не можешь ли ты, Оливеръ, сломить мнѣ вонъ этотъ сукъ? отрывисто сказалъ Рандаль, указывая на дерево.
   Оливеръ механически повиновался, и Рандаль, ощипавъ листья и оборвавъ лишнія вѣтки, оставилъ на концѣ развилину и этой развилиной началъ разбрасывать большіе камни.
   -- Зачѣмъ ты это дѣлаешь, Рандаль? спросилъ изумленный Оливеръ.
   -- Теперь мы на другой сторонѣ ручья, и по этой дорогѣ мы больше не пойдемъ. Намъ не нужно переходить бродъ по камнямъ!... Прочь ихъ, прочь!
  

ЧАСТЬ ВТОРАЯ.

ГЛАВА XIII.

   На другое утро послѣ поѣздки Франка Гэзельдена въ Рудъ-Голлъ, высокородный Одлей Эджертонъ, почетный членъ Парламента, сидѣлъ въ своей библіотекѣ и, въ ожиданіи прибытія почты, пилъ, передъ уходомъ въ должность, чай и быстрымъ взоромъ пробѣгалъ газету.
   Между мистеромъ Эджертономъ и его полу-братомъ усматривалось весьма малое сходство; можно сказать даже, что между ними не было никакого сходства, кромѣ того только, что оба они были высокаго роста, мужественны и сильны. Атлетическій станъ сквайра начиналъ уже принимать то состояніе тучности, которое у людей, ведущихъ спокойную и безпечную жизнь, при переходѣ въ лѣта зрѣлаго мужества, составляетъ, по видимому, натуральное развитіе организма. Одлей, напротивъ того, имѣлъ расположеніе къ худощавости, и фигура его, хотя и связанная мускулами твердыми какъ желѣзо, имѣла въ то же время на столько стройности, что вполнѣ удовлетворяла столичнымъ идеямъ объ изящномъ сложеніи. Въ его одеждѣ, въ его наружности,-- въ его tout ensemble,-- проглядывали всѣ качества лондонскаго жителя. Въ отношеніи къ одеждѣ онъ обращалъ строгое вниманіе на моду, хотя это обыкновеніе и не было принято между дѣятельными членами Нижняго Парламента. Впрочемъ, и то надобно сказать, Одлей Эджертонъ всегда казался выше своего званія. Въ самыхъ лучшихъ обществахъ онъ постоянно сохранялъ мѣсто значительной особы, и, какъ кажется, успѣхъ его въ жизни зависѣлъ собственно отъ его высокой репутаціи въ качествѣ "джентльмена".
   Въ то время, какъ онъ сидитъ, нагнувшись надъ журналомъ, вы замѣчаете какую-то особенную прелесть въ поворотѣ его правильной и прекрасной головы, покрытой темно-каштановыми волосами -- темно-каштановыми, несмотря на красноватый отливъ -- плотно остриженной сзади и съ маленькой лысиной спереди, которая нисколько не безобразитъ его, но придаетъ еще болѣе высоты открытому лбу. Профиль его прекрасный: съ крупными правильными чертами, мужественный и нѣсколько суровый. Выраженіе лица его -- не такъ какъ у сквайра -- не совсѣмъ открытое, но не имѣетъ оно той холодной скрытности, которая замѣтна въ серьёзномъ характерѣ молодого Лесли; напротивъ того, вы усматриваете въ немъ скромность, сознаніе собственнаго своего достоинства и умѣнье управлять своими чувствами, что и должно выражаться на физіономіи человѣка, привыкшаго сначала обдумать и уже потомъ говорить. Всмотрѣвшись въ него, васъ нисколько не удивитъ народная молва, что онъ не имѣетъ особенныхъ способностей дѣлать сильныя возраженія: онъ просто -- "дѣльный адвокатъ". Его рѣчи легко читаются, но въ нихъ не замѣтно ни риторическихъ украшеній, ни особенной учености. Въ немъ нѣтъ излишняго юмору, но зато онъ одаренъ особеннымъ родомъ остроумія, можно сказать, равносильнаго важной и серьёзной ироніи. Въ немъ не обнаруживается ни обширнаго воображенія, ни замѣчательной утонченности разсудка; но если онъ не ослѣпляетъ, зато и не бываетъ скучнымъ -- качество весьма достаточное, чтобъ быть свѣтскимъ человѣкомъ. Его вездѣ и всѣ считали за человѣка, одареннаго здравымъ умомъ и вѣрнымъ разсудкомъ.
   Взгляните на него теперь, когда онъ оставляетъ чтеніе журнала и суровыя черты лица его сглаживаются. Вамъ не покажется удивительнымъ и нетрудно будетъ убѣдиться въ томъ, что этотъ человѣкъ былъ нѣкогда большимъ любимцемъ женщинъ, и что онъ по сіе время еще производитъ весьма значительное впечатлѣніе въ гостиныхъ и будуарахъ. По крайней мѣрѣ никто не удивлялся, когда богатая наслѣдница Клементина Лесли, родственница лорда Лэнсмера, находившаяся подъ его опекою -- молоденькая лэди, отвергнувшая предложенія трехъ наслѣдственныхъ британскихъ графовъ -- сильно влюбилась, какъ говорили и увѣряли ея искреннія подруги, въ Одлея Эджертона. Хотя желаніе Лэнсмеровъ состояло въ томъ, чтобы богатая наслѣдница вышла замужъ за сына ихъ лорда л'Эстренджа, но этотъ молодой джентльменъ, котораго понятія о супружеской жизни совпадали съ эксцентричностью его характера, ни подъ какимъ видомъ не раздѣлялъ намѣренія родителей и, если вѣрить городскимъ толкамъ, былъ главнымъ участникомъ въ устройствѣ партіи между Клементиной и другомъ своимъ Одлеемъ. Партія эта, несмотря на расположеніе богатой наслѣдницы къ Эджертону, непремѣнно требовала посторонняго содѣйствія, потому что, деликатный во всѣхъ отношеніяхъ, мистеръ Эджертонъ долго колебался. Сначала онъ отказывался отъ нея потому, что состояніе его было гораздо менѣе того, какъ полагали, и что, несмотря на всю любовь и уваженіе къ невѣстѣ, онъ не хотѣлъ даже допустить идеи быть обязаннымъ своей женѣ. Въ теченіе этой нерѣшимости, л'Эстренджъ находился вмѣстѣ съ полкомъ за границей; но, посредствомъ писемъ къ своему отцу и къ кузинѣ Клементинѣ, онъ рѣшился открыть переговоры и успѣшнымъ окончаніемъ ихъ совершенно разсѣялъ всякія, со стороны Одлея, сомнѣнія, такъ что не прошло и года, какъ мистеръ Эджертонъ получилъ руку богатой наслѣдницы. Брачныя условія касательно ея приданаго, большею частію состоящаго изъ огромныхъ капиталовъ, были заключены необыкновенно выгодно для супруга, потому что хотя капиталъ во время жизни супруговъ оставался нераздѣльнымъ, на случай могущихъ быть дѣтей, но если кто нибудь изъ нихъ умретъ, не оставивъ законныхъ наслѣдниковъ, то все безъ ограниченія переходило въ вѣчное владѣніе другому. Миссъ Лесли, по согласію которой и даже по ея предложенію сдѣлана была эта оговорка, если и обнаруживала великодушную увѣренность въ мистерѣ Эджертонѣ, зато нисколько не оскорбляла своихъ родственниковъ; впрочемъ, и то надобно замѣтить, у миссъ Лесли не было такихъ близкихъ родственниковъ, которые имѣли бы право распространять свои требованія на ея наслѣдство. Ближайшій ея родственникъ, и слѣдовательно законный наслѣдникъ, былъ Харли л'Эстренджъ, а если этотъ наслѣдникъ оставался довольнымъ такимъ распоряженіемъ, то другіе не имѣли права выражать свои жалобы. Родственная связь между нею и фамиліей Лесли изъ Рудъ-Голла была, какъ мы сейчасъ увидимъ, весьма отдаленная.
   Мистеръ Эджертонъ, сейчасъ же послѣ женитьбы, принялъ дѣятельное участіе въ дѣлахъ Нижняго Парламента. Положеніе его въ обществѣ сдѣлалось тогда самымъ выгоднымъ, чтобъ начинать блестящую каррьеру. Его слова въ ту пору о состояніи провинцій принимали большую значительность, потому что онъ находился въ нѣкоторой отъ нея зависимости. Его таланты много выиграли чрезъ изобиліе, роскошь и богатство его дома на Гросвеноръ-Сквэрѣ, чрезъ уваженіе, внушаемое имъ къ своей особѣ, какъ къ человѣку, положившему своей жизни прочное основаніе, и наконецъ чрезъ богатство, дѣйствительно весьма большое и народными толками увеличиваемое до богатства Креза. Успѣхи Одлея Эджертона далеко превосходили всѣ раннія отъ него ожиданія. Съ самого начала онъ занялъ то положеніе въ Нижнемъ Парламентѣ, которое требовало особеннаго умѣнья, чтобъ утвердиться на немъ, и большого знанія свѣта, чтобъ не навлечь на себя обвиненія въ томъ, что оно занимается человѣкомъ безъ всякихъ способностей, изъ одной только прихоти; утвердиться же на этомъ мѣстѣ для человѣка честолюбиваго было особенно выгодно. Короче сказать, мистеръ Эджертонъ занялъ въ Парламентѣ положеніе такого человѣка, который принадлежитъ на столько къ своей партіи, на сколько требовалось, чтобъ въ случаѣ нужды имѣть отъ нея подпору,-- и въ то же время онъ на столько былъ свободенъ отъ нея, на сколько нужно было, чтобы при нѣкоторыхъ случаяхъ подать свой голосъ, выразить свое собственное мнѣніе.
   Какъ приверженецъ и защитникъ системы торіемъ, онъ совершенно отдѣлился отъ провинціальной партіи и всегда оказывалъ особенное уваженіе къ мнѣніямъ большихъ городокъ. Нe забѣгая впередъ современнаго стремленія политическаго духа и не отставая отъ него, онъ съ той дальновидной расчетливостью достигалъ своей цѣли, которую совершенное знаніе свѣта доставляетъ иногда великимъ политикамъ. Онъ былъ такой прекрасный барометръ для наблюденія той перемѣнчивой погоды, которая называется общественнымъ мнѣніемъ, что могъ бы участвовать въ политическомъ отдѣлѣ газеты Times. Очень скоро, и даже съ умысломъ, онъ поссорился съ своими лэнсмерскими избирателями и ни разу уже болѣе не заглядывалъ въ этотъ округъ,-- быть можетъ, потому, что это имѣло тѣсную связь съ весьма непріятными воспоминаніями. Его спичи, возбуждавшіе такое негодованіе въ Лэнсмерѣ, въ то же время приводили въ восторгъ одинъ изъ нашихъ торговыхъ городовъ, такъ что при слѣдующихъ выборахъ этотъ городъ почтилъ мистера Эджертона правомъ быть его представителемъ. Въ ту пору, до преобразованія Парламента, большіе торговые города избирали себѣ членовъ изъ среды людей весьма замѣчательныхъ. И тотъ изъ членовъ вполнѣ могъ гордиться своимъ положеніемъ въ Парламентѣ, кто уполномочивался выражать и защищать мнѣнія первѣйшихъ купцовъ Англіи.
   Мистриссъ Эджертонъ прожила въ брачномъ состояніи нѣсколько лѣтъ. Дѣтей она не оставила. Правда, были двое; но и тѣ скончались на первыхъ порахъ своего младенчества. Поэтому все женино состояніе перешло въ неоспоримое и неограниченное владѣніе мужа.
   До какой степени вдовецъ сокрушался потерею своей жены, онъ не обнаружилъ этого передъ свѣтомъ. И въ самомъ дѣлѣ, Одлей Эджертонъ былъ такой человѣкъ, который еще съ дѣтскаго возраста пріучилъ себя скрывать волненія души своей. На нѣсколько мѣсяцевъ онъ самого себя схоронилъ въ деревнѣ,-- въ какой именно, никому не было извѣстно. По возвращеніи лицо его сдѣлалось замѣтно угрюмѣе; въ привычкахъ же его и занятіяхъ не открывалось никакой перемѣны, исключая развѣ той, что вскорѣ онъ получилъ въ Парламентѣ оффиціальную должность и по этому случаю сдѣлался дѣятельнѣе прежняго.
   Мастеръ Эджертонъ, въ денежныхъ отношеніяхъ, всегда считался щедрымъ и великодушнымъ. Не разъ было замѣчено, что на капиталы богатаго человѣка весьма часто возникаютъ съ той или другой стороны различнаго рода требованія. Мы же при этомъ должны сказать, что никто такъ охотно не соглашался съ подобными требованіями, какъ Одлей Эджертонъ. Но между всѣми его благотворительными поступками ни одинъ, по видимому, не заслуживалъ такой похвалы, какъ великодушіе, оказанное сыну одного изъ бѣдныхъ и дальнихъ родственниковъ покойной жены, именно старшему сыну мистера Лесли изъ Рудъ-Голла.
   Здѣсь, слѣдуетъ замѣтить, поколѣнія четыре назадъ проживалъ нѣкто сквайръ Лесли, человѣкъ, обладающій множествомъ акровъ земли и дѣятельнымъ умомъ. Случилось такъ, что между этимъ сквайромъ и его старшимъ сыномъ возникло большое несогласіе, по поводу котораго хотя сквайръ и не лишилъ преступнаго сына наслѣдства, но до кончины своей отдѣлилъ половину благопріобрѣтеннаго имѣнія младшему сыну.
   Младшій сынъ одаренъ былъ отъ природы прекрасными способностями и характеромъ, которые вполнѣ оправдывала распоряженіе родителя. Онъ увеличилъ свое богатство и чрезъ общественную службу, а такъ же и чрезъ хорошую женитьбу, сдѣлался въ короткое время человѣкомъ извѣстнымъ и замѣчательнымъ. Потомки слѣдовали его примѣру и занимали почетныя мѣста между первыми членами Нижняго Парламента. Это продолжалось до послѣдняго изъ нихъ, который, умирая, оставилъ единственной наслѣдницей и представительницей рода Лесли дочь Клементину, впослѣдствіи вышедшую замужъ за мистера Эджертона.
   Между тѣмъ старшій сынъ вышеприведеннаго сквайра, получивъ наслѣдство, промоталъ изъ него большую часть, а чрезъ дурныя наклонности и довольно низкія связи успѣлъ унизить даже достоинство своего имени. Его наслѣдники подражали ему до тѣхъ поръ, пока отцу Рандаля, мистеру Маундеру Слюгъ Лесли, не осталось ничего, кромѣ ветхаго дома, который у нѣмцевъ называется Stammschloss, и нѣсколько акровъ жалкой земли, окружавшей этотъ домъ.
   Хотя всѣ сношенія между этими двумя отраслями одной фамиліи прекратились совершенно, однако же, младшій братъ постоянно питалъ уваженіе къ старшему, какъ къ главѣ дома Лесли. Поэтому нѣкоторые полагали, что мистриссъ Эджертонъ на смертномъ одрѣ поручала попеченію мужа бѣдныхъ однофамильцевъ ея и родственниковъ. Предположеніе это еще болѣе оправдывалось тѣмъ, что Одлей, возвратясь послѣ кончины мистриссъ Эджертонъ въ Лондонъ, немедленно отправилъ къ мистеру Маундеру Лесли пять тысячъ фунтовъ стерлинговъ, которые, какъ онъ говорилъ, жена его, не оставивъ письменнаго завѣщанія, изустно предназначила въ пользу того джентльмена, и кромѣ того Одлей просилъ позволенія принять на свое попеченіе воспитаніе Рандаля Лесли.
   Мистеръ Mayндеръ Лесли съ помощію такого капитала могъ бы сдѣлать весьма многое для своего маленькаго имѣнія или могъ бы на проценты съ него доставлять матеріяльныя пособія домашнему комфорту. Окрестный стряпчій, пронюхавъ объ этомъ неожиданномъ наслѣдствѣ мистера Лесли, поспѣшилъ прибрать деньги къ своимъ рукамъ, подъ предлогомъ пустить ихъ въ весьма выгодные обороты. Но лишь только пять тысячъ фунтовъ поступили въ его распоряженіе, какъ онъ немедленно отправился вмѣстѣ съ ними въ Америку.
   Между тѣмъ Рандаль, помѣщенный мистеромъ Эджертономъ въ превосходную приготовительную школу, съ перваго начала не обнаруживалъ ни малѣйшихъ признаковъ ни прилежанія, ни талантовъ, но передъ самымъ выпускомъ его изъ школы въ нее поступилъ, въ качествѣ классическаго наставника, молодой человѣкъ, окончившій курсъ наукъ къ Оксфордскомъ университетѣ. Необыкновенное усердіе новаго учителя и совершенное знаніе своего дѣла произвели большое вліяніе за всѣхъ вообще учениковъ, а на Рандаля Лесли въ особенности. Внѣ классовъ учитель много говорилъ о пользѣ и выгодахъ образованія и впослѣдствіи, въ весьма непродолжительномъ времени, обнаружилъ эти выгоды въ лицѣ своей особы. Онъ превосходно описалъ греческую комедію, и духовная коллегія, изъ которой онъ былъ исключенъ за нѣкоторыя отступленія отъ строгаго образа жизни, снова приняла его въ свои объятія, наградивъ его ученой степенью. Спустя нѣсколько времени, онъ принялъ священническій санъ, сдѣлался наставникомъ въ той же коллегіи, отличился еще болѣе написаннымъ трактатомъ объ удареніяхъ греческаго языка, получилъ прекрасное содержаніе и, какъ всѣ полагали, былъ на прямой дорогѣ къ епископскому сану. Этотъ-то молодой человѣкъ и поселилъ къ Рандалѣ Лесли весьма сильную жажду познанія, такъ что при поступленіи мальчика въ Итонскую школу онъ занялся науками съ такимъ усердіемъ и непоколебимостью, что слава его вскорѣ долетѣла до Одлея Эджертона. Съ этого времени Одлей принималъ самое живое, почти отеческое, участіе въ блестящемъ итонскомъ студентѣ, и во время вакацій Рандаль всегда проводилъ нѣсколько дней у своего покровителя.
   Я сказалъ уже, что поступокъ Эджертона, въ отношеніи къ мальчику, былъ болѣе достоинъ похвалы, нежели большая часть тѣхъ примѣровъ великодушія, за которые его превозносили, тѣмъ болѣе, что за это свѣтъ не рукоплескалъ ему. Впрочемъ, все, что человѣкъ творить внутри пространства своихъ родственныхъ связей, не можетъ нести съ собой того блеска, которымъ облекается щедрость, обнаруживаемая при публичныхъ случаяхъ. Вѣроятно, это потому, что помощь, оказанная родственнику, или ставится ни во что, или считается, въ строгомъ смыслѣ слова, за прямую обязанность. Сквайръ Гэзельденъ справедливо замѣчалъ, что Рандаль Лесли, по родственнымъ связямъ, находился гораздо ближе къ Гэзельденамъ, чѣмъ къ мистеру Эджертону, и это доказывается тѣмъ, что дѣдъ Рандаля былъ женатъ на миссъ Гэзельденъ (самая высокая связь, которую бѣдная отрасль фамиліи Лесли образовала со времени вышеприведеннаго раздѣла). Но Одлей Эджертонъ, по видимому, вовсе не зналъ этого факта. Не будучи потомкомъ Гэзельденовъ, онъ не безпокоился объ ихъ генеалогіи, а кромѣ того, оказывая помощь бѣднымъ Лесли, онъ далъ понять имъ, что примѣръ его великодушія должно приписать единственно его уваженію къ памяти и родству покойной мистриссъ Эджертонъ. Съ своей стороны, сквайръ въ щедрости Одлея Эджертона къ фамиліи Лесли видѣлъ сильный упрекъ своему собственному невниманію къ этимъ бѣднякамъ, и потому ему сдѣлалось вдвое прискорбнѣе, когда въ домѣ его упомянули имя Рандаля Лесли. Но дѣло въ томъ, что Лесли изъ Рудъ-Голла до такой степени избѣгали всякаго вниманія, что сквайръ дѣйствительно забылъ объ ихъ существованіи. Онъ только тогда и вспомнилъ о нихъ, когда Рандаль сдѣлался обязаннымъ его брату, и тутъ онъ почувствовалъ сильное угрызеніе совѣсти въ томъ, что кромѣ его, главы Гэзельденовъ, ни кто бы не долженъ былъ подать руку помощи внуку Гэзельдена.
   Изъяснивъ такимъ образомъ хотя и скучновато положеніе Одлея Эджертона въ свѣтѣ или въ отношеніи къ его молодому protégé, и позволяю теперь ему выучить письма и читать ихъ.
  

ГЛАВА XIV.

   Мистеръ Эджертонъ взглянулъ на груду писемъ, лежавшихъ передъ нимъ, нѣкоторыя изъ нихъ распечаталъ, потомъ, безъ всякаго вниманія, пробѣжалъ, разорвалъ и бросилъ въ пустой ящикъ. Люди, занимающіе въ обществѣ публичныя должности, получаютъ такое множество странныхъ писемъ, что ящики, предназначенные для грязной бумаги, никогда не остаются пусты. Письма отъ аматёровъ, свѣдущихъ въ финансовой части и предлагающихъ новые способы къ погашенію государственныхъ долговъ,-- письма изъ Америки, выпрашивающія автографовъ,-- письма отъ нѣжныхъ деревенскихъ маменекъ, рекомендующихъ, какъ какое нибудь чудо, своего сынка, для помѣщенія въ королевскую службу,-- письма, подписанныя какой нибудь Матильдой или Каролиной, и извѣщающія, что Каролина или Матильда видѣла портретъ мистера Эджертона на выставкѣ, и что сердце, неравнодушное къ прелестямъ этого портрета, можно найти въ Пикадилли, подъ No такимъ-то,-- письма отъ нищихъ, самозванцевъ, сумасшедшихъ, спекуляторовъ и шарлатановъ, и всѣ имъ подобныя письма служатъ пищею пустому ящику.
   Изъ разсмотрѣнной корреспонденціи мистеръ Эджертонъ сначала отобралъ дѣловыя письма и методически положилъ ихъ въ одно отдѣленіе бумажника, и потомъ письма отъ частныхъ людей, которыя также тщательно положилъ въ другое отдѣленіе. Послѣднихъ было всего только три: одно -- отъ управляющаго, другое -- отъ Харли л'Эстренджа, и третье -- отъ Рандаля Лесли. Мистеръ Эджертонъ имѣлъ обыкновеніе отвѣчать за получаемыя письма въ конторѣ, и въ эту-то контору, спустя нѣсколько минутъ, онъ направилъ свой путь. Не одинъ прохожій оборачивался назадъ, чтобъ еще разъ взглянуть на мужественную фигуру человѣка, сюртукъ котораго, несмотря на знойный лѣтній день, былъ застегнутъ на всѣ пуговицы и, какъ нельзя лучше, обнаруживалъ стройный станъ и могучую грудь прекраснаго джентльмена. При входѣ въ Парламентскую улицу, къ Одлею Эджертону присоединялся одинъ изъ его сослуживцевъ, который также спѣшилъ въ свою контору.
   Сдѣлавъ нѣсколько замѣчаній насчетъ послѣдняго парламентскаго засѣданія, этотъ джентльменъ сказалъ:
   -- Да кстати, не можешь ли ты обѣдать у меня въ субботу? ты встрѣтишься съ Лэнсмеромъ. Онъ пріѣхалъ сюда подавать голосъ за насъ въ понедѣльникъ.
   -- Въ этотъ день я просилъ къ себѣ нѣкоторыхъ знакомыхъ, отвѣчалъ мистеръ Эджертонъ: -- но это можно будетъ отложить до другого раза. Я вижу лорда Лэнсмера слишкомъ рѣдко, чтобъ пропустить какой бы то ни было случай видѣться съ человѣкомъ, котораго уважаю.
   -- Такъ рѣдко! Правда, онъ очень мало бываетъ въ городѣ; но что тебѣ мѣшаетъ съѣздить къ нему въ деревню? О, еслибъ ты зналъ, какая чудная охота тамъ, какой пріятный старинный домъ?
   -- Мой милый Вестбурнъ, неужели ты не знаешь, что этотъ домъ -- пітіит vicina Cremonae -- находится въ ближайшемъ сосѣдствѣ съ мѣстечкомъ, гдѣ меня ненавидятъ.
   -- Ха, ха! да, да. Теперь я помню, что ты поступилъ въ первый разъ въ Парламентъ въ качествѣ депутата того уютнаго мѣстечка. Однако, самъ Лэнсмеръ не находилъ ничего предосудительнаго въ мнѣніяхъ, которыя ты излагалъ въ ту пору Парламенту.
   -- Нисколько! Онъ велъ себя превосходно, да, кромѣ того, я въ весьма короткихъ отношеніяхъ съ д'Эстренджемъ.
   -- Скажи пожалуста, пріѣзжаетъ ли когда нибудь этотъ чудакъ въ Англію?
   -- Пріѣзжаетъ,-- обыкновенно разъ въ годъ, на нѣсколько дней собственно затѣмъ, чтобы повидаться съ отцомъ и матерью, а потомъ снова отправиться на континентъ.
   -- Я ни разу не встрѣчалъ его.
   -- Онъ пріѣзжаетъ въ сентябрѣ или октябрѣ, когда тебя, безъ всякаго сомнѣнія, не бываетъ въ городѣ, и Лэнсмеры нарочно для этого являются сюда.
   -- Почему же не онъ ѣдетъ къ нимъ?
   -- Полагаю потому, что человѣку, пріѣхавшему въ теченіе года на нѣсколько дней, найдется бездна дѣла въ самомъ Лондонѣ.
   -- Что, онъ такъ же забавенъ, какъ и прежде?
   Эджертонъ кивнулъ головой.
   -- И такъ же замѣчателенъ, какимъ онъ могъ бы быть, продолжалъ лордъ Вестбурнъ.
   -- И такъ же знаменитъ, какъ долженъ быть! возразилъ Эджертонъ, довольно сухо: -- знаменитъ, какъ офицеръ, который служилъ образцомъ на ватерлооскомъ полѣ, какъ ученый человѣкъ съ самымъ утонченнымъ вкусомъ и какъ благовоспитанный джентльменъ.
   -- Мнѣ очень пріятно слышать, какъ одинъ другого хвалитъ, и хвалитъ такъ горячо. Въ нынѣшнія дурныя времена это диковинка, отвѣчалъ лордъ Вестбурнъ.-- Но все же, хотя отъ л'Эстренджа и нельзя отнять тѣхъ отличныхъ качествъ, которыя ты приписываешь ему, согласись самъ, что онъ, проживая за границей, расточаетъ свою жизнь по пустому?
   -- И старается, по возможности, быть счастливымъ; ты, вѣроятно, я это хочешь сказать, Вестбурнъ? Совершенно ли ты увѣренъ въ томъ, что мы, оставаясь здѣсь, не расточаемъ своей жизни?... Однако, мнѣ нельзя дожидаться отвѣта. Мы стоимъ теперь у дверей моей темницы.
   -- Значитъ до субботы?
   -- До субботы. Прощай.
   Слѣдующій часъ и даже, можетъ быть, болѣе, мистеръ Эджертонъ былъ занятъ дѣлами. Послѣ того, уловивъ свободный промежутокъ времени (и именно въ то время, какъ писецъ составлялъ, по его приказанію, донесеніе), онъ занялся отвѣтами за полученныя письма. Дѣловыя письма не требовали особеннаго труда; отложивъ въ сторону приготовленные отвѣты на нихъ, онъ вынулъ изъ бумажника письма, которыя называлъ приватными.
   Прежде всего онъ занялся письмомъ своего управителя. Письмо это было чрезвычайно длинно; но отвѣтъ на него заключался въ трехъ строчкахъ. Самъ Питтъ едва ли былъ небрежнѣе Одлея Эджертона къ своимъ частнымъ дѣламъ и интересамъ, а несмотря на то, враги Одлея Эджертона называли его эгоистомъ.
   Второе письмо онъ написалъ къ Рандалю, и хотя длиннѣе перваго, но оно не было растянуто. Вотъ что заключалось въ немъ:
   "Любезный мистеръ Лесли! вы спрашиваете моего совѣта, должно ли принять приглашеніе Франка Гэзельдена пріѣхать къ нему погостить. Я вижу въ этомъ вашу деликатность и дорого цѣню ее. Если васъ приглашаютъ въ Гэзельденъ-Голлъ, то я не нахожу къ тому ни малѣйшаго препятствія. Мнѣ было бы очень непріятно, еслибъ вы сами навязались на это посѣщеніе. И вообще, мнѣ кажется, что молодому человѣку, которому самому предстоитъ пробивать себѣ дорогу въ жизни, гораздо лучше избѣгать всѣхъ дружескихъ сношеній съ тѣми молодыми людьми, которые не связаны съ нимъ ни узами родства, ни стремленіемъ на избранномъ поприщѣ къ одинаковой цѣли.
   "Какъ скоро кончится этотъ визитъ, совѣтую вамъ прибыть въ Лондонъ. Донесеніе, полученное много о вашихъ успѣхахъ въ Итонской школѣ, дѣлаетъ, по моему сужденію, возвращеніе ваше необходимымъ. Если вашъ батюшка не встрѣчаетъ препятствія, то я полагаю, съ наступленіемъ будущаго учебнаго года, перемѣститъ васъ въ Оксфордскій университетъ. Для облегченія вашихъ занятій, я нанялъ домашняго учителя, который, судя по вашей высокой репутаціи въ Итонѣ, полагаетъ, что вы сразу поступите въ число студентовъ одной изъ университетскихъ коллегій. Если такъ, то я съ полною увѣренностію буду смотрѣть на вашу каррьеру въ жизни.
   "Остаюсь какъ благосклонный другъ и искренній доброжелатель

Л. Э."

   Читатель, вѣроятно, замѣтилъ, что въ этомъ письмѣ соблюдены условія холодной формальности. Мистеръ Эджертонъ не называлъ своего protégé "любезнымъ Рандалемъ", что, по видимому, было бы гораздо натуральнѣе, но употребилъ холодное, жосткое названіе: "любезный мистеръ Лесли". Кромѣ того онъ намекаетъ что этому мальчику предстоитъ самому прокладывать себѣ дорогу въ жизни. Не хотѣлъ ли онъ этимъ намекомъ предостеречь юношу отъ слишкомъ увѣренныхъ понятій о наслѣдствѣ, которыя могли пробудиться въ немъ при мысли о великодушіи его покровителя?
   Письмо къ лорду л'Эстренджу совершенно отличалось отъ двухъ первыхъ. Оно было длинно и наполнено такимъ собраніемъ новостей и городскихъ сплетенъ, который всегда бываютъ виторесны для вашихъ друзей съ чужеземныхъ краяхъ: но было написано свободно и, какъ кажется, съ желаніемъ развеселить или по крайней вѣрѣ не взвести скуки на своего пріятеля. Вы легко могли бы замѣтить, что письмо мистера Эджертона служило отвѣтомъ на письмо, проникнутое грустью,-- могли бы замѣтить, что въ духѣ, въ которомъ оно было написано, и въ самомъ содержаніи его проглядывала любовь, даже до нѣжности, къ которой едва ли былъ способенъ Одлей Эджертонъ, судя во предположеніямъ тѣхъ, кто коротко зналъ и искренно любилъ его. Но, несмотря на то, въ томъ же самомъ письмѣ замѣтна была какая-то принужденность, которую, быть можетъ, обнаружила бы одна только тонкая проницательность женщины. Оно не имѣло той откровенности, той сердечной теплоты, которая должна бы характеризировать письма двухъ друзей, преданныхъ одинъ другому съ ранняго дѣтства, и которыми дышала всѣ коротенькія, разбросанныя безъ всякой связи сентенціи его корреспондента. Но гдѣ же болѣе всего обнаруживалась эта принужденность? Эджертонъ, кажется, нисколько не стѣсняетъ себя тамъ, гдѣ перо его скользитъ гладко, и именно въ тѣхъ мѣстахъ, которыя не относятся до его личности. О себѣ онъ ничего не говоритъ: вотъ въ этомъ-то и состоитъ недостатокъ его дружескаго посланія. Онъ избѣгаетъ всякаго сношенія съ міромъ внутреннимъ: не заглядываетъ въ свою душу, не совѣтуется съ чувствами. Но можетъ статься и то, что этотъ человѣкъ не имѣетъ ни души, ни чувствъ. Да и возможно ли ожидать, чтобъ степенный лордъ, въ практической жизни котораго утра проводятся въ оффиціальныхъ занятіяхъ, а ночи поглощаются разсмотрѣніемъ парламентскихъ билей, могъ писать тѣмъ же самымъ слогомъ, какъ и безпечный мечтатель среди сосенъ Равенны или на берегахъ озера Комо?
   Одлей только что кончилъ это письмо, какъ ему доложили о прибытіи депутаціи одного провинціяльнаго городка, членамъ котораго для свиданія съ нимъ назначено было два часа. Надобно замѣтить, что въ Лондонѣ не было ни одной конторы, въ которой депутаціи принимались бы такъ скоро, какъ въ конторѣ мистера Эджертона.
   Депутація вошла. Она состояла изъ двадцати особъ среднихъ лѣтъ. Несмотря на спокойную наружность членовъ; замѣтно было, что мы были сильно озабочены и явились въ Лондонъ защищать какъ свои собственные интересы, такъ и интересы своей провинціи, которымъ угрожала какая-то опасность по поводу представленнаго Эджертономъ биля.
   Мэръ того города былъ главнымъ представителемъ депутаціи и ораторомъ. Отдавая ему справедливость, онъ говорилъ убѣдительно, но такимъ слогомъ, къ какому почетный членъ Парламента вовсе не привыкъ. Это былъ размашистый слогъ: нецеремонный, свободный и легкій,-- слогъ, на которомъ любятъ выражаться американцы. Даже въ самой манерѣ оратора было что-то такое, которое обнаруживало въ немъ временнаго жителя Соединенныхъ Штатовъ. Онъ имѣлъ пріятную наружность и въ то же время проницательный и значительный взглядъ,-- взглядъ человѣка, который привыкъ смотрѣть весьма равнодушно рѣшительно на все, и который въ свободномъ выраженіи своихъ идей находилъ особенное удовольствіе.
   Его сограждане, по видимому, оказывали мэру глубокое уваженіе.
   Мистеръ Эджертонъ былъ весьма благоразуменъ, чтобъ оскорбиться довольно грубымъ обращеніемъ простого человѣка, и хотя онъ казался надменнѣе прежняго, когда увидѣлъ, что замѣчанія его въ представленномъ билѣ опровергались чисто на чисто простымъ гражданиномъ, но отнюдь не показывалъ ему, что онъ обижается этимъ. Въ доказательствахъ мэра было столько основательности, столько здраваго смысла и справедливости, что мистеръ Эджертонъ со всею учтивостію обѣщалъ принять ихъ въ полное соображеніе и потомъ откланялся всей депутаціи. Но не успѣла еще дверь затвориться, какъ снова растворилась, и мэръ представился одинъ, громко сказавъ своимъ товарищамъ:
   -- Я позабылъ сказать мистеру Эджертону еще кое-что; подождите меня внизу.
   -- Ну что, господинъ мэръ, сказалъ Одлей, указывая на стулъ:-- что вы еще хотите сообщить мнѣ?
   Мэръ оглянулся назадъ, желая удостовѣриться, заперта ли дворъ, и потомъ, придвинувъ стулъ къ самому стулу мистера Эджертона, положилъ указательный палецъ на руку этого джентльмена и сказалъ:
   -- Я думаю, сэръ, я говорю съ человѣкомъ, который знакомъ со свѣтомъ.
   Въ отвѣтъ на это мистеръ Эджертонъ только слегка кивнулъ головой и потихоньку отодвинулъ свою руку отъ прикосновенія чужого пальца.
   -- Вы замѣчаете, сэръ, что я обращаюсь не къ кому либо другому, а именно къ вамъ. Мы и безъ другихъ обойдемся. Вы знаете, что наступаетъ время выборовъ.
   -- Мнѣ очень жаль, милостивый государь, что давишнія ваши замѣчанія нельзя такъ скоро примѣнить въ дѣлу; весь вопросъ состоитъ теперь въ томъ: дѣйствительно ли торговля вашего города страдаетъ по нѣкоторымъ непредвидѣннымъ обстоятельствамъ, или...
   -- Позвольте, мистеръ Эджертонъ! рѣчь теперь идетъ не о нашемъ городѣ, но о выборахъ. Какъ вы скажете, напримѣръ, пріятно ли вамъ будетъ имѣть двухъ лишнихъ депутатовъ отъ нашего города, которые, въ случаѣ надобности, будутъ послѣ выборовъ поддерживать своего представителя?
   -- Безъ всякаго сомнѣнія, пріятно, отвѣчалъ мастеръ Эджертонъ.
   -- Такъ знаете ли что -- я могу сдѣлать это. Смѣю сказать, что весь городъ въ моемъ карманѣ; да, конечно, онъ и долженъ быть, послѣ той огромной суммы денегъ, которую я трачу въ немъ. Извольте видѣть, мистеръ Эджертонъ, -- я провелъ большую часть моей жизни въ Соединенныхъ Штатахъ, а потому, имѣя дѣло съ человѣкомъ опытнымъ, я говорю съ нимъ напрямикъ. Я самъ, милостивый государь, кое-что смекаю въ дѣлахъ свѣта. Если вы сдѣлаете что нибудь для меня, то и я, съ своей стороны, готовъ оказать вамъ немаловажную услугу. Два лишніе голоса за такой прекрасный городъ, какъ нашъ, это что нибудь да значатъ,-- какъ вы думаете?
   -- Я, право.... началъ было мастеръ Эджертонъ съ краткимъ изумленіемъ.
   -- Что тутъ говорить много! возразилъ мэръ придвигая свой стулъ еще ближе и прерывая должностную особу.-- Я буду съ вами еще откровеннѣе. Дѣло вотъ въ чемъ: я забралъ себѣ въ голову, что куда какъ было бы хорошо, еслибъ мнѣ пожаловали дворянское достоинство. Удивляйтесь, мистеръ Эджертонъ, сколько вамъ угодно: дѣйствительно, съ моей стороны это самое нелѣпое желаніе, и все же мнѣ бы хотѣлось, чтобъ меня звали сэръ Ричардъ. Вѣдь каждый человѣкъ имѣетъ свою исключительную слабость: почему же бы и мнѣ не имѣть своей? Итакъ, если вы можете сдѣлать меня сэромъ Ричардомъ, то смѣло можете расчитывать при наступающихъ выборахъ на двухъ членовъ, само собою разумѣется, людей образованныхъ и опытныхъ, такихъ, какъ вы сами. Ну, что? кажется, я объяснилъ вамъ все дѣло и коротко и ясно?
   -- Я теряюсь въ догадкахъ, сэръ, сказалъ мистеръ Эджертонъ, вставая съ мѣста:-- почему вы вздумали выбрать меня для такого весьма необыкновеннаго предложенія?
   -- Потому именно, что вы болѣе другихъ знакомы со свѣтомъ,-- я уже, кажется, сказалъ вамъ объ этомъ, отвѣчалъ мэръ, кивая головой съ самодовольнымъ видомъ;-- и потому еще, что, можетъ быть, вы пожелаете усилить свою партію. Не нужно, кажется, напоминать вамъ, что это остается между нами: скромность и честь должны стоять выше всего на свѣтѣ.
   -- Милостивый государь, я очень обязанъ вамъ за ваше хорошее мнѣніе, но долженъ замѣтить, что въ дѣлахъ подобнаго рода.....
   -- Понимаю, понимаю, возразилъ мэръ, снова прерывая мистера Эджертона: -- вы уклоняетесь отъ прямого отвѣта,-- и правильно дѣлаете. Я увѣренъ, что вы заговорили бы совсѣмъ другое, еслибъ... Ну, да что и толковать объ этомъ!... Впрочемъ, знаете ли, у меня есть другая причина, по которой я рѣшился переговорить съ вами о моемъ маленькомъ желаніи. Вы, кажется, когда-то были представителемъ Лэнсмера, и полагаю, что поступленіемъ въ Парламентъ вы обязаны большинству всего только двухъ голосовъ,-- не такъ ли?
   -- Я рѣшительно ничего не знаю о подробностяхъ этого выбора: я не участвовалъ въ немъ.
   -- Неужели? значитъ, къ вашему особенному счастью, двое моихъ родственниковъ присутствовали тамъ и подали въ вашу пользу свои голоса. Два голоса, и вы сдѣлались членомъ Парламента. А до того, признаюсь, вы жили здѣсь не такъ-то широко, и мнѣ кажется, что мы имѣемъ право расчитывать на...
   -- Сэръ, я отвергаю это право. Я былъ совершенно чужой человѣкъ для Лэнсмера, и если избиратели доставили мнѣ случай присутствовать въ Парламентѣ, то это сдѣлано было изъ одного лишь уваженія къ лорду....
   -- Къ лорду Лэнсмеру, вы хотите сказать, снова прервалъ мэръ.-- Правда ваша, правда. Однако, не забудьте, сэрь, а знаю, и даже, можетъ быть, не хуже вашего, какъ творятся подобныя дѣла. Я самъ-бы обратился съ настоящимъ моимъ дѣломъ къ лорду Лэнсмеру; но говорятъ, что, по чрезмѣрной гордости своей, онъ недоступенъ для нашего брата...
   -- Извините, сэръ, сказалъ мистеръ Эджертонъ, приводя въ порядокъ разложенныя передъ нимъ бумаги, долженъ сказать вамъ, что вовсе не по моей части рекомендовать правительству кандидатовъ на дворянское достоинство, а тѣмъ болѣе не по моей части сводить торговыя сдѣлки на парламентскія мѣста; обратитесь съ этимъ куда слѣдуетъ.
   -- О, если такъ, извините меня: я вѣдь не знаю вашихъ дѣлъ. Нe подумайте, однакожь, что при этомъ случаѣ я намѣренъ сдѣлаться въ глазахъ своихъ согражданъ безчестнымъ человѣкомъ, и что для своихъ собственныхъ выгодъ измѣню общественной пользѣ: совсѣмъ нѣтъ! Однакожь, скажете мнѣ: гдѣ же это "куда слѣдуетъ"? къ кому я долженъ обратиться?
   -- Если вы хотите получить дворянское достоинство, сказалъ мистеръ Эджертонъ, начиная при всемъ своемъ негодованіи забавляться выходкою мэра: -- обратитесь къ первому министру; если вы хотите сообщить правительству свѣдѣнія касательно мѣстъ въ Парламентѣ, обратитесь къ секретарю Государственнаго Казначейства.
   -- А какъ вы полагаете, что бы сказалъ мнѣ господинъ секретарь Государственнаго Казначейства?
   -- Я полагаю, онъ сказалъ бы вамъ, что не должны представлять этого въ томъ видѣ, въ какомъ вы представили мнѣ: что правительство будетъ гордиться увѣренностью въ прямыя дѣйствія ваши и вашихъ избирателей; что такой джентельменъ, какъ вы, занимая почетную обязанность городского мэра, можетъ и безъ подобныхъ предложеній надѣяться получить дворянское достоинство при удобнѣйшемъ случаѣ.
   -- Значитъ сюда не стоитъ и соваться! Ну, а какъ бы поступилъ при этомъ случаѣ первый министръ?
   Негодованіе мистера Эджертона вышло изъ предѣловъ.
   -- Вѣроятно, точно такъ, какъ и я намѣренъ поступить.
   Сказавъ это, мастеръ Эджертонъ позвонилъ въ колокольчикъ. Въ кабинетъ явился служитель.
   -- Покажи господину мэру выходъ отсюда! сказалъ мистеръ Эджертонъ.
   Городской мэръ быстро обернулся назадъ, и лицо его покрылось багровымъ цвѣтомъ. Онъ пошелъ прямо къ дверямъ; но, слѣдуя позади провожатаго, онъ сдѣлалъ нѣсколько чрезвычайно быстрыхъ шаговъ назадъ, сжалъ кулаки и голосомъ, выражавшимъ сильное душевное волненіе, вскричалъ:
   -- Помните же, рано или поздно, но я заставлю васъ пожалѣть объ этомъ: это такъ вѣрно, какъ и то, что меня зовутъ Эвенель!
   -- Эвенель! повторилъ Эджертонъ, отступая назадъ.-- Эвенель!
   Но уже мэръ ушелъ.
   Одлей впалъ въ глубокую задумчивость. Казалось что въ душѣ его одно за другимъ возникали самыя непріятныя воспоминанія. Вошедшій лакей съ докладомъ, что лошадь подана къ дверямъ, вывелъ его изъ этого положенія...
   Онъ всталъ, все еще съ блуждающими мыслями, и увидѣлъ на столѣ открытое письмо, написанное имъ къ Гарлею л'Эстренджу. Одлей придвинулъ письмо къ себѣ и началъ писать:
   "Сію минуту заходилъ ко мнѣ человѣкъ, который называетъ себя Эвен...", на срединѣ этого имени перо Одлея остановилось.
   "Нѣтъ, нѣтъ -- произнесъ онъ про себя -- смѣшно было бы растравлять старыя раны."
   И вмѣстѣ съ этимъ онъ тщательно выскоблилъ приписанныя слова.
   Одлей Эджертонъ, противъ принятаго имъ обыкновенія, не ѣздилъ въ Паркъ въ тотъ день. Онъ направилъ свою лошадь къ Вестминстерскому мосту и выѣхалъ за городъ. Сначала онъ ѣхалъ медленно: его какъ будто занимала какая-то тайная глубокая мысль,-- потомъ поѣхалъ быстрѣе, какъ будто старался убѣжать отъ этой мысли. Вечеромъ онъ пріѣхалъ позже обыкновеннаго и казался блѣднымъ и утомленнымъ. Ему нужно было говорить въ Парламентѣ и онъ говорилъ съ одушевленіемъ.
  

ГЛАВА XV.

   Несмотря на свою макіавеллевскую мудрость; докторъ Риккабокка не успѣвалъ заманить къ себѣ въ услуженіе Леонарда Ферфильда, хотя сама вдова отчасти склонялась на его сторону. Онъ ей представилъ всѣ выгоды, которыхъ можно было ожидать отъ этого для мальчика. Ленни сталъ бы учиться многому такому, что сдѣлало бы его способнымъ быть не однимъ лишь поденьщикомъ; онъ сталъ бы заниматься садоводствомъ, со всѣми его разнообразными отраслями, и современемъ занялъ бы мѣсто главнаго садовника у какого нибудь богатаго господина.
   -- Кромѣ того, прибавлялъ Риккабокка: -- я сталъ бы слѣдятъ за его книжнымъ ученіемъ и преподавать ему все, къ чему онъ способенъ.
   -- Онъ ко всему способенъ, отвѣчала вдова.
   -- Въ такомъ случаѣ, возразилъ мудрецъ:-- я сталъ бы учить его всему.
   Матъ Ленни, разумѣется, была этимъ очень заинтересована, потому что, какъ мы уже видѣли, она особенно уважала ученость и знала, что пасторъ смотрѣлъ на Риккабокка, какъ на чрезвычайно ученаго человѣка. Впрочемъ, Риккабокка, по слухамъ, былъ и колдуномъ, и хотя эти качества, въ соединеніи съ способностію выигрывать расположеніе прекраснаго пола, не были для вдовы достаточною причиною уклоняться отъ предложенія доктора, но самъ Ленни оказывалъ непреодолимое отвращеніе къ Риккабокка; онъ боялся его -- его очковъ, трубки, плаща, длинныхъ волосъ и краснаго зонтика, и на всѣ вызовы его отвѣчалъ всегда такъ отрывисто: "Благодарю васъ, сэръ; я лучше останусь съ матушкой", что Риккабокка долженъ былъ прекратить дальнѣйшія попытки завлечь мальчика въ свои сѣти.
   Однако, онъ не совершенно отчаялся въ успѣхѣ; напротивъ, это былъ человѣкъ, котораго препятствія только сильнѣе подстрекали. То, что было въ немъ сначала дѣломъ расчета, обратилось теперь въ сильное желаніе.
   Безъ сомнѣнія, многіе другіе мальчики, кромѣ Ленни, могли бы быть ему также полезны, но когда Ленни сталъ сопротивляться намѣреніямъ итальянца, то привлеченіе его въ свой домъ получило особенную важность въ глазахъ синьора Риккабокка.
   Джакеймо, принимавшій особенное участіе въ этомъ дѣлѣ, забылъ о немъ совершенно, услыхавъ, что докторъ Риккабокка чрезъ нѣсколько дней отправляется въ Гэзельденъ-Голлъ: до того сильно было его удивленіе.
   -- Тамъ не будетъ никого изъ чужихъ, только своя семья, сказалъ Риккабокка.-- Бѣдный Джакомо, тебѣ полезно будетъ поболтать въ лакейской съ своей братьею, а говядина за столомъ сквайра, какъ ни говори, все-таки питательнѣе, чѣмъ пискари и миноги. Мясная пища продолжитъ твою жизнь.
   -- Господинъ мой шутитъ, возразилъ слуга очень серьёзнымъ тономъ: -- иной подумалъ бы, что я у васъ умираю съ голоду.
   -- Мм! замѣтилъ Риккабокка.-- Нельзя не признаться, однако, мой вѣрный другъ, что ты дѣлалъ надъ собою подобные опыты, на сколько позволяетъ человѣческая природа.
   И онъ ласково протянулъ руку своему спутнику въ изгнаніи.
   Джакеймо низко поклонился, и слеза упала въ эту минуту на руку доктора.
   -- Cospetto! сказалъ Риккабокка: -- тысячи поддѣльныхъ перловъ не стоятъ одного настоящаго. Мы привыкли дорожить женскими слезами; но искреннія слезы мужчины.... Ахъ, Джакомо! я никогда не буду въ состояніи заплатить тебѣ за это.-- Ступай, посмотри, въ порядкѣ ли наше платье.
   Въ отношеніи къ гардеробу его господина, приказаніе это было пріятно для Джакеймо, потому что у доктора висѣло въ шкапахъ платье, которое слугѣ его казалось красивымъ и новымъ, хотя протекло уже много лѣтъ съ тѣхъ поръ, какъ оно вышло изъ рукъ портного.
   Когда же Джакеймо сталъ разсматривать свой собственный гардеробъ, лицо его замѣтно вытянулось,-- не потому, что у него не было бы вовсе одежды, кромѣ облекавшей его въ ту минуту; ея было даже много, но надо знать, какова она была. Печально смотрѣлъ онъ на принадлежности своего костюма, изъ которыхъ одна положена была во всю длину на кровать, напоминая умершаго и окоченѣвшаго уже ветерана; другую подносилъ онъ къ свѣту, выказывавшему всѣ признаки ея ветхости; наконецъ, третья была повѣшена на стулѣ, съ котораго печально опускались къ полу истертые рукава какъ будто отъ какого-то изнеможенія. Все это напоминало тѣла покойниковъ, принесенныхъ въ Моргъ, все это слишкомъ мало гармонировало съ жизнью. Въ первые годы своего изгнанія, Джакеймо придерживался привычки одѣваться къ обѣду -- этимъ доказывалъ онъ особенное уваженіе къ своему господину,-- но парадное платье его скоро доказало всѣ признаки разрушенія; оно должно было перемѣнить свою роль -- обратилось въ утреннее, а съ тѣмъ вмѣстѣ быстро подвигалось къ распаденію.
   Несмотря на свое философское равнодушіе ко всѣмъ мелочамъ домашпяго быта, скорѣе изъ участія къ Джакеймо, чѣмъ съ цѣлію придать себѣ болѣе значенія хорошимъ костюмомъ слуги, докторъ не разъ говорилъ ему:
   -- Джакомо, тебѣ нужно платье; передѣлай себѣ изъ моего!
   Джакеймо обыкновенно благодарилъ въ подобныхъ случаяхъ, какъ будто принимая подарокъ, но на самомъ дѣлѣ легко было говорить о передѣлкѣ, но вовсе нелегко ее выполнить; потому что, хотя, благодаря пескарямъ и миногамъ, составлявшимъ исключительную пищу нашихъ итальянцевъ, и Джакеймо и Риккабокка довели свой организмъ до самаго здороваго и долговѣчнаго состоянія, то есть обратили его въ кости и кожу, но дѣло въ томъ, что кости, заключавшіяся внутри кожи Риккабокка, отличались продолговатостью размѣровъ, а кости Джакеімо были особенно широки. Такимъ образомъ, одинаково трудно было бы сдѣлать ломбардскую лодку изъ какого нибудь низменнаго, сучковатаго дуба -- любимаго пристанища лѣсныхъ духовъ -- какъ и фигуру Джакеймо изъ фигуры Риккабокка. Наконецъ, если бы искусство портного и было достаточно для выполненія такого порученія, то самъ вѣрный Джакеймо не имѣлъ бы духу воспользоваться щедростію своего господина. Къ самому платью доктора онъ питалъ какое-то особенное уваженіе. Извѣстно, что древніе, спасшись отъ кораблекрушенія, вѣшали въ храмахъ одѣянія, въ которыхъ они боролись съ волнами.
   Джакеймо смотрѣлъ на старое платье своего барина съ такимъ же суевѣрнымъ чувствомъ.
   -- Этотъ сюртукъ баринъ надѣвалъ тогда-то; какъ теперь помню тотъ, вечеръ, когда баринъ надѣвалъ въ послѣдній разъ эти панталоны! говорилъ Джакеймо и принимался чистить и бережно чинить бренные остатки платья.
   Но что оставалось дѣлать теперь? Джакеймо хотѣлось показаться дворецкому сквайра въ одеждѣ, которая бы не унизила ни его самого, ни его барина.-- Въ эту минуту раздался звукъ колокольчика, и Джакеймо вошелъ въ гостиную.
   -- Джакомо, сказалъ Риккабокка, обращаясь къ нему: -- я думалъ о томъ, что ты ни разу не исполнялъ моего приказанія и не перешилъ себѣ моего лишняго платья. Теперь мы пускаемся въ большой свѣтъ: начавъ визитомъ, неизвѣстно гдѣ придется намъ остановиться. Отправляйся въ ближайшій городъ и достань себѣ платье. Въ Англіи все очень дорого. Довольно ли будетъ этого?
   И Риккабокка подалъ ему билетъ въ пять фунтовъ.
   Какъ ни былъ Джакеймо коротокъ въ обращеніи съ своимъ господиномъ, но въ то же время онъ былъ особенно почтителенъ. Въ настоящую же минуту онъ забылъ всю дань уваженія къ доктору.
   -- Господинъ мой съ ума сошелъ! вскричалъ онъ: -- господинъ мой готовъ промотать все состояніе, если его допустить до того. Пять англійскихъ фунтовъ вѣдь составляютъ сто-двадцать-шесть миланскихъ фунтовъ! {Подъ именемъ миланскаго фунта Джакомо разумѣетъ миланскую lira.} Ахъ, Святая Дѣва Марія! Ахъ, жестокій отецъ! Что же будетъ съ нашей бѣдной синьориной? Такъ-то вы сбираетесь выдать ее замужъ?
   -- Джакомо; сказалъ Риккабокка, поникнувъ головою: -- о синьоринѣ мы поговоримъ завтра, сегодня рѣчь идетъ о чести нашего дома. Посмотри на свое платье, мой бѣдный Джакомо,-- посмотри только на него хорошенько!
   -- Все это справедливо, отвѣчалъ Джакеймо, придя въ себя и сдѣлавшись снова смиреннымъ: -- господинъ за дѣло выговариваетъ мнѣ; у меня готовая квартира, столъ, я получаю хорошее жалованье; вы полное право имѣете требовать, чтобы я былъ прилично одѣтъ.
   -- Что касается до квартиры и, пожалуй, стола, они еще недурны; но хорошее жалованье есть уже чистое созданіе твоего воображенія.
   -- Вовсе нѣтъ, возразилъ Джакеймо: -- я только получаю его не въ срокъ. Если бы господинъ не хотѣлъ его заплатить никогда, то, само собою разумѣется, я не сталъ бы служитъ ему. Я знаю, что мнѣ нужно только повременить, а я очень могу это сдѣлать. У меня тоже есть маленькій запасецъ. Будьте покойны, вы останетесь довольны мною. У меня сохранялись еще два прекрасные комплекта платья. Я приводилъ ихъ въ порядокъ, когда вы позвонили. Вы увидите сами, увидите сами.
   И Джакеймо бросился изъ комнаты, побѣжалъ въ свою маленькую каморку, отперъ сундукъ, который хранился на его кровати подъ подушкою, досталъ изъ него разную мелочь и изъ самаго дальняго уголка его вынулъ кожаный кошелекъ. Онъ высыпалъ все бывшее въ кошелькѣ на кровать. То была большею частію итальянскія монеты, нѣсколько пяти-франковыхъ, какой-то медальонъ, англійская гинея и потомъ мелкаго серебра фунта на три. Джакеймо спряталъ опять иностранныя монеты, благоразумно замѣтивъ:
   -- Здѣсь онѣ не пойдутъ по настоящей цѣнѣ.
   Потомъ взялся за англійскія деньги и сосчиталъ ихъ.
   -- Достанетъ ли васъ? произнесъ онъ, съ досадой брякнувъ деньгами.
   Его глаза упали въ это время на медальонъ -- онъ остановился; потомъ, разсмотрѣвъ внимательно фигуру, изображенную на немъ, онъ прибавилъ, въ видѣ сентенціи, по примѣру, своего господина:
   -- Какая разница между недругомъ, который на трогаетъ меня, и другомъ, который не помогаетъ мнѣ? Ты не приносишь мнѣ, мой медальонъ, никакой пользы, покоясь въ кожаномъ мѣшкѣ; но если я куплю на тебя пару новаго платья, то ты мнѣ будешь настоящимъ пріятелемъ. Alla bisogna, Monsignore!
   Потомъ, съ важностію поцаловавъ медальонъ на прощанье, онъ положилъ его въ одинъ карманъ, монеты въ другой, завязалъ старое платье въ узелокъ, сбѣжалъ къ себѣ въ чуланъ, взялъ шляпу и палку и черезъ нѣсколько минутъ плелся по дорогѣ къ сосѣднему городку Л.
   По всей вѣроятности, попытка удалась бѣдному итальянцу, потому что онъ воротился вечеромъ къ тому времени, когда нужно было приготовить барину кашу, составлявшую его ужинъ,-- воротился съ полнымъ костюмомъ чернаго сукна хотя нѣсколько потертымъ, но еще очень приличнымъ, двумя манишками и двумя бѣлыми галстухами.
   Изъ всѣхъ этихъ вещей Джакеймо особенно цѣнилъ жилетъ, потому что онъ вымѣнялъ его на свой завѣтный медальонъ; все остальное пришлось ему обыкновеннымъ путемъ купли и продажи.
  

ГЛАВА XVI.

   Жизнь была предметомъ многихъ болѣе или менѣе остроумныхъ сравненій, и если мы не пускаемся въ подобныя сравненія, то это вовсе не отъ недостатка картинности въ нашемъ воображеніи. Въ числѣ прочихъ уподобленій, неподвижному наблюдателю жизнь представлялась тѣми круглыми, устраиваемыми на ярмаркахъ качелями, въ которыхъ всякій участникъ къ этой забавѣ, сидя на своемъ конькѣ, какъ будто постоянно кого-то преслѣдуетъ впереди себя и въ то же время кѣмъ-то преслѣдуется позади. Мужчина и женщина суть существа, которыя, по самой природѣ своей, влекутся другъ къ другу; даже величайшее изъ этихъ существъ ищетъ себѣ извѣстной опоры, и, наоборотъ, самое слабое, самое ничтожное все-таки находитъ себѣ сочувствіе. Примѣняя это воззрѣніе къ деревнѣ Гэзельденъ, мы видимъ, какъ на жизненныхъ качеляхъ докторъ Риккабокка погоняетъ своего конька, спѣша за Ленни Ферфильдомъ, какъ миссъ Джемима на своемъ разукрашенномъ дамскомъ сѣдлѣ галопируетъ за докторомъ Риккабокка. Почему именно, послѣ такого долговременнаго и прочнаго убѣжденія въ недостаткахъ нашего пола, миссъ Джемима допускала снова мужчину къ оправданію въ своихъ глазахъ, я предоставляю это отгадывать тѣмъ изъ джентльменовъ, которые увѣряютъ, что умѣютъ читать въ душѣ женщины, какъ въ книгѣ. Можетъ быть и причину этого должно искать въ нѣжности и сострадательности характера миссъ Джемимы; можетъ быть, миссъ испытала дурныя свойства мужчинъ, рожденныхъ и воспитанныхъ въ нашемъ сѣверномъ климатѣ, тогда какъ въ странѣ Петрарки и Ромео въ отечествѣ лимоннаго дерева и мирта, по всей вѣроятности, можно было ожидать отъ туземнаго уроженца болѣе впечатлительности, подвижности, менѣе закоренѣлости въ порокахъ всякаго рода. Не входя болѣе въ подобныя предположенія, довольно сказать, что, при первомъ появленіи синьора Риккабокка въ гостиной дома Гэзельденъ, миссъ Джемима, болѣе, чѣмъ когда нибудь, готова была отказаться, въ его пользу, отъ всеобщей ненависти къ мужчинамъ. Въ самомъ дѣлѣ, хотя Франкъ и не безъ насмѣшки смотрѣлъ на старомодный, необыкновенный покрой платья итальянца, на его длинные волосы, низенькую шляпу, надъ которою онъ такъ граціозно склонялся, привѣтствуя знакомаго, и которую потомъ, какъ будто прижимая къ сердцу, онъ бралъ подъ мышку на манеръ того, какъ кусочекъ чернаго мяса всегда вкладывается въ крылышко жаренаго цыпленка,-- за всѣмъ тѣмъ, и Франкъ не могъ не согласиться, что по наружности и пріемамъ Риккабокка настоящій джентльменъ. Особенно, когда послѣ обѣда, разговоръ сдѣлался искреннѣе, и когда пасторъ и мистриссъ Дэль, бывшіе въ числѣ приглашенныхъ, старались вывести доктора на словоохотливость, бесѣда его, хотя, можетъ быть, слишкомъ умная для слушателей, окружавшихъ его? становилась часъ отъ часу одушевленнѣе и пріятнѣе. Это была рѣчь человѣка, который, кромѣ познаній, пріобрѣтенныхъ изъ книгъ и жизни,-- изучилъ необходимую для всякаго джентльмена науку -- нравиться въ хорошемъ обществѣ. Риккабокка кромѣ того еще обладалъ искусствомъ находить слабыя струны въ своихъ слушателяхъ и говорить такія вещи, которыя достигали своей цѣли, подобно удачному выстрѣлу, сдѣланному на угадъ.
   Все это имѣло послѣдствіемъ, что докторъ понравился цѣлому обществу; даже самъ капитанъ Бернэбесъ велѣлъ поставить ломберный столъ часомъ позже обыкновеннаго времени. Докторъ не игралъ, потому и поступилъ теперь въ полное владѣніе двухъ лэди: миссъ Джемимы и мистриссъ Дэль. Сидя между ними, на мѣстѣ, принадлежавшемъ Флимси, которая, къ своему крайнему удивленію и неудовольствію, лишена была теперь своего любимаго уголка, докторъ представлялъ настоящую эмблему домашняго счастія, пріютившагося между Дружбою и Любовью. Дружба, по свойственному ей покойному характеру, была внимательно занята вышиваніемъ носового платка и предоставила Любви полную свободу для душевныхъ изліяній.
   -- Вамъ, я думаю, очень скучно одному въ казино, сказала Любовь симпатичнымъ тономъ.
   -- Мадамъ, я вполнѣ пойму это, когда оставлю васъ.
   Дружба бросаетъ лукавый взглядъ на Любовь -- Любовь краснѣетъ и потупляетъ глаза на коверъ, что въ подобныхъ случаяхъ означаетъ одно и то же.
   -- Конечно, снова начинаетъ Любовь: -- конечно, уединеніе для чувствительнаго сердца -- Риккабокка, предчувствуя сердечный разговоръ, невольно застегнулъ свой сюртукъ, какъ будто желая предохранить органъ, на который готовилась сдѣлать нападеніе,-- уединеніе для чувствительнаго сердца имѣетъ своя прелести. Намъ, бѣднымъ женщинамъ, такъ трудно бываетъ найти особу по сердцу; но для васъ!...
   Любовь остановилась, какъ будто сказавъ слишкомъ много, и съ замѣшательствомъ поднесла къ лицу свой букетъ цвѣтовъ.
   Докторъ Риккабокка лукаво поправилъ очки и бросилъ взглядъ, который, съ быстротою и неуловимостію молніи, успѣлъ обнять и разцѣнить весь итогъ наружныхъ достоинствъ миссъ Джемимы. Миссъ Джемима, какъ я уже замѣтилъ, имѣла кроткое и задумчивое лицо, которое могло бы показаться привлекательнымъ, если бы кротость эта была оживленнѣе и задумчивость не такъ плаксива. Въ самомъ дѣлѣ, хотя миссъ Дмсемима была особенно кротка, но задумчивость ея происходила не de naturâ; въ жилахъ ея было слишкомъ много крови Гэзельденъ для унылой, мертвенной настроенности духа, называемой меланхоліей. За всѣмъ тѣмъ, ея мнимая мечтательность отнимала у ея лица такія достоинства, которымъ нужно было только освѣтиться веселостію, чтобы вполнѣ нравиться. То же самое можно было сказать и о наружности ея вообще, которая отъ той же самой задумчивости лишена была граціи, которую сообщаютъ женскимъ формамъ движеніе и одушевленіе. Это была добрая, тоненькая, но вовсе не тощая фигура, довольно соразмѣрная и изящная въ подробностяхъ, отъ природы легкая и гибкая. Но все та же самая мечтательность прикрывала ее выраженіемъ лѣни и неподвижности; и когда миссъ Джемима прилегала на софу, то въ ней замѣтно было такое разслабленіе всѣхъ нервовъ и мускуловъ, что, казалось, она не можетъ пошевелить своими членами. На это-то лицо и этотъ станъ, лишенные случайно прелести, дарованной имъ природою, обратилъ свой взоръ докторъ Риккабокка, и потомъ, подвинувшись къ мистриссъ Дэль, онъ произнесъ съ нѣкоторою разстановкою:
   -- Оправдайте меня въ нареканіи, что я не умѣю будто бы цѣнить сочувствія.
   -- О, я не говорила этого! вскричала миссъ Джемима.
   -- Простите меня, сказалъ итальянецъ:-- если я до того недогадливъ, что не понялъ васъ. Впрочемъ; можно въ самомъ дѣлѣ растеряться, находясь въ такомъ сосѣдствѣ.
   Говоря это, онъ всталъ и, опершись на спинку стула, на которомъ сидѣлъ Франкъ, принялся разсматривать какіе-то виды Италіи, которые миссъ Джемима, по особенной внимательности, лишенной всякаго эгоизма, вынула изъ домашней библіотеки, чтобы развлечь гостя.
   -- Онъ въ самомъ дѣлѣ очень интересенъ, прошептала со вздохомъ миссъ Джемима:-- но слишкомъ-слишкомъ много говоритъ комплиментовъ.
   -- Скажите мнѣ пожалуста, произнесла мистриссъ Дэль съ важностію:-- можно ли намъ теперь отложить въ сторону на нѣкоторое время разрушеніе міра,-- или оно по прежнему близко къ намъ?
   -- Какъ вы злы! отвѣчала миссъ Джемима, повернувшись спиною.
   Нѣсколько минутъ спустя, мистриссъ Дэль незамѣтно отвела доктора въ дальній конецъ комнаты, гдѣ они оба стали разсматривать картину, выдаваемую хозяиномъ за вувермановскую.
   Мистриссъ Дэль. А неправда ли, Джемима очень любезна?
   Риккабокка. Чрезвычайно!
   Мистриссъ Дэль. И какъ добра!
   Риккабокка. Какъ и всѣ лэди. Что же послѣ этого удивительнаго въ томъ, если воинъ будетъ отчаянно защищаться, отступая передъ нею?
   Мистриссъ Дэль. Ея красоту нельзя назвать правильной красотой, но въ ней есть что-то привлекательное.
   Риккабокка (съ улыбкою). До того привлекательное, что надо удивляться, какъ она никого не плѣнила до сихъ поръ.-- А вѣдь эта лужа на переднемъ планѣ очень рѣзко выдается.
   Мистриссъ Дэль (не понявъ и продолжая разговоръ на ту же тему). Никого не плѣнила; это въ самомъ дѣлѣ странно.... у нея будетъ прекрасное состояніе.
   Риккабокка. А!
   Мистриссъ Дэль. Можетъ быть, до шести тысячъ фунтовъ.... четыре тысячи навѣрное.
   Риккабокка (затаивъ вздохъ и съ обыкновенною своей манерою). Если бы мистриссъ Дэль была не замужемъ, то ей не нужно было бы подруги для того, чтобы разсказывать о ея приданомъ; но миссъ Джемима такъ добра, что я совершенно увѣренъ, что не ея вина, если она до сихъ поръ -- миссъ Джемима.
   Говоря это, итальянецъ отступилъ и помѣстился возлѣ карточнаго стола.
   Мистриссъ Дэль была недовольна отвѣтомъ, впрочемъ не разсердилась.
   -- А это очень хорошо было бы для обоихъ, проговорила она едва слышнымъ голосомъ.
   -- Джакомо, сказалъ Риккабокка, раздѣваясь, по наступленіи ночи, въ отведенной ему большой, уютной, устланной коврами спальнѣ, въ которой стояла покрытая пологомъ постель, сильно располагавшая каждаго видомъ своимъ къ супружеской жизни: -- Джакомо, сегодня вечеромъ мнѣ предлагали до шести тысячъ фунтовъ, а четыре тысячи навѣрное.
   -- Cosa meravigliosa! воскликнулъ Джакеймо:-- вотъ удивительная вещь!! Шесть тысячъ англійскихъ фунтовъ! да вѣдь это болѣе ста тысячъ.... что я! болѣе полутораста тысячъ миланскихъ фунтовъ!
   И Джакеймо, сдѣлавшись особенно развязнымъ послѣ водки сквайра, началъ дѣлать выразительные жесты и прыжки, потомъ остановился и спросилъ:
   -- И это не то, чтобы такъ, ни за что?
   -- Нѣтъ, какъ же можно!
   -- Экіе эти англичане разсчетливые! Что же васъ хотятъ подкупить, что ли?
   -- Нѣтъ.
   -- Не думаютъ ли васъ совратить въ ересь?
   -- Хуже, сказалъ философъ.
   -- Еще хуже итого! Ахъ, какой стыдъ, падроне!
   -- Полно же дурачиться: дай-ка лучше мнѣ мой колпакъ.-- Никогда не знать свободы, покойнаго сна здѣсь, продолжалъ докторъ, какъ будто оканчивая какую-то мысль и указывая на изголовье своей постели (негодованіе въ немъ, по видимому, усиливалось):-- быть постояннымъ угодникомъ, плясать по чужой дудкѣ, вертѣться, метаться, хлопотать по пустому, получать выговоры, щелчки, ослѣпнуть, оглохнуть къ довершенію благополучія,-- однимъ словомъ, жениться!
   -- Жениться! вскричалъ Джакеймо тонами двумя ниже: -- это въ самомъ дѣлѣ нехорошо; но зато болѣе чѣмъ сто-пятьдесятъ тысячъ лиръ и, можетъ быть, хорошенькая лэди, и, можетъ быть....
   -- Очень миленькая лэди! проворчалъ Риккабокка, бросившись на постель и поспѣшно накрываясь одѣяломъ.-- Погаси свѣчку да убирайся и самъ спать!
   Немного дней прошло послѣ возобновленія исправительнаго учрежденія, а уже всякій наблюдатель замѣтилъ бы, что что-то недоброе дѣлается въ деревнѣ. Крестьяне всѣ были очень унылы на видъ, и когда сквайръ проходилъ мимо ихъ, они снимали шляпы какъ будто не по обыкновенному порядку; какъ будто не съ прежнею простодушною улыбкою они отвѣчали на его привѣтствіе:
   "Добрый день, ребята!"
   Женщины кланялись ему стоя у воротъ или у оконъ своихъ домовъ, а не выходили, какъ прежде, на улицу, чтобы сказать два-три слова съ ласковымъ сквайромъ. Дѣти, которыя, послѣ работы, обыкновенно играли на завалинахъ, теперь вовсе оставили эти мѣста и какъ будто совершенно перестали играть.
   Два или три дня эти признаки были замѣтны; наконецъ ночью въ ту самую субботу, когда Риккабокка спалъ на кровати подъ пологомъ изъ индѣйской кисеи, исправительное учрежденіе сквайра приведено было въ прежній и еще худшій видъ. Въ воскресенье утромъ, когда мистеръ Стирнъ, встававшій ранѣе всѣхъ въ приходѣ, шелъ на гумно, то увидалъ, что верхушка столбика, украшавшаго одинъ изъ угловъ колоды, была сломлена и четыре отверстія были замазаны грязью. Мистеръ Стирнъ былъ человѣкъ слишкомъ бдительный, слишкомъ усердный блюститель порядка, чтобы не оскорбиться такимъ поступкомъ. И когда сквайръ вышелъ въ свой кабинетъ въ половинѣ седьмого, то постельничій его, исправлявшій также должность каммердинера, сообщилъ ему съ таинственнымъ видомъ, что мистеръ Стирнъ имѣетъ донести ему о чѣмъ-то чрезвычайномъ.
   Сквайръ удивился и велѣлъ мистеру Стирну войти.
   -- Въ чемъ дѣло? вскричалъ сквайръ, переставъ въ эту минуту править на ремнѣ свою бритву.
   Мистеръ Стирнъ ограничился тѣмъ, что вздохнулъ.
   -- Ну же, что такое?
   -- Этого еще никогда не случалось у насъ въ приходѣ, началъ мистеръ Стирнъ: -- и я могу только сказать, что наше учрежденіе совсѣмъ обезображено.
   Сквайръ снялъ съ плечь салфетку, которою предварительно завѣсился, положилъ ремень и бритву, принялъ величественную позу на стулѣ, положилъ ногу на ногу и сказалъ голосомъ, которому хотѣлъ сообщить совершенное спокойствіе:
   -- Не тревожься, Стирнъ; ты хочешь сдѣлать мнѣ донесеніе касательно исправительнаго учрежденія; такъ ли я понялъ?-- Не тревожься и не спѣши. Итакъ, что же именно случилось и какимъ образомъ случилось?
   -- Ахъ, сэръ, вотъ изволите видѣть, отвѣчалъ мистеръ Стирнъ, и потомъ, рисуя пальцемъ правой руки на ладони лѣвой, онъ изложилъ все происшествіе.
   -- Кого же ты подозрѣваешь? Будь хладнокровенъ, не позволяй себѣ увлекаться. Ты въ этомъ случаѣ свидѣтель,-- безпристрастный, справедливый свидѣтель. Это неслыханно, непростительно!... Но кого же ты подозрѣваешь? я тебя спрашиваю.
   Стирнъ повертѣлъ свою шляпу, поднялъ брови, погрозилъ пальцемъ и прошепталъ: "я слышалъ, что два чужеземца ночевали сегодня у вашей милости."
   -- Что ты, неужели ты думаешь, что докторъ Риккейбоккей оставилъ бы мягкую постель и пошелъ бы замазывать грязью колоду?
   -- Знаемъ мы! онъ слишкомъ хитеръ, чтобы сдѣлать это самъ, но онъ могъ подучить, разсѣять слухи. Онъ очень друженъ съ мистеромъ Дэлемъ, а ваша милость изволите знать, какъ у послѣдняго вытягивается лицо при видѣ колоды. Постойте крошечку, сэръ, погодите меня бранить. У насъ въ приходѣ есть мальчикъ....
   -- Часъ отъ часу не легче! ужь теперь мальчикъ! Что же, по твоему, мистеръ Дэль испортилъ колоду! ну, а мальчикъ-то что?
   -- А мальчикъ былъ настроенъ мистеромъ Дэлемъ; чужеземецъ въ тотъ день сидѣлъ съ нимъ и съ его матерью цѣлый часъ. Мальчикъ очень смышленъ. Я его какъ нарочно засталъ на томъ мѣстѣ -- онъ спрятался за дерево, когда колода была только что перестроена -- этотъ мальчикъ Ленни Ферфилдъ.
   -- У, какая чепуха! сказалъ сквайръ, свистнувъ: -- ты, кажется, не въ полномъ разсудкѣ сегодня. Ленни Ферфилдъ примѣрный мальчикъ для цѣлой деревни. Прошу поудержать свой язычокъ. Я думаю, что это сдѣлали не изъ нашихъ прихожанъ: какой нибудь негодный бродяга, можетъ, мѣдникъ, который шатается здѣсь съ осломъ; я видѣлъ самъ, какъ этотъ оселъ щипалъ крапиву у колоды. Ужь это одно доказываетъ, какъ дурно мѣдникъ воспиталъ свою скотину.-- Будь же теперь внимателенъ. Сегодня воскресенье: неловко начинать намъ суматоху въ такой день. Послѣ обѣдни и до самой вечерни сюда сходятся зѣваки со всѣхъ сторонъ ты самъ хорошо это знаешь. Такимъ образомъ участники въ преступленіи, безъ сомнѣнія, будутъ любоваться своимъ дѣломъ, можетъ быть, похвалятся при этомъ и обличатъ себя; гляди только въ оба, и я увѣренъ, что мы нападемъ на слѣдъ прежде вечера. А ужъ если намъ это удастся, такъ мы порядкомъ проучимъ негодяя! прибавилъ сквайръ.
   -- Разумѣется, отвѣчалъ Стирнъ и, получивъ такое приказаніе, вышелъ.
  

ГЛАВА XVII.

   -- Рандаль, сказала мистриссъ Лесли въ это воскресенье:-- Рандаль, ты думаешь съѣздить къ мистеру Гэзельдену?
   -- Думаю, отвѣчалъ Рандаль.-- Мистеръ Эджертонъ не будетъ противъ этого, и какъ я не возвращаюсь еще въ Итонъ, то, можетъ быть, мнѣ долго не удастся видѣть Франка. Я не хочу быть неучтивымъ къ наслѣднику мистера Эджертона.
   -- Прекрасно! вскричала мистриссъ Лесли, которая, подобно женщинамъ одного съ нею образа мыслей, имѣла много свѣтскости въ понятіяхъ, но рѣдко обнаруживала ее въ поступкахъ:-- прекрасно, наслѣдникъ стараго Лесли!
   -- Онъ племянникъ мистера Эджертона, замѣтилъ Рандаль:-- а я вѣдь вовсе не родня Эджертонамъ.
   -- Но, возразила бѣдная мистриссъ Лесли, со слезами на глазахъ:-- это будетъ стыдъ, если онъ, плативъ за твое ученье, пославъ тебя въ Оксфордъ, проводивъ съ тобою всѣ праздники, на этомъ только и остановится. Эдакъ не дѣлаютъ порядочные люди.
   -- Можетъ быть, онъ сдѣлаетъ что нибудь, Но не то, что вы думаете. Впрочемъ, что до того! Довольно, что онъ вооружилъ меня для жизни; теперь отъ меня зависитъ дѣйствовать оружіемъ такъ или иначе.
   Тутъ разговоръ былъ прерванъ приходомъ другихъ членовъ семейства, одѣтыхъ, чтобы итти въ церковь.
   -- Не можетъ быть, чтобы было уже пора въ церковь! Нѣтъ, еще рано! вскричала мистриссъ Лесли.
   Она никогда не бывала готова во-время.
   -- Ужь послѣдній звонъ, сказалъ мистеръ Лесли, который хотя и былъ лѣнивъ, но въ то же время довольно пунктуаленъ.
   Мистриссъ Лесли стремительно бросилась по лѣстницѣ, прибѣжала къ себѣ въ комнату, сорвала съ вѣшалки своей лучшій чепецъ, выдернула изъ ящика новую шаль, вздернула чепецъ на голову, шаль развѣсила на плечахъ и воткнула въ ея складки огромную булавку, желая скрыть отъ постороннихъ взоровъ оставшееся безъ пуговицъ мѣсто своего платья, потомъ какъ вихрь сбѣжала съ лѣстницы. Между тѣмъ семейство ея стояло уже за дверьми въ ожиданіи, и въ то самое время, какъ звонъ замолкъ и процессія двинулась отъ ветхаго дома къ церкви.
   Церковь была велика, но число прихожанъ незначительно, точно такъ же, какъ и доходъ пастора. Десятая часть изъ собственности прихода принадлежала нѣкогда Лесли, но давно уже была продана. Теперешній пасторъ получалъ немного болѣе ста фунтовъ. Онъ былъ добрый и умный человѣкъ, но бѣдность и заботы о женѣ и семействѣ, а также то, что можетъ быть названо совершеннымъ затворничествомъ для образованнаго ума, когда, посреди людей, его окружавшихъ, онъ не находилъ человѣка, достаточно развитаго, чтобы можно было съ нимъ размѣняться мыслію, переступавшею горизонтъ приходскихъ понятій, погрузили его въ какое-то уныніе, которое по временамъ походило на ограниченность. Состояніе его не позволяло ему дѣлать приношенія въ пользу прихода или оказывать подвиги благотворительности; такимъ образомъ онъ не пріобрѣлъ нравственнаго вліянія на своихъ прихожанъ ничѣмъ, кромѣ примѣра благочестивой жизни и дѣйствія своихъ увѣщаній. Прихожане очень мало заботились о немъ, и если бы мистриссъ Лесли, въ часы своей неутолимой дѣятельности, не употребляла поощрительныхъ мѣръ въ отношеніи прихожанъ, въ особенности стариковъ и дѣтей, то едва ли бы полъ-дюжины человѣкъ собирались въ церковь.
   Возвратясь отъ обѣдни, семейство Лесли сѣло, за обѣдъ, по окончаніи котораго Рандаль отправился пѣшкомъ въ Гэзльденъ-Голлъ.
   Какъ ни казался нѣжнымъ и слабымъ его станъ, въ немъ была замѣтна скорость и энергія движенія, которыя отличаетъ нервическія комплекціи; онъ постоянно уходилъ впередъ отъ крестьянина, котораго взялъ себѣ въ проводники на первыя двѣ или три мили. Хотя Рандаль не отличался въ обхожденіи съ низшими откровенностію, которую Франкъ наслѣдовалъ отъ отца, въ немъ было -- несмотря на нѣкоторыя притворныя качества, несовмѣстныя съ характеромъ джентльмена -- довольно джентльменстваі, чтобы не показаться грубымъ и заносчивымъ къ своему спутнику. Самъ Рандаль говорилъ мало, но зато спутникъ его былъ особенно словоохотливъ; это былъ тотъ самый крестьянинъ, съ которымъ говорилъ Франкъ на пути къ Рандалю, и теперь онъ распространялся въ похвалахъ лошади джентльмена отъ которой переходилъ къ самому джентльмену. Рандаль надвинулъ себѣ шляпу на глаза. Должно бытъ, что и у земледѣльца нѣтъ недостатка въ тактѣ и догадливости, потому что Томъ Стауэлль, бывшій совершеннымъ середовикомъ изъ своего сословія, тотчасъ замѣтилъ, что слова его не совсѣмъ идутъ къ дѣлу. Онъ остановился, почесалъ себѣ голову и, ласково смотря на своего спутника, вскричалъ.
   -- Но вотъ, Богъ дастъ, доживемъ, что вы заведете лошадку лучше теперешней вашей, мастеръ Рандаль:-- это ужь вѣрно, потому что другого такого добраго джентльмена нѣтъ въ цѣломъ округѣ.
   -- Спасибо тебѣ, сказалъ Рандаль.-- Я болѣе люблю ходить пѣшкомъ, чѣмъ ѣздить; мнѣ кажется, я уже такъ созданъ.
   -- Хорошо, да вы и ходите молодецки,-- едва ли найдется другой такой ходокъ въ цѣломъ графствѣ. Правду сказать, любо и итти-то здѣсь: все такіе славные виды по дорогѣ до самого Гэзельденъ-Голла.
   Рандаль все шелъ впередъ, какъ будто становясь нетерпѣливѣе отъ этихъ похвалъ; наконецъ, выйдя на открытую поляну, онъ сказалъ.
   -- Теперь, я думаю, я найду самъ дорогу.-- Очень тебѣ благодаренъ, Томъ.
   И онъ положилъ шиллингъ въ жосткую руку Тома. Крестьянинъ взялъ монету какъ-то нерѣшительно, и слезы заблестѣли у него на глазахъ. Онъ былъ болѣе благодаренъ за этотъ шиллингъ, чѣмъ за полъ-кроны щедраго Франка; ему пришла на умъ бѣдность несчастнаго семейства Лесли, и онъ совершенно забылъ въ эту минуту, что самъ онъ еще гораздо бѣднѣе.
   Онъ, стоялъ на полянѣ и глядѣлъ въ даль, пока фигура Рандаля не скрылась совершенно изъ виду; потомъ побрелъ онъ потихоньку домой.
   Молодой Лесли продолжалъ итти скорымъ шагомъ. Несмотря на его умственное образованіе, его постоянныя стремленія къ чему-то высшему, у него не было въ эту минуту такой отрадной мысли въ головѣ, такого поэтическаго чувства въ сердце, какъ у безграмотнаго мужика, который оделся къ своей деревнѣ, понуривъ голову.
   Когда Рандаль достигъ мѣста, гдѣ нѣсколько отдѣльныхъ полянъ сходились въ одну общую равнину, онъ началъ чувствовать усталость, шаги его замедлялись. Въ это время кабріолетъ выѣхалъ по одной изъ боковыхъ дорогъ и принялъ то же направленіе, какъ нашъ путникъ. Дорога была жестка и неровна, и кабріолетъ подвигался медленно, не опережая пѣшехода.
   -- Вы, кажется, устали, сэръ, сказалъ сидѣвшій въ кабріолетѣ плечистый молодой фермеръ, по видимому, одинъ изъ зажиточныхъ въ своемъ сословіи.
   И онъ посмотрѣлъ съ состраданіемъ на блѣдное лицо и дрожащія ноги молодого человѣка.
   -- Можетъ быть, намъ по дорогѣ; въ такомъ случаѣ, я васъ подвезу.
   Рандаль принялъ за постоянное правило не отказываться отъ предложеній, въ которыхъ видѣлъ для себя какую нибудь пользу, и теперь онъ утвердительно отвѣчалъ на приглашеніе честнаго фермера.
   -- Славный день, сэръ, сказалъ послѣдній, когда Рандаль сѣлъ возлѣ него; -- Вы издалека шли?
   -- Изъ Рудъ-Голла.
   -- Ахъ, вы, вѣрно, сквайръ Лесли, сказалъ почтительно фермеръ, приподнимая шляпу.
   -- Да, мое имя Лесли. Такъ вы знаете Рудъ?
   -- Я былъ воспитанъ въ деревнѣ вашего батюшки, сэръ.-- Вы, можетъ быть, слыхали о фермерѣ Брюсѣ.
   Рандаль. Я помню, что, когда я еще былъ маленькимъ мальчикомъ, какой-то мистеръ Брюсъ, который снималъ, кажется, лучшую часть нашей земли, всякій разъ, когда приходилъ къ батюшкѣ, приносилъ намъ сладкихъ пирожковъ. Онъ былъ вамъ родственникъ?
   Фермеръ Брюсъ. Онъ быть мнѣ дядя. Онъ уже умеръ, бѣдный.
   Рандаль. Умеръ! Очень жаль... Онъ былъ особенно добръ къ намъ, когда мы были дѣтьми. Онъ вѣдь давно уже оставилъ ферму моего отца?
   Фермеръ Брюсъ (какъ будто оправдываясь). Я увѣренъ, что ему очень жаль было оставить вашу ферму. Но, видите ли, онъ неожиданно получилъ наслѣдство.
   Рандаль. И вовсе прекратилъ дѣла?
   Фермеръ Брюсъ. Нѣтъ; но, имѣя капиталъ, онъ могъ уже вносить значительную плату за хорошую ферму, въ полномъ смыслѣ этого слова.
   Рандаль (съ горечью). Всѣ капиталы точно обѣгаютъ имѣніе Рудъ!... Чью же ферму онъ снялъ?
   Фермеръ Брюсъ. Онъ снялъ Голей, что принадлежитъ сквайру Гэзельдену. Теперь и я содержу ее же. Мы положили въ нее пропасть денегъ; но пожаловаться нельзя: она приноситъ славный доходъ.
   Рандаль. Я думаю, эти деньги принесли бы такой же барышъ, если бы ихъ употребить на землю моего отца?
   Фермеръ Брюсъ. Можетъ быть, черезъ продолжительное время. Но, изволите ли видѣть, сэръ, намъ понадобилось тотчасъ же обезпеченіе -- нужно было немедленно устроить житницы, скотный дворъ и много кое-чего, что лежало на обязанности помѣщика. Но не всякій помѣщикъ въ состояніи это сдѣлать. Вѣдь сквайръ Гэзельденъ богатый человѣкъ.
   Рандаль. А!
   Дорога теперь пошла глаже, и фермеръ пустилъ свою лошадь скорой рысцой.
   -- Вамъ по какой дорогѣ, сэръ? Нѣсколько миль крюку мнѣ ничего не значатъ, если смѣю услужить вамъ.
   -- Я отправляюсь въ Гэзельденъ, сказавъ Рандаль, пробуждаясь отъ задумчивости.-- Пожалуста, не дѣлайте изъ за меня и шагу лишняго.
   -- О, Голейская ферма по ту сторону деревни: значитъ, мнѣ совершенно по дорогѣ, сэръ.
   Фермеръ, бывшій очень разговорчивымъ малымъ и принадлежа къ поколѣнію, происшедшему отъ приложенія капитала къ землѣ, къ поколѣнію, которое, по воспитанію и манерамъ, могло стать на ряду съ сквайрами прежняго времени, началъ говорить о своей прекрасной лошади, о лошадяхъ вообще, объ охотѣ и конскихъ бѣгахъ; онъ разсуждалъ о всѣхъ этихъ предметахъ съ одушевленіемъ и скромностію. Рандаль еще болѣе надвинулъ тебѣ шляпу на глаза и не прерывалъ его до тѣхъ поръ, пока они не поровнялись съ казино; тутъ онъ, пораженный классическою наружностію строенія и замѣтивъ прелестную зелень померанцовыхъ деревьевъ, спросилъ отрывисто:
   -- Чей это домъ?
   -- Онъ принадлежитъ сквайру Гэзельдену, но отданъ въ наемъ какому-то иностранному господину. Говорятъ, что постоялецъ настоящій джентльменъ, только чрезвычайно бѣденъ.
   -- Бѣденъ, сказалъ Рандаль, обращаясь назадъ, чтобы посмотрѣть на зеленѣющійся садъ, на изящную террасу, прекрасный бельведеръ, и бросая взглядъ въ отворенную дверь, на расписанную внутри залу: -- бѣденъ.... домъ кажется, впрочемъ, очень мило убранъ. Что вы разумѣете подъ словомъ "бѣденъ", мистеръ Брюсъ?
   Фермеръ засмѣялся.
   -- По правдѣ сказать, это трудный вопросъ, сэръ. Но я думаю, что господинъ этотъ такъ бѣденъ, какъ можетъ быть бѣденъ человѣкъ, который только не входитъ въ долги и не умираетъ съ голоду.
   -- Значитъ такъ бѣденъ, какъ мой отецъ? спросилъ Рандаль явственно и нѣсколько отрывисто.
   -- Богъ съ вами, сэръ! Батюшка вашъ богачъ въ сравненіи съ нимъ.
   Рандаль продолжалъ смотрѣть, сознавая въ умѣ своемъ контрастъ этого дома съ своимъ развалившимся домомъ, гдѣ все носило признаки запустѣнія. При Рудъ-Голлѣ нѣтъ такого опрятнаго садика, нѣтъ и слѣда ароматическихъ померанцовыхъ цвѣтовъ. Здѣсь бѣдность была по крайней мѣрѣ миловидна, тамъ она была отвратительна. Сообразивъ все это, Рандаль не могъ понять, какъ можно было такъ дешево достигнуть въ обстановкѣ дома столь утонченнаго изящества. Въ эту минуту путники подъѣхали къ оградѣ парка сквайра, и Рандаль, замѣтивъ тутъ маленькую калитку, попросилъ фермера остановиться и самъ сошелъ съ кабріолета. Молодой человѣкъ скоро скрылся въ густой листвѣ дубовъ, а фермеръ весело продолжалъ свою дорогу, и его звучный свистъ уныло отдавался въ ушахъ Рандаля, пока онъ проходилъ подъ сѣнію деревьевъ парка. Придя къ дому сквайра, онъ узналъ, что вся семья Гэзельдень въ церкви, а согласно патріархальному обычаю, прислуга не отставала отъ господъ въ подобныхъ случаяхъ. Такимъ образомъ ему отворила дверь какая-то дряхлая служанка. Она была почти совершенно глуха и до того безтолкова, что Рандаль не хотѣлъ войти въ комнаты съ тѣмъ, чтобы дождаться возвращенія Франка. Онъ сказалъ, что походитъ по лугу и воротится тогда, когда церковная служба кончится.
   Старуха остановилась въ удивленіи, стараясь его разслушать, но онъ отвернулся и пошелъ бродить въ ту сторону, гдѣ виднѣлась садовая рѣшотка.
   Тутъ было много такого, что могло привлечь любопытные взоры: обширный цвѣтникъ, пестрый какъ коверъ, два величественные кедра, покрывавшіе тѣнью лужайку, и живописное строеніе съ узорчатыми рамами у оконъ и высокими остроконечными фронтонами; но кажется, что молодой человѣкъ не смотрѣлъ на эту сцену ни глазами поэта, ни глазами живописца.
   Онъ видѣлъ тутъ доказательства богатства, и зависть возмущала въ эту минуту его душу.
   Сложивъ руки на груди, онъ стоялъ долго молча, смотря вокругъ себя съ сжатыми губами и наморщеннымъ лбомъ; потомъ онъ снова заходилъ, устремивъ глаза въ землю, и проворчалъ въ полголоса:
   -- Наслѣдникъ этого имѣнія немногимъ лучше мужика; мнѣ же приписываютъ блестящія дарованія и ученость, я постоянно твержу девизъ свой: "знаніе есть сила". А между тѣмъ, несмотря на мои труды, поставятъ ли когда нибудь меня мои познанія на ту степень, на которой этому неучу суждено стоять? бѣдные ненавидятъ богатыхъ; но кто же изъ бѣдныхъ склоннѣе къ этому, какъ не обѣднявшій джентльменъ? Одлей Эджертонъ, того-и-гляди, думаетъ, что я поступлю въ Парламентъ и приму вмѣстѣ съ нимъ сторону тори. Какъ же, на такого и напалъ!
   Онъ быстро повернулся и угрюмо посмотрѣлъ на несчастный домъ, который хотя и былъ довольно удобенъ, но далеко не напоминалъ дворца; сложивъ руки на груди, Рандаль продолжалъ ходить взадъ и впередъ, не желая выпустить домъ изъ виду и прервать нить своихъ мыслей.
   -- Какой же выходъ изъ подобнаго положенія? говорилъ онъ самъ съ собою.-- "Знаніе есть сила.". Достанетъ ли у меня силы, чтобы оттянуть имѣніе у этого неуча? Оттянуть! но что же оттянуть? отцовскій домъ, что ли? Да! но если бы сквайръ, умеръ, то кто былъ бы наслѣдникомъ Гэзельдена? Не слыхалъ ли я отъ матушки, что я самый близкій родственникъ сквайру, кромѣ его собственныхъ дѣтей? Но дѣло въ томъ, что онъ цѣнитъ жизнь этого мальчика вдесятеро дороже моей. Какая же надежда на успѣхъ? На первый разъ его нужно лишить расположенія дяди Эджертона, который никогда не видалъ его. Это все-таки возможнѣе.
   "Посторонись съ дороги", сказалъ ты, Одлей Эджертонъ. А откуда ты получилъ состояніе, какъ не отъ моихъ предковъ? О, притворство, притворство Лордъ! Бэконъ примѣняетъ его ко всѣмъ родамъ дѣятельности, и..."
   Здѣсь монологъ Рандаля былъ прерванъ, потому что, прохаживаясь взадъ и впередъ, онъ дошелъ до конца лужайки, склонявшейся въ ровъ, наполненный тиною, и въ ту самую минуту, какъ мальчикъ подкрѣплялъ себя ученіемъ Бэкона, земля осыпалась подъ нимъ, и онъ упалъ въ ровъ.
   Какъ нарочно, сквайръ, котораго неутомимый геній постоянно былъ занятъ нововведеніями и исправленіемъ всякаго рода поврежденій, за нѣсколько дней до того велѣлъ расширить и вычистить ровъ въ этомъ мѣстѣ, такъ что земля въ немъ была еще очень сыра, не выложена камнемъ и не утромбована. Такимъ образомъ, когда Рандаль, опомнившись отъ удивленія и испуга, привсталъ, то увидалъ, что все его платье замарано въ грязи, тогда какъ стремительность его паденія доказывалась фантастическимъ, страннымъ видомъ его шляпы, которая, представляя мѣстами впадины, а мѣстами выступы, вообще была неузнаваема и напоминала шляпу одного почтеннаго джентльмена, злого писаку и protégé мистера Эджертона, или шляпу, какую, иногда находятъ на улицѣ возлѣ упавшаго въ лужу пьянаго.
   Рандаль былъ оглушенъ, отуманенъ этимъ паденіемъ и нѣсколько минутъ не могъ притти въ себя. Когда онъ собрался съ мыслями, тоска еще сильнѣе овладѣла имъ. Онъ еще такъ былъ малодушенъ, что никакъ не рѣшался представиться въ такомъ видѣ незнакомому сквайру и щеголеватому Франку; онъ рѣшился выбраться на знакомую поляну и воротиться домой, не достигнувъ цѣли своего путешествія; и, замѣтивъ передъ собою тропинку, которая вела къ воротамъ, выходившимъ на большую дорогу, онъ тотчасъ же отправился по этому направленію.
   Удивительно, какъ всѣ мы мало обращаемъ вниманія на предостереженія нашего добраго генія. Я увѣренъ, что какая нибудь благодѣтельная сила столкнула Рандаля Лесли въ ровъ, изображая тѣмъ предъ нимъ судьбу всякаго, кто избираетъ какой нибудъ необыкновенный путь для разсудка, т. е. пятится, напримѣръ, назадъ, съ цѣлію завистливо полюбоваться ни собственность сосѣда. Я думаю, что въ теченіе настоящаго столѣтія много еще найдется, юношей, которые такимъ же образомъ попадаютъ во рвы и выползутъ оттуда, можетъ быть, въ болѣе грязныхъ сюртукахъ, чѣмъ самъ Рандаль. Но Рандаль не благодарилъ судьбы за данный ему предостерегательный урокъ; да я и не знаю человѣка, который бы поблагодарилъ ее за это.
   Въ это утро, сквайръ былъ очень сердитъ за завтракомъ. Онъ былъ слишкомъ истымъ англичаниномъ, чтобы терпѣливо переносить обиду, а онъ видѣлъ личное оскорбленіе въ порчѣ приходскаго учрежденія. Его чувствительность была задѣта при этомъ столько же, сколько и гордость. Во всемъ этомъ дѣлѣ были признаки явной неблагодарности ко всѣмъ трудамъ, понесеннымъ имъ не только для возобновленія, но и украшенія колоды. Впрочемъ, сквайру случалось сердиться очень нерѣдко, потому и теперь это никого не удивило бы. Риккабокка, какъ человѣкъ посторонній, и мистриссъ Гэзельденъ, какъ жена сквайра, тотчасъ замѣтили, что хозяинъ унылъ и задумчивъ; но одинъ былъ слишкомъ скроменъ, и другая слишкомъ чувствительна для того, чтобы растравлять свѣжую рану, какая бы она ни была; и вскорѣ послѣ завтрака сквайръ ушелъ въ свой кабинетъ, пропустивъ даже утреннюю службу въ церкви.
   Въ своемъ прекрасномъ "Жизнеописаніи Оливера Гольдсмита", мистеръ Фостеръ старается тронуть наши сердца, представляя намъ оправданія своего героя въ томъ, что онъ не пошелъ въ духовное званіе. Онъ не чувствовалъ себя достойнымъ этого. Но твой "Вэкфильдскій Священникъ", бѣдный Гольдсмитъ, вполнѣ заступаетъ твое и мѣсто, и докторъ Примрозъ будетъ предметомъ удивленія для свѣта, пока не оправдаются на дѣлѣ предчувствія миссъ Джемимы. Бывали дни, когда сквайръ, чувствуя себя не въ духѣ и руководствуясь примѣромъ смиренія Гольдсмита, отдалялся на нѣкоторое время отъ семьи и сидѣлъ запершись въ своей комнатѣ. Но эти припадки сплина проходили обыкновенно однимъ днемъ, и большею частію, когда колоколъ звонилъ къ вечернѣ, сквайръ окончательно приходилъ въ себя, потому что тогда онъ показывался на порогѣ своего дома подъ руку съ женою и впереди всѣхъ своихъ домочадцевъ. Вечерняя служба (какъ обыкновенно случается къ сельскихъ приходахъ) была болѣе посѣщаема прихожанами? чѣмъ первая, и пасторъ обыкновенно готовилъ къ ней самыя краснорѣчивыя поученія.
   Пасторъ Дэль, хотя и былъ нѣкогда хорошимъ студентомъ, не отличался ни глубокимъ познаніемъ богословія, ни археологическими свѣдѣніями, которыми отличается нынѣшнее духовенство. Не былъ пасторъ смышленъ и въ церковной архитектурѣ. Онъ очень мало заботился о томъ, всѣ ли части церкви были въ готическомъ вкусѣ, или нѣтъ; карнизы и фронтоны, круглые и стрѣльчатые своды были такія вещи, надъ которыми ему не случалось размышлять серьёзно. Но зато пасторъ Дэль постигъ одну важную тайну, которая, можетъ быть, стоитъ всѣхъ этихъ утонченностей, вмѣстѣ взятыхъ,-- тайну наполнять церковь слушателями. Даже за утренней службой ни одна изъ церковныхъ лавокъ не оставалась пустою, а за вечернею -- церковь едва могла вмѣстить приходящихъ.
   Пасторъ Дэль, не вдаваясь въ выспреннія толкованія отвлеченностей и придерживаясь своего всегдашняго правила: Quieta non movere, понималъ призваніе свое въ томъ, чтобы совѣтовать, утѣшать, увѣщевать своихъ прихожанъ. Обыкновенно къ вечерней службъ онъ приготовлялъ свои поученія, которыя излагалъ такимъ образомъ, что никто, кромѣ вашей собственной совѣсти, не могъ бы упрекнуть васъ за ваши ароступки. И въ настоящемъ случаѣ пасторъ, котораго взоры и сердце постоянно было заняты прихожанами, который съ прискорбіемъ видѣлъ, какъ духъ неудовольствія распространялся между крестьянами и готовъ былъ заподозрить самыя добрыя намѣренія сквайра, рѣшился произнести на этотъ счетъ поученіе, которое имѣло цѣлію защитить добродѣтель отъ нареканій и исцѣлить; по мѣрѣ возможности, рану, которая таилась въ сердцѣ гэзельденскаго прихода.
   Очень жаль, что мистеръ Стирнъ не слыхалъ поученія пастора; этотъ должностной человѣкъ былъ, впрочемъ, постоянно занятъ, такъ что во время лѣтнихъ мѣсяцевъ ему рѣдко удавалось быть у вечерней службы. Не то, чтобы мистеръ Стирнъ боялся въ поученіяхъ пастора намека на свою личность, но онъ набиралъ всегда для дня покоя много экстренныхъ дѣлъ. Сквайръ по воскресеньямъ позволялъ всякому гулять около парка и многіе пріѣзжали издалека,-- чтобы побродитъ около озера или отдохнуть въ тѣни вязовъ. Эти посѣтители были предметомъ подозрѣній и безпокойствъ для мистера Стирна, и -- надо правду сказать -- не безъ причины. Иногда мистеръ Стирнъ, къ своему невыразимому удовольствію, нападалъ на толпу мальчишекъ, которые пугали лебедей; иногда онъ замѣчалъ, что недостаетъ какого нибудь молодого деревца, и потомъ находилъ его у кого нибудь уже обращеннымъ въ трость; иногда онъ ловилъ дерзкаго парня, который переползалъ черезъ ровъ съ цѣлію составить букетъ для своей возлюбленной въ цвѣтникѣ бѣдной мистриссъ Гэзельденъ; очень часто также, когда все семейство было въ церкви, нѣкоторые любопытные грубіяны врывались силою или прокрадывались въ садъ, чтобы посмотрѣть въ окна господскаго дома. За всѣ эти и разные другіе безпорядки, не менѣе важные, мистеръ Стирнъ долго, но тщетно, старался уговорить сквайра отмѣнить позволеніе, которое до такой степени употреблялось во зло. Сквайръ хотя по временамъ ворчалъ, сердился и увѣрялъ, что онъ прикажетъ запереть паркъ и наставить въ немъ капкановъ, но гнѣвъ его ограничивался только словами. Паркъ по прежнему оставался отпертымъ каждое воскресенье, и такимъ образомъ этотъ день былъ днемъ чрезвычайныхъ хлопотъ для мистера Стирна. Но послѣ послѣдняго удара колокола за вечерней службой и вплоть до сумерекъ было особенно безпокойно бдительному дозорщику, потому что изъ стада, которое изъ маленькихъ хижинъ стекалось на призывъ своего пастыря, всегда находилось нѣсколько заблудшихъ овецъ, которыя бродили по всѣмъ направленіямъ, какъ будто съ единственною цѣлью -- испытать бдительность мистера Стирна. Вслѣдъ за окончаніемъ церковной службы, если день бывалъ хорошъ, паркъ наполнялся гуляющими въ красныхъ клокахъ, яркихъ шаляхъ, праздничныхъ жилетахъ и шляпахъ, украшенныхъ полевыми цвѣтами, которые, впрочемъ, по увѣренію мистера Стирна, были по что иное, какъ молодыя герани мистриссъ Гэзельденъ. Особенно нынѣшнее воскресенье у главнаго управителя были важныя причины усугубить дѣятельность и вниманіе: ему предстояло не только открывать обыкновенныхъ похитителей и шаталъ, но, во первыхъ, доискаться, кто зачинщикъ порчи колоды, во вторыхъ, показать примѣръ строгости.
   Онъ началъ свой дозоръ съ ранняго утра, и въ то самое время, какъ вечерній колоколъ возвѣстилъ о близкомъ окончаніи службы, онъ вышелъ на деревню изъ-за зеленой изгороди, за которой спрятался съ цѣлію наблюдать, кто особенно подозрительно будетъ бродить около колоды. Мѣсто это было пусто. На значительномъ разстояніи, домоправитель увидалъ исчезающія фигуры какихъ-то запоздавшихъ крестьянъ, которые спѣшили къ церкви; передъ нимъ неподвижно стояло исправительное учрежденіе. Тутъ мистеръ Стирнъ остановился, снялъ шляпу и отеръ себѣ лобъ.
   "Подожду пока здѣсь -- сказалъ онъ самъ себѣ -- негодяи, вѣрно, захотятъ полюбоваться на свое дѣло; недаромъ же я слыхалъ, что убійцы, совершивъ преступленіе, всегда возвращаются на то мѣсто, гдѣ оставили тѣло. А здѣсь въ деревнѣ вѣдь, право, нѣтъ никого, кто бы порядочно порадѣлъ для пользы сквайра или прихода,-- кромѣ меня одного."
   Лишь только мистеръ Стирнъ успѣлъ притти къ такому мизантропическому заключенію, какъ увидалъ, что Леонардъ Ферфильдъ очень скоро идетъ изъ своего дома. Управитель ударилъ себя по шляпѣ и величественно подперся правою рукою.
   -- Эй, ты, сэръ, вскричалъ онъ, когда Ленни подошелъ такъ близко, что могъ его слышать: -- куда это ты бѣжишь такъ?
   -- Я иду въ церковь, сэръ.
   -- Постой, сэръ, постой, мистеръ Ленни. Ты идешь въ церковь! Ужь вѣдь отзвонили, а ты знаешь, какъ пасторъ не любитъ, когда кто приходитъ поздно и нарушаетъ должное молчаніе. Ты теперь не долженъ итти въ церковь...
   -- Отчего же, сэръ?
   -- Я тебѣ говорю, что ты не долженъ итти. Ты обязанъ замѣчать, какъ поступаютъ добрые люди. Ты видишь, напримѣръ, съ какимъ усердіемъ я служу сквайру: ты долженъ служить ему такъ же. И такъ мать твоя пользуется домомъ и землей за безцѣнокъ: вы должны быть благодарны сквайру, Леопардъ Ферфильдъ, и заботиться о его пользѣ. Бѣдный! у него и такъ сердце надрывается, глядя на то, что у насъ происходитъ.
   Леонардъ открылъ свои добродушные голубые глаза, пока мистеръ Стирнъ чувствительно вытиралъ свои.
   -- Посмотри на это зданіе, сказалъ вдругъ Стирнъ, указывая на колоду: -- посмотри на него.. Если бы оно могло говорить, что оно сказало бы, Леонардъ Ферфилдъ? Отвѣчай же мнѣ!
   -- Это было очень нехорошо, что тутъ надѣлали, сказалъ Ленни съ важностію.-- Матушка была чрезвычайно огорчена, когда услыхала объ этомъ, сегодня утромъ.
   Мистеръ Стирнъ. Я думаю, что не безъ того, если принять въ соображеніе, какой вздоръ она платитъ за аренду; (вкрадчиво) а ты не знаешь, кто это сдѣлалъ, Ленни, а?
   Ленни. Нѣтъ, сэръ, право, не знаю.
   Мистеръ Стирнъ. Слушай же: тебѣ ужь нечего ходить въ церковь: проповѣдь, я думаю, кончилась. Ты долженъ помнить, что я отдалъ учрежденіе подъ твой надзоръ, на твою личную отвѣтственность, а ты видишь, какъ ты исполняешь свой долгъ въ отношеніи къ нему. Теперь я придумалъ....
   Мистеръ Стирнъ вперилъ свои глаза въ колоду.
   -- Что вамъ угодно, сэръ? спросилъ Ленни, начинавшій серьёзно бояться.
   -- Мнѣ ничего не угодно; тутъ не можетъ быть угоднаго. На этотъ разъ я тебѣ прощаю, но впередъ прошу держать ухо востро. Теперь ты стой здѣсь.... нѣтъ, вотъ здѣсь, у забора, и стереги, не будетъ ли кто бродить около зданія, глазѣть на него или смѣяться, а я между тѣмъ пойду дозоромъ кругомъ. Я возвращусь передъ концомъ вечерни или тотчасъ послѣ нея; стой же здѣсь до моего прихода и потомъ отдай мнѣ отчетъ. Не зѣвай же, любезный, не то будетъ худо и тебѣ и твоей матери: я завтра же могу надбавить вамъ платы по четыре фунта въ годъ.
   Заключивъ этимъ выразительнымъ замѣчаніемъ и не дожидаясь отвѣта, мистеръ Стирнъ отдѣлилъ отъ бедра руку и пошелъ прочь.
   Бѣдный Ленни остался у колоды въ сильномъ уныніи и неудовольствіи на такое непріятное сосѣдство. Наконецъ онъ тихонько подошелъ къ забору и сѣлъ на мѣстѣ, указанномъ ему для наблюденій. Скоро онъ совершенно помирился съ своею настоящею обязанностію, сталъ восхищаться прохладою, распространяемою тѣнистыми деревьями, чириканьемъ птичекъ, прыгавшихъ по вѣтвямъ, и видѣлъ только свѣтлую сторону даннаго ему порученія. Въ молодости все для насъ можетъ имѣть эту свѣтлую сторону,-- даже обязанность караулить колоду. Правда, Леонардъ не чувствовалъ особенной привязанности къ самой колодѣ, но онъ не имѣлъ никакой симпатіи и съ людьми, сдѣлавшими на нее нападеніе, и въ то же время зналъ, что сквайръ будетъ очень огорченъ, если подобный поступокъ повторится. "Такъ -- думалъ бѣдный Леонардъ въ простотѣ своего сердца -- если я смогу защитить честь сквайра, открывъ виновныхъ, или, по крайней мѣрѣ, напавъ на слѣдъ, кто это сдѣлалъ, то такой день будетъ радостнымъ днемъ для матушки." Потомъ онъ началъ разсуждать, что хотя мистеръ Стирнъ и не совсѣмъ ласково назначалъ ему этотъ постъ, но, во всякомъ случаѣ, это должно льстить его самолюбію: это доказывало довѣріе къ нему, какъ образцовому мальчику изъ числа всѣхъ его сверстниковъ. А у Ленни было, въ самомъ дѣлѣ, много самолюбія во всемъ, что касалось его репутаціи.
   По всѣмъ этимъ причинамъ, Леонардъ Ферфильдъ расположился на своемъ наблюдательномъ постѣ если не съ положительнымъ удовольствіемъ и сильнымъ восторгомъ, то, по крайней мѣрѣ, съ терпѣніемъ и самоотверженіемъ.
   Прошло съ четверть часа послѣ ухода мистера Стирна, какъ какой-то мальчикъ вошелъ въ паркъ черезъ калитку, прямо противъ того мѣста, гдѣ скрывался Леини, и, утомясь, по видимому, отъ ходьбы или отъ дневного жара, онъ остановился на лугу на нѣсколько минутъ и потомъ пошелъ, подъ тѣнь дерева которое росло возлѣ колоды.
   Леини напрягъ свой слухъ и приподнялся на цыпочки..
   Онъ никогда не видалъ этого мальчика: лицо его было совершенно незнакомо ему.
   Леонардъ Ферфильдъ вообще не любилъ незнакомыхъ; кромѣ того, у него было убѣжденіе, что кто нибудь изъ чужихъ испортилъ колоду. Мальчикъ дѣйствительно былъ чужой; но какого онъ былъ званія? На этотъ счетъ Ленни Ферфильдъ не зналъ ничего вѣрнаго. Сколько можно было ему судить по наглядности, мальчикъ этотъ не былъ одѣтъ какъ джентльменъ. Понятія Леонарда объ аристократичности костюма развились, конечно, подъ вліяніемъ Франка Гэзельдена. Они представляли его воображенію очаровательный видъ бѣлоснѣжныхъ жилетовъ, прелестныхъ голубыхъ сюртуковъ и великолѣпныхъ галстуховъ. Между тѣмъ платье этого незнакомца хотя не показывало въ немъ ни крестьянина, ни фермера, въ то же время не соотвѣтствовало идеѣ о костюмѣ молодого джентльмена; оно представлялось даже не совсѣмъ приличнымъ: сюртукъ былъ выпачканъ въ грязи, шляпа приняла самую чудовищную форму, а между тульею и краями ея была порядочная прорѣха. Ленни очень удивился и потомъ вспомнилъ, что калитка, черезъ которую прошелъ молодой, человѣкъ, была на прямой дорогѣ изъ парка въ сосѣдній городокъ, жители котораго пользовались очень дурною славою въ Гэзельденъ-Голлѣ: съ незапамятныхъ временъ изъ числа ихъ являлись самые страшные браконьеры, самые отчаянные шаталы, самые жестокіе похитители яблоковъ и самые неутомимые спорщики при опредѣленіи правъ на дорогу, которая, судя по городскимъ понятіямъ, была общественною, по понятіямъ же сквайра, пролегая по его землѣ, составляла его собственность. Правда, что эта же самая дорога вела отъ дома сквайра, но трудно было предположить, чтобы человѣкъ, одѣтый такъ неблаговидно, могъ быть въ гостяхъ у сквайра. По всему этому Ленни заключилъ, что незнакомецъ долженъ быть лавочникъ или прикащикъ изъ Торндейка, а репутація этого городка, въ соединеніи съ предубѣжденіемъ, заставляла Ленни притти къ мысли, что незнакомецъ долженъ быть однимъ изъ виновнымъ въ порчѣ колоды. Какъ будто для того, чтобы еще болѣе утвердить Ленни въ такомъ подозрѣніи, которое пришло ему въ голову несравненно скорѣе, чѣмъ я успѣлъ описать все это, таинственный незнакомецъ сѣлъ, на колоду, положилъ ноги на закраины ея и, вынувъ изъ кармана карандашъ и памятную книжку, началъ писать. Не снималъ ли этотъ страшный незнакомецъ планъ всей мѣстности, чтобы потомъ зажечь домъ сквайра и церковь! Онъ смотрѣлъ то въ одну, то въ другую сторону съ какимъ-то страннымъ видомъ и все продолжалъ писать, почти вовсе не обращая вниманія на лежавшую передъ нимъ бумагу, какъ заставляли это дѣлать Ленни, когда онъ писалъ свои прописи.-- Дѣло въ томъ, что Рандаль Лесли чрезвычайно усталъ и, сдѣлавъ нѣсколько шаговъ сталъ еще сильнѣе чувствовать ушибъ отъ своего паденія, такъ что ему хотѣлось отдохнуть нѣсколько минутъ; этимъ временемъ онъ воспользовался, чтобы написать нѣсколько строкъ къ Франку съ извиненіемъ что онъ не зашелъ къ нему. Онъ хотѣлъ вырвать этотъ листокъ изъ книжки и отдать его въ первомъ коттэджѣ, мимо котораго ему придется итти, съ порученіемъ отвести его въ домъ сквайра.
   Пока Рандаль занимался этимъ. Леини подошелъ къ нему твердымъ и мѣрнымъ шагомъ человѣка, который рѣшился, во что бы то ни стало, исполнить долгъ свой. И какъ Ленни хотя и былъ смѣлъ, но не былъ ни вспыльчивъ, ни заносчивъ, то негодованіе, которое онъ испытывалъ въ эту минуту, и подозрѣніе, возбужденное въ немъ поступкомъ незнакомца, выразились въ слѣдующемъ воззваніи къ нарушителю правъ собственности.
   -- Неужели вамъ не стыдно? Сидите вы на новой колодѣ сквайра! Встаньте скорѣе и ступайте съ Богомъ!
   Рандаль поспѣшно обернулся; и хотя во всякое другое время у него достало бы умѣнья очень ловко вывернуться изъ такого фальшиваго положенія, но кто можетъ похваляться, что онъ всегда благоразуменъ? А Рандаль былъ теперь въ самомъ дурномъ расположеніи духа. Его ласковость къ низшимъ себя, за которую я недавно еще его хвалилъ, совершенно исчезла теперь при видѣ грубіяна, который не узналъ въ немъ достоинствъ питомца Итона.
   Такимъ образомъ, презрительно посмотрѣвъ на Ленни, Рандаль отвѣчалъ отрывисто:
   -- Вы глупый мальчишка!
   Такой выразительный отвѣтъ заставилъ Ленни покраснѣть до ушей. Будучи увѣренъ, что незнакомецъ былъ какой нибудь лавочникъ или прикащикъ, Ленни еще болѣе утвердился въ своемъ мнѣніи, не только по этому неучтивому отвѣту, но и по звѣрскому взгляду, который сопровождалъ его и который нисколько не заимствовалъ величія отъ исковерканной, истертой, обвислой и изорванной шляпы, изъ подъ которой блеснулъ его зловѣщій огонь.
   Изъ всѣхъ разнообразныхъ принадлежностей нашего костюма нѣтъ ничего, что бы было такъ индивидуально и выразительно, какъ покрышка головы. Свѣтлая, выглаженная щоткою, коротко-ворсистая джентльменская шляпа, надѣтая на извѣстный какой либо манеръ, сообщаетъ изящество и значительность всей наружности, тогда какъ измятая, взъерошенная шляпа, какая была на Рандалѣ Лесли, преобразила бы самаго щеголеватаго джентльмена, который когда либо прохаживался по Сенъ-Джемсъ-Стриту, въ идеалъ оборванца.
   Теперь всѣмъ очень хорошо извѣстно, что нашъ крестьянскій мальчикъ чувствуетъ непремѣнную антипатію къ лавочному мальчику. Даже при политическихъ происшествіяхъ земледѣльческій рабочій классъ рѣдко дѣйствуетъ единодушно съ городскимъ торгующимъ сословіемъ. Но не говоря уже объ этихъ различіяхъ между сословіями, всегда есть что-то непріязненное въ отношеніяхъ двухъ мальчиковъ, другъ къ другу, когда имъ случится сойтись по одиначкѣ гдѣ нибудь на лужайкѣ. Что-то похожее на вражду пѣтуховъ, какая-то особая склонность согнуть большой палецъ руки надъ четырьмя другими и сдѣлавъ изъ всего этого такъ называемый кулакъ, проявились и въ эту минуту. Признаки этихъ смѣшанныхъ ощущеній были тотчасъ же замѣтны въ Ленни при словахъ и взглядѣ незнакомца, И незнакомецъ, казалось, понялъ это, потому что его блѣдное лицо сдѣлалось еще блѣднѣе, а его мрачный взоръ -- еще неподвижнѣе и осторожнѣе.
   -- Отойдите отъ колоды, сказалъ Ленни не желая отмѣчать на грубый отзывъ незнакомца, и вмѣстѣ съ этимъ словомъ онъ сдѣлалъ движеніе рукой, съ намѣреніемъ оттолкнуть незванаго гостя. Тотъ, принявъ это за ударъ, вскочилъ и быстротою своихъ пріемовъ, съ маленькимъ усиліемъ руки, заставилъ Ленни потерять равновѣсіе и повалилъ его навзничь. Кипя гнѣвомъ, молодой крестьянинъ, быстро поднялся и бросился на Рандаля.
  

ГЛАВА XVIII.

   Придите ко мнѣ на помощь, о вы, девять Музъ, на которыхъ несравненный Персій писалъ сатиры и которыхъ въ то же время призывалъ въ своихъ стихахъ,-- помогите мнѣ описать борьбу двухъ мальчугановъ: одинъ -- умѣренный защитникъ законности и порядка, боецъ pro uns et focis; другой -- высокомѣрный пришлецъ, съ тѣмъ уваженіемъ къ имени и личности, которое иные называютъ честію. Здѣсь одна лишь природная физическая сила, тамъ ловкость, пріобрѣтенная упражненіемъ. Здѣсь.... но Музы нѣмы какъ столбъ и холодны какъ камень! Пусть ихъ убираются, куда знаютъ. Безъ нихъ лучше обойдется дѣло.
   Рандаль былъ старше Ленни годомъ, но онъ не былъ ни такъ высокъ ростомъ, ни такъ силенъ, ни такъ ловокъ, какъ Ленни, и послѣ перваго порыва, когда оба мальчика остановились, чтобы перевести дыханіе, Ленни, видя жидкія формы и безцвѣтныя щоки своего противника, видя, что кровь капаетъ уже изъ губы Рандаля, вдругъ почувствовалъ раскаяніе. "Нехорошо -- подумалъ онъ -- желать бороться съ человѣкомъ, котораго легко прибить." Такимъ образомъ, отойдя въ сторону и опустивъ руки, онъ сказалъ кротко:
   -- Полно намъ дурачиться; ступайте домой и не сердитесь на меня.
   Рандаль Лесли вовсе не отличался такимъ же достоинствомъ, Онъ былъ гордъ, мстителенъ, самолюбивъ; въ немъ были болѣе развиты наступательные органы, чѣмъ оборонительные; что однажды заслужило гнѣвъ его, то онъ желалъ уничтожить во что бы то ни стало. Потому хотя всѣ нервы его дрожали и глаза его были полны слезъ, онъ подошелъ къ Ленни съ заносчивостію гладіатора и сказалъ, стиснувъ зубы и заглушая стоны, вызванные въ немъ злобою и тѣлеснымъ страданіемъ:
   -- Вы ударили меня, потому не сойдете съ мѣста, пока я не заставлю васъ раскаяться въ вашемъ поступкѣ. Приготовьтесь, защищайтесь: я ужь не такъ буду бить васъ.
   Хотя Лесли не считался бойцомъ въ Итонѣ, но его характеръ вовлекалъ его въ нѣкоторыя схватки, особенно когда онъ былъ въ низшихъ классахъ, и онъ изучилъ такимъ образомъ теорію и практику боксерства -- искусства, которое едва ли когда нибудь выведется въ англійскихъ общественныхъ школахъ.
   Теперь Рандаль примѣнялъ въ дѣлу пріобрѣтенныя имъ свѣдѣнія, отражалъ тяжелые удары своего противника, самъ наносилъ очень быстрые и мѣткіе, замѣняя ловкостію и проворствомъ природное безсиліе своей руки. Впрочемъ, эта рука не была даже слаба: до такой степени увеличивается сила въ минуты страсти и раздраженія. Бѣдный Ленни, которой никогда еще не дрался настоящимъ образомъ, былъ оглушенъ; чувства его притупились, перемѣшались, такъ что онъ не могъ отдаю себѣ въ нихъ отчета; у него осталось какое-то смутное воспоминаніе о бездыханномъ паденіи, о туманѣ, застлавшемъ до глаза, и объ ослѣпительномъ блескѣ, который какъ будто пронесся передъ ними -- о сильномъ изнеможеніи, соединенномъ съ чувствомъ боли -- тутъ, тамъ, по всему тѣлу, и потомъ все, что у него осталось въ памяти, было то, что онъ лежалъ на землѣ, что его били жестоко, при чемъ противникъ его сидѣлъ надъ нимъ такой же мрачный и блѣдный, какъ Лара надъ падшимъ Ото: потому что Рандаль не былъ изъ числа тѣхъ людей, которымъ сама природа подсказываетъ правило: "лежачаго не бить"; ему стоило даже нѣкоторой борьбы съ самимъ собою и то, что онъ не рѣшился топтать ногами своего противника. Онъ отличался отъ дикаря умомъ, а не сердцемъ, и теперь, бормоча что-то съ самимъ собою, побѣдитель отошелъ въ сторону.
   Кто же могъ явиться теперь на мѣсто битвы, какъ не мистеръ Стирнъ? Особенно заботясь о томъ, чтобы втянуть Ленни въ немилость, онъ надѣялся, что мальчикъ навѣрно не исполнитъ даннаго ему порученія, и въ настоящую минуту онъ спѣшилъ удостовѣриться, не оправдается ли его вожделѣнное ожиданіе. Тутъ онъ увидалъ, что Ленни съ трудомъ приподнимается съ земли, страдая отъ ударовъ и плача съ какими-то истерическими порывами; его новый жилетъ забрызганъ его собственною кровью, которая текла у него изъ носа, и этотъ носъ казался Ленни уже не носомъ, а раздутою, гористою возвышенностію. Отвернувшись отъ этого зрѣлища, мистеръ Стирнъ посмотрѣлъ съ небольшимъ уваженіемъ, какъ нѣкогда и самъ Ленни, на незнакомаго мальчика, который опять усѣлся на колоду -- для того ли, чтобы перевести дыханіе, или показать, что онъ одержалъ побѣду.
   -- Эй, что все значитъ? сказалъ мистеръ Стирнъ:-- что все это значитъ, Ленни, а?
   -- Онъ хочетъ здѣсь сидѣть, отвѣчалъ Ленни, голосомъ, прерываемомъ рыданіями: -- а прибилъ онъ меня за то, что не позволялъ ему; но я не ожидалъ этого... теперь я, пожалуй, опять...
   -- А что вы, смѣю спросить, разсѣлись тутъ?
   -- Смотрю на ландшафтъ; отойди~ка отъ свѣта, любезный!
   Этотъ тонъ привелъ мистера Стирна въ недоумѣніе: это былъ тонъ до того непочтительный въ отношеніи къ нему, что онъ почувствовалъ особенное уваженіе къ говорившему. Кто кромѣ джентльмена смѣлъ бы сказать это мистеру Стирну?
   -- А позвольте узнать, кто вы? спросилъ мистеръ Стирнъ нерѣшительнымъ голосомъ и сбираясь даже прикоснуться къ своей шляпѣ.-- Покорно прошу объяснить ваше имя и цѣль вашего посѣщенія.
   -- Мое имя Рандаль Лесли, а цѣль моего посѣщенія была сдѣлать визитъ семейству вашего барина. Я думаю, что я не ошибся, если принялъ васъ, судя по наружности, за пахаря мистера Гэзельдена.
   Говоря такимъ образомъ, Рандаль всталъ, потомъ, пройдя, нѣсколько шаговъ, воротился назадъ и, бросивъ полъ-кроны на дорогу, сказалъ Ленни:
   -- На, возьми это за свое увѣчье и впередъ умѣй говорить съ джентльменомъ. Что касается до тебя, любезный, сказалъ онъ, обращаясь къ мистеру Стирну, который, съ разинутымъ ртомъ и безъ шляпы, стоялъ въ это время, низко кланяясь -- то передай мое привѣтствіе мистеру Гэзельдену и скажи ему, что когда онъ сдѣлаетъ намъ честь посѣтить васъ въ Рудъ-Голлѣ, то я увѣренъ, что пріемъ нашихъ крестьянъ заставитъ его постыдиться за гэзельденскихъ.
   О, бѣдный сквайръ! Гэзельдену стыдиться Рудъ-Голля? Если бы это порученіе было передано вамъ, вы не въ состояніи бы взглянуть болѣе на свѣтъ Божій.
   Съ этими словамъ, Рандаль вышелъ на тропинку, которая вела къ усадьбѣ пастора, и оставилъ Ленни Ферфильда ощупывать свой носъ, а мистера Стирна -- непрекратившимъ своихъ поклоновъ.
   Рандаль Лесли очень долго шелъ до дому; у него сильно болѣло все тѣло отъ головы до пятокъ, а душа его, еще болѣе была поражена, чѣмъ тѣло. Если бы Рандаль Лесли остался въ саду сквайра и не пошелъ назадъ, поддаваясь ученію лорда Бэкона, то онъ провелъ бы очень пріятный вечеръ и вѣрно былъ бы отвезенъ домой въ коляскѣ сквайра. Но какъ онъ пустился въ отвлеченныя умствованія, то и упалъ въ ровъ; упавши въ ровъ, выпачкалъ себѣ платье; выпачкавъ платье, отказался отъ визита; отказавшись отъ визита отправился къ колодѣ и сѣлъ на нее, будучи въ шляпѣ, которая дѣлала его похожимъ на бѣглаго арестанта; сѣвъ на колоду въ такой шляпѣ и съ подозрительнымъ выраженіемъ на лицѣ, онъ былъ вовлеченъ въ ссору и драку съ какимъ-то олухомъ и теперь плелся домой, браня и себя и другихъ; ergo -- за симъ слѣдуетъ мораль, которая стоитъ повторенія -- ergo, когда вамъ случится притти въ садъ къ богатому человѣку, то будьте довольны тѣмъ, что принадлежитъ вамъ, т. е. правомъ любоваться; повѣрьте, что вы болѣе будете любоваться, чѣмъ самъ хозяинъ.
   Если, въ простотѣ своего сердца и по довѣрчивой неопытности, Ленни Ферфильдъ думалъ, что мистеръ Стирнъ скажетъ ему нѣсколько словъ въ похвалу его мужества и въ награду за потерпѣнные имъ побои, то онъ вскорѣ совершенно ошибся въ томъ. Этотъ, по истинѣ, вѣрный человѣкъ, достойный исполнитель воли Гэзельдена, скорѣе готовъ бы былъ простить отступленіе отъ своего приказанія, если бы это было сопряжено съ нѣкоторою выгодой или способствовало къ возвышенію кредита, но, напротивъ, онъ былъ неумолимъ къ буквальному, безсознательному и слѣпому исполненію приказаній, что все, рекомендуя, можетъ быть, съ хорошей стороны довѣренное лицо, все-таки вовлекаетъ лицо довѣряющее въ большіе затрудненія и промахи. И хотя человѣку, не совсѣмъ еще знакомому съ уловками человѣческаго сердца, въ особенности неизвѣдавшему сердецъ домоправителей и дворецкихъ, и показалось бы очень естественнымъ, что мистеръ Стирнъ, стоявшій все еще на срединѣ дороги, со шляпой въ рукѣ, уязвленный, униженный и раздосадованный словами Рандаля Лесли, сочтетъ молодого джентльмена главнымъ предметомъ своего негодованія,-- но такой промахъ, какъ негодованіе на лицо высшее себя, съ трудомъ могъ притти въ голову глубокомысленнаго исполнителя приказаній сквайра. За всѣмъ тѣмъ, такъ какъ гнѣвъ, подобно дыму, долженъ же улетѣть куда бы то ни было, то мистеръ Стирнъ, почувствовавшій въ это время -- какъ онъ послѣ объяснялъ женѣ -- что у него "всю грудь точно разорвало", обратился, повинуясь природному инстинкту, къ предохранительному отъ взрыва клапану, и пары, которые скопились въ его сердцѣ, обратились цѣлымъ потокомъ на Ленни Ферфильда. Мистеръ Стирнъ съ ожесточеніемъ надвинулъ шляпу себѣ на голову и потомъ облегчилъ грудь свою слѣдующею рѣчью:
   -- Ахъ, ты, негодяй! ахъ, ты, дерзкій забіяка! Въ то время, какъ ты долженъ бы былъ быть въ церкви, ты вздумалъ драться съ джентльменомъ, гостемъ нашего сквайра, на томъ самомъ мѣстѣ, гдѣ стоитъ исправительное учрежденіе, порученное твоему надзору! Посмотри, ты всю колоду закапалъ кровью изъ своего негоднаго носишка!
   Говоря такимъ образомъ, и чтобы придать большую выразительность словамъ, мистеръ Стирнъ намѣревался дать добавочный ударъ несчастному носу, но какъ Ленни инстинктивно поднялъ руки, чтобы закрыть себѣ лицо, то разгнѣванный домоправитель ушибъ составы пальцевъ о большія мѣдныя пуговицы, бывшія за рукавахъ куртки мальчика -- обстоятельство, которое еще болѣе усилило негодованіе мистера Стирна. Ленни же, котораго слова эти чувствительно затронули, и который, по ограниченности своего образованія, считалъ подобное обращеніе несправедливостію, бросивъ между собою и мистеромъ Стирномъ большой чурбанъ, началъ произносить слѣдующее оправданіе, которое одинаково было не кстати какъ придумывать, такъ выражать, потому что въ подобномъ случаѣ оправдываться значило обвинять себя вдвое.
   -- Я удивляюсь вамъ, мистеръ Стирнъ! если бы матушка васъ послушала только! Не вы ли не пустили меня итти въ церковь? не вы ли мнѣ приказали....
   -- Драться съ молодымъ джентльменомъ, и притомъ въ праздничный день? сказалъ мистеръ Стирнъ, съ ироническою улыбкою.-- Да, да! я приказалъ тебѣ, чтобы ты нанесъ безчестье имени сквайра, мнѣ и всему приходу и поставилъ всѣхъ насъ въ замѣшательство. Но сквайръ велѣлъ мнѣ показать примѣръ, и я покажу!
   При этихъ словахъ, съ быстротою молніи мелькнула въ головѣ мистера Стерна свѣтлая мысль -- посадитъ Ленни въ то самое учрежденіе, которое онъ слишкомъ строго караулилъ. Зачѣмъ же далеко искать? примѣръ быль у него передъ глазами. Теперь онъ могъ насытить свою ненависть къ мальчику; здѣсь, избравъ лучшаго изъ приходскихъ парней, онъ надѣялся тѣмъ болѣе устрашить худшихъ; этимъ онъ могъ ослабитъ оскорбленіе, нанесенное Рандалю Лесли, въ этомъ заключалась бы практическая апологія сквайра въ пріемѣ, сдѣланномъ молодому гостю. Приводя мысль свою въ исполненіе, мистеръ Стирнъ сдѣлалъ стремительный натискъ на свою жертву, схватилъ мальчика за поясъ, черезъ нѣсколько секундъ колода отворилась, и Ленни Ферфильдъ былъ брошенъ въ въ нее -- печальное зрѣлище превратностей судьбы. Совершивъ это, и пока мальчикъ былъ слишкомъ удивленъ и ошеломленъ внезапностію своего несчастія, для того, чтобы быть въ состояніи защищаться -- кромѣ немногихъ "едва слышныхъ произнесенныхъ имъ словъ -- мистеръ Стирнъ удалился съ этого мѣста, не забывъ, впрочемъ, поднять и положить къ себѣ въ карманъ полъ-крону, назначенную Ленни, и о которой онъ до тѣхъ поръ, увлекшись разнородными впечатлѣніями, почти совсѣмъ было забылъ. Онъ отправился по дорогѣ къ церкви, съ намѣреніемъ стать у самого крыльца ея, выждать, когда сквайръ будетъ выходить, и шепнуть ему о происшедшемъ и о наказаніи Ферфильда.
   Клянусь честью джентльмена и репутаціею автора, что словъ моихъ было бы недостаточно, чтобы описать чувства, испытанныя Ленни Ферфилдомъ, пока онъ сидѣлъ въ исправительномъ учрежденіи. Онъ уже забылъ о тѣлесной боли; душевное огорченіе заглушало въ немъ физическія страданія,-- душевное огорченіе въ той степени, въ какой можетъ вмѣстить его грудь ребенка. Первое глубокое сознаніе несправедливости тяжело. Ленни, можетъ быть, увлекся, но, во всякомъ случаѣ, онъ съ усердіемъ и правотою исполнилъ возложенное на него порученіе; онъ твердо стоялъ за отправленіе своего долга, онъ дрался за это, страдалъ, пролилъ кровь,-- и вотъ какая награда за все понесенное имъ! Главное свойство, которое отличало характеръ Ленни, было понятіе о справедливости. Это было господствующее правило его нравственной природы, и это правило нисколько не потеряло еще своей свѣжести и значенія ни отъ какихъ поступковъ притѣсненія и самоуправства, отъ которыхъ часто терпятъ мальчики болѣе высокаго происхожденія въ домашнемъ быту или въ школахъ. Теперь впервые проникло это желѣзо въ его душу, а съ нимъ вмѣстѣ другое, побочное чувство -- досадное сознаніе собственнаго безсилія. Онъ былъ обиженъ и не имѣлъ средствъ оправдаться. Къ этому присоединилось еще новое, если не столь глубокое, но на первый разъ все-таки непріятное, горькое чувство стыда. Онъ, лучшій мальчикъ въ цѣлой деревнѣ, образецъ прилежанія и благонравія въ школѣ, предметъ гордости матери,-- онъ, котораго сквайръ, въ виду всѣхъ сверстниковъ, ласково трепалъ по плечу, а жена сквайра гладила по головѣ, хваля его за пріобрѣтенное имъ хорошее о себѣ мнѣніе,-- онъ, который привыкъ уже понимать удовольствіе носить уважаемое имя, теперь вдругъ, въ одно мгновеніе ока, сдѣлался посмѣшищемъ, предметомъ позора, обратился для каждаго въ пословицу. Потокъ его жизни былъ отравленъ въ самомъ началѣ. Тутъ приходила ему въ голову и мысль о матери, объ ударѣ, который она испытаетъ, узнавъ это происшествіе,-- она, которая привыкла уже смотрѣть на него, какъ на свою опору и защиту: Ленни поникъ головою, и долго удерживаемыя слезы полилась ручьями.
   Онъ началъ биться, рваться во всѣ стороны и пытался освободить свои члены, услыхавъ приближеніе чьихъ-то шаговъ; онъ представилъ себѣ, что всѣ крестьяне сойдутся сюда изъ церкви; онъ уже видѣлъ напередъ грустный взглядъ пастора, поникшую голову сквайра, худо сдерживаемую усмѣшку деревенскихъ мальчишекъ, завидовавшихъ дотолѣ его незапятнанной славѣ, которая теперь навсегда, навсегда была потеряна. Онъ безвозвратно останется мальчикомъ, который сидѣлъ подъ наказаніемъ. И слова сквайра представлялись его воображенію подобно голосу совѣсти, раздававшемуся въ ушахъ какого нибудь Макбета:
   "Нехорошо, Ленни! я не ожидалъ, что ты попадешь въ такую передрягу."
   "Передрягу" -- слово это было ему непонятно; но, вѣрно, оно означало что нибудь незавидное.
   -- Именемъ всѣхъ котловъ и заслонокъ, что это тутъ такое! кричалъ мѣдникъ.
   Въ это время мистеръ Спроттъ былъ безъ своего осла, потому что день былъ воскресный. Мѣдникъ надѣлъ свое лучшее платье, пригладился и вырядился, сбираясь гулять по парку.
   Ленни Ферфильдъ не отвѣчалъ за его призывъ.
   -- Ты подъ арестомъ, мой жизненочекъ? Вотъ ужъ никакъ бы не ожидалъ этого видѣть! Но мы всѣ живемъ для того, чтобъ учиться, прибавилъ мѣдникъ, въ видѣ сентенціи.-- Кто же задалъ тебѣ этотъ урокъ? Да ты умѣешь, что ли, говорить-то?
   -- Никъ Стирнъ.
   -- Никъ Стирнъ! а за что?
   -- За то, что-я исполнялъ его приказанія и подрался съ мальчикомъ, который бродилъ здѣсь; онъ прибилъ меня, да это бы ничего; но мальчикъ этотъ былъ молодой джентльменъ, который пришелъ въ гости къ сквайру; такъ Никъ Стирнъ....
   Ленни остановился, не имѣя силъ продолжать, отъ негодованія и стыда.
   -- А! сказалъ мѣдникъ съ важностію.-- Ты подрался съ джентльменомъ. Жаль мнѣ это отъ тебя слышать. Сиди же и благодари судьбу, что ты такъ дешево отдѣлался. Нехорошо драться съ своими ближними, и леннонскій мирный судья, вѣрно, засадилъ бы тебя на два мѣсяца вертѣть жернова вмѣстѣ съ арестантами. За что же ты его ударилъ, если онъ только проходилъ мимо колоды? Ты, вѣрно, забіяка, а?
   Лопни пробормоталъ что-то объ обязанностяхъ въ отношеніи къ сквайру и буквальномъ исполненіи приказаній.
   -- О, я вижу, Ленни, прервалъ мѣдникъ голосомъ, проникнутымъ огорченіемъ: -- я вижу, что тебя какъ ни корми, а ты все въ лѣсъ смотришь. Послѣ этого ты нашему брату не компанія: не суйся къ порядочнымъ людямъ. Впрочемъ, ты былъ хорошимъ мальчикомъ, и можешь, если захочешь, опять заслужить милость сквайра. Ахъ, вѣкъ не паять котловъ, если я могу понять, какъ ты довелъ себя до этого. Прощай, дружокъ! желаю тебѣ скорѣе вырваться изъ засады; да скажи матери-то, какъ увидишь ее, что мѣдникъ молъ берется починить и печь и лопатку.... слышишь?
   Мѣдникъ пошелъ прочь. Глаза Ленни послѣдовали за нимъ съ уныніемъ и отчаяніемъ. Мѣдникъ, подобно всей людской братіи, полилъ шиповникъ только для того, чтобы усилитъ его колючки. Праздный, лѣнивый шатала, онъ постыдился бы теперь сообщества Ленни.
   Голова Ленни низко опустилась на грудь, точно налитая свинцомъ. Прошло нѣсколько минутъ, когда несчастный узникъ замѣтилъ присутствіе другого свидѣтеля собственнаго позора; онъ не слыхалъ шума, но увидалъ тѣнь, которая легла на травѣ. Онъ затаилъ дыханіе ,не хотѣлъ открыть глаза, думая, можетъ быть, что если онъ самъ не видитъ, то и другіе не могутъ видѣть предметы.
   -- Per Bacco! сказалъ докторъ Риккабокка, положивъ руку, за плечо Ленни и наклонившись, чтобы заглянуть ему въ лицо.-- Per Вассо! мой молодой другъ! ты сидишь тутъ изъ удовольствія или по необходимости?
   Ленни слегка вздрогнулъ и хотѣлъ избѣжать прикосновеніи человѣка, на котораго онъ смотрѣлъ до тѣхъ поръ съ нѣкотораго рода суевѣрнымъ ужасомъ.
   -- Того-и-гляди, продолжалъ Риккабокка, не дождавшись отвѣта за свой вопросъ: -- того-и-гляди, что хотя положенье твое очень пріятно, ты не самъ его избралъ для себя. Что это?-- и при этомъ иронія въ голосѣ доктора исчезла -- что это, бѣдный мальчикъ? ты въ крови, и слезы, которыя текутъ у тебя по щекамъ, кажется, непустыя, а искреннія слезы. Скажи мнѣ, povero fanciullo тіо -- звукъ итальянскаго привѣта, котораго значенія Ленни не понялъ, все таки какъ-то сладостно отдался въ ушахъ мальчика: -- скажи мнѣ, дитя мое, какъ все это случилось? Можетъ быть, я помогу тебѣ, мы всѣ заблуждаемся, значитъ всѣ должны помогать другъ другу.
   Сердце Ленни, которое до тѣхъ поръ казалось закованнымъ въ желѣзо, отозвалось на ласковый говоръ итальянца, и слезы потекли у него изъ глазъ; но онъ отеръ ихъ и отвѣчалъ отрывисто:
   -- Я не сдѣлалъ ничего дурного; я только ошибся, и это-то меня и убиваетъ теперь!
   -- Ты не сдѣлалъ ничего дурного? Въ такомъ случаѣ, сказалъ философъ, съ важностію вынувъ изъ кармана свой носовой платокъ и разстилая его за землѣ: -- въ такомъ случаѣ я могу сѣсть возлѣ тебя. О проступкѣ я могъ только сожалѣть, но несчастіе ставитъ тебя въ уровень со мною.
   Ленни Ферфильдъ не понялъ хорошенько этихъ словъ, но общій смыслъ ихъ былъ слишкомъ очевиденъ, и мальчикъ бросилъ взглядъ благодарности на итальянца.
   Риккабокка продолжалъ, устроивъ себѣ сидѣнье:
   -- Я имѣю нѣкоторое право на твою довѣренность, дитя мое, потому что и я когда-то испыталъ много горя; между тѣмъ я могу сказать вмѣстѣ съ тобой: "я никому не сдѣлалъ зла". Cospetto -- тутъ докторъ покойно расположился, опершись одною рукою на боковой столбикъ колоды и дружески касаясь плеча плѣнника, между тѣмъ какъ взоры его обѣгали прелестный ландшафтъ, бывшій у него въ виду: -- моя темница, если бы только имъ удалось посадить меня, не отличалась бы такимъ прекраснымъ видомъ. Впрочемъ, это все равно: нѣтъ непріятной любви точно такъ же, какъ и привлекательной темницы.
   Произнеся это изреченіе, сказанное, впрочемъ, по итальянски, Риккабокка снова обратился къ Ленни и продолжалъ свои убѣжденія, желая вызвать мальчика на откровенность. Другъ во время бѣды -- настоящій другъ, кѣмъ бы онъ ни казался. Все прежнее отвращеніе Ленни къ чужеземцу пропало, и онъ, разсказалъ ему свою маленькую исторію.
   Докторъ Риккабокка былъ слишкомъ смѣтливъ, чтобы не понять причины, побудившей мистера Стирна арестовать своего агента. Онъ принялся за утѣшеніе съ философскимъ спокойствіемъ и нѣжнымъ участіемъ. Онъ началъ напоминать, или, скорѣе, толковать Ленни о всѣхъ пришедшихъ ему въ то время на намять обстоятельствахъ, при которыхъ великіе люди страдали отъ несправедливости другихъ. Онъ разсказалъ ему, какъ великій Эпиктетъ достался такому господину, котораго любимое удовольствіе было щипать ему ногу, такъ что эта забава, кончившаяся отнятіемъ ноги, была несравненно хуже колоды. Много и другихъ обстоятельствъ, болѣе или менѣе относящихся къ настоящему случаю,-- привелъ докторъ, почерпая ихъ изъ разныхъ отдѣловъ исторіи. Но, понявъ, что Ленни, по видимому, нисколько не утѣшался этими блестящими примѣрами, онъ перемѣнилъ тактику и, подведя ее подъ argumentum ad rem, принялся доказывать: первое, что настоящее положеніе Ленни не было вовсе постыдно, потому что всякій благомыслящій человѣкъ могъ узнать въ этомъ жестокость Стирна и невинность его жертвы; второе, что если самъ онъ, докторъ, можетъ быть, ошибся съ перваго взгляда, то это значитъ, что повторенное мнѣніе не всегда справедливо; ли и что такое наконецъ постороннее мнѣніе?-- часто дымъ -- пуфъ! вскричалъ докторъ Риккабокка: -- вещь безъ содержанія, безъ длины, ширины или другого измѣренія, тѣнь, призракъ, нами самими созданный. Собственная совѣсть есть лучшій судья для человѣка, и онъ такъ же долженъ мало бояться мнѣнія всѣхъ безъ разбора, какъ какого нибудь привидѣнія, когда ему доведется проходить кладбищемъ ночью.
   Но такъ какъ Ленни боялся въ самомъ дѣлѣ проходить ночью кладбищемъ, то уподобленіе это уничтожило самый аргументъ, и мальчикъ печально опустилъ голову. Докторъ Риккабокка сбирался уже начать третій рядъ разсужденій, которыя, еслибы ему удалось довести ихъ до конца, безъ сомнѣнія, вполнѣ объяснили бы предметъ и помирили бы Ленни съ настоящимъ положеніемъ, но плѣнникъ, прислушивавшійся все это время чуткимъ ухомъ, узналъ, что церковная служба кончилась, и тотчасъ вообразилъ, что всѣ прихожане толпою сойдутся сюда. Онъ уже видѣлъ между деревьями шляпы и, чепцы, которыхъ Риккабокка не примѣчалъ, несмотря на отличныя качества своихъ очковъ, слышалъ какой-то мнимый говоръ и шопотъ, котораго Риккабокка не могъ открыть, несмотря на его теоретическую опытность въ стратагемахъ и измѣнахъ, которыя должны были изощрить слухъ итальянца. Наконецъ, съ новымъ напраснымъ усиліемъ, узникъ вскричалъ:
   -- О, если бы я могъ уйти прежде, чѣмъ они соберутся. Выпустите меня, выпустите меня! О, добрый сэръ, выпустите меня!
   -- Странно, сказалъ философъ, съ нѣкоторымъ изумленіемъ; -- странно, что мнѣ самому не пришло это въ голову. Если не ошибаюсь, тутъ задѣли за шляпку праваго гвоздя.
   Потомъ, смотря вблизи, докторъ увидалъ, что хотя деревянные брусъ и входилъ въ другую желѣзную скобку, которая сопротивлялась до сихъ поръ усиліямъ Ленни, но все-таки скобка эта не была заперта, потому что ключъ и замокъ лежали въ кабинетѣ сквайра, вовсе неожидавшаго, чтобы наказаніе пало на Ленни безъ предварительнаго ему о томъ заявленія. Лишь только докторъ Риккабокка сдѣлалъ это открытіе, какъ убѣдился, что никакая мудрость какой бы то ни было школы не въ состояніи пріохотить взрослаго человѣка или мальчика къ дурному положенію, съ той минуты, какъ есть въ виду возможность избавиться бѣды. Согласно этому разсужденію, онъ отворилъ запоръ, и Ленни Ферфильдъ выскочилъ на свободу, какъ птица изъ клѣтки, остановился на нѣсколько времени отъ радости, или чтобы перевести дыханіе, и потомъ, какъ заяцъ, безъ оглядки бросился бѣжать къ дому матери. Докторъ Риккабокка вложилъ скрипѣвшій брусъ на прежнее мѣсто, поднялъ съ земли носовой платокъ и спряталъ его въ карманъ, и потомъ съ нѣкоторымъ любопытствомъ сталъ разсматривать это исправительное орудіе, надѣлавшее столько хлопотъ освобожденному Ленни.
   -- Странное существо человѣкъ! произнесъ мудрецъ, разсуждая самъ съ собою: -- чего онъ тутъ боится? Все это не больше, какъ нѣсколько досокъ, бревенъ; въ отверстія эти очень ловко класть ноги, чтобы не загрязнить ихъ въ сырое время; наконецъ эта зеленая скамья подъ сѣнію вяза -- что можетъ быть пріятнѣе такого положенія?
   И докторъ Риккабокка почувствовалъ непреодолимое желаніе испытать на самомъ дѣлѣ свойство этого ареста.
   -- Вѣдь я только попробую! говорилъ онъ самъ съ собой, стараясь оправдаться передъ возстающимъ противъ этого чувствомъ своего достоинства.-- Пока никого здѣсь нѣтъ, я успѣю сдѣлать этотъ опытъ.
   И онъ снова приподнялъ деревянный брусокъ; но колода устроена была по всѣмъ правиламъ архитектуры и не такъ-то легко дозволяла человѣку подвергнуться незаслуженному наказанію: безъ посторонней помощи попасть въ нее было почти невозможно. Какъ бы то ни было, препятствія, какъ мы уже замѣтили, только сильнѣе подстрекали Риккабокка къ выполненію задуманнаго плана. Онъ посмотрѣлъ вокругъ себя и увидѣлъ вблизи подъ деревомъ засохшую палку. Подложивъ этотъ обломокъ подъ роковой брусокъ колоды, точь-въ-точь, какъ ребятишки подкладываютъ палочку подъ рѣшето, когда занимаются ловлей воробьевъ, докторъ Риккабокка преважно разсѣлся ни скамейку и просунулъ ноги въ круглыя отверстія.
   -- Особеннаго я ничего не замѣчаю въ этомъ! вскричалъ онъ торжественно, послѣ минутнаго размышленія.-- Не такъ бываетъ страшна дѣйствительность, какъ мы воображаемъ. Дѣлать ошибочныя умозаключенія -- обыкновенный удѣлъ смертныхъ!
   Вмѣстѣ съ этимъ размышленіемъ онъ хотѣлъ было освободить свои ноги отъ этого добровольнаго заточенія, какъ вдругъ старая палка хрупнула и брусъ колоды опустился въ зацѣпку. Докторъ Риккабокка попалъ совершенно въ западню. "Facilis descensus -- sed revocare gradum!" Правда, руки его находились за свободѣ, но его ноги были такъ длинны, что при этомъ положеніи онѣ не давали рукамъ никакой возможности дѣйствовать свободно. Притомъ же Риккабокка не могъ похвастаться гибкостью своего тѣлосложенія, а составныя части дерева сцѣпились съ такой силой, какою обладаютъ вообще всѣ только что выкрашенныя вещи, такъ что, послѣ нѣсколькихъ тщетныхъ кривляній и усилій освободиться жертва собственнаго безразсуднаго опыта вполнѣ поручила себя своей судьбѣ. Докторъ Риккабокка былъ изъ числа тѣхъ людей, которые ничего не дѣлаютъ вполовину. Когда я говорю, что онъ поручилъ себя судьбѣ, то поручилъ со всѣмъ хладнокровіемъ и покорностію философа. Положеніе далеко не оказывалось такъ пріятно, какъ онъ предполагалъ теоретически; но, несмотря на то, Риккабокка употребилъ всѣ возможныя усилія, чтобы доставить сколько можно болѣе удобства своему положенію. И, во первыхъ, пользуясь свободой своихъ рукъ, онъ вынулъ изъ кармана трубку, трутницу и табачный кисетъ. Послѣ нѣсколькихъ затяжекъ онъ примирился бы совершенно съ своимъ положеніемъ, еслибъ не помѣшало тому открытіе, что солнце, постепенно перемѣняя мѣсто на небѣ, не скрывалось уже болѣе отъ лица доктора за густымъ, широко распустившимъ свои вѣтви вязомъ. Докторъ снова осмотрѣлся кругомъ и замѣтилъ, что его красный шолковый зонтикъ, который онъ положилъ за траву, въ то время, какъ сидѣлъ подлѣ Ленни, лежалъ въ предѣлахъ свободнаго дѣйствія его рукъ. Овладѣвъ этимъ сокровищемъ, онъ не замедлилъ распустить его благодѣтельныя складки. И такимъ образомъ, вдвойнѣ укрѣпленный, снаружи и внутри колоды, подъ тѣнью зонтика и съ трубкой въ зубахъ, докторъ Риккабокка даже съ нѣкоторымъ удовольствіемъ сосредоточилъ взоры на своихъ заточенныхъ ногахъ.
   -- Кто можетъ пренебрегать всѣмъ, говорилъ онъ, повторяя одну изъ пословицъ своего отечества: -- тотъ обладаетъ всѣмъ. Кто при бѣдности своей не жаждетъ богатства, тотъ богатъ. Эта скамейка такъ же удобна и мягка, какъ диванъ. Я думаю, продолжалъ онъ разсуждать самъ съ собою, послѣ непродолжительной паузы: -- я думаю, что въ пословицѣ, которую я сказалъ этому fanciullo скорѣе заключается болѣе остроумія, чѣмъ сильнаго и философическаго значенія. Развѣ не доказано было, что въ жизни человѣческой неудачи необходимѣе удачи: первыя научаютъ насъ быть осторожными, изощряютъ въ человѣкѣ предусмотрительность; послѣднія часто лишаютъ насъ возможности вполнѣ оцѣнивать всю прелесть мирной и счастливой жизни. И притомъ же развѣ настоящее положеніе мое, которое я навлекъ на себя добровольно, изъ одного желанія испытать его,-- развѣ не не есть вѣрный отпечатокъ всей моей жизни? Развѣ я въ первый разъ попадаю въ затруднительное положеніе? А если это затрудненіе есть слѣдствіе моей непредусмотрительности, или, лучше сказать, оно избрано мною самимъ, то къ чему же мнѣ роптать на свою судьбу?
   При этомъ въ душѣ Риккабокка одна мысль смѣняла другую такъ быстро и уносила его такъ далеко онъ времени и мѣста, что онъ вовсе позабылъ о томъ, что находился подъ деревенскимъ арестомъ, или по крайней мѣрѣ думалъ объ этомъ столько, сколько думаетъ скряга о томъ, что богатство есть тлѣнность, или философъ -- о томъ, что мудрствованіе есть признакъ тщеславія. Короче сказать, Риккабокка парилъ въ это время въ мірѣ фантазій.
  

ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ.

ГЛАВА XIX.

   Поученіе, произнесенное мистеромъ Дэлемъ, произвело благодѣтельное дѣйствіе на его слушателей. Когда кончилась церковная служба и прихожане встали со скамеекъ, но еще не трогались съ мѣстъ, чтобы выпустить изъ храма мистера Гэзельдена первымъ (это обыкновеніе изстари велось въ Гэзельденской вотчинѣ), влажные отъ слезъ глаза сквайра выражали, на его загорѣвшемъ, мужественномъ лицѣ, ту кротость и душевную доброту, которая такъ живо напоминала о многихъ его великодушныхъ поступкахъ и живомъ состраданіи къ несчастіямъ ближняго. Разсудокъ и сердце часто живутъ въ большомъ несогласіи: такъ точно и мистеръ Гэзельденъ могъ иногда погрѣшать своимъ умомъ, но сердце его постоянно было доброе. Въ свою очередь, и мистриссъ Гэзельденъ, опираясь на руку его, раздѣляла съ нимъ это отрадное чувство. Правда, отъ времени до времени она выражала свое неудовольствіе, когда замѣчала, что нѣкоторые дома поселянъ не отличались той чистотой и опрятностью, какая бы, но ея мнѣнію, должна составлять ихъ всегдашнюю принадлежность,-- правда и то, что она не была такъ популярна между поселянками, какъ сквайръ былъ популяренъ; если мужья часто убѣгали въ пивную лавку, то она всегда слагала эту вину на жонъ и говорила: "ни одинъ мужъ не рѣшился бы искать для себя развлеченія за дверьми своего дома, еслибъ постоянно видѣлъ въ этомъ домѣ улыбающееся лицо своей жены и свѣтлый, чистый очагъ",-- тогда какъ сквайръ придерживался такого въ своемъ родѣ замѣчательнаго мнѣнія, что "если Джилль и ворчитъ частенько на Джэка, то это потому собственно, что Джэкъ, какъ слѣдуетъ ласковому, доброму мужу, не закрываетъ ей уста поцалуемъ!" Все же, несмотря на всѣ эти мнѣнія съ ея стороны, несмотря на страхъ, внушаемый поселянамъ ея шолковымъ платьемъ и прекраснымъ орлинымъ носомъ, невозможно было, особливо теперь, когда сердца всѣхъ прихожанъ, послѣ назидательнаго поученія пастора, сдѣлались мягки какъ воскъ,-- невозможно было, при взглядѣ на доброе, прекрасное, свѣтлое лицо мистриссъ Гэзельденъ, не вспомнить, съ усладительнымъ чувствомъ, о горячихъ питательныхъ супахъ и желе во время недуга, о теплой одеждѣ въ зимнюю пору, о ласковыхъ словахъ и личныхъ посѣщеніяхъ въ несчастіи, объ удачныхъ выдумкахъ передъ сквайромъ въ защиту медленно подвигающихся впередъ улучшеній въ поляхъ и садахъ, и о легкой работѣ, доставляемой престарѣлымъ дѣдамъ, которые все еще любили пріобрѣсть своими трудами лишнюю пенни. Не былъ лишенъ надлежащей части безмолвнаго благословенія и Франкъ, въ то время, какъ онъ шелъ позади своихъ родителей, въ накрахмаленномъ, бѣломъ какъ снѣгъ галстухѣ и съ выраженіемъ въ его свѣтлыхъ голубыхъ глазахъ дурно скрываемыхъ замысловъ на ребяческія шалости, которое никакъ не согласовалось съ принятой имъ на себя величественной миной. Конечно, это дѣлалось не потому, чтобы онъ заслуживалъ того, но потому, что мы всѣ привыкли возлагать на юношей большія надежды, которымъ должно осуществиться въ будущемъ. Что касается до миссъ Джемимы, то ея слабости возникли, вѣроятно, вслѣдствіе ея черезчуръ мягкой, свойственной женскому полу, чувствительности, ея гибкой, такъ сказать, плюще-подобной неясности; ея милый характеръ. которымъ она одарена была природой, до такой степени былъ чуждъ самолюбія, что часто, очень часто помогала она деревенскимъ дѣвушкамъ находить мужей, сдѣлавъ имъ приданое изъ своего собственнаго кошелька, хотя къ каждому приготовленному такимъ образомъ приданому она считала долгомъ присовокупить замѣчаніе слѣдующаго рода, что "молодой супругъ въ скоромъ времени окажется такимъ же неблагодарнымъ, какъ и всѣ другіе изъ его пола, но что при этомъ утѣшительно вспомнить о неизбѣжной и близкой кончинѣ всего міра." Миссъ Джемима имѣла самыхъ горячихъ приверженцевъ, особливо между молодыми, между тѣмъ какъ тонкій и высокій капитанъ, на рукѣ котораго покоился указательный пальчикъ миссъ Джемимы, считался въ глазахъ поселянъ ни болѣе, ни менѣе, какъ учтивымъ джентльменомъ, который не дѣлалъ никому вреда, и который, безъ всякаго сомнѣнія, сдѣлалъ бы очень много добра, еслибъ принадлежалъ приходу. Даже лакей, замыкавшій фамильное шествіе, и тотъ имѣлъ надлежащую часть этого согласія въ приходѣ. Мало было такихъ, которымъ бы онъ не протягивалъ руки для дружескаго пожатія; притомъ же онъ родился и выросъ въ домѣ Гэзельдена, какъ и двѣ-трети всей челяди сквайра, которая, вслѣдъ за его выходомъ, тронулась съ своей огромной скамейки, устроенной на самомъ видномъ мѣстѣ подъ галлереей.
   Замѣтно было, что и сквайръ съ своей стороны былъ также растроганъ. Вмѣсто того, чтобъ итти прямо и, какъ слѣдуетъ джентльмену, дѣлать, съ привѣтливой улыбкой, учтивые поклоны, онъ склонилъ немного голову, и щоки его покрылись легкимъ румянцемъ стыдливости; и въ то время, какъ онъ приподнималъ свою голову и съ нѣкоторой робостью поглядывалъ на обѣ стороны, его взоръ встрѣчался съ дружелюбными взорами поселянъ, въ которыхъ выражалось столько трогательнаго и вмѣстѣ съ тѣмъ искренняго чувства, что сквайръ, по видимому, взорами своими высказывалъ народу: "благодарю васъ отъ всего сердца за ваше расположеніе." Это выраженіе взоровъ сквайра такъ быстро и сильно отзывалось въ душѣ каждаго изъ поселянъ, что мнѣ кажется, еслибъ сцена эта происходила за дверьми церкви, то шествіе сквайра сопровождалось бы до самого дома громкими и радостными восклицаніями.
   Едва только мистеръ Гэзельденъ вышелъ за церковную ограду, какъ его встрѣтилъ мистеръ Стирнъ и что-то на ухо началъ шептать ему. Во время этого шопота лицо сквайра становилось длиннѣе и цвѣтъ въ немъ перемѣнился. Поселяне, толпой выходившіе теперь изъ церкви, мѣнялись другъ съ другомъ робкими взглядами. Эта зловѣщая встрѣча и таинственный разговоръ сквайра съ его управляющимъ въ одну минуту уничтожили все благодѣтельное дѣйствіе поучительнаго слова пастора. Сквайръ съ гнѣвомъ ударилъ въ землю своей тростью.
   -- Въ тысячу разъ было бы лучше, еслибъ ты сказалъ мнѣ, что у моей любимой лошади открылся сапъ! воскликнулъ онъ въ полголоса, но съ сильнымъ негодованіемъ.-- Прибить въ Гэзельденѣ и оскорбить молодого джентльмена, который пріѣхалъ навѣстить моего сына! да гдѣ это видано?! Знаете ли, сэръ, что этотъ молодой джентльменъ мой родственникъ? знаете ли, что его бабушка носила фамилію Гэзельденовъ? Да! Джемима совершенно справедлива: теперь я вѣрю, вѣрю, что скоро будетъ свѣта преставленіе! Ты сказалъ, что Ленни Ферфильдъ въ колодѣ! Но что скажетъ на это мистеръ Дэль? и еще послѣ такой удивительной рѣчи! Что скажетъ добрая вдова? ты забылъ; что бѣдный Маркъ умеръ почти на моихъ рукахъ! Нѣтъ, Стирнъ, у тебя каменное сердце! Ты просто закоснѣлый, бездушный злодѣй!... И кто далъ тебѣ право сажать въ колоду ребенка, или кого бы то ни было, безъ всякаго суда, приговора или безъ письменнаго на это приказанія? Пошелъ, клеветникъ, сію минуту освободи мальчика, пока никто еще не видѣлъ его; бѣги бѣгомъ, или я тебѣ....
   Трость сквайра поднялась на воздухъ при послѣднемъ словѣ, и въ глазахъ его засверкалъ огонь. Мистеръ Стирнъ хотя и не бѣжалъ бѣгомъ, но шелъ весьма быстро. Сквайръ сдѣлалъ нѣсколько шаговъ назадъ и снова взялъ подъ руку свою жену.
   -- Сдѣлай милость, сказалъ онъ:-- займи на нѣсколько минутъ мистера Дэля, а я между тѣмъ поговорю съ поселянами. Мнѣ нужно, непремѣнно нужно удержать ихъ на мѣстѣ.... но какимъ образомъ? рѣшительно не знаю!
   Эти слова долетѣли до Франка, и онъ не замедлилъ явиться съ совѣтомъ.
   -- Дайте имъ пива, сэръ.
   -- Пива! въ воскресенье! Стыдись, Франкъ! вскричала мистриссъ Гэзельденъ.
   -- Замолчи, Гэрри! ты ничего не знаешь.-- Спасибо тебѣ, Франкъ, сказалъ сквайръ, и лицо его сдѣлалось такъ ясно, какъ было ясно голубое небо.
   Не думаю, право, чтобъ самъ Риккабокка вывелъ его такъ легко изъ столь затруднительнаго положенія, какъ вывелъ неопытный Франкъ.
   -- Эй, ребята, постойте, подождите немного.... Мистриссъ Ферфильдъ! неужели вы не слышите? подождите немного. Для такого радостнаго дня я хочу, чтобы вы повеселились немного. Отправляйтесь-ка въ Большой Домъ и выпейте тамъ за здоровье мистера Дэля. Франкъ, поди вмѣстѣ съ ними и вели Спрюсу почать одну изъ бочекъ, назначенныхъ для косарей! А ты, Гэрри (это было сказано шопотомъ), пожалуста, не пропусти мистера Дэля и скажи ему, чтобы онъ немедленно пришелъ ко мнѣ.
   -- Что случилось такое, мой добрый Гэзельденъ? ты, кажется, съ ума сошелъ.
   -- Пожалуста, не разсуждай! дѣлай, что я приказываю.
   -- Но гдѣ же найдетъ тебя мистеръ Дэль?
   -- Вы меня бѣсите, мистриссъ Гэзельденъ! гдѣ же больше, какъ не у приходскаго исправительнаго учрежденія!
   Выведенный изъ глубокой задумчивости звукомъ приближающихся шаговъ, докторъ Риккабокка все еще такъ мало обращалъ вниманія на свое невыгодное и, въ нѣкоторой степени, унизительное для его достоинства положеніе, что съ особеннымъ удовольствіемъ и со всею язвительностью своего врожденнаго юмора восхищался страхомъ Стирна, когда онъ увидѣлъ необыкновенную замѣну, какую только могли придумать для Ленни Ферфильда судьба и философія. Вмѣсто рыдающаго, униженнаго, уничтоженнаго плѣнника, котораго Стирнъ такъ неохотно спѣшилъ освободить, онъ, въ безмолвномъ страхѣ, выпучилъ глаза на смѣшную, но спокойную фигуру доктора, который, подъ тѣнію краснаго зоитика, покуривалъ трубку и наслаждался прохладой съ такимъ хладнокровіемъ, въ которомъ обнаруживалось что-то страшное. И въ самомъ дѣлѣ, принимая въ соображеніе подозрѣніе со стороны Стирна въ томъ, что нелюдимъ итальянецъ участвовалъ въ ночномъ поврежденіи колоды, принимая въ расчетъ народную молву о занятіяхъ этого человѣка чернокнижіемъ, и необъяснимый, неслыханный, непостижимый фокусъ-покусъ, по которому Ленни, заточенный самимъ мистеромъ Стирномъ, преобразился въ доктора,-- наконецъ прибавивъ ко всему этому необыкновенно странную, поразительную физіономію Риккабокка, нисколько не покажется удивительнымъ, что мистеръ Стирнъ въ душѣ былъ пораженъ суевѣрнымъ страхомъ. На его первыя, сбивчивыя и несвязныя восклицанія и отрывистые вопросы Риккабокка отвѣчалъ такимъ трагическимъ взглядомъ, такими зловѣщими киваніями головы, такими таинственными, двусмысленными, длиннословными сентенціями, что Стирнъ съ каждой минутой болѣе и болѣе убѣждался въ томъ, что маленькій Ленни продалъ свою душу сатанѣ, и что самъ онъ стоялъ теперь лицомъ къ лицу съ выходцемъ изъ преисподней.
   Не успѣлъ еще мистеръ Стирнъ образумиться, что, впрочемъ, надобно отдать ему справедливость, дѣлалось у него необыкновенно быстро, какъ на помощь къ нему явился сквайръ, а за сквайромъ, не вдалекѣ, слѣдовалъ и мистеръ Дэль. Слова мистриссъ Гэзельденъ о поспѣшнѣйшемъ прибытіи къ сквайру мистера Дэля, ея встревоженный видъ и ни съ чѣмъ несообразное угощеніе поселянъ придали спокойной и медленной походкѣ мистера Дэля необыкновенную быстроту: какъ на крыльяхъ летѣлъ онъ за сквайромъ. И въ то время, какъ сквайръ, раздѣляя вполнѣ изумленіе Стирна, увидѣлъ высунутыя въ отверстія колоды пару ногъ, и спокойное важное лицо доктора Риккабокка, и не рѣшаясь еще повѣрить органу зрѣнія, что тутъ дѣйствительно Риккабокка,-- въ это время, говорю я, мистеръ Дэль схватилъ сквайра за руку и, едва переводя духъ, восклицалъ, съ горячностью, которой до этого никто и никогда не замѣчалъ въ немъ, исключая развѣ за ломбернымъ столомъ:
   -- Мистеръ Гэзельденъ! мистеръ Гэзельденъ! вы дѣлаете изъ меня посмѣшище, вы уничтожаете меня!... Я могу переносить отъ васъ многое, сэръ,-- и переношу, потому что долженъ переносить,-- но позволить моимъ прихожанамъ тянуть эль за мое здоровье, когда только что вышли изъ церкви, это ни съ чѣмъ несообразно, это жестоко съ вашей стороны. Мнѣ стыдно за васъ, стыдно за весь приходъ! Помилуйте! скажите, что сдѣлалось со всѣми вами?
   -- Вотъ этотъ-то вопросъ мнѣ и самому хотѣлось бы разрѣшить, не произнесъ, но простоналъ сквайръ, весьма тихо и вмѣстѣ съ тѣмъ патетично.-- Что сдѣлалось со всѣми нами? спросите Стирна. (Въ эту минуту гнѣвъ снова запылалъ въ немъ.) Отвѣчай, Стирнъ! развѣ ты не слышишь? говори, что сдѣлалось со всѣми нами?
   -- Ничего не знаю, сэръ, отвѣчалъ Стирнъ, совершенно потерянный: -- вы видите, сэръ, что тамъ сидитъ итальянецъ. Больше ничего не знаю. Я исполняю свой долгъ; по вѣдь и я слабый смертный....
   -- Ты плутъ! закричалъ сквайръ.-- Говори, гдѣ Ленни Ферфильдъ?
   -- Ему это лучше извѣстно, отвѣчалъ Стирнъ, механически отступая, ради безопасности, за мистера Дэля и указывая на Риккабокка.
   До этой поры, хотя какъ сквайръ, такъ и мистеръ Дэль и узнавали лицо итальянца, но не могли допустить той мысли, что онъ самъ дѣйствительно, сидѣлъ на скамейкѣ колоды. Имъ никогда и въ голову не приходило, чтобы такой почтенный и достойный во всѣхъ отношеніяхъ человѣкъ могъ когда нибудь, волей или неволей, сдѣлаться временнымъ обитателемъ приходскаго исправительнаго учрежденія. Они не смѣли допустить этой мысли даже и тогда, когда оба собственными своими глазами видѣли, какъ я уже сказалъ, прямо, у себя передъ носомъ, огромную пару ногъ и голову Риккабокка.
   Видъ этихъ ногъ и головы, безъ туловища Ленни Ферфильда, служилъ только къ тому, чтобъ еще болѣе привести сквайра въ замѣшательство и поставить его въ весьма затруднительное положеніе. Эти ноги и голова казались ему оптическимъ обманомъ, призраками разстроеннаго воображенія; но теперь сквайръ, вцѣпившись въ Стирна (а мистеръ Дэль схватился между тѣмъ за сквайра), прерывающимся отъ сильнаго душевнаго волненія голосомъ произнесъ:
   -- Чтожь это значитъ, въ самомъ дѣлѣ?... Помилуйте! да онъ чисто на чисто сошелъ съ ума! онъ принялъ доктора Риккабокка за маленькаго Ленни!
   -- Быть можетъ, сказалъ Риккабокка, съ ласковой улыбкой нарушая молчаніе и, въ знакъ выраженія любезности, стараясь наклонить свою голову, на сколько позволяло его погожепіе: -- быть можетъ, джентльмены; но, если только для васъ это все равно, прежде чѣмъ вы приступите къ объясненіямъ, помогите мнѣ освободиться.
   Мистеръ Дэль, несмотря на замѣшательство и гнѣвъ, приблизясь къ своему ученому другу, и нагнувшись, чтобъ освободить его ноги, не могъ скрыть своей улыбки.
   -- Ради Бога, сэръ, что вы дѣлаете! вскричалъ Стирнъ: -- пожалуста, не троньте его: онъ только того и хочетъ, чтобъ зацѣпить васъ въ свои когти. О, я не подошелъ бы къ нему такъ близко ни за что....
   Эти слова были прерваны самимъ Риккабокка, который, благодаря участію мистера Дэля, выпрямился теперь во весь ростъ, половиной головы выше роста самого сквайра, подошелъ къ мистеру Стирну и сдѣлалъ передъ нимъ граціозное движеніе рукой. Мистеръ Стирнъ опрометью бросился къ ближайшему забору и скрылся за густымъ кустарникомъ.
   -- Я догадываюсь, мистеръ Стирнъ, за кого вы считаете меня, сказалъ итальянецъ, приподнимая шляпу, съ обычной характеристической учтивостью.-- Признаюсь откровенно, вы выводите меня изъ себя.
   -- Но скажите на милость, какимъ образомъ попали вы въ мою новую колоду? спросилъ сквайръ, поправляя свои волосы.
   -- Очень просто, мой добрый сэръ.-- Вы знаете, что Плиній Старшій попалъ въ кратеръ горы Этны.
   -- Неужели? да зачѣмъ же это?
   -- Полагаю, затѣмъ, чтобъ узнать на опытѣ, что такое кратеръ, отвѣчалъ Риккабокка.
   Сквайръ разразился хохотомъ.
   -- Значитъ и вы попали въ колоду, чтобъ узнать ея дѣйствія на опытѣ.-- Теперь я нисколько не удивляюсь тому: не правда ли, что прекрасная колода? продолжалъ сквайръ, бросая умильный взглядъ на предметъ своей похвалы.-- Въ такой колодѣ хоть кому такъ не стыдно показаться.
   -- Не лучше ли намъ уйти отсюда подальше? сказалъ мистеръ Дэль, довольно сухо: -- это вѣдь сію минуту соберется сюда цѣлая деревня и будетъ смотрѣть на насъ съ такимъ же точно изумленіемъ, съ какимъ мы за минуту смотрѣли на нашего доктора. Но что сдѣлалось съ моимъ Ленни Ферфильдомъ? Я рѣшительно не могу понять, что такое случилось здѣсь. Конечно, вы не скажете, что добрый Ленни, котораго, мимоходомъ замѣтить, не было и въ церкви сегодня, провинился въ чемъ нибудь и навлекъ на себя наказаніе?
   -- Да, что-то похоже на это, возразилъ сквайръ.-- Стирнъ! послушай, Стирнъ!
   Но Стирнъ пробрался сквозь чащу кустарниковъ и скрылся изъ виду. Такимъ образомъ, предоставленный собственнымъ своимъ повѣствовательнымъ способностямъ, мистеръ Гэзельденъ разсказалъ все, что сообщилъ ему его управляющій: онъ разсказалъ о нападеніи на Рандаля Лесли и необдуманномъ наказаніи, учиненномъ мистеромъ Стирномъ, выразилъ собственное свое негодованіе за нанесенное оскорбленіе его молодому родственнику, и великодушное желаніе избавить Ленни отъ дальнѣйшаго униженія со стороны цѣлаго прихода.
   Мистеръ Дэль, видѣвшій теперь въ опрометчивомъ поступкѣ сквайра касательно раздачи пива поселянамъ весьма извинительную причину, взялъ сквайра за руку.
   -- Мистеръ Гэзельденъ, простите меня, сказалъ онъ, съ видомъ раскаянія: -- мнѣ должно бы съ разу догадаться, что отступленіе отъ правилъ благоприличія сдѣлано было вами подъ вліяніемъ вспыльчивости вашего нрава. Но все же это слишкомъ непріятная исторія: Ленни дерется въ воскресенье. Это такъ несообразно съ его характеромъ.... Право, я рѣшительно не знаю, какъ принимать все это.
   -- Сообразно или несообразно, я этого не знаю, отвѣчалъ сквайръ: -- знаю только, что молодому Лесли нанесено самое грубое оскорбленіе; и оно тѣмъ худшій принимаетъ видъ, что я и Одлей не можемъ называться лучшими друзьями въ мірѣ. Не могу объяснить себѣ, продолжалъ мистеръ Гэзельденъ, задумчиво:-- но кажется, что между мной и этимъ моимъ полубратомъ должна существовать всегдашняя борьба. Было время, когда меня, сына его родной матери, чуть-чуть не убили на повалъ: стоило только пулѣ вмѣсто плеча попасть въ легкія; теперь родственникъ его жены, и мой тоже родственникъ -- его бабушка носила нашу фамилію -- трудолюбивый, прилежный, начитанный юноша, какъ говорили мнѣ, едва только ступилъ ногой въ самую мирную вотчину изъ Трехъ Соединенныхъ Королевствъ, какъ на него съ остервенѣніемъ нападаетъ мальчикъ самый кроткій, какого когда либо видѣли.-- Да! торжественно воскликнулъ сквайръ: -- это хоть кого поставитъ въ тупикъ.
   -- Сказанія древнихъ сообщаютъ намъ подобные примѣры въ нѣкоторыхъ семействахъ, замѣтилъ Риккабокка:-- напримѣръ, въ семействѣ Пелопса и сыновей Эдипа -- Полиника и Этеокла.
   -- Вонъ еще что вздумали! возразилъ мистеръ Дэль: -- скажите лучше, что вы намѣрены дѣлать теперь?
   -- Что дѣлать? сказалъ сквайръ: -- я думаю, прежде всего должно сдѣлать удовлетвореніе молодому Лесли. И хотя мнѣ хочется избавить Лении Ферфильда, этого забіяку, отъ публичнаго наказанія, и избавить собственно для васъ, мистеръ Дэль, и для мистриссъ Фэрфильдъ, но наказать его тайкомъ...
   -- Остановитесь, сэръ! прервалъ Риккабокка кроткимъ тономъ:-- и выслушайте меня.
   И итальянецъ, съ чувствомъ и особеннымъ тактомъ, началъ говорить въ защиту своего бѣднаго protégé. Онъ объяснилъ, какимъ образомъ заблужденіе Ленни произошло собственно отъ ревностнаго, но ошибочнаго желанія оказать услугу сквайру, и произошло вслѣдствіе приказаній, полученныхъ отъ мистера Стирна.
   -- Это обстоятельство измѣняетъ сущность всего дѣла, сказалъ сквайръ, совершенно успокоенный словами Риккабокка.-- Теперь остается только представить моему родственнику надлежащее извиненіе.
   -- Именно такъ! это весьма справедливо, замѣтилъ мистеръ Дэль: -- но я все еще не постигаю, какимъ образомъ Ленни выпутался изъ колоды.
   Риккабокка снова началъ объясненія, и, признавая себя главнымъ участникомъ въ освобожденіи Ленни, онъ изобразилъ трогательную картину стыда и отчаянія бѣднаго мальчика.
   -- Пойдемте противъ Филиппа! вскричали аѳиняне, выслушавъ рѣчь Демосѳена....
   -- Сію же минуту пойдемте и успокоимте ребенка! вскричалъ мистеръ Дэль, не давъ Риккабокка окончить своихъ словъ.
   Съ этимъ благимъ намѣреніемъ всѣ трое ускорили шаги и вскорѣ явились у дверей коттэджа вдовы. Но Ленни еще издали замѣтилъ ихъ приближеніе и, нисколько не сомнѣваясь, что, несмотря на защиту Риккабокка, мистеръ Дэль шелъ съ тѣмъ, чтобы журить его, а сквайръ -- чтобы снова посадить подъ наказаніе, бросился изъ дому въ заднія двери, домчался до лѣсу и скрывался въ кустахъ до наступленія вечера.
   Уже стало темнѣть, когда его мать, которая въ теченіе всего дня сидѣла въ глубокомъ отчаяніи въ своей комнаткѣ, и тщетно стараясь ловить слова мистера и мистриссъ Дэль, которые, сдѣлавъ распоряженіе о поимкѣ бѣглеца, пришли утѣшать горюющую мать,-- стало темнѣть, когда мистриссъ Ферфильдъ услышала робкій стукъ въ заднюю дверь своей хижины и шорохъ около замка. Она быстро встала съ мѣста и отворила дверь. Ленни бросился въ ея объятія и, скрывъ лицо свое на ея груди, горько заплакалъ.
   -- Перестань, мой милый, сказалъ мистеръ Дэль нѣжнымъ голосомъ: -- тебѣ нечего бояться: все объяснилось, и ты прощенъ.
   Ленни приподнялъ голову; вены на лбу его сильно надулись.
   -- Сэръ, сказалъ онъ, весьма смѣло: -- я не нуждаюсь въ прощеніи: я ничего не сдѣлалъ дурного. Но.... меня опозорили.... я не хочу ходить больше въ школу.... не хочу!
   -- Замолчи, Кэрри! сказалъ мистеръ Дэль, обращаясь къ женѣ своей, которая, съ обычною пылкостію своего нрава, хотѣла сдѣлать какое-то возраженіе.-- Спокойной ночи, мистриссъ Ферфильдъ! Я завтра зайду поговорить съ тобой, Ленни; надѣюсь, что къ тому времени ты совсѣмъ иначе будешь думать объ этомъ.
   На обратномъ пути къ дому, мистеръ Дэль зашелъ въ Гэзельденъ-Голлъ -- донести о благополучномъ возвращеніи Ленни. Необходимость требовала сдѣлать это: сквайръ сильно безпокоился о мальчикѣ и лично участвовалъ въ поискахъ его.
   -- И слава Богу, сказалъ сквайръ, какъ только услышалъ о возвращеніи Ленни:-- первымъ дѣломъ завтра поутру пусть онъ отправится въ Рудъ-Голлъ и выпроситъ прошенье мистера Лесли: тогда все пойдетъ снова своимъ чередомъ.
   -- Этакой забіяка! вскричалъ Франкъ, и щоки его побагровѣли:-- какъ онъ смѣлъ ударить джентльмена и въ добавокъ еще воспитанника Итонской школы, который явился сюда сдѣлать мнѣ визитъ! Удивляюсь, право, какъ Рандаль отпустилъ его такъ легко отъ себя.
   -- Франкъ, сказалъ мистеръ Дэль сурово: -- вы забываетесь. Кто далъ вамъ право говорить подобнымъ образомъ передъ лицомъ вашихъ родителей и вашего пастора?
   Вмѣстѣ съ этимъ онъ отвернулся отъ Франка, который прикусилъ себѣ губы и раскраснѣлся еще болѣе,-- но уже не отъ злости, а отъ стыда. Даже мистриссъ Гэзельденъ не рѣшилась сказать слова въ его оправданіе. Справедливый упрекъ, произнесенный мистеромъ Дэлемъ, суровымъ тономъ, смирялъ гордость Гэзельденовъ. Уловивъ пытливый взглядъ доктора Риккабокка, мистеръ Дэль отвелъ философа въ сторону и шопотомъ сообщилъ ему свои опасенія касательно того, какъ трудно будетъ убѣдить Денни Ферфильда на мировую съ Рандалемъ Лесли, и что Ленни не такъ легко забылъ о своемъ положеніи въ колодѣ, какъ это сдѣлалъ мудрецъ, вооруженный своей философіей. Это совѣщаніе было внезапно прервано прямымъ намекомъ миссъ Джемимы на близкое и неизбѣжное паденіе міра.
   -- Сударыня, сказалъ Риккабокка (къ которому направленъ былъ этотъ намекъ), весьма неохотно удаляясь отъ пастора, чтобъ взглянуть на нѣсколько словъ какого-то періодическаго изданія, трактующихъ объ этомъ предметѣ: -- сударыня, позвольте замѣтить, вамъ весьма трудно убѣдить человѣка въ томъ, что міръ приближается къ концу, тогда какъ, при разговорѣ съ вами, въ душѣ этого же самого человѣка пробуждается весьма естественное желаніе забыть о существованіи всего міра.
   Миссъ Джемима вспыхнула. Само собою разумѣется, что этотъ бездушный, исполненный лести комплиментъ долженъ былъ бы усилить ея нерасположеніе къ мужскому полу; но -- таково ужь человѣческое сердце!-- онъ, напротивъ, примирилъ Джемиму съ мужчинами.
   -- Онъ непремѣнно хочетъ сдѣлать мнѣ предложеніе, произнесла про себя миссъ Джемима, съ глубокимъ вздохомъ.
   -- Джакомо, сказалъ Риккабокка, надѣвъ ночной колпакъ и величественно поднимаясь на огромную постель: -- мнѣ кажется, теперь мы завербуемъ того мальчика для нашего сада.
   Такимъ образомъ всѣ садились на своего любимаго конька и быстро мчались въ вихрѣ гэзельденской жизни, не заслоняя другъ другу дороги.
  

ГЛАВА XX.

   Какъ далеко ни простирались виды миссъ Джемимы Гэзельденъ на доктора Риккабокка, но не привели ее еще къ желаемой цѣли,-- между тѣмъ какъ макіавеллевская проницательность, съ которой итальянецъ расчитывалъ на пріобрѣтеніе услугъ Ленни Ферфильда, весьма быстро и торжественно увѣнчалась полнымъ успѣхомъ. Никакое краснорѣчіе мистера Дэля, дѣйствительное во всякое другое время, не могло убѣдить деревенскаго мальчика ѣхать къ Рудъ-Голлъ и проситъ извиненія у молодого джентльмена, которому онъ, за то только, что исполнялъ свой долгъ, обязанъ былъ сильнымъ пораженіемъ и позорнымъ наказаніемъ. Притомъ же и вдова, къ величайшей досадѣ мистриссъ Дэль, всѣми силами старалась защищать сторону мальчика. Она чувствовала себя глубоко оскорбленною несправедливымъ наказаніемъ Ленни и потому вполнѣ раздѣляла его гордость и открыто поощряла его сопротивленіе. Немалаго труда стоило также убѣдить Ленни снова продолжать посѣщенія приходской школы; онѣ не хотѣлъ даже выходить за предѣлы наемныхъ владѣній своей матери. Послѣ долгихъ увѣщаній онъ рѣшился наконецъ ходить по прежнему въ школу, и мистеръ Дэль считалъ благоразумнымъ отложить до нѣкотораго времени дальнѣйшія непріятныя требованія. Но, къ несчастію, опасенія Ленни насчетъ насмѣшекъ и злословія, ожидавшихъ его въ деревнѣ Гэзельденъ, весьма скоро осуществились. Хотя Стирнъ и скрывалъ сначала всѣ подробности непріятнаго приключенія съ Ленни, но странствующій мѣдникъ разболталъ, какъ было дѣло, по всему околотку. Послѣ же поисковъ, назначенныхъ для Ленни въ роковое воскресенье, всѣ попытки скрыть происшествіе оказались тщетными. Тогда Стирнъ, уже нисколько не стѣсняясь, разсказалъ свою исторію, а странствующій мѣдникъ -- свою; и оба эти разсказа оказались крайне неблагопріятными для Ленни Ферфильда. Какъ образцовый мальчикъ, онъ нарушилъ священное спокойствіе воскреснаго дня, завязалъ драку съ молодымъ джентльменомъ и былъ побитъ; какъ деревенскій мальчикъ, онъ дѣйствовалъ заодно со Стирномъ, исполнялъ должность лазутчика и дѣлалъ доносы на равныхъ себѣ: слѣдовательно, Ленни Ферфильдъ въ обоихъ качествахъ, какъ мальчика, потерявшаго право на званіе образцоваго, и какъ лазутчика, не могъ ожидать пощады; его осмѣивали за одно и презирали за другое.
   Правда, что въ присутствіи наставника и подъ наблюдательнымъ окомъ мистера Дэля никто не смѣлъ открыто изливать на Ленни чувство своего негодованія; но едва только устранялись эти препоны, какъ въ ту же минуту начиналось всеобщее гоненіе.
   Нѣкоторые указывали на Ленни пальцами или дѣлали ему гримасы, другіе бранили его, и вообще всѣ избѣгали его общества. Когда случалось ему, при наступленіи сумерекъ, проходить но деревнѣ, почти за каждымъ заборомъ раздавались ему вслѣдъ громкіе ребяческіе крики: "кто былъ сторожемъ приходской колоды? бя!" "кто служилъ лазутчикомъ для Ника Стирна? бяа!" Сопротивляться этимъ задиркамъ было бы напрасной попыткой даже для болѣе умной головы и болѣе холоднаго темперамента, чѣмъ у нашего бѣднаго образцоваго мальчика. Ленни Ферфильдъ рѣшился разъ и навсегда избавиться отъ этого,-- его мать одобряла эту рѣшимость; и, спустя два-три дня послѣ возвращенія доктора Риккабокка изъ Гэзельденъ-Голла въ казино, Ленни Ферфильдъ, съ небольшимъ узелкомъ въ рукѣ, явился на террасу.
   -- Сдѣлайте одолженіе, сэръ, сказалъ онъ доктору; который сидѣлъ, поджавъ ноги, на террасѣ, съ распущеннымъ надъ головой краснымъ шолковымъ зонтикомъ: -- сдѣлайте одолженіе, сэръ, если вы будете такъ добры, то примите меня теперь; дайте мнѣ уголокъ, гдѣ бы могъ я спать. Я буду работать для вашей чести день и ночь, а что касается до жалованья, то матушка моя сказала, сэръ, что это какъ вамъ будетъ угодно.
   -- Дитя мое, сказалъ Риккабокка, взявъ Ленни за руку и бросивъ на него проницательный взглядъ: -- я зналъ, что ты придешь,-- и Джакомо уже все приготовилъ для тебя! Что касается до жалованья, то мы не замедлимъ переговорить о немъ.
   Такимъ образомъ Ленни пристроился къ мѣсту, и его мать нѣсколько вечеровъ сряду смотрѣла на пустой стулъ, гдѣ Ленни такъ долго сидѣлъ, занимая мѣсто ея любезнаго Марка; и самый стулъ, обреченный стоять въ комнатѣ безъ употребленія, казался теперь такимъ неуклюжимъ, необѣщающимъ комфорта и одинокимъ, что бѣдная вдова не могла долѣе смотрѣть на него.
   Неудовольствіе поселянъ обнаруживалось и въ отношеніи къ ней столько же, сколько и къ Ленни, если только не болѣе; такъ что въ одно прекрасное утро она окликнула дворецкаго, который скакалъ мимо ея дома на своей косматой лошаденкѣ, и попросила его передать сквайру, что тотъ оказалъ бы ей большую милость, еслибъ отнялъ у нея арендуемое мѣсто, тѣмъ болѣе, что найдутся очень многіе, которые съ радостью займутъ его и дадутъ гораздо лучшую плату.
   -- Да ты, матушка, съ ума сошла, сказалъ добродушный дворецкій: -- и я радъ, что ты объявила это мнѣ, а не Стирну. Чего жь ты хочешь еще? мѣсто, кажется, хорошее; да притомъ же оно и достается тебѣ чуть не даромъ.
   -- Да я не о томъ и хлопочу, сэръ, а о томъ, что мнѣ ужь больно обидно становится жить въ этой деревнѣ, отвѣчала вдова.-- Притомъ же Ленни живетъ теперь у иностраннаго джентльмена, такъ и мнѣ хотѣлось бы поселиться гдѣ нибудь поближе къ нему.
   -- Ахъ, да! я слышалъ, что Ленни нанялся служить въ казино,-- вотъ тоже глупость-то непослѣдняя! Впрочемъ, зачѣмъ же унывать! вѣдь тутъ не Богъ вѣсть какое разстояніе -- мили двѣ, да и то едва ли наберется. Развѣ Ленни не можетъ приходить сюда каждый вечеръ послѣ работы?
   -- Нѣтъ ужь извините, сэръ! воскликнула вдова съ досадою: -- онъ ни за что не станетъ ходить сюда затѣмъ, чтобы слышать на дорогѣ всякую брань и ругательство и переносить всякія насмѣшки,-- онъ, котораго покойный мужъ такъ любилъ и такъ гордился имъ! Нѣтъ, ужь извините, сэръ! мы люди бѣдные, но и у насъ есть своя гордость, какъ я уже сказала объ этомъ мистриссъ Дэль, и во всякое время готова сказать самому сквайру. Не потому, чтобы я не чувствовала благодарности къ нему: о, нѣтъ! нашъ сквайръ весьма добрый человѣкъ,-- но потому, что онъ сказалъ, что не подойдетъ къ намъ близко до тѣхъ поръ, пока Ленни не съѣздитъ выпросить прощенія. Просить прощенія! да за что, желала бы я знать? Бѣдный ребенокъ! еслибъ вы видѣли, сэрѣ, какъ онъ былъ разбитъ! Однако, я начинаю, кажется, сердиться; покорнѣнпіе прошу васъ, сэръ, извините меня. Я вѣдь не такъ ученая какъ покойный мой Маркъ, и какъ былъ бы ученъ Ленни, еслибъ сквайру не вздумалось такъ обойтись съ нимъ. Ужь пожалуста вы доложите сквайру, что чѣмъ скорѣе отпуститъ меня, тѣмъ лучше; а что касается до небольшого запаса сѣна и всего, что есть на нашихъ поляхъ и въ огородѣ, такъ я надѣюсь, что новый арендаторъ не обидитъ меня.
   Дворецкій, находя, что никакое краснорѣчіе съ его стороны не могло бы убѣдить вдову отказаться отъ такой рѣшимости, передалъ это порученіе сквайру. Мистеръ Гэзельденъ, не на шутку оскорбленный упорнымъ отказомъ мальчика извиниться передо. Рандалемъ Лесли, сначала произнесъ про себя два-три слова о гордости и неблагодарности какъ матери, такъ и сына; но, спустя немного, его чувства къ нимъ сдѣлались нѣжнѣе, такъ что онъ въ тотъ же вечеръ хотя самъ и не отправился ко вдовѣ, но зато послалъ къ ней свою Гэрри. Мистриссъ Гэзельденъ, часто строгая и даже суровая, особливо въ такихъ случаяхъ, которые имѣли прямое отношеніе поселянъ къ ея особѣ, въ качествѣ уполномоченной отъ своего супруга не иначе являлась, какъ вѣстницей мира или геніемъ-примирителемъ. Такъ точно и теперь: она приняла это порученіе съ особеннымъ удовольствіемъ, тѣмъ болѣе, что вдова и сынъ постоянно пользовались ея особеннымъ расположеніемъ. Она вошла въ коттеджъ съ чувствомъ дружелюбія, отражавшимся въ ея свѣтлыхъ голубыхъ глазахъ, и открыла бесѣду со вдовой самымъ нѣжнымъ тономъ своего пріятнаго голоса. Несмотря на то, она столько же успѣла въ своемъ предпріятіи, сколько и ея дворецкій.
   Еслибъ съ языка мистриссъ Гэзельденъ потекъ медъ Платона, то и тогда не могъ бы онъ усладить ту душевную горечь, для уничтоженія которой онъ предназначался. Впрочемъ, мистриссъ Гэзельденъ, хотя и прекрасная женщина во всѣхъ отношеніяхъ, не могла похвастаться особеннымъ даромъ краснорѣчія. Замѣтивъ, послѣ нѣсколькихъ приступовъ, что намѣреніе вдовы остается непреклоннымъ она удалилась изъ коттэджа съ величайшей досадой и крайнимъ неудовольствіемъ.
   Въ свою очередь, мистриссъ Ферфильдъ, безъ всякихъ объясненій, легко догадывалась, что на требованіе ея со стороны сквайра не было особенныхъ препятствій,-- и однажды, рано поутру, дверь ея коттэджа оказалась на замкѣ; ключъ былъ оставленъ у ближайшихъ сосѣдей, съ тѣмъ, чтобы, при первой возможности, передать его дворецкому. При дальнѣйшихъ освѣдомленіяхъ открылось, что все ея движимое имущество увезено было на телѣгѣ, проѣзжавшей мимо селенія въ глубокую полночь. Ленни успѣлъ отъискать, вблизи казино, подлѣ самой дороги, небольшой домикъ, и тамъ, съ лицомъ, сіяющимъ радостію, онъ ждалъ свою мать, чтобъ встрѣтить ее приготовленнымъ завтракомъ и показать ей, какъ онъ провелъ ночь въ разстановкѣ ея мебели.
   -- Послушайте, мистеръ Дэль, сказалъ сквайръ, услышавъ эту новость во время прогулки съ пасторомъ къ приходской богадѣльнѣ, гдѣ предполагалось сдѣлать нѣкоторыя улучшенія:-- въ этомъ дѣлѣ всему вы виной! Неужели вы не могли уговорить этого упрямаго мальчишку и эту безумную старуху? Вы, кажется, ужь черезчуръ къ нимъ снисходительны!
   -- Вы думаете, я не употребилъ при этомъ случаѣ болѣе строгихъ увѣщаній? сказалъ мистеръ Дэль голосомъ, въ которомъ отзывались и упрекъ и изумленіе.-- Я сдѣлалъ все, что можно было сдѣлать,-- но все напрасно!
   -- Фи, какой вздоръ! вскричалъ сквайръ: -- скажите лучше, что нужно дѣлать теперь? Вѣдь нельзя же допустить, чтобы бѣдная вдова умерла голодной смертью, а я увѣренъ, что жалованьемъ, которое Ленни будетъ получать отъ Риккабокка, они немного проживутъ; да кстати, я думаю, Риккабокка не обѣщалъ въ числѣ условій давать Ленни остатки отъ обѣда: я слышалъ, что они сами питаются ящерицами и костюшками.... Вотъ что я скажу вамъ, мистеръ Дэль: позади коттэджа, который наняла вдова, находится нѣсколько полей славной земли. Эти поля теперь пусты. Риккабокка хочетъ нанять ихъ, и когда гостилъ у меня, то уговаривался объ арендной платѣ. Я вполовину уже согласился на его предложенія. Теперь если онъ хочетъ нанять эту землю, то пусть отдѣлитъ для вдовы четыре акра самой лучшей земли, ближайшей къ коттэджу, такъ, чтобы довольно было для ея хозяйства, и, къ этому, пусть она заведетъ у себя хорошую сырню. Если ей понадобятся деньги, то я, пожалуй, одолжу немного на ваше имя; только, ради Бога, не говорите объ этомъ Стирну. Что касается арендной платы, объ этомъ мы поговоримъ тогда, когда увидимъ, какъ пойдутъ ея дѣла... этакая неблагодарная, упрямая старуха!... Я дѣлаю это вотъ почему, прибавилъ сквайръ, какъ будто желая представить оправданіе своему великодушію къ людямъ, которыхъ онъ считалъ въ высшей степени неблагодарными:-- ея мужъ былъ нѣкогда самый вѣрный слуга, и потому однако, я бы очень желалъ, чтобъ вы попустому не стояли здѣсь, а отправлялись бы сію минуту ко вдовѣ; иначе Стирнъ отдастъ всю землю Риккабокка: это такъ вѣрно, какъ выстрѣлъ изъ хорошаго ружья. Да послушайте, Дэль: постарайтесь такъ устроить, чтобы и виду не подать, что эта земля моя, это пожалуй эта безумная женщина подумаетъ, что я хочу оказать ей милость,-- словомъ сказать, поступайте въ этомъ случаѣ какъ сочтете за лучшее.
   Но и это благотворительное порученіе не увѣнчалось надлежащимъ успѣхомъ. Вдова знала, что поля принадлежали сквайру, и что каждый акръ изъ нихъ стоилъ добрыхъ три фунта стерлинговъ. Она благодарила сквайра за всѣ его милости; говорила, что она не имѣетъ средствъ завести коровъ, а за попеченія о ея существованіи никому не желаетъ быть обязана. Ленни пристроился у мистера Риккабокка и дѣлаетъ удивительные успѣхи по части садоваго искусства; что касается до нея, то она надѣется получить выгодную стирку бѣлья; да и во всякомъ случаѣ, стогъ сѣна на ея прежнихъ поляхъ доставитъ ей значительную сумму денегъ, и она проживетъ нѣкоторое время безбѣдно.-- Благодарю, очень благодарю васъ, сэръ, и сквайра.
   Слѣдовательно, прямымъ путемъ ничего невозможно было сдѣлать. Оставалось только воспользоваться намекомъ на стирку бѣлья и оказать вдовѣ косвенное благодѣяніе. Случай къ этому представился весьма скоро. Въ ближайшемъ сосѣдствѣ съ коттэджемъ вдовы умерла прачка. Одинъ намекъ со стороны сквайра содержательницѣ гостинницы напротивъ казино доставилъ вдовѣ работу, которая по временамъ была весьма значительная. Эти заработки, вмѣстѣ съ жалованьемъ -- мы не знаемъ, до какой суммы оно простиралось -- давали матери и сыну возможность существовать не обнаруживая тѣхъ физическихъ признаковъ скуднаго пропитанія, которые Риккабокка и его слуга даромъ показывали всякому, кто только желалъ заняться изученіемъ анатоміи человѣческаго тѣла.
  

ГЛАВА XXI.

   Изъ всѣхъ необходимыхъ потребностей, составляющихъ предметъ разныхъ оборотовъ, въ цивилизаціи новѣйшихъ временъ, нѣтъ ни одной, которую бы такъ тщательно взвѣшивали, такъ аккуратно вымѣряли, такъ вѣрно пломбировали и клеймили, такъ бережно разливали бы на minima и дѣлили бы на скрупулы, какъ ту потребность, которая въ оборотахъ общественнаго быта называется "извиненіемъ". Человѣкъ часто стремится въ Стиксъ не отъ излишней дозы, но отъ скупости, съ которою дается эта доза! Какъ часто жизнь человѣческая зависитъ отъ точныхъ размѣровъ извиненія! Не домѣрено на ширину какого нибудь волоска,-- и пишите заранѣе духовную: вы уже мертвый человѣкъ! Я говорю: жизнь! цѣлыя гекатомбы жизни! Какое множество войнъ было бы прекращено, какое множество было бы предупреждено разстройствъ благосостоянія, еслибъ только было прибавлено на предложенную мѣру дюймъ-другой извиненія! И зачѣмъ бы, кажется, скупиться на эти размѣры? затѣмъ, что продажа этой потребности составляетъ больше монополію фирмы: Честь и Гордость. Въ добавокъ къ этому, самая продажа идетъ чрезвычайно медленно. Какъ много времени потребно сначала, чтобъ поправить очки, потомъ отъискать полку, на которой находится товаръ требуемаго качества, отъискавъ качество, должно переговорить о количествѣ, условиться -- на аптекарскій или на торговый вѣсъ должно отвѣсить, на англійскую или на фламандскую мѣру должно отмѣрять то количество, и, наконецъ, какой шумъ поднимается и споръ, когда покупатель останется недовольнымъ той ничтожной малостью, какую получаетъ. Нисколько не удивительнымъ покажется, по крайней мѣрѣ для меня не кажется, если покупатель теряетъ терпѣніе и отказывается наконецъ отъ извиненія. Аристофанъ, въ своей комедіи "Миръ", представляетъ прекрасную аллегорію, заставивъ богиню мира, хотя она и героиня комедіи, оставаться во время всего дѣйствія безмолвною. Проницательный грекъ зналъ очень хорошо, что какъ только она заговоритъ, то въ ту же минуту перестанетъ быть представительницей мира. И потому, читатель, если тщеславіе твое будетъ затронуто, промолчи лучше, перенеси это съ терпѣніемъ, прости великодушно нанесенную обиду и не требуй извиненія.
   Мистеръ Гэзельденъ и сынъ его Франкъ были щедрыя и великодушныя созданія по предмету извиненія. Убѣдившись окончательно, что Леонардъ Ферфильдъ рѣшительно отказался представить оправданіе Рандалю Лесли, они замѣнили его скупость своею собственною податливостію. Сквайръ поѣхалъ вмѣстѣ съ сыномъ въ Рудъ-Голлъ: и такъ какъ въ семействѣ Лесли никто не оказался, или, вѣрнѣе, никто не сказался дома, то сквайръ собственноручно, и изъ собственной своей головы, сочинилъ посланіе, которому предназначалось закрыть всѣ раны, когда либо нанесенныя достоинству фамиліи Лесли.
   Это извинительное письмо заключалось убѣдительной просьбой къ Рандалю -- пріѣзжать въ Гэзельденъ-Голлъ и провести нѣсколько дней съ Франкомъ. Посланіе Франка было одинаковаго содержанія, но только написано было болѣе въ духѣ Итонской школы и менѣе разборчиво.
   Прошло нѣсколько дней, когда, на эти посланія получены были отвѣты. Письма Рандаля имѣли штемпель деревни, расположенной вблизи Лондона. Рандаль писалъ, что онъ, подъ руководствомъ наставника, занятъ теперь приготовительными лекціями къ поступленію въ Оксфордскій университетъ, и что потому, къ крайнему сожалѣнію, не можетъ принять столь лестнаго для него приглашенія.
   Во всемъ прочемъ Рандаль выражался съ умомъ, но безъ великодушія. Онъ извинялъ свое участіе въ такой грубой, неприличной дракѣ легкимъ, но колкимъ намекомъ на упрямство и невѣжество деревенскаго мальчишки, и не сдѣлалъ того, что, весьма вѣроятно, сдѣлали бы при подобныхъ обстоятельствахъ вы, благосклонный читатель, и я,-- то есть не сказалъ ни слова въ защиту антагониста. Большая часть изъ насъ забываетъ послѣ сраженія враждебное чувство къ непріятелю,-- въ такомъ случаѣ, когда побѣда остается на вашей сторонѣ; этого-то и не случилось съ Рандалемъ Лесли. Такъ дѣло и кончилось. Сквайръ, раздраженный тѣмъ, что не могъ вполнѣ удовлетворить молодого джентльмена за нанесенную обиду, уже не чувствовалъ того сожалѣнія, какое онъ испытывалъ каждый разъ, когда проходилъ мимо покинутаго коттэджа мистриссъ Ферфильдъ.
   Между тѣмъ Ленни Ферфильдъ продолжалъ оказывать пользу своимъ новымъ хозяевамъ и извлекать выгоды во многихъ отношеніяхъ изъ фамильярной снисходительности, съ которой обходились съ нимъ. Риккабокка, цѣнившій себя довольно высоко за свою проницательность, съ перваго разу увидѣлъ, какое множество прекрасныхъ качествъ и способностей скрывалось въ характерѣ и душѣ англійскаго деревенскаго мальчика... При дальнѣйшемъ знакомствѣ, онъ замѣтилъ, что въ невинной простотѣ ребенка проглядывалъ острый умъ, который требовалъ надлежащаго развитія и вѣрнаго направленія. Онъ догадывался, что успѣхи образцоваго мальчика въ деревенской школѣ происходили болѣе чѣмъ изъ одного только механическаго изученія и проворной смышлености. Ленни одаренъ былъ необыкновенной жаждой къ познанію, и, несмотря на всѣ невыгоды различныхъ обстоятельствъ, въ немъ уже открывались признаки того природнаго генія, который и самыя невыгоды обращаетъ для себя же въ поощреніе. Но, несмотря на то, вмѣстѣ съ сѣменами хорошихъ качествъ, лежали въ немъ и такіе зародыши -- трудные для того, чтобъ отдѣлить ихъ, и твердые для того, чтобы разбить -- которые очень часто наносятъ вредъ произведеніямъ прекрасной почвы. Къ замѣчательному и благородному урожаю внутреннихъ достоинствъ своихъ примѣшивалась у него какая-то непреклонность; съ необыкновеннымъ расположеніемъ въ кротости и снисходительности соединялось сильное нерасположеніе прощать обиды.,
   Эта смѣшанная натура въ неразработанной душѣ мальчика интересовала Риккабокка, который хотя давно уже прекратилъ близкія сношенія съ обществомъ, но все еще смотрѣлъ на человѣка, какъ на самую разнообразную и занимательную книгу для философическихъ изслѣдованій. Онъ скоро пріучилъ мальчика къ своему весьма тонкому и часто иносказательному разговору; чрезъ это языкъ Ленни и его идеи нечувствительно потеряли прежнюю деревенскую грубость и пріобрѣли замѣтную утонченность. Послѣ того Риккабокка выбралъ изъ своей библіотеки,-- конечно, ужь очень маленькой,-- книги хотя и элементарныя, но столь превосходныя по цѣли своего содержанія, что Ленни едва ли бы досталъ что нибудь подобное имъ во всемъ Гэзельденѣ. Риккабокка зналъ англійскій языкъ основательно; зналъ грамматику, свойства языка и его литературу гораздо лучше, быть можетъ, иного благовоспитаннаго джентльмена. Онъ изучалъ этотъ языкъ во всѣхъ его подробностяхъ, какъ изучаетъ школьникъ мертвые языки, и потому въ коллекціи его англійскихъ книгъ находились такія, которыя самому ему служили для этой цѣли. Это были первыя сочиненія, которыми Риккабокка ссудилъ Ленни. Между тѣмъ Джакеймо сообщалъ мальчику многіе секреты по части практическаго садоводства и дѣлалъ весьма дѣльныя замѣчанія насчетъ земледѣлія, потому что въ ту пору сельское хозяйство въ Англіи (исключая нѣкоторыхъ провинцій и округовъ) далеко уступало тому отличному положенію, до котораго наука эта съ временъ незапамятныхъ доведена была на сѣверѣ Италіи, такъ что, принявъ все это въ соображеніе, можно сказать, что Ленни Ферфильдъ сдѣлалъ перемѣну къ лучшему. На самомъ же дѣлѣ и взглянувъ на предметъ ниже его поверхности, невольнымъ образомъ нужно было усомниться. По той же самой причинѣ, которая заставила мальчика бѣжать изъ родного селенія, онъ не ходилъ уже болѣе и въ церковь Гэзельденскаго прихода. Прежнія дружескія бесѣды между нимъ и мистеромъ Дэлемъ прекратились или ограничивались случайными посѣщеніями со стороны послѣдняго,-- посѣщеніями, которыя становились рѣже и не такъ откровенны, когда мистеръ Дэль увидѣлъ, что прежній ученикъ его уже не нуждается болѣе въ его услугахъ и остается совершенно глухъ къ его кроткимъ увѣщаніямъ забыть прошедшее и являться, по крайней мѣрѣ, на свое прежнее мѣсто въ приходскомъ храмѣ. Однако, Ленни ходилъ въ церковь -- далеко въ сторону, въ другой приходъ, но уже проповѣди не производили на него того благотворнаго вліянія, какъ проповѣди мистера Дэля; и пасторъ, имѣвшій свою собственную паству, не хотѣлъ объяснять отставшей отъ своего стада овцѣ то, что казалось непонятнымъ, и укрѣплять въ мальчикѣ то, что было бы для него существенно полезнымъ.
   Я сильно сомнѣваюсь въ томъ, послужили ли ученыя и весьма часто нравоучительныя и полезныя правила доктора Риккабокка къ развитію въ мальчикѣ хорошихъ и къ искорененію дурныхъ качествъ, и приносили ли они хотя половину той пользы, какую должно было ожидать отъ немногихъ простыхъ словъ, къ которымъ Леонардъ почтительно прислушивался сначала подлѣ стула своего отца и потомъ подлѣ того же стула, переданнаго во временное владѣніе доброму пастору,-- въ строгомъ смыслѣ слова, доброму, потому что мистеръ Дэль имѣлъ такое сердце, въ которомъ всѣ сирые въ приходѣ находили прибѣжище и утѣшеніе. Не думаю также, чтобы эта потеря нѣжнаго, отеческаго, духовнаго ученія вознаграждалась вполнѣ тѣми легкими средствами, которыя придуманы нынѣшнимъ просвѣщеннымъ вѣкомъ для умственнаго образованія: потому что, не оспоривая пользы познанія вообще, пріобрѣтеніе этого познанія, при всѣхъ облегченіяхъ, никому легко не достается. Оно клонится безъ всякаго сомнѣнія къ тому, чтобъ увеличить наши желанія, чтобъ сдѣлать насъ недовольными тѣмъ, что есть, и побуждаетъ насъ скорѣе достигать того, что можетъ быть; и въ этомъ-то достиженіи какому множеству незамѣченныхъ тружениковъ суждено упасть подъ тяжестію принятаго на себя бремени! Какое безчисленное множество является людей, одаренныхъ желаніями, которымъ никогда не осуществиться! какое множество недовольныхъ своей судьбой, которой никогда не избѣгнутъ! Впрочемъ, зачѣмъ видѣть въ этомъ одну только темную сторону? Всему виноватъ одинъ Риккабокка, если заставилъ уже Ленни Ферфильда уныло склоняться надъ своей лопаткой, и удостовѣрившись однимъ взглядомъ, что его никто не замѣчаетъ, произносить плачевнымъ голосомъ:
   -- Неужели я затѣмъ и родился, чтобъ копать землю подъ картофель?
   Pardieu, мой добрый Ленни! еслибъ ты дожилъ до седьмого десятка, разъѣзжалъ бы въ своемъ экипажѣ и пилюлями помогалъ бы своему пищеваренію, то, повѣрь, ты не разъ вздохнулъ бы при одномъ воспоминаніи о картофелѣ, испеченномъ въ горячей золѣ, сейчасъ послѣ того, какъ ты вынулъ его изъ земли, которая воздѣлана была твоими руками, полными юношеской силы. Продолжай же, Ленни Ферфильдъ, воздѣлывать эту землю, продолжай! Докторъ Риккабокка скажетъ тебѣ, что былъ нѣкогда знаменитый человѣкъ {Императоръ Діоклитіанъ.}, который испыталъ два совершенно различныя занятія: одно -- управлять народомъ, другое -- сажать капусту, и находилъ, что послѣднее изъ нихъ гораздо легче, пріятнѣе перваго.
  

ГЛАВА XXII.

   Докторъ Риккабокка завладѣлъ Ленни Ферфильдомъ, и потому можно сказать, что онъ мчался на своемъ конькѣ съ необыкновенной ловкостью и достигъ желаемой цѣли. Но миссъ Джемима все еще катилась на своей колесницѣ, ослабивъ возжи и размахивая бичемъ, и, по видимому, нисколько не сближаясь съ улетающимъ образомъ Риккабокка.
   И дѣйствительно, эта превосходная и только черезчуръ чувствительная дѣва ни подъ какимъ видомъ не воображала, чтобы несчастный чужеземецъ въ мнѣніяхъ своихъ такъ далеко не согласовался съ ея ожиданіями, но, къ сожалѣнію, должна была убѣдиться въ томъ, когда докторъ Риккабокка оставилъ Гэзельденъ-Голлъ и снова заключилъ себя въ уединенныхъ предѣлахъ казино, не сдѣлавъ формальнаго отреченія отъ своего безбрачія. На нѣсколько дней она сама затворилась въ сваей комнатѣ и предалась размышленіямъ, съ болѣе противъ обыкновенія мрачнымъ удовольствіемъ, о вѣроятности приближающагося переворота вселенной. И въ самомъ дѣлѣ, множество находимыхъ ею признаковъ этого универсальнаго бѣдствія, въ которыхъ, вовремя пребыванія Риккабокка въ домѣ сквайра, она позволяла себѣ сомнѣваться, теперь сдѣлались совершенно очевидны. Даже газета, которая въ теченіе того счастливаго періода, располагавшаго къ особенному довѣрію, удѣляла полстолбца для родившихся и бракомъ сочетавшихся,-- теперь приносила длинный списокъ умершихъ, такъ что казалось, какъ будто все народонаселеніе чѣмъ-то страдало и не предвидѣло никакой возможности къ отвращенію своихъ ежедневныхъ потерь. Въ главныхъ статьяхъ газеты, съ какою-то таинственностью, наводящею ужасъ, говорилось о предстоящемъ кризисѣ. Въ отдѣлѣ, назначенномъ для общихъ новостей, между прочимъ упоминалось о чудовищныхъ рѣпахъ, о телятахъ съ двумя головами, о китахъ, выброшенныхъ на берегъ въ рѣкѣ Гумберъ, и дождѣ изъ однѣхъ лягушекъ, выпавшемъ на главной улицѣ города Чельтенгама.
   Всѣ эти признаки, по ея убѣжденію, дряхлости и конечнаго разрушенія свѣта, которые подлѣ очаровательнаго Риккабокка неизбѣжно допустили бы нѣкоторое сомнѣніе касательно ихъ происхожденія и причины, теперь, соединившись съ самымъ худшимъ изъ всѣхъ признаковъ, и именно съ развивающимся въ человѣкѣ съ невѣроятной быстротой нечестіемъ, не оставляли миссъ Джемимѣ ни одной искры отрадной надежды, исключая развѣ той, которая извлекалась изъ убѣжденія, что миссъ Джемима будетъ ожидать всеобщей гибели безъ малѣйшей тревоги.
   Мистриссъ Дэль, однако же, ни подъ какимъ видомъ не раздѣляла унынія своей прекрасной подруги и, получивъ доступъ въ ея комнату, успѣла, хотя и съ большимъ затрудненіемъ, развеселить унылый духъ этой мужчиноненавистницы. Въ своемъ благосклонномъ желаніи ускорить полетъ миссъ Джемимы къ свадебной цѣли мистриссъ Дэль не была до такой степени жестокосерда къ своему пріятелю, доктору Риккабокка, какою она казалась своему супругу. Мистриссъ Дэль одарена была догадливостію и проницательностью, какъ и большая часть женщинъ съ живымъ, пылкимъ характеромъ, а потому она знала, что миссъ Джемима была одной изъ тѣхъ молодыхъ лэди, которыя цѣнятъ мужа пропорціонально затрудненіямъ, встрѣченнымъ во время пріобрѣтенія его. Весьма вѣроятно, мои читатели, какъ мужескаго, такъ и женскаго пола, встрѣчали, въ періодъ своихъ испытаній, тотъ особенный родъ женскаго характера, который требуетъ всей теплоты супружескаго очага, чтобъ развернуть въ немъ всѣ свои врожденныя прекрасныя качества. Въ противномъ случаѣ, при невѣдѣніи объ этой наклонности, характеръ этотъ легко обратится въ ту сторону, которая будетъ способствовать къ его возрасту и улучшенію, какъ подсолнечникъ всегда обращается къ солнцу, а плакучая ива -- къ водѣ. Лэди такого характера, ставя какую нибудь преграду своимъ нѣжнымъ наклонностямъ, постоянно томятся и доводятъ умственныя способности до изнеможенія, до какой-то бездѣйственности, или пускаютъ ростки въ тѣ неправильныя эксцентричности, которыя подведены подъ общее названіе "странностей" или "оригинальностей характера". Но, перенесенный на надлежащую почву, тотъ же характеръ принимаетъ основательное развитіе; сердце, до этого изнеможенное и лишенное питательности, даетъ отпрыски, распускаетъ цвѣты и приноситъ плодъ. И такимъ образомъ многія прекрасныя лэди, которыя такъ долго чуждались мужчинъ, становятся преданными жонами и нѣжными матерями онѣ смѣются надъ прежнею своей разборчивостью и вздыхаютъ о слѣпомъ ожесточеніи своего сердца.
   По всей вѣроятности, мистриссъ Дэль имѣла это въ виду, и, конечно, въ дополненіе ко всѣмъ усыпленнымъ добродѣтелямъ миссъ Джемимы, которымъ суждено пробудиться при одной лишь перемѣнѣ ея имени на имя мистриссъ Риккабокка, она расчитывала также и на существенныя выгоды, которыя подобная партія могла бы предоставить бѣдному изгнаннику. Такой прекрасный союзъ съ одной изъ самыхъ старинныхъ, богатыхъ и самыхъ популярныхъ фамилій въ округѣ самъ по себѣ уже давалъ большое преимущество его положенію въ обществѣ, а между тѣмъ приданое миссъ Джемимы хотя и не имѣло огромныхъ размѣровъ, считая его англійскими фунтами стерлинговъ, а не миланскими ливрами, все же было достаточно для того, чтобъ устранить тотъ постепенный упадокъ матеріальной жизни, который, послѣ продолжительной діэты на пискаряхъ и колючкахъ, сдѣлался уже очевиднымъ въ прекрасной и медленно исчезающей фигурѣ философа.
   Подобно всѣмъ человѣческимъ созданіямъ, убѣжденнымъ въ справедливости и приличіи своихъ поступковъ, для мистриссъ Дэль недоставало только случая, чтобъ увѣнчать предпринятое дѣло полнымъ успѣхомъ. А такъ какъ случаи очень часто и притомъ неожиданно представляются сами собой, то она не только весьма часто возобновляла, и каждый разъ подъ болѣе важнымъ предлогомъ, свои дружескія приглашенія къ доктору Риккабокка -- напиться чаю и провести вечеръ въ ихъ домѣ, но съ особенною ловкостью, до такой степени растрогала щекотливость сквайра насчетъ его гостепріимства, что докторъ еженедѣльно получалъ убѣдительныя приглашенія отобѣдать въ Гэзельденъ-Голлѣ и пробыть тамъ до другого дня.
   Итальянецъ сначала хмурился, ворчалъ, произносилъ свои Cospelto и Per Bacco всячески старался отдѣлаться отъ такой чрезмѣрной вѣжливости. Но, подобно всѣмъ одинокимъ джентльменамъ, онъ находился подъ сильнымъ вліяніемъ своего вѣрнаго слуги; а Джакеймо, хотя и могъ, въ случаѣ необходимости, такъ же равнодушно переносить голодъ, какъ и его господинъ, но все же, когда дѣло шло на выборъ, то онъ весьма охотно предпочиталъ хорошій росбифъ и плюмъ-пуддингъ тощимъ пискарямъ и костлявымъ колючкамъ. Кромѣ того, тщетная и неосторожная увѣренность касательно огромной суммы, которая можетъ перейти въ полное распоряженіе Риккабокка, и притомъ съ такою милою и прекрасною лэди, какъ миссъ Джемима, которая успѣла уже оказать Джакеймо легонькое вниманіе, сильно возбуждали алчность, которая между прочимъ была въ натурѣ слуги нашего итальянца,-- алчность тѣмъ болѣе изощренную, что, долго лишенный всякой возможности законнымъ образомъ употреблять ее въ дѣло для своихъ собственныхъ интересовъ, онъ уступалъ ее цѣликомъ своему господину.
   Такимъ образомъ, измѣннически преданный своимъ слугой, Риккабокка попалъ, хотя и не съ завязанными глазами, въ гостепріимныя ловушки, разставленныя его безбрачной жизни. Онъ часто ходилъ въ пасторскій домъ, часто въ Гэзельденъ-Голлъ, и прелести семейной жизни, такъ долго отвергаемыя имъ, начали постепенно производить свои чары на стоицизмъ нашего изгнанника. Франкъ въ это время возвратился уже въ Итонъ. Неожиданное приглашеніе отозвало капитана Гиджинботэма провести нѣсколько недѣль въ Батѣ съ дальнимъ родственникомъ, который недавно возвратился изъ Индіи, и который, при богатствахъ Креза, чувствовалъ такое одиночество и отчужденіе къ родному острову, что когда капитанъ "высказалъ свои права на родственную связь", то, къ его крайнему изумленію, "индѣйскій набобъ призналъ вполнѣ эти права",-- между тѣмъ продолжительныя парламентскія засѣданія все еще удерживали въ Лондонѣ посѣтителей сквайра, являвшихся въ Гэзельденъ-Голлѣ, по обыкновенію, въ концѣ лѣтняго сезона; такъ что мистеръ Гэзельденъ съ непритворнымъ удовольствіемъ наслаждался развлеченіемъ въ бесѣдѣ съ умнымъ чужеземцемъ. Такимъ образомъ, къ общему удовольствію всѣхъ знакомыхъ лицъ въ Гэзельденѣ и къ усиленію надежды двухъ прекрасныхъ заговорщицъ, дружба между казино и Гезельденъ-Голломъ становилась съ каждымъ днемъ тѣснѣе и тѣснѣе; но все еще со стороны доктора Риккабокка не сдѣлано было даже и малѣйшаго намека, имѣющаго сходство съ предложеніемъ. Если иногда проявлялась идея объ этомъ въ душѣ Риккабокка, то онъ изгонялъ ее оттуда такимъ рѣшительнымъ, грознымъ восклицаніемъ, что, право, другому показалось бы, что если не конецъ міра, то по крайней мѣрѣ конецъ намѣреніямъ миссъ Джемимы дѣйствительно приближался, и что прекрасная миссъ по прежнему осталась бы Джемимой, еслибъ не предотвратило этого письмо съ заграничнымъ штемпелемъ, полученное докторомъ въ одно прекрасное утро, во вторникъ.
   Джакеймо замѣтилъ, что въ домѣ ихъ случилось что-то не совсѣмъ хорошее, и, подъ предлогомъ поливки померанцовыхъ деревьевъ, онъ замѣшкался вблизи своего господина и заглянулъ сквозь озаренные солнцемъ листья на печальное лицо Риккабокка.
   Докторъ вздохнулъ тяжело и, что всего страннѣе, не взялся, какъ это всегда случалось съ нимъ, послѣ подобнаго вздоха, за свою драгоцѣнную утѣшительницу -- трубку. Хотя кисетъ съ табакомъ и лежалъ подлѣ него на балюстрадѣ и трубка стояла между его колѣнями, въ ожиданіи, когда поднесутъ ее къ губамъ, но Риккабокка не обращалъ вниманія ни на того, ни на другую, а молча положилъ на колѣни письмо и устремилъ неподвижные взоры въ землю.
   "Должно быть, очень нехорошія вѣсти!" подумалъ Джакеймо и отложилъ свою работу до болѣе благопріятнаго времени.
   Подойдя къ своему господину, онъ взялъ трубку и кисетъ и, медленно набивая первую табакомъ, внимательно разглядывалъ смуглое, задумчивое лицо, на которомъ рѣзко отдѣляющіяся и идущія внизъ линіи служили вѣрными признаками глубокой скорби. Джакеймо не смѣлъ заговорить, а между тѣмъ продолжительное молчаніе его господина сильно тревожило его. Онъ наложилъ кусочекъ труту на кремень и высѣкъ искру,-- но и тутъ нѣтъ ни слова; Риккабокка не хотѣлъ даже и протянуть руку за трубкой.
   "Въ первый разъ вижу его въ такомъ положеніи", подумалъ Джакеймо и вмѣстѣ съ этимъ весьма осторожно просунулъ конецъ трубки подъ неподвижные пальцы, лежавшіе на колѣняхъ.
   Трубка повалилась на землю,
   Джакеймо перекрестился и съ величайшимъ усердіемъ началъ читать молитву. Докторъ медленно приподнялся, съ большимъ, по видимому, усиліемъ прошелся раза два по террасѣ, потомъ вдругъ остановился и сказалъ:
   -- Другъ мой!
   Слуга почтительно поднесъ къ губамъ своимъ руку господина и потомъ, быстро отвернувшись въ сторону, отеръ глаза.
   -- Другъ мой, повторилъ Риккабокка, и на этотъ разъ съ выразительностью, въ которой отзывалась вся скорбь его души, и такимъ нѣжнымъ голосомъ, въ которомъ звучала музыкальность плѣнительнаго юга: -- мнѣ хотѣлось бы поговорить съ тобой о моей дочери!
   -- Поэтому письмо ваше относится къ синьоринѣ. Надѣюсь, что она здорова.
   -- Слава Богу, она здорова. Вѣдь она въ нашей родной Италіи.
   Джакеймо невольно бросилъ взглядъ на померанцовыя деревья; утренній прохладный вѣтерокъ, пролетая мимо его, доносилъ отъ нихъ ароматъ распустившихся цвѣточковъ.
   -- Подъ присмотромъ и попеченіемъ, они и здѣсь сохраняютъ свою прелесть, сказалъ онъ, указывая на деревья.-- Мнѣ кажется, я уже говорилъ объ этомъ моему патрону.
   Но Риккабокка въ эту минуту опять глядѣлъ на письмо и не замѣчалъ ни жестовъ, ни словъ своего слуги.
   -- Моей тетушки уже нѣтъ болѣе на свѣтѣ! сказалъ онъ, послѣ непродолжительнаго молчанія.
   -- Мы будемъ молиться объ успокоеніи ея души, отвѣчалъ Джакеймо, торжественно.-- Впрочемъ, она была уже очень стара и долгое время болѣла.... Не плачьте объ этомъ такъ сильно, мой добрый господинъ: въ ея лѣта и при такихъ недугахъ смерть является другомъ.
   -- Миръ праху ея! возразилъ итальянецъ.--Если она имѣла свои слабости и заблужденія, то ихъ должно забыть теперь навсегда; въ часъ опасности и бѣдствія, она дала пріютъ моему ребенку. Пріютъ этотъ разрушился. Это письмо отъ священника, ея духовника. Ты знаешь, она не имѣла ничего, что можно было бы отказать моей дочери; все ея имущество переходитъ наслѣднику -- моему врагу!
   -- Предателю! пробормоталъ Джакеймо, и правая рука его, по видимому, искала оружія, которое итальянцы низшаго сословія часто носятъ открыто, на перевязи.
   -- Священникъ, снова началъ Риккабокка, спокойнымъ голосомъ: -- весьма благоразумно распорядился, удаливъ мою дочь, какъ гостью, изъ дому, въ который войдетъ мой врагъ, какъ законный владѣтель и господинъ.
   -- Гдѣ же теперь синьорина?
   -- Въ домѣ этого священника. Взгляни сюда, Джакомо,-- сюда, сюда! Эти слова написаны рукой моей дочери, первыя строчки, которыя она написала ко мнѣ.
   Джакеймо снялъ шляпу и съ подобострастіемъ взглянулъ на огромныя буквы дѣтскаго рукописанія. Но, при всей ихъ крупности, онѣ казались неясными, потому что бумага была окроплена слезами ребенка; а на томъ мѣстѣ, куда онѣ не падали, находилось круглое свѣжее влажное пятно отъ горячей слезы, скатившейся съ рѣсницъ старика. Риккабокка снова началъ.
   -- Священникъ рекомендуетъ монастырь для нея.
   -- Но вы, вѣроятно, не намѣрены посвятить монашеской жизни вашу единственную дочь?
   -- Почему же нѣтъ? сказалъ Риккабокка печально.-- Что могу я дать ей въ этомъ мірѣ? Неужели чужая земля пріютитъ ее лучше, чѣмъ мирная обитель въ отечествѣ?
   -- Однако, въ этой чужой землѣ бьется сердце ея родителя.
   -- А если это сердце перестанетъ биться, что будетъ тогда? Въ монастырѣ она по крайней мѣрѣ не будетъ знать до самой могилы ни житейскихъ искушеній, ни нищеты; а вліяніе священника можетъ доставить ей этотъ пріютъ и даже такъ можетъ доставить, что она будетъ тамъ въ кругу равныхъ себѣ.
   -- Вы говорите: нищеты! Посмотрите, какъ мы разбогатѣемъ, когда снимемъ къ Михайлову дню эти поля!
   -- Pazziet (глупости) воскликнулъ Риккабокка, съ разсѣяннымъ видомъ.-- Неужели ты думаешь, что здѣшнее солнце свѣтитъ ярче нашего, и что здѣшняя почва плодотворнѣе нашей? Да притомъ же и въ нашей Италіи существуетъ пословица: "кто засѣваетъ поля, тотъ пожинаетъ болѣе заботы, чѣмъ зерна." Совсѣмъ дѣло другое, продолжалъ отецъ, послѣ минутнаго молчанія и довольно нерѣшительнымъ тономъ: -- еслибъ я имѣлъ хоть маленькую независимость, чтобъ можно было расчитывать.... даже, еслибъ между всѣми моими родственниками нашлась бы хоть одна женщина, которая рѣшилась бы сопутствовать моей Віолантѣ къ очагу изгнанника. Но, согласись, можемъ ли мы двое грубыхъ, угрюмыхъ мужчинъ выполнить всѣ нужды, принять на себя всѣ заботы и попеченія, которыя тѣсно связаны съ воспитаніемъ ребенка? А она была такъ нѣжно воспитана! Ты не знаешь, Джакомо, что ребенокъ нѣжный, а особливо дѣвочка, требуетъ того, чтобы ею управляла рука постоянно ласкающая, чтобы за нею наблюдалъ нѣжный глазъ женщины.
   -- Позвольте сказать, возразилъ Джакеймо, весьма рѣшительно: -- развѣ патронъ мой не можетъ доставить своей дочери всего необходимаго, чтобъ спасти ее отъ монастырскихъ стѣнъ? развѣ онъ не можетъ сдѣлать того, что, она будетъ сидѣть у него на колѣняхъ прежде, чѣмъ начнется сыпаться листъ съ деревьевъ? Padrone! напрасно вы думаете, что можете скрыть отъ меня истину; вы любите свою дочь болѣе всего на свѣтѣ, особливо, когда отечество для васъ такъ же мертво теперь, какъ и прахъ вашихъ отцовъ; я увѣренъ, что струны вашего сердца лопнули бы окончательно отъ малѣйшаго усилія оторвать отъ нихъ синьорину и заключить ее въ монастырь. Неужели вы рѣшитесь на то, чтобъ никогда не услышать ея голоса, никогда не увидѣть ея личика! А маленькія ручки, которыя обвивали вашу шею въ ту темную ночь, когда мы бѣжали, спасая свою жизнь, и когда вы, чувствуя объятія этихъ ручекъ, сказали мнѣ: другъ мой, для насъ еще не все погибло!
   -- Джакомо! воскликнулъ Риккабокка, съ упрекомъ и какъ бы задыхаясь.-- Онъ отвернулся, сдѣлалъ нѣсколько шаговъ по террасѣ и потомъ, поднявъ руки и дѣлая выразительные жесты, продолжалъ нетвердые шаги и въ то же время въ полголоса произносилъ: -- да, Богъ свидѣтель, что я безъ ропота переносилъ бы и мое несчастіе и изгнаніе, еслибъ этотъ невинный ребенокъ раздѣлялъ вмѣстѣ со мной скорбь на чужбинѣ и лишенія. Богъ свидѣтель, что если я не рѣшаюсь теперь призвать ее сюда, то это потому, что мнѣ не хотѣлось бы послушаться внушеній моего самолюбиваго сердца. Но чтобы никогда, никогда не увидѣть ее снова.... о дитя мое, дочь моя! Я видѣлъ ее еще малюткой! Другъ мой Джакомо... непреодолимое душевное волненіе прервало слова Риккабокка, и онъ склонилъ голову на плечо своего вѣрнаго слуги: -- тебѣ одному извѣстно, что перенесъ я, что выстрадалъ я здѣсь и въ моемъ отечествѣ: несправедливость..... предательство..... и....
   И голосъ снова измѣнилъ ему: онъ крѣпко прильнулъ къ груди Джакомо и весь затрепеталъ.
   -- Но ваша дочь, это невинное созданіе -- вы должны думать теперь только о ней одной, едва слышнымъ голосомъ произнесъ Джакомо, потому что и онъ въ эту минуту боролся съ своими собственными рыданіями.
   -- Правда, только о ней, отвѣчалъ изгнанникъ: -- о ней одной. Прошу тебя, будь на этотъ разъ моимъ совѣтникомъ. Если я пошлю за Віолантой, и если, пересаженная съ родной почвы подъ здѣшнее туманное, холодное небо, она завянетъ и умретъ.... взгляни сюда.... священникъ говоритъ, что ей нужно самое нѣжное попеченіе.... или, если я самъ буду отозванъ отъ этого міра, и мнѣ придется оставить ее одну безъ друзей, безъ крова, быть можетъ, безъ куска насущнаго хлѣба, и оставить ее въ томъ возрастѣ, когда наступитъ пора бороться съ самыми сильными искушеніями,-- не будетъ ли она во всю свою жизнь оплакивать тотъ жестокій эгоизмъ, который еще при младенческой ея невинности навсегда затворилъ для нея врата Божьяго дома?
   Джакомо былъ пораженъ этими словами, тѣмъ болѣе, что Риккабокка рѣдко, или, вѣрнѣе сказать, никогда не говорилъ прежде такимъ языкомъ. Въ тѣ часы, когда онъ углублялся въ свою философію, онъ дѣлался скептикомъ. Но теперь, въ минуту душевнаго волненія, при одномъ воспоминаніи о своей маленькой дочери, онъ говорилъ и чувствовалъ съ другими убѣжденіями.
   -- Но я снова рѣшаюсь сказать, произнесъ Джакеймо едва слышнымъ голосомъ и послѣ продолжительнаго молчанія: -- еслибъ господинъ мой рѣшился..... жениться!
   Джакеймо ждалъ, что со стороны доктора при подобномъ намекѣ непремѣнно случится взрывъ негодованія; впрочемъ, онъ нисколько не безпокоился, потому что этотъ взрывъ могъ бы дать совершенно другое направленіе его ощущеніямъ. Но ничего подобнаго не было. Бѣдный итальянецъ слегка содрогнулся, тихо отвелъ отъ себя руку Джакеймо, снова началъ ходить взадъ и впередъ по террасѣ, на этотъ разъ спокойно и молча. Въ этой прогулкѣ прошло четверть часа.
   -- Подай мнѣ трубку, сказалъ Риккабокка, удаляясь въ бельведеръ.
   Джакеймо снова высѣкъ огня и, подавая трубку господину, вздохнулъ свободнѣе.
   Докторъ Риккабокка пробылъ въ уединеніи бельведера весьма недолго, когда Ленни Ферфильдъ, не зная, что его временный господинъ находился тамъ, вошелъ туда положить книгу, которую докторъ одолжилъ ему съ тѣмъ, чтобы по минованіи въ ней надобности принести ее на назначенное мѣсто. При звукѣ шаговъ деревенскаго мальчика, Риккабокка приподнялъ свои взоры, устремленные на полъ.
   -- Извините, сэръ, я совсѣмъ не зналъ....
   -- Ничего, мой другъ; положи книгу на мѣсто.-- Ты пришелъ очень кстати: я хочу поговорить съ тобой. Какой у тебя свѣжій, здоровый румянецъ, дитя мое! вѣроятно, здѣшній воздухъ такъ же хорошъ, какъ и въ Гэзельденѣ.
   -- О, да, сэръ!
   -- Мнѣ кажется, что здѣшняя мѣстность гораздо выше и болѣе открыта?
   -- Едва ли это такъ, сэръ, сказалъ Ленни: -- я находилъ здѣсь множество растеній, которыя ростутъ и въ Гэзельденѣ. Вонъ эта гора закрываетъ наши поля отъ восточнаго вѣтра, и вся мѣстность обращена прямо къ югу.
   -- Скажи, пожалуста, какія бываютъ здѣсь господствующіе недуги?
   -- Что изволите, сэръ?
   -- На какія болѣзни здѣшніе жители чаще всего жалуются?
   -- Право, сэръ, исключая ревматизма, мнѣ не случалось слышать о другихъ болѣзняхъ.
   -- Ты никогда не слышалъ, напримѣръ, объ изнурительныхъ лихорадкахъ, о чахоткахъ?
   -- Въ первый разъ слышу это отъ васъ, сэръ.
   Риккабокка сдѣлалъ продолжительный глотокъ воздуха,-- и съ тѣмъ вмѣстѣ, казалось, что тяжелый камень отпалъ отъ его груди.
   -- Мнѣ кажется, что все семейство здѣшняго сквайра предобрые люди?
   -- Я ничего не могу сказать противъ этого, отвѣчалъ Ленни рѣшительнымъ тономъ.-- Со мной всегда обходились весьма снисходительно. Впрочемъ, сэръ, вѣдь вотъ и въ этой книгѣ говорится, что "не каждому суждено являться въ этотъ міръ съ серебряной ложечкой во рту."
   Передавая книгу Ленни, Рикабокка совсѣмъ не помышлялъ, чтобы мудрыя правила, заключавшіяся въ ней, могли оставить за собой печальныя мысли. Онъ слишкомъ былъ занятъ предметомъ самымъ близкимъ своему собственному сердцу, чтобы подумать въ то время о томъ, что происходило въ душѣ Ленни Ферфильда.
   -- Да, да, мой другъ, это весьма доброе англійское семейство. Часто ли ты видѣлъ миссъ Гэзельденъ?
   -- Не такъ часто, какъ лэди Гэзельденъ.
   -- А какъ ты думаешь, любятъ ее въ деревнѣ или нѣтъ?
   -- Миссъ Джемиму? конечно, сэръ. Вѣдь она никому не сдѣлала вреда. Ея собачка укусила меня однажды, да миссъ Джемима была такъ добра, что въ ту же минуту попросила у меня извиненія. Да, она у насъ очень добрая молодая лэди, такая ласковая, какъ говорятъ деревенскія дѣвушки, и что еще, прибавилъ Линни, съ улыбкой: -- съ тѣхъ поръ, какъ она пріѣхала сюда, у насъ гораздо чаще случаются свадьбы, чѣмъ прежде.
   -- Вотъ какъ! сказалъ Риккабокка и потомъ, послѣ длинной затяжки, прибавилъ: -- а ты не видалъ, играетъ ли она съ маленькими дѣтьми? Какъ ты думаешь, любитъ ли она ихъ?
   -- Помилуйте, сэръ! вы говорите, какъ будто вамъ все извѣстно! Она души не слышитъ въ деревенскихъ малюткахъ.
   -- Гм! произнесъ Риккабокка.-- Любить малютокъ -- это въ натурѣ женщины. Я спрашиваю не собственно о малюткахъ, а такъ уже о взрослыхъ дѣтяхъ, о маленькихъ дѣвочкахъ.
   -- Конечно, сэръ, она ихъ тоже любитъ; впрочемъ, сказалъ Ленни, жеманно: -- я никогда не связывался съ маленькими дѣвочками.
   -- Совершенно справедливо, Ленни; будь и всегда такимъ скромнымъ въ теченіе всей своей жизни. Мистриссъ Дэль, мнѣ кажется, въ большой дружбѣ съ миссъ Гэзельденъ, больше чѣмъ съ лэди Гэзельденъ. Какъ ты думаешь, почему это?
   -- Мнѣ кажется, сэръ, лукаво отвѣчалъ Леонардъ: -- потому, что мистриссъ Дэль немножко своенравна, хотя она и очень добрая лэди; а лэди Гэзельденъ немножко самолюбива, да притомъ же и держитъ себя какъ-то очень высоко. А миссъ Джемима удивительно добра, съ миссъ Джемимой всѣ могутъ ужиться: такъ по крайней мѣрѣ сказывалъ мнѣ Джой, да и вообще вся дворня изъ Гэзельденъ-Голла.
   -- Въ самомъ дѣлѣ! пожалуста, Ленни, подай мнѣ шляпу; она, кажется, въ гостиной, и..... и принеси мнѣ платяную щогку. Чудная погода для прогулки!
   Послѣ этихъ не совсѣмъ-то скромныхъ и благовидныхъ распросовъ, касательно характера и популярности миссъ Гэзельденъ, синьоръ Риккабокка такъ легко чувствовалъ на душѣ своей, какъ будто совершилъ какой нибудь благородный подвигъ; и когда онъ отправлялся къ Гэзельденъ-Голлу, походка его казалась легче и свободнѣе, чѣмъ въ то время, когда онъ ходилъ, за нѣсколько минутъ, по террасѣ.
   -- Ну, слава Еогу, теперь смѣло можно сказать, что молодая синьорина будетъ здѣсь! ворчалъ Джакеймо за садовой рѣшоткой, провожая взорами удаляющагося господина.
  

ГЛАВА XXIII.

   Докторъ Риккабокка не былъ человѣкъ безразсудный, не поступалъ никогда опрометчиво. Кто хочетъ, чтобъ свадебное платье сидѣло на немъ хорошо, тотъ долженъ удѣлить порядочное количество времени для снятія мѣрки. Съ того дня, въ который получено письмо, итальянецъ замѣтно измѣнилъ свое обращеніе съ миссъ Гэзельденъ. Онъ прекратилъ ту щедрость на комплименты, которою до этого ограждалъ себя отъ серьёзныхъ объясненій. Дѣйствительно, Риккабокка находилъ, что комплименты для одинокаго джентльмена были то же самое, что черная жидкость у нѣкотораго рода рыбъ, которою онѣ окружаютъ себя въ случаѣ опасности, и подъ прикрытіемъ которой убѣгаютъ отъ своего непріятеля. Кромѣ того, онъ не избѣгалъ теперь продолжительныхъ разговоровъ съ этой молодой лэди и не старался уклоняться отъ одинокихъ прогулокъ съ ней. Напротивъ, онъ искалъ теперь всякаго случая быть съ нею въ обществѣ, и, совершенно прекративъ говорить ей любезности, онъ принялъ въ разговорахъ съ ней тонъ искренней дружбы. Онъ пересталъ щеголять своимъ умомъ для того собственно, чтобъ испытать и оцѣнить умъ миссъ Джемимы. Употребляя весьма простое уподобленіе, мы скажемъ, что Риккабокка сдувалъ пѣну, которая бываетъ на поверхности обыкновенныхъ знакомствъ, особливо съ прекраснымъ поломъ, и которая, оставаясь тутъ, лишаетъ возможности узнать качество скрывающейся подъ ней жидкости. По видимому, докторъ Риккабокка былъ доволенъ своими изслѣдованіями; во всякомъ случаѣ, онъ уже догадывался, что жидкость подъ той пѣной не имѣла горькаго вкуса. Итальянецъ не замѣчалъ особенной силы ума въ миссъ Джемимѣ, но зато сдѣлалъ открытіе, что миссъ Гэзельденъ, за устраненіемъ нѣкоторыхъ слабостей и причудъ, одарена была на столько здравымъ разсудкомъ, что могла совершенно понимать простыя обязанности супружеской жизни; а въ случаѣ, еслибъ этого разсудка было недостаточно, то вмѣсто его съ одинаковой пользой могли послужить старинныя англійскія правила хорошей нравственности и прекрасныя качества души.
   Не знаю почему, но только многіе умнѣйшіе люди никогда не обращаютъ такого вниманія, какъ люди менѣе даровитые, на умъ своей подруги въ жизни. Очень многіе ученые, поэты и государственные мужи, сколько извѣстно намъ, не имѣли у себя жонъ, одаренныхъ.... не говоря уже: блестящими, даже посредственными умственными способностями, и, по видимому, любили ихъ еще лучше за ихъ недостатки. Посмотрите, какую счастливую жизнь провелъ Расинъ съ своей женой, за какого ангела онъ считалъ ее,-- а между тѣмъ она никогда не читала его комедій. Конечно, и Гёте никогда не докучалъ гой лэди, которая называла его "господиномъ тайнымъ совѣтникомъ", своими трактатами "о единицахъ" и "свѣтѣ" и сухими метафизическими проблемами во второй части "Фауста". Вѣроятно, это потому, что такіе великіе геніи, постигая, по сравненію себя съ другими геніями, что между умными женщинами и женщинами посредственныхъ дарованій всегда бываетъ небольшая разница, сразу отбрасывали всѣ попытки пробудить въ душѣ своихъ спутницъ влеченіе къ ихъ труднымъ умственнымъ занятіямъ и заботились исключительно объ одномъ, чтобъ связать одно человѣческое сердце съ другимъ самымъ крѣпкимъ узломъ семейнаго счастія. Надобно полагать, что мнѣнія Риккабокка поэтому предмету были подобнаго рода, потому что, въ одно прекрасное утро, послѣ продолжительной прогулки съ миссъ Гэзельденъ, онъ произнесъ про себя:

"Duro con duro
Non fece mai buon muro......"

   Что можно выразить слѣдующею перифразою: "изъ кирпичей безъ извести выйдетъ весьма плохая стѣна." Въ характерѣ миссъ Джемимы столько находилось прекрасныхъ качествъ, что можно было извлечь изъ нихъ превосходную известь; кирпичи Риккабокка бралъ на себя.
   Когда кончились изслѣдованія, нашъ философъ весьма символически обнаружилъ результатъ, къ которому привели его эти изслѣдованія; онъ выразилъ его весьма просто, но разъясненіе этого просто поставило бы васъ въ крайнее замѣшательство, еслибъ вы не остановились на минуту и не подумали хорошенько, что оно означало. Докторъ Риккабокка снялъ очки! Онъ тщательно вытеръ ихъ, положилъ въ сафьянный футляръ и заперъ въ бюро,-- короче сказать, онъ пересталъ носить очки.
   Вы легко замѣтите, что въ этомъ поступкѣ скрывалось удивительно глубокое значеніе. Съ одной стороны, это означало, что прямая обязанность очковъ исполнена; что если философъ рѣшился на супружескую жизнь, то полагалъ, что съ минуты его рѣшимости гораздо лучше быть близорукимъ, даже нѣсколько подслѣповатымъ, чѣмъ постоянно смотрѣть на семейное благополучіе, котораго онъ рѣшился искать для себя, сквозь пару холодныхъ увеличительныхъ стеколъ. А что касается до предметовъ, выходящихъ за предѣлъ его домашняго быта, если онъ и не можетъ видѣть ихъ хорошо безъ очковъ, то развѣ онъ не намѣренъ присоединить къ слабости своего зрѣнія пару другихъ глазъ, которые никогда не проглядятъ того, что будетъ касаться его интересовъ? Съ другой стороны, докторъ Риккабокка, отложивъ въ сторону очки, обнаруживалъ свое намѣреніе начать тотъ счастливый передъ-брачный періодъ, когда каждый человѣкъ, хотя бы онъ былъ такой же философъ, какъ и Риккабокка, желаетъ казаться на столько молодымъ и прекраснымъ, насколько позволяютъ время и сама природа. Согласитесь сами, можетъ ли нѣжный языкъ нашихъ очей быть такъ выразителенъ, когда вмѣшаются эти стеклянные посредники! Я помню, что, посѣщая однажды выставку художественныхъ произведеній въ Лондонѣ, и чуть-чуть не влюбился, какъ говорится, по-уши, въ молоденькую лэди, которая вмѣстѣ съ сердцемъ доставила бы мнѣ хорошее состояніе, какъ вдругъ она вынула изъ ридикюля пару хорошенькихъ очковъ въ черепаховой оправѣ и, устремивъ на меня черезъ нихъ проницательный взглядъ, превратила изумленнаго Купидона въ ледяную глыбу! Какъ вамъ угодно, а поступокъ Риккабокка, обнаруживавшій его совершенное несогласіе съ мнѣніемъ псевдо-мудрецовъ, что подобныя вещи въ высочайшей степени нелѣпы и забавны, я считаю за самое вѣрное доказательство глубокаго знанія человѣческаго сердца. И конечно, теперь, когда очки были брошены, невозможно отвергать того, что глаза итальянца были замѣчательно прекрасны. Даже и сквозь очки или когда они поднимались немного повыше очковъ, и тогда его глаза отличались особеннымъ блескомъ и выразительностью; но безъ этихъ принадлежностей блескъ ихъ становился мягче и нѣжнѣе: они имѣли теперь тотъ видъ, который у французовъ называется velouté, бархатность, и вообще казались десятью годами моложе.
   -- Итакъ, вы поручаете мнѣ переговорить объ этомъ съ нашей милой Джемимой? сказала мистриссъ Дэль, въ необыкновенно пріятномъ расположеніи духа и безъ всякой горечи въ произношеніи слова "милой".
   -- Мнѣ кажется, отвѣчалъ Риккабокка: -- прежде чѣмъ начать переговоры съ миссъ Джемимой, необходимо нужно узнать, какъ будутъ приняты мои предложенія въ семействѣ.
   -- Ахъ, да! возразила мистриссъ Дэль.
   -- Безъ всякаго сомнѣнія, сквайръ есть глаза этого семейства.
   Мистриссъ Дэль (разсѣянно и съ нѣкоторымъ неудовольствіемъ).-- Кто? сквайръ? да, весьма справедливо... совершенно такъ (взглянувъ на Риккабокка, весьма наивно продолжала) Повѣрите ли, я вовсе не подумала о сквайрѣ. И вѣдь знаете, онъ такой странный человѣкъ, у него такъ много англійскихъ предразсудковъ, что, дѣйствительно... скажите, какъ это досадно! мнѣ и въ голову не приходило подумать, что мистеръ Гэзельденъ имѣетъ голосъ въ этомъ дѣлѣ! Оно, если хотите, такъ родство тутъ весьма дальнее,-- совсѣмъ не то, еслибъ онъ былъ отецъ ей; притомъ же, Джемима уже въ зрѣлыхъ лѣтахъ и можетъ располагать собой, какъ ей угодно; но все же, какъ вы говорите, не мѣшаетъ, и даже слѣдуетъ, посовѣтоваться со сквайромъ, какъ съ главой семейства.
   Риккабокка. И неужели вы думаете, что сквайръ Гэзельденъ не согласится на этотъ союзъ? Какъ торжественно звучитъ это слово! Конечно, я и самъ полагаю, что онъ весьма благоразумно будетъ противиться браку своей кузины съ чужеземцемъ, за которымъ онъ ничего не знаетъ, исключая развѣ того, что во всѣхъ государствахъ считается безславнымъ, а въ вашемъ отечествѣ криминальнымъ преступленіемъ, и именно -- бѣдности!
   Мистриссъ Дэль (снисходительно). Вы очень дурно судите о насъ, бѣдныхъ островитянахъ, и кромѣ того, весьма несправедливы къ сквайру -- да сохранитъ его небо! Мы сами прежде находились въ крайней бѣдности,-- находились бы, можетъ быть, и теперь, еслибъ сквайру не угодно было избрать моего мужа пастыремъ своихъ поселянъ и сдѣлать его своимъ сосѣдомъ и другомъ. Я буду говорить съ нимъ безъ всякаго страха....
   Риккабокка. И со всею откровенностью. Теперь же, высказавъ вамъ мое намѣреніе, позвольте мнѣ продолжать признаніе, которое вашимъ участіемъ, прекрасный другъ мой, въ моей судьбѣ, было въ нѣкоторой степени прервано. Я сказалъ уже, что еслибъ я могъ надѣяться, хотя это довольно и дерзко съ моей стороны, что мои предложенія будутъ приняты какъ самой миссъ Гэзельденъ, такъ и прочими членами ея фамиліи, то, конечно, отдавая полную справедливость ея прекраснымъ качествамъ, считалъ бы себя.... считалъ бы....
   Мистриссъ Дэль (съ лукавой улыбкой и нѣсколько насмѣшливымъ тономъ). Счастливѣйшимъ изъ смертныхъ -- это обыкновенная англійская фраза, докторъ.
   Риккабокка. Вѣрнѣе и лучше ничего нельзя сказать. Но -- продолжалъ онъ, серьёзнымъ тономъ -- мнѣ хотѣлось бы объяснить вамъ, что я.... уже былъ женатъ.
   Мистриссъ Дэль (съ изумленіемъ). Вы были женаты!
   Риккабокка. И имѣю дочь, которая дорога моему сердцу,-- невыразимо дорога! До этого времени она проживала заграницей, но, по нѣкоторымъ обстоятельствамъ, необходимо теперь, чтобы она жила вмѣстѣ со мной. И я откровенно признаюсь вамъ, ничто такъ не могло привязать меня къ миссъ Гэзельденъ, ничто такъ сильно не возбуждало во мнѣ желанія къ нашему брачному союзу, какъ полная увѣренность, что, при ея душевныхъ качествахъ и кроткомъ характерѣ, она можетъ быть доброю, нѣжною матерью моей малютки.
   Мистриссъ Дэль (съ чувствомъ и горячностью). Вы судите о ней весьма справедливо.
   Риккабокка. Что касается до денежной статьи, то, по образу жизни моей, вы легко можете заключить, что я ничего не могу прибавить къ состоянію миссъ Гэзельденъ, какъ бы оно велико или мало ни было.
   Мистриссъ Дэль. Это затрудненіе можетъ устраниться тѣмъ, что состояніе миссъ Гэзельденъ будетъ составлять ея нераздѣльную собственность; въ подобныхъ случаяхъ у насъ это принято за правило.
   Лицо Риккабокка вытянулось.
   -- А какъ же моя дочь-то? сказалъ онъ, съ глубокимъ чувствомъ.
   Это простое выраженіе до такой степени было чуждо всѣхъ низкихъ и касающихся его личности корыстолюбивыхъ побужденій, что у мистриссъ Дэль недоставало духу сдѣлать весьма естественное замѣчаніе, что "эта дочь не дочь миссъ Джемимы, и что, можетъ статься, у васъ и еще будутъ дѣти."
   Она была тронута и отвѣчала, съ замѣтнымъ колебаніемъ;
   -- Въ такомъ случаѣ, изъ тѣхъ доходовъ, которые будутъ общими между вами и миссъ Джемимой, вы можете ежегодно откладывать нѣкоторую часть для вашей дочери, или, наконецъ, вы можете застраховать вашу жизнь. Мы это сами сдѣлали, когда родилось у насъ первое дитя, котораго, къ несчастію, лишились (при этихъ словахъ на глазахъ мистриссъ Дэль навернулись слезы), и мнѣ кажется, что Чарльзъ и теперь еще продолжаетъ страховать свою жизнь для меня, хотя Богу одному извѣстно, что.... что....!
   И слезы покатились ручьемъ. Это маленькое сердце, живое и рѣзвое, не имѣло ни одной тончайшей фибры, эластическихъ мускульныхъ связей, которыя съ такимъ изобиліемъ и такъ часто выпадаютъ на долю сердецъ тѣхъ женщинъ, которымъ заранѣе предназначается вдовья участь. Докторъ Риккабокка не могъ долѣе продолжать разговора о застрахованіи жизни. Однакожь, эта идея, никогда неприходившая въ голову философа, очень понравилась ему, и, надобно отдать ему справедливость, онъ далеко предпочиталъ ее мысли удерживать изъ приданаго миссъ Гэзельденъ небольшую часть въ свою собственную пользу и въ пользу своей дочери.
   Вскорѣ послѣ этого разговора Риккабокка оставилъ домъ пастора, и мистриссъ Дэль поспѣшила отъискать своего мужа -- сообщить ему объ успѣшномъ приведеніи къ концу задуманнаго ею плана и посовѣтоваться съ нимъ о томъ, какимъ образомъ лучше познакомить съ этимъ обстоятельствомъ сквайра.
   -- Хотя сквайръ, говорила она, съ нѣкоторымъ замѣшательствомъ:-- и радъ бы быль видѣть Джемиму замужемъ, но меня тревожитъ одно обстоятельство. Вѣроятно, онъ спроситъ: кто и что такое этотъ докторъ Риккабокка? скажи пожалуста, Чарльзъ, что я стану отвѣчать ему?
   -- Тебѣ бы нужно было подумать объ этомъ раньше, отвѣчалъ мистеръ Дэль, необыкновенно сурово.-- Я никакъ не полагалъ, чтобы изъ смѣшного, какъ мнѣ казалось это, вышло что нибудь серьёзное. Иначе я давнымъ бы давно попросилъ тебя не вмѣшиваться въ подобныя дѣла. Боже сохрани! продолжалъ мистеръ Дэль, мѣняясь въ лицѣ: -- Боже сохрани! чтобъ мы стали, какъ говорится, тайкомъ вводить въ семейство человѣка, которому мы всѣмъ обязаны, родственную связь, по всей вѣроятности, слишкомъ для него непріятную! это было бы низко съ нашей стороны! это былъ бы верхъ неблагодарности!
   Бѣдная мистриссъ Дэль была испугана этими словами и еще болѣе неудовольствіемъ ея супруга и суровымъ выраженіемъ его лица. Отдавая должную справедливость мистриссъ Дэль, здѣсь слѣдуетъ замѣтить, что каждый разъ, какъ только мужъ ея огорчался или оскорблялся чѣмъ нибудь, ея маленькое своенравіе исчезало: она дѣлалась кротка какъ ягненокъ. Лишь только она оправилась отъ неожиданнаго удара, какъ въ ту же минуту поспѣшила разсѣять всѣ опасенія мистера Дэля. Мистриссъ Дэль увѣряла, что она убѣждена въ томъ, что если сквайру не понравятся претензіи Риккабокка, то итальянецъ немедленно прекратить ихъ и миссъ Джемима никогда не узнаетъ объ его предложеніи. Слѣдовательно, изъ этого еще ничего дурного не можетъ выйти. Это увѣреніе, совершенно согласовавшееся съ убѣжденіями мистера Дэля касательно благородства души Риккабокка, весьма много способствовало къ успокоенію добраго человѣка, и если онъ не чувствовалъ въ душѣ своей сильной тревоги за миссъ Джемиму, которой сердце, легко можетъ статься, было уже занято любовью къ Риккабокка, если онъ не опасался, что ея счастье, чрезъ отказъ сквайра, могло быть поставлено въ весьма опасное положеніе, то это происходило не отъ недостатка въ нѣжности чувствъ мистера Дэля, а отъ его совершеннаго знанія женскаго сердца. Кромѣ того онъ полагалъ, хотя и весьма ошибочно, что миссъ Гэзельденъ была не изъ тѣхъ женщинъ, на которыхъ обманутыя ожиданія подобнаго рода могли бы произвесть пагубное впечатлѣніе. Вслѣдствіе этого, послѣ непродолжительнаго размышленія, онъ сказалъ весьма ласково:
   -- Ничего, мой другъ, не огорчайся; я не менѣе долженъ винить и себя въ этомъ дѣлѣ. Мнѣ, право, казалось, что для сквайра гораздо бы легче было пересадить высокіе кедры въ огородъ, чѣмъ для тебя возбудить въ душѣ Риккабокка намѣреніе вступить въ супружескую жизнь. Впрочемъ, отъ человѣка, который добровольно, ради одного только опыта, посадилъ себя въ колоду, всего можно ожидать! Какъ бы то ни было, а мнѣ кажется, что гораздо лучше будетъ, если я самъ переговорю объ этомъ съ сквайромъ и сейчасъ же пойду къ нему.
   Мистеръ Дэль надѣлъ свою широкополую шляпу и отправился на образцовую ферму, гдѣ въ эту пору дня непремѣнно надѣялся застать сквайра. Но едва только онъ вышелъ на деревенскій лугъ, какъ увидѣлъ мистера Гэзельдена, который, опершись обѣими руками на трость, внимательно разсматривалъ приходское исправительное заведеніе. Должно замѣтить, что послѣ переселенія Ленни Ферфильда и его матери негодованіе къ колодѣ снова вспыхнуло въ жителяхъ Гэзельдена. Въ то время, какъ Ленни находился въ деревнѣ, это негодованіе изливалось обыкновенно на него; но едва только онъ оставилъ приходъ, какъ всѣ начали чувствовать къ нему состраданіе. Это происходило не потому, чтобы тѣ, которые болѣе всего преслѣдовали его своими насмѣшками, раскаявались въ своемъ поведеніи или считали себя хоть на сколько нибудь виновными въ его изгнаніи изъ деревни: нѣтъ! они, вмѣстѣ съ прочими поселянами, сваливали всю вину на приходскую колоду и употребляли всевозможныя средства, чтобъ привести ее въ то положеніе, въ какомъ она находилась до своего возобновленія.
   Само собою разумѣется, что мистеръ Стирнъ не дремалъ въ это время. Онъ ежедневно докладывалъ своему господину о лицахъ, которыя, по его подозрѣніямъ, были главными виновниками въ новыхъ неудовольствіяхъ въ приходѣ. Но мистеръ Гэзельденъ былъ или слишкомъ гордъ, или слишкомъ добръ, чтобъ повѣрить на слово своему управителю и явно упрекать обвиняемыхъ; онъ ограничился сначала тѣмъ, что, при встрѣчѣ съ ними во время прогулокъ, отвѣчалъ на ихъ привѣтствія молчаливымъ и принужденнымъ наклоненіемъ головы; но впослѣдствіи, покоряясь вліянію Стирна, онъ съ гнѣвомъ произносилъ, что "не видитъ никакой причины оказывать какое бы то ни было снисхожденіе неблагодарнымъ людямъ. Нужно же наконецъ дѣлать какое нибудь различіе между хорошими и дурными." Ободренный такимъ отзывомъ господина, мистеръ Стирнъ еще свободнѣе началъ обнаруживать гоненіе на подозрѣваемыхъ лицъ. По его распоряженію, для нѣкоторыхъ бѣдняковъ обыкновенныя порціи молока съ господской фермы и овощей съ огородовъ были рѣшительно прекращены. Другимъ дано строгое приказаніе запирать своихъ свиней, которыя будто бы врывались въ господскій паркъ, и, уничтожая жолуди, портили молодыя деревья. Нѣкоторымъ воспрещено было держать лягавыхъ собакъ, потому что чрезъ это, по мнѣнію Стирна, нарушались законы псовой охоты. Старухамъ, которыхъ внуки въ особенности не благоволили къ сыну мистера Стирна, прекращено дозволеніе собирать по аллеямъ парка сухіе сучья, подъ тѣмъ предлогомъ, что онѣ ломали тутъ же и свѣжіе, и, что всего обиднѣе было для молодого поколѣнія деревни Гэзельденъ, такъ это строгое запрещеніе собираться для игръ подъ тремя каштановыми, однимъ орѣховымъ и двумя вишневыми деревьями, которыя вмѣстѣ съ мѣстомъ, занимаемымъ ими съ временъ незапамятныхъ, были отданы въ полное распоряженіе гэзельденскихъ юношей. Короче сказать, Стирнъ не пропускалъ ни одного случая гдѣ только можно было придраться къ правому и виноватому, безъ всякаго разбора. Послѣ этого покажется неудивительнымъ, что выраженія неудовольствія становились чаще и сильнѣе. Недовольные изливали свою досаду или эпиграммами на Стирна, или изображеніемъ его въ каррикатуртіомъ видѣ на самыхъ видныхъ мѣстахъ. Одна изъ подобныхъ каррикатуръ въ особенности обратила на себя вниманіе сквайра, въ то время, какъ онъ проходилъ мимо колоды на образцовую ферму. Сквайръ остановился и началъ разсматривать ее, придумывая въ то же время вѣрнѣйшія средства къ прекращенію подобныхъ шалостей. Въ этомъ-то положеніи, какъ мы уже сказали, и засталъ его мистеръ Дэль, отправлявшійся къ нему съ чрезвычайно важнымъ извѣстіемъ.
   -- Вотъ кстати, такъ кстати, сказалъ мистеръ Гэзельденъ съ улыбкой, которая, какъ онъ воображалъ, была пріятная и непринужденная, но мистеру Дэлю она показалась чрезвычайно горькою и холодною: -- не хотите ли полюбоваться моимъ портретомъ?
   Мистеръ Дэль взглянулъ на каррикатуру, и хотя сильно пораженъ былъ ею, но весьма искусно скрылъ свои чувства. Съ благоразуміемъ и кротостію онъ въ туже минуту старался отъискать какой нибудь другой оригиналъ для весьма дурпо выполненнаго портрета.
   -- Почему же вы полагаете, что это вашъ портретъ? спросилъ мистеръ Дэль: -- мнѣ кажется, эта фигура скорѣе похожа на Стирна.
   -- Вы такъ думаете? сказалъ сквайръ.-- А къ чему же эти ботфоргы? Стирнъ никогда не носитъ ботфортъ.
   -- Да вѣдь и вы ихъ не носите, исключая развѣ тѣхъ случаевъ, когда отправляетесь на охоту. Впрочемъ, вглядитесь хорошенько; мнѣ кажется, это вовсе не ботфорты: это -- длинные штиблеты; а вѣдь вамъ самимъ извѣстно, что Стирнъ любитъ часто щеголять въ нихъ. Кромѣ того, вонъ этотъ крючокъ, наброшенный, вѣроятно, для изображенія носа, какъ нельзя болѣе походитъ подъ крючковатую форму носа Стирна, между тѣмъ какъ вашъ, по моему мнѣнію, ни въ чемъ не уступаетъ носу Апполона, который стоитъ въ гостиной Риккабокка.
   -- Бѣдный Стирнъ! произнесъ сквайръ, голосомъ, въ которомъ обнаруживалось удовольствіе, смѣшанное съ сожалѣніемъ.-- Это почти всегда выпадаетъ на долю вѣрнаго слуги, который съ ревностію исполняетъ обязанность, возложенную на него. Однако, вы замѣчаете мистеръ Дэль, что дерзости начинаютъ заходить черезчуръ далеко, и теперь въ томъ вопросъ: какія должно принять мѣры для прекращенія ихъ? Подстеречь и поймать шалуновъ нѣтъ никакой возможности, такъ что Стирнъ совѣтуетъ даже учредить около колоды правильный ночной караулъ. Мнѣ до такой степени непріятно это, что я почти рѣшился уѣхать отсюда въ Брайтонъ или Лимингтонъ, а въ Лимингтонѣ, должно вамъ сказать, чудная охота, и уѣхать на цѣлый годъ, собственно затѣмъ, чтобъ увидѣть, что эти неблагодарные будутъ дѣлать безъ меня!
   При послѣднихъ словахъ губы сквайра задрожали.
   -- Мой добрый мистеръ Гэзельденъ, сказалъ мистеръ Дэль, взявъ за руку друга: -- я не хочу щеголять своей мудростью; но согласитесь, куда какъ было бы хорошо, еслибъ вы послушались моего совѣта; quieta non movere. Скажите откровенно; бывалъ ли гдѣ нибудь приходъ миролюбивѣе здѣшняго, видали ли вы гдѣ нибудь столь любимаго своимъ приходомъ провинціяльнаго джентльмена, какимъ были вы до возобновленія этой безобразной колоды, хотя вы и возобновили ее въ томъ убѣжденіи, что она будетъ придавать красу деревнѣ?
   При этомъ упрекѣ въ душѣ сквайра закипѣло сильное негодованіе.
   -- Такъ что же, милостивый государь, воскликнулъ онъ: -- не прикажете ли мнѣ срыть ее до основанія?
   -- Прежде мнѣ хотѣлось одного только -- чтобъ вы вовсе не возобновляли ея, а оставили бы въ первобытномъ видѣ; но если вамъ представится благовидный предлогъ разрушить ее, то почему же и не такъ? И, сколько я полагаю, предлогъ этотъ легко можетъ представиться,-- напримѣръ (не мѣшаетъ здѣсь обратить вниманіе читателя на искусный оборотъ въ краснорѣчіи мистера Дэля,-- оборотъ, достойный самого Риккабокка, и вмѣстѣ съ тѣмъ доказывающій, что дружба мистера Дэля съ итальянскимъ философомъ была небезполезна),-- напримѣръ, по случаю какого нибудь радостнаго событія въ вашемъ семействѣ.... Положимъ, хоть свадьбы!
   -- Свадьбы! да, конечно; но какой свадьбы? не забудьте, что Франкъ только-только что сбросилъ съ себя курточку.
   -- Извините: на этотъ разъ я вовсе и не думалъ о Франкѣ,-- я хотѣлъ намекнуть на свадьбу вашей кузины Джемимы.
   Сквайръ до такой степени изумленъ былъ этимъ неожиданнымъ намекомъ, что отступилъ нѣсколько назадъ и, за неимѣніемъ лучшаго мѣста, сѣлъ на скамейку, составлявшую принадлежность колоды.
   Мистеръ Дэль, пользуясь минутнымъ замѣшательствомъ сквайра, немедленно приступилъ къ изложенію дѣла. Онъ началъ съ похвалы благоразумію Риккабокка и его совершенному знанію правилъ приличія, обнаруженному тѣмъ, что прежде формальнаго объясненія съ миссъ Джемимой онъ просилъ непремѣнно посовѣтоваться съ мистеромъ Гэзельденомъ. По увѣренію мистриссъ Дэль, Риккабокка имѣлъ такое высокое понятіе о чести и такое безпредѣльное уваженіе къ священнымъ правамъ гостепріимства, что въ случаѣ, еслибъ сквайръ не изъявилъ согласія на его предложенія, то мистеръ Дэль былъ вполнѣ убѣжденъ, что итальянецъ, въ ту же минуту отказался бы отъ дальнѣйшихъ притязаній на миссъ Джемиму. Принимая въ соображеніе, что миссъ Гэзельденъ давно уже достигла зрѣлаго возраста, въ строгомъ смыслѣ этого слова, и что все ея богатство давно уже передано въ ея собственное распоряженіе, мистеръ Гэзельденъ принужденъ былъ согласиться съ заключеніемъ мистера Дэля, выведеннымъ изъ его перваго приступа, "что со стороны Риккабокка это была такая деликатность, какой нельзя ожидать отъ другого англійскаго джентльмена". Замѣтивъ, что дѣло принимаетъ весьма благопріятный оборотъ, мистеръ Дэль началъ доказывать, что если миссъ Джемимѣ придется рано или поздно выходить замужъ (чему, конечно, сквайръ не будетъ препятствовать), то желательно было бы, чтобъ она лучше вышла за такого человѣка, который, хотя бы это былъ и иностранецъ, но безукоризненнаго поведенія, находился бы въ ближайшемъ сосѣдствѣ съ мистеромъ Гэзельденомъ, чѣмъ подвергаться опасности вступать въ бракъ съ какимъ нибудь искателемъ богатыхъ невѣстъ на минеральныхъ водахъ, куда миссъ Джемима отправлялась почти ежегодно. Послѣ этого мистеръ Дэль слегка коснулся прекрасныхъ качествъ Риккабокка и заключилъ другимъ искуснымъ оборотомъ рѣчи, что этотъ превосходный свадебный случай представляетъ возможность сквайру предать колоду всесожженію и тѣмъ возстановить въ селеніи Гэзельденъ прежнее спокойствіе и тишину.
   Задумчивое, но не угрюмое лицо сквайра при этомъ заключеніи совершенно прояснилось. Надобно правду сказегь, сквайру до смерти хотѣлось отдѣлаться отъ этой колоды, но само собою разумѣется, отдѣлаться удачно и безъ малѣйшей потери собственнаго своего достоинства.
   Вслѣдствіе этого, когда мистеръ Дэль окончилъ свою рѣчь, сквайръ отвѣчалъ весьма спокойно и весьма благоразумно:
   "Что мистеръ Риккабокка поступилъ въ этомъ случаѣ, какъ должно поступить всякому благовоспитанному джентльмену, и за это онъ (т. е. сквайръ) весьма много обязанъ ему; что онъ не имѣетъ права вмѣшиваться въ это дѣло; что Джемима въ такихъ теперь лѣтахъ, что сама можетъ располагать своей рукой, и чѣмъ дальше отлагать это, тѣмъ хуже.-- Съ своей стороны, продолжалъ сквайръ: -- хотя мнѣ Риккабокка чрезвычайно нравится; но я никогда не подозрѣвалъ, чтобы Джемима могла плѣниться его длиннымъ лицомъ; впрочемъ, нельзя по своему собственному вкусу судить о вкусѣ другихъ. Моя Гэрри въ этомъ отношеніи гораздо проницательнѣе меня; она часто намекала мнѣ на этотъ союзъ; но само собою разумѣется, я всегда отвѣчалъ ей чистосердечнымъ смѣхомъ. Оно, правда, мнѣ показалось слишкомъ что-то страннымъ, когда этотъ монсиръ, ни съ того, ни съ другого, снялъ очки... ха, ха! Любопытно знать, что скажетъ намъ на это Гэрри. Пойдемте къ ней сію минуту и сообщимъ эту новость."
   Мистеръ Дэль, приведенный въ восторгъ такимъ неожиданнымъ успѣхомъ своихъ переговоровъ, взялъ сквайра подъ руку, и оба они, въ садомъ пріятномъ расположеніи духа, отправились въ Гэзельденъ-Голлъ. При входѣ въ цвѣточный садъ, они увидѣли, что мистриссъ Гэзельденъ срывала сухіе листья и увядшіе цвѣты съ любимыхъ своихъ розовыхъ кустовъ. Сквайръ осторожно подкрался къ ней сзади и, быстро обнявъ ея талію, крѣпко поцаловалъ ея полную, гладкую щоку. Мимоходомъ сказать, по какому-то странному соединенію понятій, онъ дозволялъ себѣ подобную вольность каждый разъ, какъ только въ деревнѣ затѣвалась чья нибудь свадьба.
   -- Фи, Вильямъ! произнесла мистриссъ Гэзельденъ застѣнчиво и потомъ раскраснѣлась, когда увидѣла мистера Дэля.-- Вѣрно опять готовится новая свадьба! чья же это?
   -- Какъ вамъ покажется, мистеръ Дэль! воскликнулъ сквайръ, съ видомъ величайшаго удивленія: -- она заранѣе догадывается, въ чемъ дѣло! Разскажите же ей все,-- все.
   Мистеръ Дэль повиновался.
   Мистриссъ Гэзельденъ, какъ можетъ полагать каждый изъ моихъ читателей, обнаружила гораздо меньше удивленія, чѣмъ ея супругъ. Она выслушала эту новость съ явнымъ удовольствіемъ и сдѣлала почти такой же отвѣтъ, какой сдѣланъ былъ сквайромъ.
   -- Синьоръ Риккабокка, говорила она: -- поступилъ благородно. Конечно, дѣвица изъ фамиліи Гэзельденовъ могла бы сдѣлать выгоднѣйшую партію; но такъ какъ она уже нѣсколько промедлила отъисканіемъ такой партіи, то съ нашей стороны было бы напрасно и неблагоразумно противиться ея выбору, если только это правда, что она рѣшилась выйти за синьора Риккабокка. Что касается ея приданаго, въ этомъ они сами должны условиться между собой. Все же не мѣшаетъ поставить, на видъ миссъ Джемимѣ, что проценты съ ея капитала составляютъ весьма ограниченный доходъ. Что докторъ Риккабокка вдовецъ, это опять совсѣмъ другое дѣло. Странно, однако, и даже нѣсколько подозрительно, почему онъ такъ упорно скрывалъ до сихъ поръ всѣ обстоятельства прежней своей жизни. Конечно, его поведеніе весьма выгодно говорило въ его пользу. Такъ какъ онъ для насъ былъ не болѣе, какъ обыкновенный; знакомый и притомъ еще арендаторъ, то никто не имѣлъ права дѣлать какія нибудь нескромныя освѣдомленія. Теперь-же, когда онъ намѣренъ вступить въ родство съ нашей фамиліей, то сквайру, слѣдовало бы по крайней мѣрѣ знать о немъ что нибудь побольше: кто и что онъ такое? по какимъ причинамъ оставилъ, онъ свое отечество? Англичане ѣздятъ за границу для того собственно, чтобъ сберечь лишнюю пенни изъ своихъ доходовъ; а нельзя предположить, чтобы чужеземецъ выбралъ Англію за государство, въ которомъ можно сократить свои расходы. По моему мнѣнію, иностранный докторъ здѣсь недиковинка; вѣроятно, онъ былъ профессоромъ какого нибудь итальянскаго университета. Во всякомъ случаѣ, если сквайръ вступился въ это дѣло, то онъ непремѣнно долженъ потребовать отъ синьора Риккабокка нѣкоторыя объясненія.
   -- Ваши замѣчанія, мистриссъ Гэзельденъ, весьма основательны, сказалъ мистеръ Дэль.-- Касательно причинъ, по которымъ другъ нашъ Риккабокка покинулъ свое отечество, мнѣ кажется, намъ не нужно дѣлать особенныхъ освѣдомленій. По моему мнѣнію, онъ долженъ представить намъ одни только доказательства о благородномъ своемъ происхожденіи. И если это будетъ составлять единственное затрудненіе, то надѣюсь, что мы можемъ скоро поздравить миссъ Гэзельденъ со вступленіемъ въ законный бракъ съ человѣкомъ, который хотя и весьма бѣденъ, умѣлъ, однако же, перенести всѣ лишенія безъ всякаго ропота, предпочелъ долгу всѣ трудности, сдѣлалъ предложеніе открыто, не обольщая сердца вашей кузины,-- который, короче сказать, обнаружилъ въ душѣ своей столько прямоты и благородства, что, надѣюсь, мистриссъ Гэзельденъ, мы извинимъ ему, если онъ только докторъ, и, вѣроятно, докторъ юриспруденціи, а не какой нибудь маркизъ или по крайней мѣрѣ баронъ, за которыхъ иностранцы любятъ выдавать себя въ нашемъ отечествѣ.
   -- Въ этомъ отношеніи, вскричалъ сквайръ: -- надобно отдать Риккабокка полную справедливость: онъ и въ помышленіи не имѣлъ ослѣпить насъ блескомъ какого нибудь титула. Благодаря Бога, Гэзельдены никогда не были большими охотниками до громкихъ титуловъ; и если я самъ не гнался за полученіемъ титула англійскаго лорда, то, конечно, мнѣ куда бы было какъ стыдно своего зятя, котораго я принужденъ бы былъ называть маркизомъ или графомъ! Не менѣе того мнѣ было бы непріятно, еслибъ онъ былъ курьеромъ или камердинеромъ! А то докторъ! Гэрри! да мы имѣли полное право гордиться этимъ: это въ англійскомъ вкусѣ! Моя родная тетушка была замужемъ за докторомъ богословія.... отличный былъ человѣкъ этотъ докторъ! носилъ огромный парикъ и впослѣдствіи былъ сдѣланъ деканомъ. Поэтому тутъ нечего и безпокоиться. Дѣло другое, еслибъ онъ былъ какой нибудь фокусникъ: это было бы обидно. Между чужеземными господами въ нашемъ отечествѣ бываютъ настоящіе шарлатаны; они готовы, пожалуй, ворожить для васъ и скакать на сценѣ вмѣсто паяца.
   -- Помилуй, Вильямъ! откуда ты заимствовалъ такія понятія? спросила Гэрри, съ выраженіемъ сильнаго упрека.
   -- Откуда заимствовалъ! я самъ видѣлъ такого молодца въ прошломъ году на ярмаркѣ -- ну вотъ еще когда я покупалъ гнѣдыхъ -- видѣлъ его въ красномъ жилетѣ и треугольной, приплюснутой шляпѣ. Онъ называлъ себя докторомъ Фоскофорино, носилъ напудренный парикъ и продавалъ пилюли! Презабавный былъ человѣкъ, настоящій паяцъ,-- особливо въ своихъ обтянутыхъ розовато цвѣта панталонахъ,-- кувыркался передъ нами и сказывалъ, что пріѣхалъ изъ Тимбукту. Нѣтъ, нѣтъ; избави Богъ Джемиму попасть за такого человѣка: такъ и знай, что она перерядится въ розовое платье съ блестками и будетъ шататься по ярмаркамъ въ труппѣ странствующихъ комедіантовъ.
   При этихъ словахъ какъ сквайръ, такъ и жена его такъ громко и такъ непринужденно засмѣялись, что мистеръ Дэль считалъ дѣло рѣшеннымъ, и потому, воспользовавшись первой удобной минутой, откланялся сквайру и поспѣшилъ къ Риккабокка съ утѣшительнымъ донесеніемъ.
   Риккабокка, съ весьма легкимъ нарушеніемъ спокойствія и равнодушія, постоянно отражавшихся на его лицѣ, выслушалъ извѣстіе о томъ, что предубѣжденіе островитянъ и болѣе выгодные виды всего семейства Гэзельденъ не представляли его искательству руки миссъ Джемимы никакихъ затрудненій. Это легкое волненіе произошло въ душѣ философа не потому, чтобы онъ страшился навсегда отказаться отъ близкой и безоблачной перспективы счастія, для котораго онъ нарочно снялъ очки, чтобъ смотрѣть на него открытыми глазами: нѣтъ! онъ уже достаточно приготовился къ тому,-- но потому, что ему такъ мало оказывали въ жизни снисхожденія, что онъ былъ тронутъ не только искреннимъ участіемъ въ его благополучіи человѣка совершенно чуждаго ему по отечеству, по языку, образу жизни и самой религіи,-- но и великодушіемъ, съ которымъ его принимали, несмотря на его извѣстную бѣдность и чужеземное происхожденіе, въ родственный кругъ богатой и старинной англійской фамиліи. Онъ соглашался удовлетворить одинъ только пунктъ условія, переданнаго ему мистеромъ Дэлемъ съ деликатностію человѣка, которому, по своей профессіи, не въ первый разъ приходилось имѣть дѣло съ самыми нѣжными и щекотливыми чувствами. Этимъ пунктомъ требовалось отъискать между друзьями или родственниками Риккабокка особу, которая подтвердила бы убѣжденіе сквайра въ благородствѣ происхожденія итальянца. Онъ согласился, я говорю, съ основательностію этого пункта, но не обнаружилъ особеннаго расположенія и усердія исполнить его. Лицо его нахмурилось. Мистеръ Дэль поспѣшилъ увѣрить его, что сквайръ былъ не изъ числа тѣхъ людей, которые слишкомъ гонятся за титулами, но что онъ желалъ бы открыть въ будущемъ своемъ зятѣ званіе не ниже того, которое, судя по воспитанію и дарованіямъ Риккабокка, оправдывало бы сдѣланный имъ шагъ требовать руки благородной дѣвицы.
   Итальянецъ улыбнулся.
   -- Мистеръ Гэзельденъ будетъ удовлетворенъ, сказалъ онъ весьма хладнокровно.-- Изъ газетъ сквайра я узналъ, что на дняхъ прибылъ въ Лондонъ одинъ англійскій джентльменъ, который былъ коротко знакомъ со мной въ моемъ отечествѣ. Я напишу къ нему и попрошу его засвидѣтельствовать мою личность и мое хорошее происхожденіе. Вѣроятно, и вамъ не безъизвѣстно имя этого джентльмена,-- даже должно быть извѣстно, какъ имя офицера, отличившаго себя въ послѣдней войнѣ. Его зовутъ лордъ Л'Эстренджъ.
   Мистеръ Дэль вздрогнулъ.
   -- Вы знаете лорда Л'Эстренджа? Я боюсь, что это распутный, дурной человѣкъ.
   -- Распутный! дурной! воскликнулъ Риккабокка.-- Какъ ни злословенъ нашъ міръ, но я никогда не думалъ, чтобы подобныя выраженія были примѣнены къ человѣку, который впервые научилъ меня любить и уважать вашу націю.
   -- Быть можетъ, онъ перемѣнился съ того времени....
   Мистеръ Дэль остановился.
   -- Съ какого времени? спросилъ Риккабокка съ очевиднымъ любопытствомъ,
   Мистеръ Дэль, по видимому, приведенъ былъ въ замѣшательство.
   -- Извините меня, сказалъ онъ: -- тому уже много лѣтъ назадъ; впрочемъ, надобно вамъ сказать, что мнѣніе, составленное мною въ ту пору объ этомъ джентльменѣ, было основано на обстоятельствахъ, которыхъ я не могу сообщить.
   Вѣжливый итальянецъ молча поклонился, но глаза его выражали, какъ будто онъ хотѣлъ продолжать дальнѣйшіе разспросы.
   -- Каковы ни были ваши впечатлѣнія касательно лорда л'Эстренджа, сказалъ Риккабокка послѣ непродолжительнаго молчанія: -- я полагаю, въ нихъ не скрывается ничего, что могло бы заставить васъ сомнѣваться въ его чести, или не признать дѣйствительнымъ его отзывъ о моей личности?
   -- Да, основываясь на свѣтскихъ понятіяхъ о нравственности, отвѣчалъ мистеръ Дэль, стараясь быть какъ можно опредѣлительнѣе: -- сколько я знаю о лордѣ Л'Эстренджѣ, нельзя допустить предположенія, что въ этомъ случаѣ онъ скажетъ неправду. Кромѣ того, онъ пользуется именемъ заслуженнаго воина и занимаетъ почетное положеніе въ обществѣ.
   Разговоръ прекратился, и мистеръ Дэль простился съ Риккабокка.
   Спустя нѣсколько дней, докторъ Риккабокка отправилъ къ сквайру въ конвертѣ, безъ всякой надписи, письмо, полученное имъ отъ лорда Л'Эстренджа. По всему видно было, что этому письму предназначалось встрѣтиться со взорами сквайра и служить вѣрнымъ ручательствомъ за прекрасное имя и происхожденіе доктора. Оно не было написано по формѣ обыкновеннаго свидѣтельства, но съ соблюденіемъ всѣхъ условій деликатности, обнаруживавшихъ болѣе чѣмъ хорошее образованіе, какого должно было ожидать отъ человѣка въ положеніи лорда Л'Эстренджа. Изысканныя, но нехолодныя, выраженія учтивости,-- выраженія, переданныя бумагѣ прямо отъ сердца, тонъ искренняго уваженія къ особѣ Риккабокка, говорившій въ пользу его, сильнѣе всякаго формальнаго свидѣтельства о его качествахъ и предшествовавшихъ обстоятельствахъ его жизни, были весьма достаточны, чтобъ устранить всякія сомнѣнія въ душѣ человѣка, гораздо недовѣрчивѣе и пунктуальнѣе сквайра Гэзельдена.
   Такимъ образомъ счастію Риккабокка и миссъ Гэзельденъ все благопріятствовало.
  

ГЛАВА XXIV.

   Никакое событіе въ жизни людей высшаго сословія не пробуждаетъ такой симпатичности въ людяхъ, поставленныхъ въ общественномъ быту на низшую ступень, какъ свадьба.
   Съ той минуты, какъ слухъ о предстоящей свадьбѣ распространился по деревнѣ, вся прежняя любовь поселянъ къ сквайру и его фамиліи снова была вызвана наружу. Снова искреннія привѣтствія встрѣчали сквайра у каждаго дома въ деревнѣ, въ то время, какъ онъ проходилъ мимо ихъ, отправляясь на ферму,-- снова загорѣлыя и угрюмыя лица поселянъ принимали веселый видъ при его поклонѣ. Мало того: деревенскіе ребятишки снова собирались для игръ на любимое мѣсто.
   Сквайръ еще разъ испытывалъ въ душѣ своей всю прелесть той особенной приверженности, пріобрѣсти которую стоитъ дорого и потерю которой благоразумный человѣкъ весьма справедливо сталъ бы оплакивать,-- приверженности, проистекающей изъ увѣренности въ нашу душевную доброту. Подобно всякому блаженству, сильнѣе ощущаемому послѣ нѣкотораго промежутка, сквайръ наслаждался возвращеніемъ этой приверженности съ какимъ-то отраднымъ чувствомъ, наполнявшимъ все его существованіе; его мужественное сердце билось чаще и сильнѣе, его тяжелая поступь сдѣлалась гораздо легче, его красивое англійское лицо казалось еще красивѣе и еще сильнѣе выражало типъ англичанина; вы сдѣлались бы на цѣлую недѣлю веселѣе, еслибъ только до вашего слуха долетѣлъ его громкій смѣхъ, выходившій изъ самой глубины его сердца.
   Сквайръ въ особенности чувствовалъ признательность къ Джемимѣ и Риккабокка, какъ къ главнымъ виновникамъ этой общей inlegratio amoris. Взглянувъ на него, вы, право, подумали бы, что онъ самъ готовится вторично праздновать свадьбу съ своей Гэрри! Что касается приходской колоды, то судьба ея была непреложно рѣшена.
   Да, это была самая веселая свадьба,-- деревенская свадьба, въ которой всѣ принимали участіе отъ чистаго сердца. Деревенскія дѣвушки посыпали дорогу цвѣтами; въ самой лучшей, живописной части парка, на окраинѣ спокойнаго озера, устроенъ былъ открытый павильонъ и украшенъ также цвѣточными гирляндами: этотъ павильонъ предназначался для танцевъ; для поселянъ былъ зажаренъ цѣлый быкъ. Даже мистеръ Стирнъ.... впрочемъ, нѣтъ! мистеръ Стирнъ не присутствовалъ на этомъ торжествѣ: видѣть такъ много радости и счастія было бы для него убійственно! И для кого же это дѣлалось все? для чужеземца, который умышленно освободилъ изъ колоды мальчишку Ленни и самъ посадилъ себя въ эту колоду, единственно съ той цѣлью, чтобъ сдѣлать опытъ надъ самимъ собою; Стирнъ былъ увѣренъ, что миссъ Джемима выходила замужъ за чернокнижника, и тщетно стали бы вы стараться убѣдить его въ противномъ. Поэтому мистеръ Стирнъ выпросилъ позволеніе уѣхать на этотъ день изъ деревни и отправился къ своему родному дядюшкѣ, занимавшемуся исключительно ссудою неимущимъ денегъ подъ закладъ вещей. Франкъ также присутствовалъ на этой свадьбѣ: на этотъ случай его нарочно взяли изъ Итонской школы. Съ тѣхъ поръ, какъ Франкъ оставилъ послѣ каникулъ Гэзельденъ-Голлъ, онъ выросъ на цѣлые два вершка; съ своей стороны, мы полагаемъ, что за одинъ изъ этихъ вершковъ онъ много былъ обязанъ природѣ, а за другой -- еще болѣе новой парѣ великолѣпныхъ веллингтоновскихъ сапоговъ. Однако же, радость этого юноши въ сравненіи съ другими была не такъ замѣтна. Это происходило оттого, что Джемима всегда особенно благоволила къ нему, и что, кромѣ снисходительности и нѣжности, постоянно оказываемой Франку, она, возвращаясь въ Гэзельденъ изъ какого нибудь приморскаго мѣстечка, каждый разъ привозила ему множество хорошенькихъ подарковъ. Франкъ чувствовалъ, что, лишаясь Джемимы, онъ лишался весьма многаго, и полагалъ, что она сдѣлала весьма странный, даже ни съ чѣмъ несообразный выборъ.
   И капитанъ Гиджинботэмъ былъ также приглашенъ на свадьбу: но, къ крайнему изумленію Джемимы, онъ отвѣчалъ на это приглашеніе письмомъ, адресованнымъ на ея имя и съ надписью на уголкѣ: "по секрету".
   "Она должна знать давно -- говорилъ онъ между прочимъ -- объ его глубокой преданности къ ней. Одна только излишняя деликатность, проистекающая отъ весьма ограниченныхъ его доходовъ, благородство чувствъ его и врожденная скромность удерживали его отъ формальнаго предложенія. Теперь же, когда ему стало извѣстно (о! я едва вѣрю въ свои чувства и съ трудомъ удерживаю порывы отчаянія!), что ея родственники принуждаютъ ее вступить въ безчеловѣчный бракъ съ чужеземцемъ, самой предосудительной наружности, онъ не теряетъ ни минуты повергнуть къ стопамъ ея свое собственное сердце и богатство. Онъ дѣлаетъ это тѣмъ смѣлѣе, что ему уже нѣсколько знакомы сокровенныя чувства миссъ Джемимы въ отношеніи къ нему; въ тоже время онъ съ особенной гордостью и съ безпредѣльнымъ счастіемъ долженъ сказать, что его неоцѣненный кузенъ мистеръ Шарпъ Koppe удостоилъ его самымъ искреннимъ родственнымъ расположеніемъ, оправдывающимъ самыя блестящія ожиданія, которымъ, весьма вѣроятно, суждено въ скоромъ времени осуществиться, такъ какъ его превосходный родственникъ получилъ на службѣ въ Индіи сильное разстройство печени и нѣтъ никакой надежды на продолжительность его существованія!"
   Весьма страннымъ покажется, быть можетъ, моимъ читателямъ, но миссъ Джемима, несмотря на продолжительное знакомство, никогда не подозрѣвала въ капитанѣ чувства нѣжнѣе братской любви. Сказать, что ей не понравилось открытіе своей ошибки, мнѣ кажется тоже самое, что сказать, что она была болѣе, чѣмъ обыкновенная женщина. Рѣшительнымъ отказомъ столь блестящаго предложенія она могла доказать свою безкорыстную любовь къ ея неоцѣненному Риккабокка, а это, согласитесь, должно было составлять источникъ величайшаго торжества. Правда, миссъ Джемима написала отказъ въ самыхъ мягкихъ, утѣшительныхъ выраженіяхъ, но капитанъ, какъ видно было, чувствовалъ себя оскорбленнымъ: онъ не отвѣтилъ на это письмо и не пріѣхалъ на свадьбу.
   Чтобъ посвятить читателя въ нѣкоторыя тайны, невѣдомыя миссъ Джемимѣ, мы должны сказать, что, дѣлая это предложеніе, капитанъ Гиджинботэмъ былъ руководимъ болѣе Плутусомъ, чѣмъ Купидономъ. Капитанъ Гиджинботэмъ былъ однимъ изъ класса джентльменовъ, считающихъ свои доходы по тѣмъ блуждающимъ огонькамъ, которые называются ожиданіями. Съ самыхъ тѣхъ поръ, какъ дѣдушка сквайра завѣщалъ капитану, въ ту пору еще ребенку, 500 фунтовъ стерлинговъ, капитанъ населилъ свою будущность ожиданіями. Онъ разсуждалъ о своихъ ожиданіяхъ, какъ разсуждаетъ человѣкъ объ акціяхъ общества застрахованія жизни; отъ времени до времени они измѣнялись, то повышаясь, то понижаясь, но капитанъ Гиджинботэмъ ни подъ какимъ видомъ не хотѣлъ допустить мысли, что онъ рано или поздно не сдѣлается милліонеромъ,-- само собою разумѣется, если только жизнь его продлится. Хотя миссъ Джемима была пятнадцатью годами моложе его, но, несмотря на то, въ призрачныхъ книгахъ капитана она занимала мѣсто, соотвѣтствующее весьма значительному капиталу, или, вѣрнѣе сказать, она составляла ожиданіе на капиталъ въ четыре тысячи фунтовъ стерлинговъ.
   Опасаясь, чтобъ изъ его главной счетной книги не вычеркнулась такая огромная цыфра, опасаясь, чтобы такой значительный кушъ не исчезъ чисто на чисто изъ фамильнаго капитала, капитанъ Гиджинботэмъ рѣшился сдѣлать, какъ онъ воображалъ, если не отчаянный, зато по крайней мѣрѣ вѣрный шагъ къ сохраненію своего благосостоянія. Если нельзя овладѣть золотыми рогами безъ тельца, то почему же не взять и самого тельца въ придачу? Онъ никакъ не воображалъ, чтобы такой нѣжный телецъ могъ бодаться. Ударъ былъ оглушительный. Впрочемъ, никто, я думаю, не станетъ сожалѣть о несчастіяхъ человѣка алчнаго, и потому, оставивъ бѣднаго капитана Гиджинботэма поправлять свои мечтательныя богатства, какъ онъ самъ признаетъ за лучшее, насчетъ "блестящихъ ожиданій", скопившихся вокругъ особы мистера Шарпа-Koppe, я возвращаюсь къ гэзельденской свадьбѣ, въ самую настоящую пору, чтобъ любоваться женихомъ. Риккабокка былъ весьма замѣчателенъ при этой оказіи. Взгляните, какъ онъ ловко помогаетъ своей невѣстѣ сѣсть въ карету, которую сквайръ подарилъ ему, и съ какимъ радостнымъ лицомъ отправляется онъ въ церковь, среди благословеній толпы поселянъ, между тѣмъ какъ невѣста, глаза которой подернуты слезой и лицо озарено улыбкой счастія, была весьма интересная и даже милая невѣста. Для людей, неимѣющихъ привычки углубляться въ размышленія, страннымъ покажется, что деревенскіе зрители такъ искренно одобряли и благословляли бракъ въ фамиліи Гэзельденъ съ бѣднымъ выходцемъ, длинноволосымъ чужеземцемъ; но кромѣ того, что Риккабокка сдѣлался уже однимъ изъ добрыхъ сосѣдей и пріобрѣлъ названіе "вѣжливаго джентльмена", надобно принять въ соображеніе и то замѣчательное въ своемъ родѣ обстоятельство, но которому, при всѣхъ вообще свадебныхъ случаяхъ, невѣста до такой степени овладѣваетъ участіемъ, любопытствомъ и восхищеніемъ зрителей, что женихъ дѣлается уже не только лицомъ второстепеннымъ, но почти ничѣмъ. Онъ тутъ просто какое-то недѣйствующее лицо во всемъ представленіи -- забытый виновникъ общей радости. Такъ точно и теперь: поселяне не на Риккабокка сосредоточивали свой восторгъ и благословенія, но на джентльменѣ въ бѣломъ жилетѣ, которому суждено измѣнить для миссъ Джемимы фамилію Гэзельденъ на Риккабокка.
   Склонясь на руку своей жены -- надобно замѣтить здѣсь, что въ тѣхъ случаяхъ, когда сквайръ испытывалъ въ душѣ своей особенное удовольствіе, онъ всегда склонялся на руку жены, а не жена на его руку, и, право, было что-то трогательное при видѣ, какъ этотъ сильный, здоровый, могучій станъ, въ минуты счастія, искалъ, самъ не замѣчая того, опоры на слабой рукѣ женщины -- склоняясь на руку жены, какъ я уже сказалъ, сквайръ, около захожденія солнца, спустился къ озеру, къ тому мѣсту, гдѣ устроенъ былъ павильонъ.
   Весь приходъ -- молодые истарые, мужчины, женщины и ребятишки,-- все собралось въ павильонъ, и лица ихъ, обращенныя къ радушной, отеческой улыбкѣ своего господина, носили, подъ вліяніемъ восторга, одинаково одушевлявшаго всѣхъ, отпечатокъ одного фамильнаго сходства. Сквайръ Гэзельденъ остановился при концѣ длиннаго стола, налилъ роговую чашу элемъ изъ полнаго жестяного кувшина, окинулъ взоромъ собраніе и поднялъ кверху руку, требуя этимъ молчанія и тишины. Потомъ всталъ онъ на стулъ и явился передъ поселянами въ полномъ видѣ. Каждый изъ присутствовавшихъ понялъ, что сквайръ намѣренъ произнесть спичъ, и потому напряженное вниманіе сдѣлалось пропорціональнымъ рѣдкости событія: сквайръ въ теченіе жизни только три раза обращался съ рѣчью къ поселянамъ Гэзельдена (хотя онъ нерѣдко обнаруживалъ свои таланты краснорѣчія), и эти три раза были слѣдующіе: разъ по случаю фамильнаго празднества, когда онъ представлялъ народу свою невѣсту, другой разъ -- во время спорнаго выбора, въ которомъ онъ принималъ болѣе чѣмъ дѣятельное участіе и былъ не такъ трезвъ, какъ бы слѣдовало, въ третій разъ -- по поводу великаго бѣдствія въ земледѣльческомъ мірѣ, когда, смотря на уменьшеніе арендныхъ доходовъ, многіе фермеры принуждены были отпустить своихъ работниковъ и когда сквайръ говорилъ: "я отказалъ себѣ въ гончихъ потому собственно, что намѣренъ сдѣлать въ паркѣ своемъ хорошенькое озеро и спустить всѣ низменныя мѣста, окружавшія паркъ. Кто хочетъ работать, пусть идетъ ко мнѣ!" И надобно сказать, что въ ту несчастную годину въ Гэзельденѣ никто не могъ пожаловаться на стѣснительность положенія своего.
   Теперь сквайръ рѣшился публично произнесть спичъ въ четвертый разъ. По правую сторону отъ него находилась Гэрри, по лѣвую -- Франкъ. На другомъ концѣ стола, въ качествѣ вице-президента, стоялъ мистеръ Дэль, позади его -- маленькая жена его, которая приготовилась уже плакать и на всякій случай держала у глазъ носовой платочекъ.
   "-- Друзья мои и ближайшіе сосѣди! началъ сквайръ: -- благодарю васъ отъ души, что вы собрались сегодня вокругъ меня и принимаете такое усердное участіе во мнѣ и въ моемъ семействѣ. Моя кузина, не то что я, не родилась между вами; но вы знакомы съ ней съ ея ранняго дѣтства. Вы будете сожалѣть о томъ, что ея лицо, всегда ласковое, не показывается у дверей вашихъ коттэджовъ, такъ какъ я и мое семейство долго будемъ сожалѣть о томъ, что ея нѣтъ въ нашемъ кругу....
   При этихъ словахъ между женщинами послышались легкія рыданія, между тѣмъ какъ на мѣстѣ мистриссъ Дэль виднѣлся одинъ только бѣленькій платочекъ. Сквайръ самъ остановился и отеръ ладонью горячую слезу. Потомъ онъ сталъ продолжать, съ такой внезапной перемѣной въ голосѣ, которая произвела электрическое дѣйствіе;
   "-- Мы тогда только умѣемъ цѣнить счастіе, когда лишаемся его! Друзья мои и сосѣди! назадъ тому немного времени казалось, что въ ваше селеніе проникло чувство недоброжелательства къ ближнему,-- чувство несогласія между вами, друзья, и мной! Это, мнѣ кажется, не шло бы для нашего селенія.
   Слушатели повѣсили головы. Вамъ, я полагаю, никогда не случалось видѣть людей, которые бы такъ сильно стыдились самихъ себя. Сквайръ продолжалъ:
   "-- Я не говорю, что въ этомъ виноваты вы: быть можетъ, тутъ есть и моя вина.
   -- Нѣтъ, нѣтъ, нѣтъ! раздалось изъ толпы.
   "-- Позвольте, друзья мои, продолжалъ сквайръ, съ покорностью, и употребляя одинъ изъ тѣхъ поясняющихъ афоризмовъ, которые если не сильнѣе афоризмовъ Риккабокка, зато были доступнѣе понятіямъ простого народа: -- позвольте! мы всѣ смертные, каждый изъ насъ имѣетъ своего любимаго конька; иногда сѣдокъ самъ выѣзжаетъ своего конька, иногда конекъ, особливо если онъ крѣпкоуздый, объѣзжаетъ сѣдока. У одного конекъ имѣетъ весьма дурную привычку всегда останавливаться у питейнаго дома! (Смѣхъ.) У другого онъ не сдѣлаетъ и шагу отъ воротъ, гдѣ какая нибудь хорошенькая дѣвушка приласкала его за недѣлю: на этомъ конькѣ я самъ частенько ѣзжалъ, когда ухаживалъ за моей доброй женой! (Громкій смѣхъ и рукоплесканія.) У иныхъ бываетъ лѣнивый конекъ, который терпѣть не можетъ двигаться впередъ; у нѣкоторыхъ такой горячій, что никакимъ образомъ не удержишь его... Но, не распространяясь слишкомъ, скажу вамъ откровенно, что мой любимый конекъ, какъ вамъ самимъ извѣстно, всегда мчится къ какому нибудь мѣсту въ моихъ владѣніяхъ, гдѣ требуются глазъ и рука владѣтеля! Терпѣть не могу (вскричалъ сквайръ, съ усиливающимся жаромъ) видѣть, какъ нѣкоторые предметы остаются въ небрежности, теряютъ прежній свой видъ и пропадаютъ! Земля, на которой мы живемъ, для насъ добрая мать; слѣдовательно, для нея мы не можемъ сдѣлать чего нибудь особеннаго. По истинѣ, друзья мои, я обязанъ ей весьма многимъ и считаю долгомъ отзываться о ней хорошо; но что же изъ этого слѣдуетъ? я живу между вами, и все, что принимаю отъ васъ одной рукой, я дѣлю между вами другой. (Тихій, но выражающій согласіе ропотъ.) Чѣмъ болѣе пекусь я объ улучшеніи моего имѣнія, тѣмъ большее число людей питаетъ это имѣніе. Мой прадѣдъ велъ полевую книгу, въ которой записывалъ не только имена всѣхъ фермеровъ и количество земли, занимаемое ими, но и число работниковъ, которое они нанимали. Мой дѣдъ и отецъ слѣдовали его примѣру; я сдѣлалъ то же самое, и нахожу, друзья мои, что наши доходы удвоились съ тѣхъ поръ, какъ мой прадѣдъ началъ вести книгу, число работниковъ учетверилось, и всѣ они получаютъ гораздо большее жалованье! Слѣдовательно, эти факты служатъ яснымъ доказательствомъ тому, что должно стараться улучшить имѣніе, но отнюдь не оставлять его въ небреженіи. (Рукоплесканіе.) Поэтому, друзья мои, вы охотно извините моего конька: онъ доставляетъ помолъ на вашу мельницу. (Усиленныя рукоплесканія.) Но вы, пожалуй, спросите: "куда же мчится нашъ сквайръ?" А вотъ куда, друзья мои: во всемъ селеніи нашемъ находилось всего только одно обветшалое, устарѣлое, полу-разрушенное мѣсто: оно было для меня какъ бѣльмо на глазу: вотъ я и осѣдлалъ моего конька и поѣхалъ. Ага! вы догадываетесь, куда я мѣчу! Да, друзья мои, не слѣдовало бы вамъ принимать это такъ близко къ сердцу. Вы до того озлобились противъ меня, что рѣшились изображать мой портретъ въ каррикатурномъ видѣ.
   -- Это не вашъ портретъ! раздался голосъ въ толпѣ -- это портретъ Ника Стирна.
   Сквайръ узналъ голосъ мѣдника и хотя догадывался, что этотъ мѣдникъ былъ главнымъ зачинщикомъ, но въ этотъ день всепрощенія сквайръ имѣлъ довольно благоразумія и великодушія, чтобъ не сказать: "выйди впередъ, Спроттъ: тебя-то мнѣ и нужно." Несмотря на то, ему не хотѣлось, однако же, чтобы этотъ негодяй отдѣлался такъ легко.
   "-- Такъ вы говорите, что это былъ Никъ Стирнъ, продолжалъ сквайръ, весьма серьёзно:-- тѣмъ болѣе должно быть стыдно вамъ. Это такъ мало похоже на поступокъ гэзельденскихъ поселянъ, что я подозрѣваю, что это было сдѣлано человѣкомъ, который вовсе не принадлежитъ къ нашему приходу. Впрочемъ, что было, то и прошло. Ясно тутъ одно только, что вы очень не благоволите къ приходской колодѣ. Она служила для всѣхъ камнемъ преткновенія и источникомъ огорченія, хотя нельзя отвергать того, что мы можемъ обойтись и безъ нея. Я даже могу сказать, что, на зло ей, между нами снова возстановилось доброе согласіе. Я не могу выразить удовольствія, когда увидѣлъ, что, ваши дѣти снова заиграли, на любимомъ своемъ мѣстѣ и честныя ваши лица засіяли радостью при одной мысли, что въ Гэзельденъ-Голлѣ приготовляется радостное событіе. Знаете ли, друзья, мои, вы, привели мнѣ на умъ старинную исторійку, которую, кромѣ, примѣненія ея къ приходу, вѣроятно, запомнятъ всѣ женатые и всѣ, кто намѣренъ жениться. Почтенная чета, по имени Джонъ и Джоана, жили счастливо въ теченіе многихъ лѣтъ. Въ одинъ несчастный день вздумалось имъ купить новую подушку. Джоана говорила, что подушка эта слишкомъ жестка, а Джонъ утверждалъ, что она слишкомъ мягка. Само собою разумѣется, что послѣ этого спора они поссорились, а на ночь согласились положить подушку между собой...
   (Между мужчинами поднимается громкій хохотъ. Женщины не знаютъ, въ которую сторону смотрѣть, и всѣ сосредоточиваютъ свои взоры на мистриссъ Гэзельденъ, которая хотя и разрумянилась болѣе обыкновеннаго, но, сохраняя свою невинную, пріятную улыбку, какъ будто говорила тѣмъ: "не безпокойтесь, въ шуткахъ сквайра не можетъ быть дурного.")
   Ораторъ снова началъ:
   "-- Недовольные супруги молча продолжали покоиться въ этомъ положеніи нѣсколько времени, какъ вдругъ Джонъ чихнулъ. "Будь здоровъ!" сказала Джоана черезъ подушку. "Ты говоришь, Джоана, будь здоровъ! ну такъ прочь подушку! совсѣмъ не нужно ея."
   (Продолжительный хохотъ и громкія рукоплесканія.)
   "-- Такъ точно, друзья мои и сосѣди, сказалъ сквайръ, когда наступила тишина, и поднимая чашу съ пивомъ: -- и между нами стояла колода и была причиной нашего несогласія. Теперь же считаю: за особенное удовольствіе увѣдомить васъ, что я приказалъ срыть эту колоду до основанія. Но помните, если вы заставите сожалѣть о потерѣ колоды и если окружные надсмотрщики придутъ ко мнѣ съ длинными лицами и скажутъ: "колоду должно, выстроить снова", тогда....
   Но при этомъ со стороны деревенскихъ юношей поднялся такой оглушительный крикъ, что сквайръ показалъ бы изъ себя весьма дурного оратора, еслибъ сказалъ еще хоть одно слово по этому предмету. Онъ поднялъ надъ головой чашу съ пивомъ и вскричалъ:
   --Теперь, друзья мои, я снова вижу передъ собой моихъ прежнихъ гэзельденскихъ поселянъ! Будьте здоровы и счастливы на многія лѣта!
   Мѣдникъ, украдкой, оставилъ пирующее собраніе и не показывался въ деревню въ теченіе слѣдующихъ шести мѣсяцевъ.
  

ГЛАВА XXV.

   Супружество принадлежитъ къ числу весьма важныхъ эпохъ въ жизни, человѣка. Никому не покажется удивительнымъ замѣтить значительное, измѣненіе въ своемъ другѣ, даже а въ такомъ случаѣ, если этотъ другъ испытывалъ супружескую жизнь не болѣе недѣли. Эта перемѣна въ особенности была замѣтна, въ мистерѣ и мистриссъ Риккабокка. Начнемъ прежде говорить о лэди, какъ подобаетъ каждому вѣжливому джентльмену. Мистриссъ Риккабокка совершенно сбросила съ себя меланхоличность, составлявшую главную характеристику миссъ Джемимы; она сдѣлалась развязнѣе, бодрѣе, веселѣе и казалась, вслѣдствіе такой перемѣны, гораздо лучше и милѣе. Она не замедлила выразить мистриссъ Дэль откровенное признаніе въ томъ, что, по теперешнему ея мнѣнію, свѣтъ еще очень далеко находился отъ приближенія къ концу. Въ этомъ упованіи она не забывала обязанностей, которыя внушалъ ей новый образъ жизни, и первымъ дѣломъ поставила себѣ "привести свой домъ въ надлежащій порядокъ". Холодное изящество, обнаруживающее во всемъ бѣдность и скупость, исчезло какъ очарованіе, или, вѣрнѣе, изящество осталось, но холодъ и скупость исчезли передъ улыбкой женщины. Послѣ женитьбы своего господина Джакеймо ловилъ теперь миногъ и пискарей собственно изъ одного только удовольствія. Какъ Джакеймо, такъ и Риккабокка замѣтно пополнѣли. Короче сказать, прекрасная Джемима сдѣлалась превосходною женой. Риккабокка хотя въ душѣ своей и считалъ ее небережливою, даже расточительною, но, какъ умный человѣкъ, разъ и навсегда отказался заглядывать въ домашніе счеты и кушалъ росбифъ съ невозмутимымъ спокойствіемъ.
   Въ самомъ дѣлѣ, въ натурѣ мистриссъ Риккабокка столько было непритворной нѣжности, подъ ея спокойной наружностію такъ радостно билось сердце Гэзельденовъ, что она какъ нельзя лучше оправдывала всѣ пріятныя ожиданія мистриссъ Дэль. И хотя докторъ не хвалился шумно своимъ счастіемъ, хотя не старался выказать своего блаженства, какъ это дѣлаютъ нѣкоторые новобрачные, передъ угрюмыми, устарѣлыми четами, не хотѣлъ ослѣплять своимъ счастіемъ завистливые взоры одинокихъ, но все же вы легко можете усмотрѣть, что противъ прежняго онъ куда какъ далеко казался и веселѣе и безпечнѣе. Въ его улыбкѣ уже менѣе замѣчалось ироніи, въ его учтивости -- менѣе холодности. Онъ пересталъ уже съ такимъ прилежаніемъ изучать Макіавелли, ни разу не прибѣгалъ къ своимъ очкамъ, а это, по нашему мнѣнію, признакъ весьма важный. Кромѣ того, кроткое вліяніе опрятной англійской жены усматривалось въ улучшеніи его наружности. Его платье, по видимому, сидѣло на немъ гораздо лучше и было новѣе. Мистриссъ Дэль уже болѣе не замѣчала оторванныхъ пуговокъ на обшлагахъ и оставалась этимъ какъ нельзя болѣе довольна. Въ одномъ только отношеніи мудрецъ не хотѣлъ сдѣлать ни малѣйшихъ измѣненій: онъ по прежнему оставался вѣрнымъ своей трубкѣ, плащу и красному шолковому зонтику. Мистриссъ Риккабокка (отдавая ей полную справедливость) употребляла всѣ невинныя, позволительныя доброй женѣ ухищренія противъ этихъ трехъ останковъ отъ стараго вдовца, но тщетно: "Anima тіа -- говорилъ докторъ, со всею нѣжностію -- я храню этотъ плащъ, зонтикъ и эту трубку какъ драгоцѣнныя воспоминанія о моемъ отечествѣ. Имѣй хоть ты къ нимъ уваженіе и пощади ихъ."
   Мистриссъ Риккабокка была тронута и, по здравомъ размышленіи, видѣла въ этомъ одно только желаніе доктора удержать за собой нѣкоторые признаки прежней своей жизни, съ которыми охотно согласилась бы жена даже въ высшей степени самовластная. Она не возставала противъ плаща, покорялась зонтику, скрывала отвращеніе отъ трубки. Принимая ко всему этому въ разсчетъ врожденную въ насъ наклонность къ порокамъ, она въ душѣ своей сознавалась, что будь она сама на мѣстѣ мужчины, то, быть можетъ, отъ нея сталось бы что нибудь гораздо хуже. Однакожь, сквозь все спокойствіе и радость Риккабокка весьма замѣтно проглядывала грусть и часто сильное душевное безпокойство. Это началось обнаруживаться въ немъ со второй недѣли послѣ бракосочетанія и постепенно увеличивалось до одного свѣтлаго, солнечнаго послѣ-полудня. Въ это-то время докторъ стоялъ на своей террасѣ, всматриваясь на дорогу, на которой, по какому-то случаю, стоялъ Джакеймо. Но вотъ у калитки его остановилась почтовая карета. Риккабокка сдѣлалъ прыжокъ и положилъ обѣ руки къ сердцу, какъ будто кто прострѣлилъ этотъ органъ, потомъ перескочилъ черезъ балюстраду, и жена его видѣла, какъ онъ, съ распущенными волосами, полетѣлъ по склону небольшого возвышенія и вскорѣ скрылся изъ ея взора за деревьями.
   "Значитъ, съ этой минуты я второстепенное лицо въ его домѣ -- подумала мистриссъ Риккабокка съ мучительнымъ чувствомъ супружеской ревности.-- Онъ побѣжалъ встрѣтить свою дочь!"
   И при этой мысли слезы заструились изъ ея глазъ.
   Но въ душѣ мистриссъ Риккабокка столько скрывалось дружелюбнаго чувства, что она поспѣшила подавить свое волненіе и изгладить, сколько возможно, слѣды минутной горести. Сдѣлавъ это и упрекнувъ свое самолюбіе, добрая женщина быстро спустилась съ лѣстницы и, освѣтивъ лицо свое самою пріятною улыбкою, выступила на террасу.
   Мистриссъ Риккабокка получила за все это надлежащее возмездіе. Едва только вышла она на открытый воздухъ, какъ двѣ маленькія ручки обвились вокругъ нея и плѣнительный голосъ, какой когда либо слеталъ съ устъ ребенка, умоляющимъ тономъ, хотя и на ломаномъ англійскомъ нарѣчіи, произнесъ:
   -- Добрая мама, полюби и меня немножко.
   -- Полюбить тебя, мой ангелъ? о, я готова отъ всей души! вскричала мачиха, со всею искренностью и нѣжностью материнскаго чувства, и вмѣстѣ съ тѣмъ прижала къ груди своей ребенка.
   -- Богъ да благословитъ тебя, жена! произнесъ Риккабокка, дрожащимъ голосомъ.
   -- Пожалуете, сударыня, примите вотъ и это, прибавилъ Джакеймо, сколько позволяли ему слезы. И онъ отломилъ большую вѣтку, полную цвѣтовъ, отъ своего любимаго померанцеваго дерева, и всунулъ ее въ руку своей госпожи.
   Мистриссъ Риккабока рѣшительно не постигала, что хотѣлъ Джакеймо выразить этимъ поступкомъ.
   Віоланта была очаровательная дѣвочка. Взгляните на нее теперь, когда она, освобожденная отъ нѣжныхъ объятій, стоитъ, все еще прильнувъ одной рукой къ своей новой мама и протянувъ другую руку Риккабокка. Вглядитесь въ эти большіе черные глаза, плавающіе въ слезахъ счастія. Какая плѣнительная улыбка! какое умное, откровенное лицо! Она сложена очень нѣжно: очевидно, что она требуетъ попеченія, она нуждается въ матери. И рѣдкая та женщина, которая не полюбила бы этого ребенка съ чувствомъ матери. Какой невинный, младенческій румянецъ играетъ на ея чистыхъ, гладенькихъ щечкахъ! сколько прелести и натуральной граціи въ ея тонкомъ станѣ!
   -- А это, вѣрно, твоя няня, душа моя? спросила мистриссъ Риккабокка, замѣтивъ смуглую иностранку, одѣтую весьма странно -- безъ шляпки и безъ чепчика, но съ огромной серебряной стрѣлой, пропущенной сквозь косу, и крупными бусами на шейномъ платкѣ.
   -- Это моя добрая Анета, отвѣчала Віоланта по итальянски.-- Папа, она говоритъ, что ей нужно воротиться домой; но вѣдь она останется здѣсь? не правда ли?
   Риккабокка, незамѣчавшій до этой минуты незнакомую женщину, изумился при этомъ вопросѣ, обмѣнялся съ Джакеймо бѣглымъ взглядомъ и потомъ, пробормотавъ что-то въ родѣ извиненія, приблизился къ нянѣ и, предложивъ ей слѣдовать за нимъ, ушелъ въ отдаленную часть своихъ владѣній. Онъ возвратился спустя болѣе часу, но уже одинъ, безъ женщины. Въ нѣсколькихъ словахъ, онъ объяснилъ своей женѣ, что няня должна немедленно отправиться въ Италію, что она теперь же пошла въ деревню -- встрѣтить тамъ почтовую карету; что въ домѣ ихъ она была бы совершенно безполезна, тѣмъ болѣе, что она ни слова не знаетъ по англійски, и наконецъ выразилъ свои опасенія, что Віоланта будетъ очень сокрушаться о ней. И дѣйствительно, первое время Віоланта скучала по своей Анетѣ. Но для ребенка, такого нѣжнаго и признательнаго, какъ Віоланта, отъискать отца, находиться подъ его кровомъ было великимъ счастіемъ; и, конечно, она не могла быть грустною, когда къ всегдашнему утѣшенію ея находился подлѣ нея отецъ.
   Въ теченіе первыхъ дней Риккабокка, кромѣ себя, никому не позволялъ находиться подлѣ дочери. Онъ не хотѣлъ даже допустить и того, чтобъ Віоланта оставалась одна съ Джемимой, Они вмѣстѣ гуляли и вмѣстѣ по цѣлымъ часамъ просиживали въ бельведерѣ. Но потомъ Риккабокка постепенно началъ поручать ее попеченіямъ Джемимы и просилъ учить ее въ особенности англійскому языку, изъ котораго Віоланта, по прибытіи въ казино, знала нѣсколько необходимыхъ фразъ, вытверженныхъ наизусть.
   Въ домѣ Риккабокка находилось одно только лицо, которое оставалось крайне недовольнымъ какъ женитьбой своего господина, такъ и прибытіемъ Віоланты, и это лицо было никто другой, какъ другъ нашъ Ленни Ферфильдъ. Философъ совершенно прекратилъ принимать участіе въ разработкѣ этого грубаго ума, который употреблялъ всѣ усилія, чтобъ озарить себя свѣтомъ науки. Но въ теченіе сватовства и вовремя свадебнаго періода Ленни Ферфильдъ быстро переходилъ изъ своего искусственнаго положенія -- въ качествѣ ученика философа, въ положеніе натуральное -- въ ученика садовника. По прибытіи же Віоланты, онъ, къ крайнему и весьма естественному прискорбію своему, увидѣлъ, что не только Риккабокка, но и Джакеймо совершенно забыли его. Правда, Риккабокка продолжалъ ссужать его своими книгами и Джакеймо продолжалъ читать ему лекціи о земледѣліи, но первый изъ нихъ не имѣлъ ни времени, ни расположенія развлекать себя приведеніемъ въ порядокъ удивительнаго хаоса, который производили книги въ идеяхъ мальчика; а послѣдній весь предался алчности къ тѣмъ золотымъ рудамъ, которыя погребены были подъ акрами полей, принятыхъ отъ сквайра до прибытія дочери Риккабокка. Джакеймо полагалъ, что приданое для Віоланты не иначе можно составить, какъ продуктами съ этихъ полей. Теперь же, когда прекрасная барышня дѣйствительно находилась на глазахъ вѣрнаго слуги, его трудолюбію сдѣланъ былъ такой сильный толчокъ, что онъ ни о чемъ больше не думалъ, какъ объ одной только землѣ и переворотѣ, который намѣревался сдѣлать въ ея произведеніяхъ. Весь садъ, за исключеніемъ только померанцевыхъ деревьевъ, порученъ былъ Ленни, а для присмотра за полями нанято было еще нѣсколько работниковъ. Джакеймо сдѣлалъ открытіе, что одна часть земли какъ нельзя лучше годилась подъ посѣвъ лавенды, а на другой могла бы рости прекрасная ромашка. Онъ мысленно отдѣлялъ небольшую часть поля, покрытаго тучнымъ черноземомъ, подъ посѣвъ льну: но сквайръ сильно возставалъ противъ этого распоряженія. Было время, когда въ Англіи посѣвъ этого зерна, самаго прибыльнаго изъ всѣхъ зеренъ, употреблялся довольно часто, но теперь вы не найдете ни одного контракта на откупное содержаніе земли, въ которомъ не было бы сдѣлано оговорки, воспрещающей посѣвъ льну, который сильно истощаетъ плодотворное качество земли. Хотя Джакеймо и старался теоретически доказать сквайру, что ленъ содержитъ въ себѣ частицы, которыя, превращаясь въ землю, вознаграждаютъ все, что отнимается зерномъ, но мистеръ Гэзельденъ имѣлъ свои старинныя предубѣжденія, которыя трудно, или, вѣрнѣе сказать, невозможно было побѣдить.
   -- Мои предки, говорилъ онъ: -- включили это условіе въ поземельные контракты не безъ основательной причины; а такъ какъ казино записано на Франка, то я не имѣю права исполнять на его счетъ ваши чужеземныя выдумки.
   Чтобъ вознаградить себя за потерю такого выгоднаго посѣва, какъ ленъ, Джакеймо рѣшился обратить весьма обширный кусокъ пажити подъ огородъ, который, по его предположеніямъ, къ тому времени, какъ выходить миссъ Віолантѣ замужъ, будетъ приносить чистаго дохода до десяти фунтовъ съ акра. Сквайръ сначала не хотѣлъ и слышать объ этомъ; но такъ какъ тутъ ясно было, что земля съ каждымъ годомъ будетъ удобряться и современемъ пригодится подъ фруктовый садъ, то и согласился уступить Джакеймо требуемую часть поля.
   Всѣ эти перемѣны оставляли бѣднаго Ленни Ферфильда на собственный его произволъ въ то время, когда новыя и странныя идеи, неизбѣжно возникающія при посвященіи юноши въ книжную премудрость, болѣе всего требовали вѣрнаго направленія подъ руководствомъ развитаго и опытнаго ума.
   Однажды вечеромъ, возвращаясь въ коттэджъ своей матери съ угрюмымъ лицомъ и въ весьма уныломъ расположеніи духа, Ленни Ферфильдъ совершенно неожиданно наткнулся на мистера Спротта, странствующаго мѣдника.
   Мистеръ Спроттъ сидѣлъ около изгороди и на досугѣ постукивалъ въ старый дырявый котелъ. Передъ нимъ разведенъ былъ небольшой огонь, а не вдалекѣ отъ него дремалъ его смиренный оселъ. Мѣдникъ привѣтливо кивнулъ головой, когда Ленни поровнялся съ нимъ.
   -- Добрый вечеръ, Ленни, сказалъ онъ: -- пріятно слышать, что ты получилъ хорошее мѣсто у этого монсира.
   -- Да, отвѣчалъ Ленни, и на лицѣ его отразилась злоба, вѣроятно, вслѣдствіе непріятныхъ воспоминаній.-- Теперь вамъ не стыдно говорить со мной, когда я остался по прежнему честнымъ мальчикомъ. Но мнѣ угрожало безчестіе, хотя и безвинно, и тогда этотъ джентльменъ, котораго, не знаю почему вы называете монсиромъ, оказалъ мнѣ величайшую милость.
   -- Слышалъ, Ленни, слышалъ, отвѣчалъ мѣдникъ, растягивая слово "слышалъ", не безъ особаго значенія.-- Только жаль, что этотъ настоящій джентльменъ голъ какъ соколъ; бѣдный мѣдникъ поставленъ былъ бы въ затруднительное и щекотливое положеніе, еслибъ пришлось ему имѣть дѣло съ этимъ джентльменомъ. Впрочемъ присядь-ка, Ленни, на минутку: мнѣ нужно кое о чемъ поговорить съ тобой.
   -- Со мной
   -- Да, съ тобой. Толкни животину-то въ сторону да и садись вотъ сюда.
   Ленни весьма неохотно и, въ нѣкоторой степени, съ сохраненіемъ своего достоинства принялъ приглашеніе.
   -- Я слышалъ, сказалъ мѣдникъ, довольно невнятно, потому что въ зубахъ его зажаты были два гвоздя: -- я слышалъ, что ты сдѣлался необыкновеннымъ любителемъ чтенія. Вонъ въ этомъ мѣшкѣ у меня есть дешевенькія книга; не хочешь ли, продамъ тббѣ?
   -- Мнѣ хотѣлось бы сначала посмотрѣть ихъ, сказалъ Ленни, и глаза его засверкали.
   Мѣдникъ всталъ, раскрылъ одну изъ двухъ корзинъ, перекинутыхъ черезъ хребетъ осла, вынулъ оттуда мѣшокъ и, положивъ его передъ Лешій, сказалъ, чтобы онъ выбиралъ книги, какія понравятся. Крестьянскій юноша ничего не могъ желать лучшаго. Онъ высыпалъ на траву все содержаніе мѣшка, и передъ нимъ явилась обильная и разнообразная пища для его ума,-- пища и отрава -- serpentes avibus,-- добро и зло. Тутъ лежалъ "Потерянный Раи" Мильтона, тамъ "Вѣкъ разсудка", далѣе "Трактаты методистовъ", "Золотыя правила для общественнаго быта", "Трактаты объ общеполезныхъ свѣдѣніяхъ", "Воззванія къ ремесленникамъ", написанныя лжеумствователями, подстрекаемыми тѣмъ же самымъ стремленіемъ къ славѣ, когорая была для Герострата побудительной причиной къ сожженію храма, причисленнаго къ одному изъ чудесъ свѣта.-- Тутъ же лежали и произведенія фантазіи неподражаемой, какъ, напримѣръ, "Робинзонъ Крузо", или невинной -- какъ "Старый Англійскій Баронъ", въ томъ числѣ и грубые переводы всей чепухи, имѣвшей такое пагубное вліяніе на юную Францію во времена Людовика XV. Короче сказать, эта смѣсь составляла отрывки изъ того книжнаго міра, изъ того обширнаго града, называемаго "Книгопечатаніемъ", съ его дворцами и хижинами, водопроводами и грязесточными трубами, который въ равной степени открывается обнаженному взору и любознательному уму того, кому будетъ оказано, съ такой же безпечностію, съ какою мѣдникъ сказалъ Ленни:
   -- Выбирай, что тебѣ понравится.
   Но первыя побужденія человѣческой натуры,-- побужденія сильныя и непорочныя, никогда не принудятъ человѣка поселиться въ хижинѣ и утолять жажду изъ грязной канавы; такъ и теперь Ленни Ферфильдъ отложилъ въ сторону дурныя книги, въ совершенномъ невѣдѣніи, что онѣ были дурныя и, выбравъ двѣ-три книги лучшія, представилъ ихъ мѣднику и спросилъ о цѣнѣ.
   -- Покажи, покажи, сказалъ мистеръ Спроттъ, надѣвая очки.-- Э-эхъ, братецъ! да ты выбралъ у меня самыя дорогія. Тамъ есть дешевенькія и гораздо интереснѣе.
   -- Мнѣ что-то не нравятся онѣ, отвѣчалъ Ленни: -- да притомъ я совсѣмъ не понимаю, о чемъ въ нихъ написано. Эта же книга, кажется, разсуждаетъ объ устройствѣ паровыхъ машинъ, и въ ней хорошенькіе чертежи и рисунки; а эта -- "Робинзонъ Крузо".-- Мистеръ Дэль давно ужь обѣщалъ подарить мнѣ эту книжку; да нѣтъ! ужь лучше будетъ, если я самъ куплю её.
   -- Какъ хочешь: это въ твоей волѣ, отвѣчалъ мѣдникъ.-- Эти книги стоятъ четыре шиллинга, и ты можешь заплатить мнѣ въ будущемъ мѣсяцѣ.
   -- Четыре шиллинга? да это огромная сумма! произнесъ Ленни: -- впрочемъ, я постараюсь скопить такія деньги, если вы согласны подождать.-- Прощайте, мистеръ Спроттъ!
   -- Постой минуточку, сказалъ мѣдникъ:-- ужь такъ и быть, я прикину тебѣ на придачу вотъ эти двѣ маленькія книжонки. Я продаю по шиллингу цѣлую дюжину: значитъ эти двѣ будутъ стоить два пенса. Когда ты прочитаешь ихъ, такъ я увѣренъ, что придешь ко мнѣ и за другими.
   И мѣдникъ швырнулъ Ленни два нумера "Бесѣдъ съ ремесленниками". Ленни поднялъ ихъ съ признательностію.
   Молодой искатель познаній направилъ свой путь черезъ зеленыя поля, по окраинѣ деревьевъ, покрытыхъ осеннимъ, желтѣющимъ листомъ. Онъ взглянулъ сначала на одну книгу, потомъ на другую, и не зналъ, которую изъ нихъ начать читать.
   Мѣдникъ всталъ съ мѣста и подкинулъ въ угасающій огонь листьевъ, валежнику и сучьевъ, частію засохшихъ, частію свѣжихъ.
   Ленни въ это время открылъ первый нумеръ "Бесѣдъ"; онѣ не занимали большого числа страницъ и были доступнѣе для его понятій, чѣмъ изъясненіе устройства паровыхъ машинъ.
   Мѣдникъ поставилъ на огонь припайку и вынулъ паяльный инструментъ.
  

ГЛАВА XXVI.

   Вмѣстѣ съ тѣмъ, какъ Віоланта болѣе и болѣе знакомилась съ новымъ своимъ домомъ, а окружающіе Віоланту болѣе и болѣе знакомились съ ней, въ ея поступкахъ и поведеніи замѣчалось какое-то особенное величіе, которое еслибъ не было въ ней качествомъ натуральнымъ, врожденнымъ, то для дочери изгнанника, ведущаго уединенную жизнь, показалось бы неумѣстнымъ; даже между дѣтьми высокаго происхожденія, въ такомъ раннемъ возрастѣ, оно было бы весьма рѣдкимъ явленіемъ. Она протягивала свою маленькую ручку для дружескаго пожатія или подставляла свою нѣжную, пухленькую точку для поцалуя не иначе, какъ съ видомъ маленькой принцессы. Но, при всемъ томъ, она была такъ мила, и самое величіе ея было такъ прелестно и плѣнительно, что, несмотря на гордый видъ, ее любили оттого нисколько не меньше. Впрочемъ, она вполнѣ заслуживала привязанности; хотя гордость ея выходила изъ тѣхъ предѣловъ, которые одобряла мистриссъ Дэль, но зато была совершенно чужда эгоизма,-- а такую гордость ни подъ какимъ видомъ нельзя назвать обыкновенною. Віоланта одарена была удивительною способностью располагать другихъ въ свою пользу; и, кромѣ того, вы бы легко могли замѣтить въ ней самой расположеніе къ возвышенному женскому героизму -- къ самоотверженію. Хотя она была во всѣхъ отношеніяхъ оригинальная дѣвочка, часто задумчивая и серьёзная, съ глубокимъ, но пріятнымъ оттѣнкомъ грусти на лицѣ, но, несмотря на то, она не лишена была счастливой, безпечной веселости дѣтскаго возраста; одно только, что въ минуты этой веселости серебристый смѣхъ ея звучалъ не такъ музыкально, и ея жесты были спокойнѣе, чѣмъ у тѣхъ дѣтей, которыя привыкли забавляться играми въ кругу многихъ товарищей. Мистриссъ Гэзельденъ больше всего любила ее за ея задумчивость и говорила, что "современемъ изъ нея выйдетъ весьма умная женщина." Мистриссъ Дэль любила ее за веселость и говорила, что она "родилась плѣнять мужчинъ и сокрушать сердца", за что мистеръ Дэль нерѣдко упрекалъ свою супругу. Мистриссъ Гэзельденъ подарила Віолантѣ собраніе маленькихъ садовыхъ орудій, а мистриссъ Дэль -- книжку съ картинками и прекрасную куклу. Книга и кукла долгое время пользовались предпочтеніемъ. Это предпочтеніе до такой степени не нравилось мистриссъ Гэзельденъ, что она рѣшилась наконецъ замѣтить Риккабокка, что бѣдный ребенокъ начинаетъ блѣднѣть, и что ему необходимо нужно какъ можно больше находиться на открытомъ воздухѣ. Мудрый родитель весьма искусно представилъ Віолантѣ, что мистриссъ Риккабокка плѣнилась ея книжкой съ картинками, и что самъ онъ съ величайшимъ удовольствіемъ сталъ бы играть съ ея хорошенькою куклой, Віоланта поспѣшила отдать и то и другое и никогда не испытывала такого счастія, какъ при видѣ, что мама ея (такъ называла она мистриссъ Риккабокка) восхищалась картинками, а ея папа съ серьёзнымъ и важнымъ видомъ, нянчился съ куклой. Послѣ этого Риккабокка увѣрилъ ее, что она могла бы быть весьма полезна для него въ саду, и Віоланта немедленно пустила въ дѣйствіе свою лопатку, грабли и маленькую тачку.
   Послѣднее занятіе привело ее въ непосредственное столкновеніе съ Лепни Ферфильдомъ,-- и, однажды утромъ, этотъ должностной человѣкъ въ хозяйственномъ управленіи мистера Риккабокка, къ величайшему ужасу своему, увидѣлъ, что Віоланта выполола почти цѣлую грядку сельдерея, принявъ это растеніе, по невѣдѣнію своему, за простую траву.
   Ленни закипѣлъ гнѣвомъ. Онъ выхватилъ изъ рукъ дѣвочки маленькія грабли и сказалъ ей весьма сердито:
   -- Впередъ, миссъ, вы не должны дѣлать этого. Я пожалуюсь вашему папа, если вы....
   Віоланта выпрямилась: она услышала подобныя слова въ первый разъ по прибытіи въ Англію, и потому въ изумленіи ея, отражавшемся въ черныхъ глазахъ, было что-то комическое, а въ позѣ, выражавшей оскорбленное достоинство, что-то трагическое.
   -- Это очень нехорошо съ вашей стороны, продолжалъ Леонардъ, смягчивъ тонъ своего голоса, потому что взоры Віоланты невольнымъ образомъ смиряли его гнѣвъ, а ея трагическая поза пробуждала въ немъ чувство благоговѣйнаго страха.-- Надѣюсь, миссъ, вы не сдѣлаете этого въ другой разъ.
   -- Non capisco (не понимаю), произнесла Віоланта, и черные глаза ея наполнились слезами.
   Въ этотъ моментъ подошелъ Джакеймо.
   -- Il fanciullo è molto grossolano -- это ужасно грубый мальчикъ, сказала Віоланта, указавъ на Леонарда, и въ то же время всѣми силами стараясь скрыть душевное волненіе.
   Джакеймо обратился къ Ленни, съ видомъ разсвирѣпѣвшаго тигра.
   -- Какъ ты смѣлъ, червякъ этакой! вскричалъ онъ:-- какъ ты смѣлъ заставить синьорину плакать!
   И вмѣстѣ съ этимъ онъ излилъ на бѣднаго Ленни такой стремительный потокъ брани, что мальчикъ поперемѣнно краснѣлъ и блѣднѣлъ и едва переводилъ духъ отъ стыда и негодованія.
   Віоланта въ ту же минуту почувствовала состраданіе къ своей жертвѣ и, обнаруживая истинно женское своенравіе, начала упрекать Джакеймо за его гнѣвъ, наконецъ, подойдя къ Леонарду, взяла его за руку и, болѣе чѣмъ съ дѣтской кротостью, сказала:
   -- Не обращай на него вниманія, не сердись. Я признаю себя виновною; жаль, что я не поняла тебя съ перваго разу. Неужели это и въ самомъ дѣлѣ не простая трава?
   -- Нѣтъ, моя неоцѣненная синьорина, сказалъ Джакеймо, бросая плачевный взглядъ на сельдерейную грядку: -- это не простая трава: это растеніе въ настоящую пору продается по весьма высокой цѣнѣ. Но все же, если вамъ угодно полоть его, то желалъ бы я видѣть, кто смѣетъ помѣшать вамъ въ этомъ.
   Ленни удалился. Онъ вспомнилъ, что его назвали червякомъ,-- и кто же назвалъ его? какой-то Джакеймо, оборванный, голодный чужеземецъ! Съ нимъ опять обошлись какъ нельзя хуже,-- и за что? за то, что, по его понятіямъ, онъ исполнялъ свой долгъ. Онъ чувствовалъ, что его оскорбили въ высшей степени. Гнѣвъ снова закипѣлъ въ немъ и съ каждой минутой усиливался, потому что трактаты, подаренные ему странствующимъ мѣдникомъ, въ которыхъ именно говорилось о сохраненіи своего достоинства, въ это время были уже прочитаны и произвели въ душѣ мальчика желаемое дѣйствіе. Но, среди этого гнѣвнаго треволненія юной души, Ленни ощущалъ нѣжное прикосновеніе руки дѣвочки, чувствовалъ успокоивающее, примиряющее вліяніе ея словъ, и ему стало стыдно, что съ перваго разу отіъ такъ грубо обошелся съ ребенкомъ.
   Спустя часъ послѣ этаго происшествія, Ленни, совершенно успокоенный, снова принялся за работу. Джакеймо уже не было въ саду: онъ ушелъ на поле; но подлѣ сельдерейной грядки стоялъ Риккабокка. Его красный шолковый зонтикъ распущенъ былъ надъ Віолантой, сидѣвшей на травѣ; она устремила на отца своего взоры, полные ума, любви и души.
   -- Ленни сказалъ Риккабокка: -- моя дочь говоритъ мнѣ, что она очень дурно вела себя въ саду, и что Джакомо былъ весьма несправедливъ къ тебѣ. Прости имъ обоимъ.
   Угрюмость Ленни растаяла въ одинъ моментъ; вліяніе трактатовъ разрушилось, какъ рушатся воздушные замки, не оставляя за собой слѣдовъ разрушенія. Ленни, съ выраженіемъ всей своей врожденной душевной доброты, устремилъ взоры сначала на отца и потомъ, съ чувствомъ признательности, опустилъ ихъ на лицо невиннаго ребенка-примирителя.
   Съ этого дня смиренный Ленни и недоступная Віоланта сдѣлались большими друзьями. Съ какою гордостью онъ научалъ ее различать сельдерей отъ пастернака,-- съ какою гордостью и она, въ свою очередь, начинала узнавать, что услуги ея въ саду были не безполезны! Дайте ребенку, особливо дѣвочкѣ, понять, что она уже имѣетъ нѣкоторую цѣну въ мірѣ, что она приноситъ нѣкоторую пользу въ семейномъ кругу, подъ защитою котораго находится, и вы доставите ей величайшее удовольствіе. Это самое удовольствіе испытывала теперь и Віоланта. Недѣли и мѣсяцы проходили своимъ чередомъ, и Ленни все свободное время посвящалъ чтенію книгъ, получаемыхъ отъ доктора и покупаемыхъ у мистера Спротта. Послѣдними изъ этихъ книгъ, вредными и весьма пагубными по своему содержанію, Ленни не слишкомъ увлекался. Какъ олень по одному только инстинкту удаляется отъ близкаго сосѣдства съ тигромъ, какъ одинъ только взглядъ скорпіона страшитъ васъ дотронуться до него, хотя прежде вы никогда не видѣли его, такъ точно и малѣйшая попытка со стороны странствующаго мѣдника совлечь неопытнаго мальчика съ пути истиннаго внушала въ Ленни отвращеніе къ нѣкоторымъ изъ его трактатовъ. Кромѣ того деревенскій мальчикъ охраняемъ былъ отъ пагубнаго искушенія не только счастливымъ невѣдѣніемъ того, что выходило за предѣлы сельской жизни, но и самымъ вѣрнымъ и надежнымъ блюстителемъ -- геніемъ. Геній, этотъ мужественный, сильный и благодѣтельный хранитель, однажды взявъ подъ свою защиту душу и умъ человѣка, неусыпно охраняетъ ихъ, а если и задремлетъ когда, то на возвышеніи, усыпанномъ фіялками, а не на грудѣ мусору. Каждый изъ насъ получаетъ себѣ этотъ величайшій даръ въ большей или меньшей степени. Подъ вліяніемъ его человѣкъ избираетъ себѣ цѣль въ мірѣ, и подъ его руководствомъ устремляется къ той цѣли и достигаетъ ее. Ленни избралъ для себя цѣлью образованіе ума, которое доставило бы ему существенныя въ мірѣ выгоды. Геній далъ ему направленіе, сообразное съ кругомъ дѣйствій Леонарда и съ потребностями, невыходящими изъ предѣловъ этого круга; короче сказать, онъ пробудилъ въ немъ стремленіе къ наукамъ, которыя мы называемъ механическими. Ленни хотѣлъ знать все, что касалось паровыхъ машинъ и артезіанскихъ колодцевъ; а знаніе это требовало другихъ свѣдѣній -- въ механикѣ и гидростатикѣ; и потому Ленни купилъ популярныя руководства къ познанію этихъ мистическихъ наукъ и употребилъ всѣ способности своего ума на приложеніе теоріи къ практикѣ. Успѣхи Ленни Ферфильда подвигались впередъ такъ быстро, что съ наступленіемъ весны, въ одинъ прекрасный майскій день, онъ сидѣлъ уже подлѣ маленькаго фонтана, имъ самимъ устроеннаго въ саду Риккабокка. Пестрокрылыя бабочки порхали надъ куртинкой цвѣтовъ, выведенной его же руками; вокругъ фонтана весеннія птички звонко распѣвали надъ его головой. Леонардъ Ферфильдъ отдыхалъ отъ дневныхъ трудовъ и, въ прохладѣ, навѣваемой отъ фонтана, котораго брызги, перенимаемые лучами заходящаіго солнца, играли цвѣтами радуги, углублялся въ разрѣшеніе механическихъ проблеммъ и въ то же время соображалъ примѣненіе своихъ выводовъ къ дѣлу. Оставаясь въ домѣ Риккабокка, онъ считалъ себя счастливѣйшимъ человѣкомъ въ мірѣ, хотя и зналъ, что во всякомъ другомъ мѣстѣ онъ получалъ бы болѣе выгодное жалованье. Но голубые глаза его выражали всю признательность души не при звукѣ монетъ, отсчитываемыхъ за его услуги, но при дружескомъ, откровенномъ разговорѣ бѣднаго изгнанника о предметахъ, неимѣющихъ никакой связи съ его агрономическими занятіями; между тѣмъ какъ Віоланта не разъ выходила на террасу и передавала корзинку съ легкой, но питательной пищей для мистриссъ Ферфильдъ, которая что-то частенько стала похварывать.
  

ГЛАВА XXVII.

   Однажды вечеромъ, въ то время, какъ мистриссъ Ферфильдъ не было дома, Ленни занимался устройствомъ какой-то модели и имѣлъ несчастіе сломать инструментъ, которымъ онъ работалъ. Не лишнимъ считаю напомнить моимъ читателямъ, что отецъ Ленни былъ главнымъ плотникомъ и столяромъ сквайра. Оставшіеся послѣ Марка инструменты вдова тщательно берегла въ особомъ сундукѣ и хотя изрѣдка одолжала ихъ Ленни, но для всегдашняго употребленія не отдавала. Леопардъ зналъ, что въ числѣ этихъ инструментовъ находился и тотъ, въ которомъ онъ нуждался въ настоящую минуту, и, увлеченный своей работой, онъ не могъ дождаться возвращенія матери. Сундукъ съ инструментами и нѣкоторыми другими вещами покойнаго, драгоцѣнными для оставшейся вдовы, стоялъ въ спальнѣ мистриссъ Ферфильдъ. Онъ не былъ запертъ, и потому Ленни отправился въ него безъ всякихъ церемоній. Отъискивая потребный инструментъ, Ленни нечаянно увидѣлъ связку писанныхъ бумагъ и въ ту же минуту вспомнилъ, что когда онъ былъ еще ребенкомъ, когда онъ ровно ничего не понималъ о различіи между прозой и стихами, его мать часто указывала на эти бумаги и говорила:
   -- Когда ты выростешь, Ленни, и будешь хорошо читать, я дамъ посмотрѣть тебѣ на эти бумаги. Мой бѣдный Маркъ писалъ такіе стихи, такіе.... ну да что тутъ и говорить! вѣдь онъ былъ ученый!
   Леонардъ весьма основательно полагалъ, что обѣщанное время, когда онъ удостоится исключительнаго права прочитать изліянія родительскаго сердца, уже наступило, а потому раскрылъ рукопись съ жаднымъ любопытствомъ и вмѣстѣ съ тѣмъ съ грустнымъ чувствомъ. Онъ узналъ почеркъ своего отца, который уже не разъ видѣлъ прежде, въ его счетныхъ книгахъ и памятныхъ запискахъ, и внимательно прочиталъ нѣсколько пустыхъ поэмъ, необнаруживающихъ въ авторѣ ни особеннаго генія, ни особеннаго умѣнья владѣть языкомъ, ни звучности риѳмъ,-- короче сказать, такихъ поэмъ, которыя были написаны для одного лишь собственнаго удовольствія, но не для славы, человѣкомъ, образовавшимъ себя безъ посторонней помощи,-- поэмъ, въ которыхъ проглядывали поэтическій вкусъ и чувство, но не было замѣтно ни поэтическаго вдохновенія, ни артистической обработки. Но вдругъ, перевертывая листки стихотвореній, написанныхъ большею частію по поводу какого нибудь весьма обыкновеннаго событія, взоры Леонарда встрѣтились съ другими стихами, писанными совсѣмъ другимъ почеркомъ,-- почеркомъ женскимъ, мелкимъ, прекраснымъ, разборчивымъ. Не успѣлъ онъ прочитать и шести строфъ, какъ вниманіе его уже было приковано съ непреодолимой силой. Достоинствомъ своимъ они далеко превосходили стихи бѣднаго Марка: въ нихъ видѣнъ былъ вѣрный отпечатокъ генія. Подобно всѣмъ вообще стихамъ, писаннымъ женщиной, они посвящены были личнымъ ощущеніямъ; они не были зеркаломъ всего міра, но отраженіемъ одинокой души. Этотъ-то родъ поэзіи въ особенности и нравится молодымъ людямъ. Стихи же, о которыхъ мы говоримъ, имѣли для Леонарда свою особенную прелесть: въ нихъ, по видимому, выражалась борьба души, имѣющая близкое сходство съ его собственной борьбой, какая-то тихая жалоба на дѣйствительное положеніе жизни поэта, какой-то плѣнительный, мелодическій ропотъ на судьбу. Во всемъ прочемъ въ нихъ замѣтна была душа до такой степени возвышенная, что еслибъ стихи были написаны мужчиной, то возвышенность эта показалась бы преувеличенною, но въ поэзіи женщины она скрывалась такимъ сильнымъ, безъискуственнымъ изліяніемъ искренняго, глубокаго, патетическаго чувства, что она вездѣ и во всемъ казалась весьма близкою къ натурѣ.
   Леонардъ все еще былъ углубленъ въ чтеніе этихъ стиховъ, когда мистриссъ Ферфильдъ вошла въ комнату.
   -- Что ты тутъ дѣлаешь, Ленни? ты, кажется, роешься въ моемъ сундукѣ?
   -- Я искалъ въ немъ мѣшка съ инструментами и вмѣсто его нашелъ вотъ эти бумаги, которыя вы сами говорили, мнѣ можно будетъ прочитать когда нибудь.
   -- Послѣ этого неудивительно, что ты не слыхалъ, какъ вошла я, сказала вдова, тяжело вздохнувъ.-- Я сама не разъ просиживала по цѣлымъ часамъ, когда бѣдный мой Маркъ читалъ мнѣ эти стихи. Тутъ есть одни прехорошенькіе, подъ названіемъ: "Деревенскій очагъ"; дошелъ ли ты до нихъ?
   -- Да, дорогая матушка: я только что хотѣлъ сказать вамъ, что эти стихи растрогали меня до слезъ. Но чьи же это стихи? ужь вѣрно не моего отца? Они, кажется, написаны женской рукой.
   Мистриссъ Ферфильдъ взглянула на рукопись -- поблѣднѣла и почти безъ чувствъ опустилась на стулъ.
   -- Бѣдная, бѣдная Нора! сказала она, прерывающимся голосомъ.-- Я совсѣмъ не знала, что они лежали тутъ же..... Маркъ обыкновенно хранилъ ихъ у себя, и они попали между его стихами.
   Леонардъ. Кто же была эта Нора?
   Мистриссъ Ферфильдъ. Кто?... дитя мое.... кто? Нора была.... была моя родная сестра.
   Леонардъ (крайне изумленный, представлялъ въ умѣ своемъ величайшій контрастъ въ идеальномъ авторѣ этихъ музыкальныхъ стиховъ, написанныхъ прекраснымъ почеркомъ, съ своею простой, необразованной матерью, которая неумѣла ни читать, ни писать). Ваша родная сестра, возможно ли это? Слѣдовательно, она мнѣ тетка. Какъ это вамъ ни разу не вздумалось поговорить о ней прежде? О! вы должны бы гордиться его, матушка.
   Мистриссъ Ферфильдъ (всплеснувъ руками). Мы всѣ и гордились ею,-- всѣ, всѣ рѣшительно: и отецъ и мать,-- словомъ сказать, всѣ! И какая же красавица она была! какая добренькая и не гордая, хотя на видъ и казалась важной барыней. О, Нора, Нора!
   Леонардъ (послѣ минутнаго молчанія). Она, должно быть, очень хорошо была воспитана.
   Мистриссъ Ферфильдъ. Да, ужь можно сказать, что очень хорошо.
   Леонардъ. Какимъ же образомъ могло это случиться?
   Мистриссъ Ферфильдъ (покачиваясь на стулѣ). А вотъ какимъ: милэди была ея крестной матерью -- то есть милэди Лэнсмеръ -- и очень полюбила ее, когда она подросла. Милэди взяла Нору въ домъ къ себѣ и держала при себѣ, потомъ отдала ее въ пансіонъ, и Нора сдѣлалась такая умница, что изъ пансіона ее взяли прямо въ Лондонъ -- въ гувернантки.... Но, пожалуста, Ленни, перестанемъ говорить объ этомъ, не спрашивай меня больше.
   Леонардъ. Почему же нѣтъ, матушка? Скажите мнѣ, что съ ней сдѣлалось, гдѣ она теперь?
   Мистриссъ Ферфильдъ (заливаясь горькими слезами). Въ могилѣ, въ холодной могилѣ! Она умерла, бѣдняжка,-- умерла!
   Невыразимая грусть запала въ сердце Леонарда. Читая поэта, мы, обыкновенно, въ то же время представляемъ себѣ, что онъ еще живъ,-- считаемъ его нашимъ другомъ. При послѣднихъ словахъ мистриссъ Ферфильдъ, какъ будто что-то милое, дорогое внезапно оторвалось отъ сердца Леонарда. Онъ старался утѣшить свою мать; но ея печаль, ея сильное душевное волненіе были заразительны, и Ленни самъ заплакалъ.
   -- Давно ли она умерла? спросилъ онъ наконецъ, печальнымъ голосомъ.
   -- Давно, Ленни, очень давно..... Но, прибавила мистриссъ Ферфильдъ, вставъ со стула и положивъ дрожащую руку на плечо Леонарда: -- впередъ, пожалуста, не напоминай мнѣ о ней; ты видишь, какъ это тяжело для меня -- это сокрушаетъ меня. Мнѣ легче слышать что нибудь о Маркѣ.... Пойдемъ внизъ, Ленни.... уйдемъ отсюда.
   -- Могу ли я взять эти стихи на сбереженіе? Отдайте ихъ мнѣ,-- прошу васъ, матушка.
   -- Возьми, пожалуй; вѣдь ты не знаешь, а тутъ все, что она оставила послѣ смерти..... Бери ихъ, если хочешь; только стихи Марка оставь въ сундукѣ. Всѣ ли они тутъ? Всѣ?... Пойдемъ же.
   И вдова хотя и не могла читать стиховъ своего мужа, но взглянула на свертокъ бумаги, исписанной крупными каракулями, и, тщательно разгладивъ его, снова убрала въ сундукъ и прикрыла нѣсколькими вѣтками лавенды, которыя Леонардъ неумышленно разсыпалъ.
   -- Скажите мнѣ еще вотъ что, сказалъ Леонардъ, въ то время, какъ взоръ его снова остановился на прекрасной рукописи его тетки; -- почему вы зовете ее Норой, тогда какъ здѣсь она вездѣ подписывала свое имя буквой Л?
   -- Настоящее имя ея было Леонора: вѣдь я, кажется, сказала тебѣ, что она была крестница милэди. Мы же, ради сокращенія, звали ее просто Норой...
   -- Леонора, а я Леонардъ: не потому ли и я получилъ это имя?
   -- Да, да, потому, только, пожалуста, замолчи, мой милый, сказала мистриссъ Ферфильдъ, сквозь слезы.
   Никакія ласки, ни утѣшенія не могли вызвать съ ея стороны продолженія или возобновленія этого разговора, который очевидно пробуждалъ въ душѣ ея грустное воспоминаніе и вмѣстѣ съ тѣмъ невыносимую скорбь.
   Трудно изобразить со всего подробностію дѣйствіе, произведенное этимъ открытіемъ на душу Леопарда. Кто-то другой, или другая, принадлежавшая къ ихъ семейству, уже предупредила его въ полетѣ, представляющемъ такое множество затрудненій,-- въ полетѣ къ болѣе возвышеннымъ странамъ, гдѣ умъ нашелъ бы плодотворную пищу и желаніямъ положенъ бы былъ предѣлъ. Ленни находилъ въ своемъ положеніи сходство съ положеніемъ моряка среди невѣдомыхъ морей, который, на безлюдномъ островѣ, внезапно встрѣчается съ знакомымъ, быть можетъ, близкимъ сердцу именемъ, изсѣченнымъ на гранитѣ. И это созданіе, въ удѣлъ которому выпали геній и скорбь, о бытіи котораго онъ узналъ только по его волшебнымъ пѣснямъ, и котораго смерть производила въ простой душѣ сестры такую горячую печаль, даже спустя много лѣтъ послѣ его кончины, это созданіе доставляло роману, образующемуся въ сердцѣ юноши, идеалъ, котораго онъ такъ давно и безсознательно отъискивалъ. Ему пріятно было услышать, что она была прекрасна и добра. Онъ часто бросалъ свои книги для того, чтобъ предаться упоительнымъ мечтамъ о ней и представить въ своемъ воображеніи ея плѣнительный образъ. Что въ судьбѣ ея скрывалась какая-то тайна -- это было для него очевидно; и между тѣмъ, какъ убѣжденіе въ этомъ усиливало его любопытство, самая тайна постепенно принимала какую-то чарующую прелесть, отъ вліянія которой онъ нехотѣлъ освободиться. Онъ обрекъ себя упорному молчанію мистриссъ Ферфильдъ. Причисливъ покойницу къ числу тѣхъ драгоцѣнныхъ для насъ предметовъ, сохраняемыхъ въ глубинѣ нашего сердца, которыхъ мы не рѣшаемся открывать передъ другими, онъ считалъ себя совершенно довольнымъ. Юность въ тѣсной связи съ мечтательностію имѣютъ множество сокровенныхъ уголковъ въ изгибахъ своего сердца, въ которые онѣ не впустятъ никого,-- не впустятъ даже и тѣхъ, на скромность которыхъ могутъ положиться, которые болѣе всѣхъ другихъ могли бы пользоваться ихъ довѣренностію. Я сомнѣваюсь въ томъ, что человѣкъ, въ душѣ котораго нѣтъ недоступныхъ, непроницаемыхъ тайниковъ,-- сомнѣваюсь, чтобы этотъ человѣкъ имѣлъ глубокія чувства.
   До этой поры, какъ уже было сказано мною, таланты Леонарда Ферфильда были направлены болѣе къ предметамъ положительнымъ, чѣмъ идеальнымъ,-- болѣе къ наукѣ и постиженію дѣйствительности, нежели къ поэзіи и къ той воздушной, мечтательной истинѣ, изъ которой поэзія беретъ свое начало. Правда, онъ читалъ великихъ отечественныхъ поэтовъ, но безъ малѣйшаго помышленія въ душѣ подражать имъ: онъ читалъ ихъ скорѣе изъ одного общаго всѣмъ любопытства осмотрѣть всѣ знаменитые монументы человѣческаго ума, но не изъ особеннаго пристрастія къ поэзіи, которое въ дѣтскомъ и юношескомъ возрастахъ бываетъ слишкомъ обыкновенно, чтобъ принять его за вѣрный признакъ будущаго поэта. Но теперь эти мелодіи, невѣдомыя міру, звучали въ ушахъ его, мѣшались съ его мыслями, превращали всю его жизнь, весь составъ его нравственнаго бытія въ безпрерывную цѣпь музыкальныхъ, гармоническихъ звуковъ. Онъ читалъ теперь поэзію совершенно съ другимъ чувствомъ; ему казалось, что онъ только теперь постигъ ея тайну.
   При началѣ нашего тяжелаго и усерднаго странствованія, непреодолимая склонность къ поэзіи, а вслѣдствіе того и къ мечтательности, наноситъ многимъ умамъ величайшій и продолжительный вредъ; по крайней мѣрѣ я остаюсь при этомъ мнѣніи. Я даже убѣжденъ, что эта склонность часто служитъ къ тому, чтобъ ослабить силу характера, дать ложныя понятія о жизни, представлять въ превратномъ, въ искаженномъ видѣ благородные труды и обязанности практическаго человѣка. Впрочемъ, не всякая поэзія имѣетъ такое вліяніе на человѣка; поэзія классическая -- поэзія Гомера, Виргилія, Софокла, даже безпечнаго Горація -- далека отъ того. Я ссылаюсь здѣсь на поэзію, которую юность обыкновенно любитъ и ставитъ выше всего, на поэзію чувствъ: она-то пагубна для умовъ, уже заранѣе расположенныхъ къ сантиментальности,-- умовъ, для приведенія которыхъ въ зрѣлое состояніе требуются большія усилія.
   Съ другой стороны, даже и этотъ родъ поэзіи бываетъ не безполезенъ для умовъ съ совершенно другими свойствами,-- умовъ, которыхъ наша новѣйшая жизнь, съ холодными, жосткими, положительными формами, старается произвести. Какъ въ тропическихъ странахъ нѣкоторые кустарники и травы, очищающіе атмосферу отъ господствующей заразы, бываютъ съ изобиліемъ посѣяны благою предусмотрительностію самой природы, такъ точно въ нашъ вѣкъ холодный, коммерческій, неромантичный, появленіе легкихъ, пѣжныхъ, плѣняющихъ чувство поэтическихъ произведеній служитъ въ своемъ родѣ исцѣляющимъ средствомъ. Въ нынѣшнее время міръ до такой степени становится скученъ для насъ, что намъ необходимо развлеченіе; мы съ удовольствіемъ будемъ слушать какой нибудь поэтическій бредъ о лунѣ, о звѣздахъ, лишь бы только гармонически звучалъ онъ для нашего слуха. Само собою разумѣется, что на Леонарда Ферфильда, въ этотъ періодъ его умственнаго бытія, нѣжность нашего Геликона ниспадала какъ капли живительной росы. Въ его тревожномъ, колеблющемся стремленіи къ славѣ, въ его неопредѣленной борьбѣ съ гигантскими истинами науки, въ его наклонности къ немедленному примѣненію науки къ практикѣ эта муза явилась къ нему въ бѣломъ одѣяніи генія-примирителя. Указывая на безоблачное небо, она открыла юношѣ свѣтлые проблески прекраснаго, которое одинаково дается и вельможѣ и крестьянину,-- показала ему, что на земной поверхности есть нѣчто болѣе благородное, нежели богатство, убѣдила его въ томъ, что кто можетъ смотрѣть на міръ очами поэта, тотъ въ душѣ богаче Креза. Что касается до практическихъ примѣненій, та же самая муза пробуждала въ немъ стремленіе болѣе, чѣмъ къ обыкновенной изобрѣтательности: она пріучала его смотрѣть на первыя его изобрѣтенія какъ на проводники къ великимъ открытіямъ. Досада и огорченія, волновавшія иногда его душу, исчезали въ ней, переливаясь въ стройныя, безропотныя пѣсни. Пріучивъ себя смотрѣть на всѣ предметы съ тѣмъ расположеніемъ духа, которое усвоиваетъ эти пѣсни и воспроизводитъ не иначе, какъ въ болѣе плѣнительныхъ и великолѣпныхъ формахъ, мы начинаемъ усматривать прекрасное даже и въ томъ, на что смотрѣли прежде съ ненавистью и отвращеніемъ. Леонардъ заглянулъ въ свое сердце послѣ того, какъ муза-волшебница дохнула за него, и сквозь мглу легкой и нѣжной меланхоліи, остававшейся повсюду, гдѣ побывала эта волшебница, увидѣлъ, что надъ пейзажемъ человѣческой жизни восходило новое солнце восторга и радостей.
   Такимъ образомъ, хотя таинственной родственницы Леонарда давно уже не существовало, хотя отъ нея остался "одинъ только беззвучный, но плѣнительный голосъ", но, несмотря на то, она говорила съ нимъ, утѣшала его, радовала, возвышала его душу и приводила въ ней въ гармонію всѣ нестройные звуки. О, еслибъ доступно было этому чистому духу видѣть изъ надзвѣзднаго міра, какое спасительное вліяніе произвелъ онъ на сердце юноши, то, конечно, онъ улетѣлъ бы еще далѣе въ свѣтлые предѣлы вѣчности!
  

ГЛАВА XXVIII.

   Спустя около года послѣ открытія Леонардомъ фамильныхъ рукописей, мистеръ Дэль взялъ изъ конюшенъ сквайра самую смирную лошадь и приготовился сдѣлать путешествіе верхомъ. Онъ говорилъ, что поѣздка эта необходима по какому-то дѣлу, имѣющему связь съ его прежними прихожанами въ Лэнсмерѣ.
   Въ предъидущихъ главахъ мы, кажется, уже упоминали, что мистеръ Дэль, до поступленія своего въ Гэзельденскій приходъ, занималъ въ томъ городкѣ должность курата.
   Мистеръ Дэль такъ рѣдко выѣзжалъ за предѣлы своего прихода, что это путешествіе считалось какъ въ Гэзельденъ-Голлѣ, такъ и въ его собственномъ домѣ за весьма отважное предпріятіе. Размышляя объ этомъ путешествіи, мистриссъ Дэль провела цѣлую ночь въ мучительной безсонницѣ, и хотя съ наступленіемъ рокового утра къ ней возвратился одинъ изъ самыхъ жестокихъ нервическихъ припадковъ головной боли, однако, она никому не позволила уложить сѣдельные мѣшки, которые мистеръ Дэль занялъ у сквайра вмѣстѣ съ лошадью. Мало того: она до такой степени была увѣрена въ разсѣянности и ненаходчивости своего супруга въ ея отсутствіи, что, укладывая вещи въ мѣшки, она просила его не отходить отъ нея ни на минуту во время этой операціи; она показывала ему, въ какомъ мѣстѣ положено было чистое бѣлье, и какъ аккуратно были завернуты его старыя туфли въ одно изъ его сочиненій. Она умоляла его не дѣлать ошибокъ во время дороги и не принять бритвеннаго мыла за сандвичи, и вмѣстѣ съ этимъ поясняла ему, какъ умно распорядилась она, во избѣжаніе подобнаго замѣшательства, отдѣливъ одно отъ другого на такое огромное разстояніе, сколько то позволяли размѣры сѣдельнаго мѣшка. Бѣдный мистеръ Дэль, котораго разсѣянность, по всей вѣроятности, не простиралась до такой степени, чтобы вдругъ, ни съ того, ни съ другого, намылить себѣ бороду сандвичами, или, вздумавъ позавтракать, преспокойно бы начать кушать бритвенное мыло,-- слушая наставленія своей жены съ супружескимъ терпѣніемъ, полагалъ, что ни одинъ человѣкъ изъ цѣлаго міра не имѣлъ подобной жены, и не безъ слезъ въ своихъ собственныхъ глазахъ вырвался изъ прощальныхъ объятій рыдающей Кэрри.
   Надобно сознаться, что мистеръ Дэль съ нѣкоторымъ опасеніемъ вкладывалъ ногу въ стремя и отдавалъ себя на произволъ незнакомаго животнаго. Каковы бы ни были достоинства этого человѣка, но наѣздничество не принадлежало въ немъ къ числу лучшихъ. Я сомнѣваюсь даже, бралъ ли мистеръ Дэль узду въ руки болѣе двухъ разъ съ тѣхъ поръ, какъ женился.
   Угрюмый старый грумъ сквайра, Матъ, присутствовалъ при отправленіи и на кроткій вопросъ мистера Дэля касательно того, увѣренъ ли онъ, что лошадь совершенно безопасна, отвѣчалъ весьма неутѣшительно:
   -- Безопасна; только не натягивайте узды, это, пожалуй, она тотчасъ начнетъ танцовать на заднихъ ногахъ.
   Мистеръ Дэль въ ту же минуту ослабилъ повода; и въ то время, какъ мистриссъ Дэль, остававшаяся, для скорѣйшаго прекращенія рыданій, въ комнатѣ, подбѣжала къ дверямъ, чтобъ сказать еще "нѣсколько послѣднихъ словъ", мистеръ Дэль окончательно махнулъ рукой и легкой рысью поѣхалъ по проселочной дорогѣ.
   Первымъ дѣломъ нашего наѣздника было узнать привычки животнаго, чтобы потомъ можно было сдѣлать заключеніе объ его характерѣ. Напримѣръ: онъ старался узнать причину, почему его лошадь вдругъ, ни съ того, ни съ другого, поднимала одно ухо и опускала другое; почему она придерживалась лѣвой стороны, и такъ сильно, что нога наѣздника безпрестанно задѣвала за заборъ, и почему по пріѣздѣ къ воротамъ, ведущимъ на господскую ферму, она вдругъ остановилась и начала чесать свою морду о заборъ -- занятіе, отъ котораго мистеръ Дэль, увидѣвъ, что всѣ его кроткія увѣщанія оставались безполезны, принужденъ былъ отвлечь ее робкимъ ударомъ хлыстика.
   Когда этотъ кризисъ благополучно миновался, лошадь, по видимому, догадалась, что ей предстоитъ дорога впереди, рѣзко махнула хвостомъ и перемѣнила тихую рысь на легкій галопъ, который вывелъ мистера Дэля на большую дорогу, почти противъ самого казино.
   Проскакавъ еще немного, онъ увидѣлъ доктора Риккабокка, который, подъ тѣнью своего краснаго зонтика, сидѣлъ на воротахъ, ведущихъ къ его дому.
   Итальянецъ отвелъ глаза отъ книги, которую читалъ, и съ изумленіемъ взглянулъ на мистера Дэля, а тотъ, въ свою очередь, бросилъ вопросительный взглядъ на Риккабокка, не смѣя, однако же, отвлечь всего вниманія отъ лошади, которая, при появленіи Риккабокка, вздернула кверху оба уха и обнаружила всѣ признаки удивленія и страха, которые каждая лошадь обнаруживаетъ при встрѣчѣ съ незнакомымъ предметомъ, и которые извѣстны подъ общимъ названіемъ "пугливости".
   -- Ради Бога, не шевелитесь, сэръ, сказалъ мистеръ Дэль:-- иначе вы перепугаете это животное: оно такое капризное, робкое.
   И вмѣстѣ съ этимъ онъ чрезвычайно ласково началъ похлопывать по шеѣ лошади.
   Ободренный такимъ образомъ конь преодолѣлъ свой первый и весьма естественный испугъ при видѣ Риккабокка и его краснаго зонтика, и, бывавъ уже въ казино не разъ, онъ предпочелъ знакомое мѣсто предѣламъ, выходившимъ изъ круга его соображеній, величественно приблизился къ воротамъ, на которыхъ сидѣлъ Риккабокка, и, взглянувъ на него весьма пристально, какъ будто хотѣлъ сказать: "Желательно бы было, чтобъ ты слетѣлъ отсюда", понурилъ голову и сталъ какъ вкопаный.
   -- Ваша лошадь, сказалъ Риккабокка:-- кажется, болѣе вашего имѣетъ расположенія обойтись со мной учтиво, и потому, пользуясь этой остановкой, сдѣланной, какъ видно, противъ вашего желанія, могу поздравить васъ съ возвышеніемъ въ жизни, и вмѣстѣ съ тѣмъ выразить искреннее желаніе, чтобы гордость не послужила поводомъ къ вашему паденію.
   -- Полноте, полноте, возразилъ мистеръ Дэль, принимая непринужденную позу, хотя все еще не упуская изъ виду свою лошадь, которая преспокойно задремала:-- это все произошло оттого, что я давнымъ-давно не ѣздилъ верхомъ, а лошади сквайра, какъ вамъ извѣстно, чрезвычайно горячія.
  
   Chi và piano, và sano,
   E chi và sano, và lontano,
  
   сказалъ Риккабокка, указывая на сѣдельные мѣшки.-- Кто ѣдетъ тихо, тотъ ѣдетъ благополучно; а кто ѣдетъ благополучно, тотъ уѣдетъ далеко. Вы, кажется, собрались въ дальнюю дорогу?
   -- Вы отгадали, отвѣчалъ мистеръ Дэль: -- и ѣду по дѣлу, которое нѣсколько касается и вашей особы.
   -- Меня! воскликнулъ Риккабокка: -- дѣло касается меня!
   -- Да; покрайней мѣрѣ касается на столько, на сколько вы можете быть огорчены потерею слуги, котораго вы любите и уважаете.
   -- А! понимаю! сказалъ Риккабокка: -- вы часто намекали мнѣ, что я и познанія, или то и другое вмѣстѣ, сдѣлали Леонарда Ферфильда совершенно негоднымъ для деревенской службы.
   -- Я не говорилъ вамъ этого въ буквальномъ смыслѣ: я говорилъ, что вы приготовили его къ чему-то высшему, нежели деревенская служба. Только, пожалуста, вы не передайте ему этихъ словъ. Я еще самъ ничего не могу сказать вамъ, потому что не ручаюсь за успѣхъ моего предпріятія, даже сомнѣваюсь въ немъ; а въ такомъ случаѣ намъ не слѣдуетъ разстроивать бѣднаго Леонарда до тѣхъ поръ, пока не увѣримся въ томъ, что можно будетъ улучшить его состояніе.
   -- Въ этомъ вы никогда не увѣритесь, замѣтилъ Риккабокка, кивая головой.-- Кромѣ того, я не могу сказать, что у меня нѣтъ на столько самолюбія, чтобъ не позавидовать, и даже не имѣть къ вамъ ненависти, за ваше усердіе отманить отъ меня неоцѣненнаго слугу: вѣрнаго, трезваго, умнаго и чрезвычайно дешеваго (послѣднее прилагательное Риккабокка произнесъ съ замѣтной горячностью).-- Несмотря на то, поѣзжайте, и Богъ да поможетъ вамъ въ успѣхѣ. Вѣдь я не Александръ Македонскій: не стану заслонять солнца отъ человѣка.
   -- Вы всегда великодушны и благородны, синьоръ Риккабокка, несмотря на ваши холодныя пословицы и не совсѣмъ благовидныя книги.
   Сказавъ это, мистеръ Дэль опустилъ хлыстикъ на шею коня съ такимъ безразсуднымъ энтузіазмомъ, что бѣдное животное, выведенное такъ внезапно изъ дремоты, сдѣлало скачокъ впередъ, который чуть-чуть не столкнулъ Риккабокка на заборъ, потомъ круто повернуло назадъ, и въ то время, какъ испуганный наѣздникъ туго натянулъ повода, закусило уздечку и понесло во весь каррьеръ. Ноги мистера Дэля выскочили изъ стремянъ, и когда онъ овладѣлъ ими снова -- а это случилось, когда лошадь сократила свою прыть -- то перевелъ духъ и оглянулся; но Риккабокка и казино уже скрылись изъ виду.
   "Правда, правда -- разсуждалъ мистеръ Дэль самъ съ собою, совершенно оправившись и весьма довольный тѣмъ, что удержался на сѣдлѣ -- правда, что изъ всѣхъ побѣдъ, одержанныхъ человѣкомъ, самая благороднѣйшая: это -- побѣда надъ лошадью. Прекрасное животное, благородное животное! необыкновенно трудно сидѣть на немъ, особливо безъ стремянъ."
   И вмѣстѣ съ этимъ онъ еще сильнѣе уперся обѣими ногами въ стремена, испытывая въ душѣ своей величайшую гордость.
  

ГЛАВА XXIX.

   Лэнсмеръ расположенъ въ округѣ сосѣднемъ съ округомъ, заключающимъ въ себѣ деревню Гэзельденъ. Уже къ вечеру мистеръ Дэль переѣхалъ черезъ маленькій ручеекъ, раздѣлявшій оба округа, и остановился у постоялаго двора, гдѣ дорога принимала два направленія: одно вело прямо къ Лэнсмеру, а другое -- къ Лондону. Лошадь повернула прямо къ воротамъ, опустила уши и вообще приняла видъ лошади, которой хочется отдохнуть и поѣсть. Самъ мистеръ Дэль, разгоряченный ѣздой и чувствуя въ душѣ своей уныніе, весьма ласково погладилъ коня и сказалъ:
   -- Правда твоя, мой другъ: нужно отдохнуть; тебѣ дадутъ здѣсь овса и воды.
   Спустившись съ лошади и ступивъ твердой ногой на terra firma, мистеръ Дэль поручилъ лошадь попеченіямъ конюха, а самъ вошелъ въ комнату, усыпанную свѣжимъ пескомъ, и расположился отдыхать на весьма жосткомъ виндзорскомъ стулѣ.
   Прошло болѣе получаса, въ теченіе котораго мистеръ Дэль занимался чтеніемъ окружной газеты, отъ которой сильно пахло табакомъ, разгонялъ мухъ, которыя роились вокругъ него, какъ будто онѣ никогда не видали такой особы, какъ мистеръ Дэль, когда у воротъ остановилась коляска. Изъ нея выскочилъ путешественникъ, съ дорожнымъ мѣшкомъ, и вскорѣ вошелъ въ комнату.
   Мистеръ Дэль приподнялся со стула и сдѣлалъ учтивый поклонъ.
   Путешественникъ дотронулся до шляпы и, не снимая ея, осмотрѣлъ мистера Дэля съ головы до ногъ, потомъ подошелъ къ окну и началъ насвистывать веселую арію. Окончивъ ее, онъ приблизился къ камину, позвонилъ въ колокольчикъ и потомъ снова взглянулъ на мистера Дэля. Мистеръ Дэль, изъ учтивости, пересталъ читать газету. Путешественникъ схватилъ ее, бросился на стулъ, закинулъ одну ногу на столъ, а другую -- на каминную доску, и началъ качаться на заднихъ ножкахъ стула съ такимъ дерзкимъ неуваженіемъ къ прямому назначенію стульевъ и къ незнакомому проѣзжему, что мистеръ Дэль ожидалъ съ каждой минутой опаснаго паденія путешественника.
   -- Эти стулья весьма измѣнчивы, сэръ, сказалъ наконецъ мистеръ Дэль, побуждаемый чувствомъ состраданія къ опасному положенію ближняго.-- Я боюсь, что вы упадете!
   -- Э! сказалъ путешественникъ, съ видомъ сильнаго изумленія.-- Я упаду? милостивый государь, вы, кажется, намѣрены трунить надо мной.
   -- Трунить надъ вами, сэръ? Клянусь честью, что и не думалъ объ этомъ! воскликнулъ мистеръ Дэль, съ горячностью.
   -- Мнѣ кажется, здѣсь каждый человѣкъ имѣетъ право сидѣть, какъ ему угодно, возразилъ путешественникъ, съ замѣтнымъ гнѣвомъ: -- на постояломъ дворѣ каждый человѣкъ можетъ распоряжаться какъ въ своемъ домѣ, до тѣхъ поръ, пока исправно будетъ уплачивать хозяйскій счетъ. Бетти, душа моя, поди сюда.
   -- Я не Бетти, сэръ; вамъ, можетъ быть, нужно ее?
   -- Нѣтъ, Салли, мнѣ нужно рому, холодной воды и сахару.
   -- Я и не Салли, сэръ, проворчала служанка; но путешественникъ въ ту же минуту обернулся къ ней и показалъ ей такой щегольской шейный платокъ и такое прекрасное лицо, что она улыбнулась, покраснѣла и ушла.
   Путешественникъ всталъ и швырнулъ на столъ газету. Онъ вынулъ перочинный ножикъ и началъ подчищать ногти. Но вдругъ онъ на минуту оставилъ это элегантное занятіе, и взоры его встрѣтились съ широкополой шляпой мистера Дэля, смиренно лежавшей на стулѣ, въ углу.
   -- Вы, кажется, изъ духовнаго званія? спросилъ путешественникъ, съ надмепной улыбкой.
   Мистеръ Дэль снова приподнялся и поклонился, частію изъ вѣжливости, а частію для сохраненія своего достоинства. Это былъ такой поклонъ, которымъ какъ будто говорилось: "да, милостивый государь, я изъ духовнаго званія, и, какъ видите, мнѣ не стыдно даже признаться въ томъ".
   -- Далеко ли вы ѣдете?
   -- Не очень.
   -- Въ коляскѣ или въ фаэтонѣ? Если въ коляскѣ и если мы ѣдемъ по одной дорогѣ, то пополамъ.
   -- Пополамъ?
   -- Да; я съ своей стороны буду платить дорожныя издержки и шоссейную пошлину.
   -- Вы очень добры, сэръ. Но я ѣду верхомъ.
   Послѣднія слова мистеръ Дэль произнесъ съ величайшей гордостью.
   -- Верхомъ? Скажите пожалуста! Мнѣ бы самому ни за что не догадаться: вы такъ не похожи на наѣздника! Куда же, вы сказали, вы отправляетесь?
   -- Я вовсе не говорилъ вамъ, куда я отправляюсь, отвѣчалъ мистеръ Дэль, весьма сухо, потому что чувствовалъ себя крайне оскорбленнымъ такимъ невѣжливымъ отзывомъ объ его наѣздничествѣ, и именно фразой: "вы такъ не похожи на наѣздника ".
   -- Понятно! сказалъ путешественникъ, захохотавъ.-- По всему видно, что старый путешественникъ.
   Мистеръ Дэль не сдѣлалъ на это никакого возраженія. Вмѣсто того онъ взялъ свою шляпу, сдѣлалъ поклонъ величественнѣе предъидущаго и вышелъ изъ комнаты посмотрѣть, кончила ли его лошадь овесъ.
   Животное давно уже кончило все, что ему было дано, а это все составляло нѣсколько горстей овса,-- и черезъ нѣсколько минутъ мистеръ Дэль снова находился въ дорогѣ. Онъ отъѣхалъ отъ постоялаго двора не далѣе трехъ миль, когда стукъ колесъ заставилъ его обернуться, и онъ увидѣлъ почтовую карету, которая мчалась во весь духъ по одному съ нимъ направленію, и изъ окна которой высовывалась пара человѣческихъ ногъ. Верховой конь, заслышавъ приближеніе кареты, началъ дѣлать курбеты, и мистеръ Дэль весьма неясно увидѣлъ внутри кареты человѣческое лицо, принадлежавшее высунутой парѣ ногъ. Поровнявшись съ всадникомъ, проѣзжій быстро высунулъ голову, посмотрѣлъ, какъ мистеръ Дэль попрыгивалъ на сѣдлѣ, и вскричалъ:
   -- Въ какомъ положеніи кожа?
   "Кожа!-- разсуждалъ мистеръ Дэль самъ съ собою, когда лошадь его успокоилась.-- Что онъ хотѣлъ этимъ выразить? Кожа! фи, какой грубый человѣкъ. Однако, я славно срѣзалъ его."
   Мистеръ Дэль, безъ дальнѣйшихъ приключеній, прибылъ въ Лэнсмеръ. Онъ остановился въ лучшей гостинницѣ, освѣжилъ себя обыкновеннымъ омовеніемъ и съ особеннымъ аппетитомъ сѣлъ за бифстекъ и бутылку портвейна.
   Отдавая справедливость мистеру Дэлю, мы должны сказать, что онъ былъ лучшій знатокъ физіономіи человѣка, чѣмъ лошади, такъ что послѣ перваго, но удовлетворительнаго взгляда на вѣжливаго, улыбающагося содержателя гостинницы, который убралъ со стола пустыя тарелки и вмѣсто ихъ поставилъ вино, онъ рѣшился вступить съ нимъ въ разговоръ.
   -- Скажите, пожалуста, милордъ теперь у себя въ помѣстьѣ?
   -- Нѣтъ, сэръ, отвѣчалъ содержатель гостинницы: -- милордъ и милэди отправились въ Лондонъ -- повидаться съ лордомъ л'Эстренджемъ.
   -- Съ лордомъ л'Эстренджемъ! Да развѣ онъ въ Англіи?
   -- Кажется, въ Англіи, сэръ; по крайней мѣрѣ я такъ слышалъ. Мы вѣдь теперь почти никогда его не видимъ. Я помню его, когда онъ былъ прекраснымъ молодымъ человѣкомъ, или, вѣрнѣе сказать, юношей. Каждый изъ насъ души не слышалъ въ немъ и не менѣе того гордился имъ. Но ужь зато какія и проказы творилъ онъ, это удивительно! Мы все думали, что онъ будетъ современемъ депутатомъ отъ нашего мѣстечка; но, къ сожалѣнію, онъ уѣхалъ отсюда въ чужіе края. Надобно вамъ замѣтить, сэръ, что я принадлежу къ партіи "синихъ", какъ слѣдуетъ всякому добропорядочному человѣку. Всѣ "синіе" всегда съ удовольствіемъ посѣщаютъ мою гостинницу, которая, мимоходомъ сказать, носитъ названіе "Лэнсмерскій Гербъ". Гостинницу "Кабанъ" посѣщаютъ люди самаго низкаго сословія, прибавилъ трактирщикъ, съ видомъ невыразимаго отвращенія.-- Надѣюсь, сэръ, что вамъ нравится это винцо?
   -- Вино прекрасное и, кажется, весьма старое.
   -- Вотъ ужь осьмнадцать лѣтъ, какъ оно разлито по бутылкамъ. У меня былъ цѣлый боченокъ во время выборовъ въ депутаты Дашмора и Эджертона. Этого винца осталось у меня весьма немного, и я никому не подаю его, кромѣ старинныхъ друзей, какъ, напримѣръ... извините, сэръ, хотя вы и пополнѣли немного и сдѣлались гораздо солиднѣе, но мнѣ кажется, что я имѣлъ удовольствіе видѣть васъ прежде.
   -- Ваша правда, смѣю сказать, хотя я былъ изъ числа самыхъ рѣдкихъ посѣтителей вашей гостинницы.
   -- Значитъ вы мистеръ Дэль? Я такъ и подумалъ, лишь только вошли вы въ столовую. Надѣюсь, сэръ, что супруга ваша въ добромъ здоровьѣ, а также и достопочтеннѣйшій сквайръ -- прекраснѣйшій человѣкъ, смѣю сказать!... не было бы никакой ошибки съ его стороны, еслибъ Эджертонъ поступилъ, какъ требовала того справедливость. Съ тѣхъ поръ мы совсѣмъ не видимъ его, то есть мистера Эджертона. Впрочемъ, въ томъ, что онъ чуждается насъ, еще нѣтъ ничего удивительнаго; но сынъ милорда, который выросъ на нашихъ глазахъ, ну, такъ ужь извините, ему-то грѣшно,-- право, грѣшно,-- позабыть насъ совсѣмъ!
   Мистеръ Дэль не отвѣтилъ на это ни слова. Содержатель гостинницы хотѣлъ уже удалиться, когда мистеръ Дэль налилъ еще рюмку портвейну и сказалъ:
   -- Въ вашемъ приходѣ, должно быть, много случилось перемѣнъ. Скажите, мистеръ Морганъ, здѣшній врачъ, все еще здѣсь?
   -- О, нѣтъ, сэръ: его уже давно здѣсь нѣтъ. Вслѣдъ за вашимъ отъѣздомъ онъ получилъ дипломъ, сдѣлался настоящимъ докторомъ и имѣлъ преотмѣнную практику, какъ вдругъ ему вздумалось лечить больныхъ своихъ по новому, у насъ совсѣмъ неслыханному способу, который называется гомео.... гоме.... что-то вотъ въ этомъ родѣ -- такое трудное названіе....
   -- Гомеопатія....
   -- Такъ точно, сэръ! Черезъ нее онъ лишился здѣшней практики и отправился въ Лондонъ. Съ тѣхъ поръ я ничего о немъ не слышалъ.
   -- А что, Эвенели все еще поддерживаютъ свой старый домъ?
   -- О, да! и прекрасно живутъ. Джонъ по прежнему всегда нездоровъ, хотя изрѣдка и навѣщаетъ любимый трактиръ свой "Странные Ребята" и выпиваетъ стаканчикъ грогу, но ужь оттуда безъ жены ни на шагъ. Она всегда приходитъ попозже вечеркомъ и уводитъ его домой: боится, бѣдняжка, чтобы одинъ чего не напроказилъ.
   -- А мистриссъ Эвенель все такая же, какъ и прежде?
   -- Мнѣ кажется, сэръ, сказала трактирщикъ, съ лукавой улыбкой: -- ныньче она держитъ голову немножко повыше. Впрочемъ, это и прежде водилось за ней,-- но все не то, что ныньче.
   -- Да, это женщина весьма, почтенная, сказалъ мистеръ Дэль, голосомъ, въ которомъ обнаруживался легкій упрекъ.
   -- Безъ всякаго сомнѣнія, сэръ! Вслѣдствіе этого-то она и смотритъ на нашего брата свысока.
   -- Я полагаю, двое дѣтей Эвенеля также живы: дочь, которая вышла за Марка Ферфильда, и сынъ, который отправился въ Америку.
   -- Онъ уже успѣлъ разбогатѣть тамъ и воротиться домой.
   -- Въ самомъ дѣлѣ? пріятно слышать объ этомъ. Вѣроятно, онъ здѣсь и поселился?
   -- О, нѣтъ, сэръ! Я слышалъ, что онъ купилъ имѣнье, гдѣ-то далеко отсюда. Впрочемъ, онъ довольно часто пріѣзжаетъ сюда -- повидаться съ родителями; такъ по крайней мѣрѣ говорилъ мнѣ Джонъ. Самъ я ни разу еще не видѣлъ его, да, я думаю, и Дикъ не имѣетъ особеннаго расположенія видѣться съ людьми, которые помнятъ, какъ онъ игралъ съ уличными ребятишками..
   -- Въ этомъ ничего нѣтъ предосудительнаго, отвѣчалъ мистеръ Дэль, съ самодовольной улыбкой: -- но онъ навѣщаетъ своихъ родителей, слѣдовательно онъ добрый сынъ,-- не такъ ли?
   -- Ахъ, помилуйте! я ничего не имѣю сказать противъ него. До отъѣзда въ Америку Дикъ былъ сумасбродный малый. Я никогда не думалъ, что онъ вернется оттуда съ богатствомъ. Впрочемъ, всѣ Эвенели люди неглупые. Помните ли вы бѣдную Нору -- Лэнсмерскую Розу, какъ обыкновенно называли ее? Ахъ, нѣтъ! вамъ нельзя помнить ее: мнѣ кажется, она отправилась въ Лондонъ, когда уже васъ не было здѣсь.
   -- Гм! произнесъ мистеръ Дэль довольно сухо, какъ будто вовсе не обращая вниманія на слова трактирщика.-- Теперь вы можете убирать со стола. Скоро стемнѣетъ, и потому я отправлюсь немного прогуляться.
   -- Позвольте, сэръ: я сейчасъ подамъ вамъ хорошенькую торту.
   -- Благодарю васъ: я кончилъ мой обѣдъ.
   Мистеръ Дэль надѣлъ шляпу и вышелъ на улицу. Онъ осматривалъ дома съ тѣмъ грустнымъ и напряженнымъ вниманіемъ, съ которымъ мы, достигнувъ возмужалаго возраста, посѣщаемъ сцены, тѣсно связанныя съ нашей юностію, когда насъ изумляетъ открытіе слишкомъ малой или слишкомъ большой перемѣны, и когда мы припоминаемъ все, что такъ сильно привязывало насъ къ этому мѣсту, и что производило нѣкогда въ душѣ нашей волненіе. Длинная главная улица, по которой мистеръ Дэль медленно проходилъ теперь, начинала измѣнять свой шумный характеръ и въ отдаленномъ концѣ сливалась съ большой почтовой дорогой. Дома, съ лѣвой стороны, примыкали къ старинной, поросшей мхомъ, оградѣ Лэнсмерскаго парка; на правой -- хотя и стояли дома, но они отдѣлялись другъ отъ друга садами и принимали видъ плѣнительныхъ сельскихъ домиковъ,-- домиковъ, такъ охотно избираемыхъ купцами, прекратившими свои торговыя дѣла, и ихъ вдовами, старыми дѣвами и отставными офицерами, чтобъ проводить въ нихъ вечеръ своей жизни.
   Мистеръ Дэль глядѣлъ на эти дома съ вниманіемъ человѣка, пробуждающаго свою память, и наконецъ остановился передъ однимъ изъ нихъ, почти крайнимъ на улицѣ и который обращенъ былъ къ широкой лужайкѣ, прилегавшей къ маленькому домику, въ которомъ помѣщался привратникъ Лэнсмерскаго парка. Вблизи этого домика стоялъ старый подстриженный дубъ, въ густыхъ вѣтвяхъ котораго раздавались нестройные звуки пискливыхъ голосовъ: это былъ крикъ голодныхъ воронятъ, ожидавшихъ возвращенія запоздалой матки. Мистеръ Дэль остановился на минуту и потомъ, ускоривъ шаги, прошелъ сквозь садикъ и постучался въ двери. Боковая комната дома, въ которую постучался мистеръ Дэль, была освѣщена, и онъ увидѣлъ въ окно неопредѣленныя тѣни трехъ фигуръ. Неожиданный стукъ произвелъ волненіе между фигурами; одна изъ нихъ встала и исчезла. Спустя минуту, на порогѣ уличныхъ дверей показалась весьма нарядная, пожилыхъ лѣтъ служанка и довольно сердито спросила посѣтителя, что ему нужно.
   -- Мнѣ нужно видѣть мистера и мистриссъ Эвенель. Скажи, что я издалека пріѣхалъ повидаться съ ними, и передай имъ эту карточку.
   Служанка взяла карточку и вполовину притворила дверь. Прошло по крайней мѣрѣ три минуты прежде, чѣмъ она снова показалась.
   -- Мистриссъ Эвенель говоритъ, что теперь уже поздно. Впрочемъ, пожалуйте.
   Мистеръ Дэль принялъ это очень нерадушное приглашеніе, прошелъ черезъ небольшой залъ и явился въ гостиной.
   Старикъ Джонъ Эвенель, человѣкъ пріятной наружности и, по видимому, слегка пораженный параличемь, медленно приподнялся въ своемъ креслѣ. Мистриссъ Эвенель, въ чистомъ, накрахмаленномъ чепцѣ и дымчатомъ платьѣ, въ которомъ каждая складка говорила о важности и степенности особы, носившей его, бросивъ на мистера Дэля холодный, недовѣрчивый взглядъ, сказала:
   -- Вы дѣлаете намъ большую честь своимъ посѣщеніемъ: прошу покорно садиться! Вы, кажется, пожаловали къ намъ по какому-то дѣлу?
   -- Именно по тому, о которомъ я увѣдомлялъ васъ письмомъ.
   Эти слова относились не къ мистриссъ, но къ мистеру Эвенелю.
   -- Мой мужъ очень нездоровъ.
   -- Бѣдное созданіе! сказалъ Джонъ слабымъ голосомъ и какъ будто выражая состраданіе къ самому себѣ.--Теперь я уже совсѣмъ не то, что бывалъ прежде. Впрочемъ, сэръ, вѣроятно, вы писали мнѣ насчетъ предстоящихъ выборовъ.
   -- Совсѣмъ нѣтъ, Джонъ! ты ничего не знаешь, возразила мистриссъ Эвенель, взявъ мужа подъ руку.-- Поди-ка лучше прилягъ немного, а я между тѣмъ переговорю съ джентльменомъ.
   -- Я еще до сихъ поръ принадлежу къ партіи "синихъ", сказалъ бѣдный Джонъ: -- но все уже не то, что было прежде,-- и, склонясь на руку жены своей, онъ тихо побрелъ въ другую комнату.
   На порогѣ онъ повернулся къ мистеру Дэлю и съ величайшей учтивостью сказалъ:
   -- Впрочемъ, сэръ, душой я готовъ сдѣлать для васъ все, что вамъ угодно.
   Положеніе старика тронуло мистера Дэля. Онъ помнилъ время, когда Джонъ Эвенель былъ самымъ виднымъ, самымъ дѣятельнымъ и самымъ веселымъ человѣкомъ въ Лэнсмерѣ, самымъ непоколебимымъ приверженцемъ партіи "синихъ" во время выборовъ.
   Черезъ нѣсколько минутъ мистриссъ Эвенель возвратилась въ гостиную. Занявъ кресло въ нѣкоторомъ разстояніи отъ гостя и положивъ одну руку на ручку кресла, а другой расправляя жосткія складки своего жосткаго платья, она сказала:
   -- Что же вы скажете, сэръ?
   Въ этомъ "что же вы скажете?" отзывалось что-то зловѣщее, вызывающее на борьбу. Проницательный, Дэль принялъ этотъ вызовъ съ обыкновеннымъ хладнокровіемъ. Онъ придвинулъ свое кресло къ креслу мистриссъ Эвенель и, взявъ ее за руки, сказалъ рѣшительнымъ тономъ:
   -- Я буду говорить такъ, какъ другъ долженъ говорить своему другу.
  

ЧАСТЬ ЧЕТВЕРТАЯ.

ГЛАВА XXX.

   Разговоръ мистера Дэля съ мистриссъ Эвенель продолжался болѣе четверти часа, но, по видимому, Дэль очень мало приблизился къ цѣли своей дипломатической поѣздки, потому что, медленно надѣвая перчатки, онъ говорилъ:
   -- Мнѣ очень прискорбно думать, мистриссъ Эвенель, что сердце ваше могло затвердѣть до такой степени -- да, да! вы извините меня: я по призванію своему долженъ говорить суровыя истины. Вы не можете сказать, что я не сохранилъ вашей тайны, но, вмѣстѣ съ тѣмъ, не угодно ли вамъ припомнить, что я предоставилъ себѣ право соблюдать молчаніе исключительно съ той цѣлью, чтобъ мнѣ позволено было дѣйствовать впослѣдствіи, какъ мнѣ заблагоразсудится, для пользы мальчика. На этому-то основаніи, вы и обѣщали мнѣ устроить его будущность, какъ только достигнетъ онъ совершеннолѣтія, и теперь уклоняетесь отъ этого обѣщанія.
   -- Я вамъ, кажется, ясно сказала, что и теперь беру на себя устроить его будущность. Я говорю, что вы можете отдать его въ ученье въ какой нибудь отдаленный городъ, а мы между тѣмъ приготовимъ ему хорошую лавку и отдадимъ ее въ полное его распоряженіе. Чего же вы хотите еще отъ насъ,-- отъ людей, которые сами содержали лавку? Извините, сэръ, съ вашей стороны было бы весьма неблагоразумно требовать большаго.
   -- Мой добрый другъ, сказалъ мистеръ Дэль: -- въ настоящее время я прошу у васъ только одного -- чтобъ вы увидѣлись съ нимъ, приласкали его, послушали, какъ онъ говоритъ, и потомъ сдѣлали о немъ свое собственное заключеніе. У насъ должна быть одна общая цѣль въ этомъ дѣлѣ, и именно, чтобъ внукъ вашъ сдѣлалъ хорошую каррьеру въ жизни и отвѣтилъ вамъ своею благодарностью. Но я не ручаюсь за успѣхъ въ этомъ, если мы сдѣлаемъ изъ него мелочного лавочника.
   -- Такъ неужели Джжнъ Ферфильдъ, у которой мужъ былъ простымъ плотникомъ, научила его презирать это ремесло? воскликнула мистриссъ Эвенелъ, съ гнѣвомъ.
   -- Сохрани Богъ! намъ небезъизвѣстно, что многіе знаменитые люди нашего отечества были сыновьями лавочниковъ. Но скажите, неужли должно ставить имъ въ вину или въ вину ихъ родителямъ, если таланты возвышаютъ ихъ? Англія не была бы Англіей, если бы каждому изъ британцевъ пришлось остановиться на томъ, съ чего началъ отецъ.
   -- Славно! проговорилъ, или, лучше сказать, простоналъ чей-то голосъ, котораго не слышали ни мистриссъ Эвенель, ни мистеръ Дэль.
   -- Все это прекрасно, сказала мистриссъ Эвенель, отрывисто.-- Но послать такого мальчика въ университетъ.... скажите на милость, откуда взять средства для этого?
   -- Послушайте, мистриссъ Эвенель, ласковымъ тономъ сказалъ мистеръ Дэль: -- чтобъ помѣстить его въ одну изъ кэмбриджскихъ коллегій, будетъ стоить не Богъ знаетъ какихъ издержекъ. Если вы согласитесь платить половину, другую половину я беру на себя: у меня нѣтъ дѣтей, слѣдовательно мнѣ можно будетъ удѣлить такую бездѣлицу.
   -- Съ вашей стороны это весьма великодушно, сэръ, отвѣчала мистриссъ Эвенель, нѣсколько тронутая предложеніемъ Дэля, но все еще не обнаруживая расположенія устроить мальчика по предлагаемому плану.-- Но я полагаю, что этимъ не кончатся наши попеченія.
   -- Поступивъ въ Кэмбриджъ, продолжалъ мистеръ Дэль, увлекаясь предметомъ: -- въ Кэмбриджъ... гдѣ главнѣе всего обращаютъ вниманіе на науки математическія, то есть такія науки, въ которыхъ мальчикъ обнаружилъ уже обширныя способности, я увѣренъ, что онъ въ скоромъ времени отличится,-- отличившись въ этомъ, онъ получитъ степень, то есть такое университетское, званіе, которое доставитъ ему средства обезпечить свое существованіе до тѣхъ поръ, пока онъ не сдѣлаетъ каррьеры. Согласитесь же, мистриссъ Эвенель, вѣдь вамъ это ровно ничего не будетъ стоить: изъ числа близкихъ родственниковъ у васъ ни души нѣтъ такихъ, которые бы требовали вашей помощи. Вашъ сынъ, какъ я слышалъ, весьма счастливъ.
   -- Сэръ! возразила мистриссъ Эвенель, прерывая: -- развѣ потому, что сынъ нашъ Ричардъ составляетъ нашу гордость, что онъ добрый сынъ, и что онъ имѣетъ теперь свое собственное независимое состояніе,-- развѣ поэтому мы должны лишить его того, что располагали оставить ему, и отдать это все мальчику, котораго мы вовсе не знаемъ, и который, вопреки вашимъ увѣреніямъ, быть можетъ, еще отплатитъ намъ неблагодарностью?
   -- Почему это такъ? не думаю.
   -- Почему! вскричала мистриссъ Эвенель, съ досадою: -- почему! вамъ извѣстно, почему. Нѣтъ, ни за что не хочу допустить его до возвышенія въ жизни! Не хочу, чтобы меня на каждомъ шагу разспрашивали о немъ. Мнѣ кажется, весьма нехорошо внушать простому ребенку такія высокія о себѣ понятія, и не думаю, чтобы даже дочь моя Ферфильдъ пожелала этого. А что касается того, чтобы просить меня ограбить Ричарда и вывести въ люди мальчишку, который былъ садовникомъ, землепашцемъ или чѣмъ-то въ этомъ родѣ,-- вывести его въ люди на позоръ джентльмену, который держитъ свой экипажъ, какъ, напримѣръ, сынъ мой Ричардъ,-- позвольте вамъ сказать, что я рѣшительно на это не согласна! Я не хочу ничего подобнаго, и за тѣмъ всему дѣлу конецъ.
   Въ теченіе двухъ или трехъ послѣднихъ минутъ, и какъ разъ передъ тѣмъ, когда послышалось въ комнатѣ: "Славно!", которымъ одобрялось мнѣніе Дэля о британской націи, дверь, ведущая во внутренніе покои, оставалась полу-раскрытою, но этого обстоятельства разговаривавшіе не замѣтили. Когда же мистриссъ Эвенель выразила свою рѣшительность, дверь внезапно отворилась, и въ комнату вошелъ путешественникъ, съ которымъ мистеръ Дэль встрѣтился на постояломъ дворѣ.
   -- Нѣтъ, извините, сказалъ онъ, обращаясь къ мистеру Дэлю: -- этимъ дѣло не кончилось. Вы говорили, сэръ, что этотъ мальчикъ очень уменъ?
   -- Ричардъ, ты насъ подслушивалъ! воскликнула мистриссъ Эвенель.
   -- Да, въ теченіе двухъ-трехъ послѣднихъ минутъ.
   -- Что же ты слышалъ?
   -- Слышалъ, что этотъ достопочтенный джентльменъ такого прекраснаго мнѣнія о сынѣ сестры моей, что даже предлагаетъ половину издержки за воспитаніе его въ университетѣ. Милостивый государь, я вамъ премного обязанъ, и вотъ вамъ рука моя, если только вы не погнушаетесь взяться за нее.
   Мистеръ Дэль, приведенный въ восторгъ такимъ внезапнымъ оборотомъ дѣла, вскочилъ со стула и, бросивъ на мистриссъ Эвенель торжествующій взглядъ, обѣими руками и со всею искренностію сжалъ руку Ричарда.
   -- Знаете ли что, сэръ, сказалъ Ричардъ: -- потрудитесь надѣть вашу шляпу; мы вмѣстѣ прогуляемся съ вами и поговоримъ объ этомъ дѣльнымъ образомъ. Вѣдь женщины не понимаютъ дѣла, и совѣтую вамъ никогда не говорить съ ними о чемъ-нибудь дѣльномъ.
   Вмѣстѣ съ этимъ Ричардъ вынулъ изъ кармана портъ-сигаръ, выбралъ сигару, зажегъ ее на свѣчѣ и вышелъ въ залу.
   Мистриссъ Эвенель схватила мистера Дэля за руку.
   -- Сэръ, сказала она: -- будьте осторожнѣе въ вашемъ разговорѣ съ Ричардомъ. Не забудьте вашего обѣщанія.
   -- А развѣ ему не все извѣстно?
   -- Ему? ему ровно ничего неизвѣстно, кромѣ того развѣ, что онъ успѣлъ подслушать. Я увѣрена, что вы, какъ джентльменъ, не измѣните вашему слову.
   -- Мое слово условное, но во всякомъ случаѣ обѣщаю вамъ хранить молчаніе и не нарушить даннаго слова безъ уважительной на то причины. Надѣюсь, что мистеръ Ричардъ Эвенель избавитъ меня отъ необходимости сдѣлаться въ глазахъ вашихъ измѣнникомъ.
   -- Скоро ли вы пойдете, сэръ? вскричалъ Ричардъ, отпирая уличную дверь.
   Мистеръ Дэль присоединился къ Ричарду уже на улицѣ. Ночь была прекрасная; мѣсяцъ свѣтилъ ярко; воздухъ былъ свѣжъ и чистъ.
   -- Неужели, сказалъ Ричардъ, задумчиво: -- бѣдная Джэнъ, которая всегда была какой-то горемыкой въ нашемъ семействѣ, съумѣла такъ прекрасно поднять своего сына? и неужели мальчикъ въ самомъ дѣлѣ того-э? Неужели онъ можетъ отличиться въ коллегіи?
   -- Я увѣренъ въ этомъ, отвѣчалъ мистеръ Дэль, просовывая руку подъ руку Ричарда, который нарочно согнулъ ее для этой цѣли.
   -- Хотѣлось бы мнѣ увидѣть его, сказалъ Ричардъ: -- очень бы хотѣлось. Ну, что, скажите, имѣетъ ли онъ хоть манеру порядочнаго человѣка, или онъ похожъ на деревенскаго парня?
   -- Могу увѣрить васъ, что разговоръ его такъ уменъ и приличенъ и обращеніе его такъ скромно и деликатно, что, право, иной богатый джентльменъ сталъ бы гордиться подобнымъ сыномъ.
   -- Странно, замѣтилъ Ричардъ: -- какая разница бываетъ въ членахъ одного и того же семейства. Вотъ хоть бы Джэнъ, которая не умѣетъ ни читать, ни писать, только и годилась быть женой какого нибудь мастерового; она не имѣла ни малѣйшаго понятія о томъ, что выше ея положенія въ свѣтъ; и потомъ, когда я вспоминаю о бѣдной сестрѣ моей Норѣ... вы не повѣрите, сэръ, эта сестра была во всѣхъ отношеніяхъ прекраснѣйшее созданіе въ цѣломъ мірѣ, даже еще въ самомъ раннемъ дѣтскомъ возрастѣ; по крайней мѣрѣ она была не болѣе какъ ребенокъ, когда я отправлялся въ Америку. И часто, прокладывая себѣ, дорогу въ жизни, очень часто говаривалъ я самъ себѣ: "моя маленькая Нора современемъ будетъ настоящая лэди!" Бѣдняжка! не удалось мнѣ увидѣть ее: она умерла въ самомъ цвѣтѣ своихъ лѣтъ.
   Голосъ Ричарда дрожалъ. Мистеръ Дэль крѣпко прижалъ его руку къ себѣ.
   -- Ничто такъ не улучшаетъ насъ, какъ воспитаніе, сказалъ онъ, послѣ нѣкотораго молчанія.-- Я полагаю, что ваша сестра Нора получила большое образованіе и умѣла воспользоваться этимъ: то же самое можно сказать и о вашемъ племянникѣ.
   -- Посмотримъ, посмотримъ, сказалъ Ричардъ, сильно топнувъ ногой о тротуаръ: -- и если онъ понравится мнѣ, то я постараюсь замѣнить ему мѣсто отца. Замѣтьте, мистеръ.... какъ васъ зовутъ, сэръ?
   -- Дэль.
   -- Замѣтьте, мистеръ Дэль, вѣдь я человѣкъ холостой. Можетъ статься, я женюсь, а можетъ быть, и нѣтъ. Впрочемъ, мнѣ не хочется остаться, какъ говорится, на всю жизнь бобылемъ! Если удастся мнѣ съискать знатную лэди, то почему и не такъ! Впрочемъ, это еще впереди; а до того времени мнѣ бы пріятно было имѣть племянника, котораго бы мнѣ нестыдно было показывать порядочнымъ людямъ. Извольте видѣть, сэръ, я человѣкъ новый, я, такъ сказать, строитель моего богатства и счастія; и хотя я успѣлъ-таки пособрать кое-что по части умственнаго образованія -- какимъ образомъ, ужь того я не знаю,-- вѣроятно, въ то время, какъ я карабкался на лѣстницу, достигая счастія,-- но при всемъ томъ, возвратясь въ отечество, я вижу ясно, что для здѣшнихъ лэди я вовсе не пара; а почему? потому что не умѣю показать себя въ гостиныхъ такъ хорошо, какъ бы хотѣлось мнѣ. Я могъ бы сдѣлаться членомъ Парламента, еслибъ захотѣлъ; но тогда, пожалуй, чего добраго, я былъ бы посмѣшищемъ для другихъ. Принимая все это въ разсчетъ, еслибъ я могъ пріобрѣсть младшаго товарища, который принялъ бы на себя всѣ занятія по части учтивости и свѣтскаго обращенія, который показывалъ бы только товаръ, то я полагаю, что домъ Эвенеля и Комп. оказалъ бы немаловажную честь британцамъ. Понимаете ли вы меня?
   -- Совершенно понимаю, отвѣчалъ мистеръ Дэль, сохраняя серьёзный видъ, но въ душѣ онъ смѣялся.
   -- Теперь вотъ еще что я долженъ сказать вамъ, продолжалъ новый человѣкъ: -- я нисколько не стыжусь того, что возвысился въ жизни моими собственными заслугами, и не скрываю прежняго своего положенія. Въ домѣ своемъ я часто люблю говорить своимъ гостямъ: я пріѣхалъ въ Нью-Йоркъ съ десятью фунтами стерлинговъ,-- и вотъ теперь, видите, что я такое. Несмотря на богатство, которымъ я обладаю, я не могу жить вмѣстѣ съ родителями. Люди примутъ васъ къ себѣ со всѣми вашими недостатками, если вы богаты; но нельзя же навязывать имъ въ придачу къ этимъ недостаткамъ и ваше семейство. Поэтому, если я не хочу, чтобы отецъ мой и мать, которыхъ я люблю болѣе всего на свѣтѣ, сидѣли за моимъ столомъ и мои лакеи стояли бы за ихъ стульями, то и подавно не хочу видѣть въ своемъ домѣ сестру Джэнъ. Я помню ее очень хорошо и не думаю, чтобы съ лѣтами она сдѣлалась благовоспитаннѣе. И потому прошу васъ покорнѣйше, не совѣтуйте ей пріѣзжать ко мнѣ: этого не должно быть ни подъ какимъ видомъ. Вы не говорите ей ни слова обо мнѣ. Но пришлите ея сына къ дѣдушкѣ; а я его уже тамъ осмотрю.... понимаете?
   -- Понимаю; но согласитесь, что трудно будетъ разлучить ее съ сыномъ.
   -- Пустяки! всѣ дѣти должны разлучаться съ своими родителями, когда они намѣрены вступить въ свѣтъ. Итакъ, это рѣшено! Теперь вотъ что вы скажите мнѣ. Я знаю, что старики частенько таки журили сестру мою Джэнъ, то есть ее журила мать моя: отъ отца мы ни разу не слышали и грубаго слова. Быть можетъ, въ этомъ отношеніи она поступала съ Джэнъ не совсѣмъ-то справедливо. Впрочемъ, нельзя и винить ее въ томъ. Вотъ почему это случилось. Когда отецъ мой и мать держали лавку на Большой Улицѣ, насъ была тогда большая семья, и каждому изъ насъ назначено было свое занятіе; а такъ какъ Джэнъ была расторопнѣе и смышленѣе всѣхъ насъ, то на ея долю доставалось работы больше всѣхъ, такъ что вскорѣ отдали ее въ чужое мѣсто, и ей, бѣдняжкѣ, некогда было и подумать объ ученьи. Впослѣдствіи отецъ мой пріобрѣлъ большое расположеніе лорда Лэнсмера, и именно по случаю выборовъ, въ которыхъ онъ горой стоялъ за "синихъ". Въ то время родилась Нора, и милэди была ея крестной матерью. Большая часть братьевъ моихъ и сестеръ умерли, и отецъ рѣшился оставить торговлю. Когда взяли Джэнъ домой, то она была такая простенькая, такая неотесанная, что мать моя не могла не замѣтить сильнаго контраста между нею и Норой. Конечно, такъ и должно случиться, потому что Джэнъ родилась въ то время, когда родители мои считались ни болѣе, ни менѣе, какъ бѣдными лавочниками, а Нора выросла въ то время, когда они разбогатѣли, оставили торговлю и жили на джентльменскую ногу: разница тутъ очевидна. Моя мать смотрѣла на Джэнъ какъ на чужое дѣтище. Впрочемъ, въ этомъ много виновата и сама Джэнъ: мать помирилась бы съ ней, еслибъ она вышла замужъ за нашего сосѣда, богатаго купца, торговавшаго краснымъ товаромъ; такъ вѣдь нѣтъ, не послушалась и вышла за Марка Ферфильда, простого плотника. Знаете, родители больше всего любятъ тѣхъ дѣтей, которыя лучше успѣваютъ въ жизни. Это и весьма натурально. Вотъ, напримѣръ, хоть про себя сказать; они и вниманія не обращали на меня до тѣхъ поръ, пока я не пріѣхалъ изъ Америки. Однако, возвратимся къ Джэнъ: я думаю, они совсѣмъ позабыли ее, бѣдную. Скажите, по крайней мѣрѣ, какъ она поживаетъ?
   -- Живетъ трудами, бѣдно, но не жалуется на судьбу.
   -- Сдѣлайте одолженіе, передайте ей это.
   И Ричардъ вынулъ изъ бумажника билетъ въ пятьдесятъ фунтовъ стерлинговъ.
   -- Вы можете сказать ей, что это прислали старики, или что это подарокъ отъ Дика, но отнюдь не говорите, что я воротился изъ Америки.
   -- Мой добрый сэръ, сказалъ мистеръ Дэль: -- я болѣе и болѣе начинаю благодарить случай, который познакомилъ насъ. Съ вашей стороны это весьма щедрый подарокъ; но, мнѣ кажется, всего лучше послать бы его черезъ вашу матушку. Хотя я ни подъ какимъ видомъ не хочу измѣнить той довѣренности, которую вы возлагаете на меня; но согласитесь, что если мистриссъ Ферфильдъ будетъ разспрашивать меня о своемъ братѣ, то я рѣшительно не найдусь, что отвѣтить ей. Кромѣ одной мнѣ не приводилось хранить тайнъ, и я надѣюсь, что меня избавятъ отъ другой. Скрывать тайну, по моему мнѣнію, почти то же самое, что лгать.
   -- Стало быть, у васъ есть тайна? сказалъ Ричардъ, взявъ назадъ билетъ.
   Быть можетъ, въ Америкѣ онъ научился быть очень любознательнымъ.
   -- Скажите, что же эта за тайна? продолжалъ онъ, довольно настоятельно.
   -- Если я скажу вамъ ее, отвѣчалъ мистеръ Дэль, съ принужденнымъ смѣхомъ: -- тогда она не будетъ уже тайной.
   -- А, понимаю! вы хотите сказать, что мы въ Англіи.... Какъ угодно! Быть можетъ, откровенность моя покажется вамъ странною, но знаете ли, что мнѣ понравился вашъ взглядъ при первой встрѣчѣ нашей на постояломъ дворѣ? Впрочемъ, и въ васъ я замѣтилъ одно качество, которое, признаюсь, не слишкомъ жалую, и именно то, которое называется у насъ британскою гордостью.
   Мистеръ Дэль не хотѣлъ возражать на это замѣчаніе. Имѣя въ виду одну только пользу Ленни Ферфильда, онъ не хотѣлъ защищать себя, опасаясь повредить дѣлу, получившему такой прекрасный оборотъ.
   Между тѣмъ Ленни Ферфильдъ, вовсе не помышляя о перемѣнѣ, которую мистеръ Дэль своими переговорами намѣревался произвесть въ судьбѣ его, наслаждался первою дѣвственною прелестію славы. Въ главномъ городѣ округа, согласно съ требованіемъ вѣка и быстро распространившимся по всей Англіи обыкновеніемъ, основано было механическое общество, и нѣкоторые изъ почтенныхъ членовъ, болѣе другихъ занимавшіеся развитіемъ этого провинціальнаго Атенеума, назначили призъ за лучшее разсужденіе о "Распространеніи познанія", предметѣ, если хотите, весьма обыкновенномъ, но о которомъ, по мнѣнію особъ, назначавшихъ призъ, трудно было сказать что нибудь особенное. Призъ достался Леонарду Ферфильду. Его разсужденіе удостоилось похвалы отъ цѣлаго общества; оно было напечатано на счетъ общества и награждено серебряной медалью, изображающей Аполлона, возлагающаго лавровый вѣнокъ на Заслугу. Въ заключеніе всего окружная газета провозгласила, что Британія произвела новое чудо въ особѣ самоучки-садовника.
   На механическіе проэкты Деонарда обращено было особенное вниманіе. Сквайръ, ревностный поборникъ всякаго рода нововведеній и улучшеніи, пригласилъ инженера осмотрѣть систему орошенія полей, и инженеръ былъ пораженъ простотою средствъ, которыми устранялось весьма важное техническое затрудненіе. Ближайшіе фермеры называли Деонарда "мистеромъ Ферфильдомъ" и приглашали его навѣщать ихъ дома, когда вздумается. Мистеръ Стирнъ, встрѣчаясь съ нимъ на большой дорогѣ, прикасался къ шляпѣ и вмѣстѣ съ тѣмъ выражалъ надежду, что "мистеръ Ферфильдъ не помнитъ зла." Все это были первые и самые сладкіе плоды славы; и если Леонарду суждено сдѣлаться великимъ человѣкомъ, то послѣдующіе плоды его славы не будутъ уже имѣть такой сладости. Этотъ-то успѣхъ и заставилъ мистера Дэля принять рѣшительныя мѣры къ устройству будущности Леонарда, первый приступъ къ которымъ ознаменованъ былъ вышеприведенной, давно-задуманной поѣздкой. Въ теченіе послѣднихъ двухъ лѣтъ мистеръ Дэль возобновилъ свои дружескія посѣщенія вдовы и мальчика; съ безпредѣльной надеждой и величайшей боязнію замѣчалъ онъ быстрое развитіе ума, выступавшаго теперь изъ среды обыкновенныхъ умовъ, окружавшихъ его, смѣлымъ, ни въ чемъ негармонирующимъ съ ними рельефомъ.
   Былъ вечеръ, когда мистеръ Дэль, возвратясь изъ путешествія, медленно шелъ по дорогѣ въ казино. Передъ уходомъ изъ дому, онъ положилъ въ карманъ разсужденіе Леонарда Ферфильда, удостоенное награды. Онъ чувствовалъ, что нельзя было выпустить молодого человѣка въ свѣтъ безъ приготовительной лекціи, и намѣревался наказать бѣдную Заслугу тѣмъ же самымъ лавровымъ вѣнкомъ, который она получила отъ Аполлона. Впрочемъ, въ этомъ отношеніи онъ крайне нуждался въ помощи Риккабокка, или, вѣрнѣе сказать, онъ боялся, что если ему не удастся склонить на свою сторону Риккабокка, то философъ разрушитъ всѣ его планы и дѣйствія.
  

ГЛАВА XXXI.

   Изъ за вѣтвей померанцевыхъ деревьевъ долетали нѣжные звуки до слуха мистера Дэля, въ то время, какъ онъ медленно поднимался по отлогому косогору, подходившему къ самому дому Риккабокка. Съ каждымъ шагомъ они становились для слуха явственнѣе, нѣжнѣе, плѣнительнѣе. Мистеръ Дэль остановился. Онъ началъ вслушиваться, и до него ясно долетѣли слова Ave Maria. Віоланта пѣла свой вечерній гимнъ, и мистеръ Дэль не тронулся съ мѣста, пока голосъ Віоланты не умолкъ посреди безмолвія наступившаго вечера. Достигнувъ террасы, мистеръ Дэль засталъ все семейство Риккабокка подъ тентомъ. Мистриссъ Риккабокка что-то вязала. Синьоръ Риккабокка сидѣлъ со сложенными на груди руками; книга, которую онъ читалъ передъ тѣмъ за нѣсколько минутъ, упала на землю, и черные глаза его были спокойны и задумчивы. Окончивъ гимнь, Віоланта сѣла на землю между отцомъ и мачихой; ея головка склонилась на колѣни мачихи, а рука покоилась на колѣнѣ отца; ея взоры съ нѣжностію устремлены были на лицо Риккабокка.
   -- Добрый вечеръ, сказалъ мистеръ Дэль.
   Віоланта тихонько подкралась къ мистеру Дэлю и, заставивъ его наклониться такъ, что ухо его почти касалось ея губокъ, прошептала:
   -- Пожалуста, поговорите о чемъ нибудь съ папа, развеселите его. Посмотрите, какой онъ печальный.
   Сказавъ это, она удалилась отъ него и, по видимому, занялась поливкою цвѣтовъ, разставленныхъ вокругъ бесѣдки, на самомъ же дѣлѣ внимательно смотрѣла на отца, и при этомъ въ свѣтлыхъ глазкахъ ея искрились слезы.
   -- Что съ вами, мой добрый другъ? съ участіемъ спросилъ мистеръ Дэль, положивъ руку на плечо итальянца.-- Мистриссъ Риккабокка, вы не должны доводить его до унынія.
   -- Я обнаружилъ бы величайшую непризнательность къ ней, еслибъ рѣшился подтвердить ваши слова, мистеръ Дэль, сказалъ бѣдный итальянецъ, стараясь выказать все свое уваженіе къ прекрасному полу.
   Другая жена, которая ставитъ себѣ въ упрекъ, если мужъ ея находится въ непріятномъ расположеніи духа, отвернулась бы съ пренебреженіемъ отъ такой фразы, скорѣе вычурной, чѣмъ чистосердечной, и, пожалуй, еще вывела бы изъ этого ссору, но мистриссъ Риккабокка взяла протянутую руку мужа со всею нѣжностью любящей жены и весьма наивно сказала:
   -- Это происходитъ оттого, мистеръ Дэль, что я сама очень скучна; мало того: я очень глупа. И не знаю, почему я не замѣчала за собой этого недостатка до замужства.-- Я очень рада вашему приходу. Вы можете начать какой нибудь ученый разговоръ, и тогда мужъ мой забудетъ о своемъ....
   -- О чемъ же это о своемъ? спросилъ Риккабокка съ любопытствомъ.
   -- О своемъ отечествѣ. Неужели вы думаете, что я не умѣю иногда читать ваши мысли?
   -- Напротивъ, весьма часто. Только на этотъ разъ вы, вѣрно, не умѣли прочитать ихъ. Языкъ прикасается къ больному зубу, но самый лучшій дантистъ не узнаетъ этого зуба до тѣхъ поръ, пока ротъ не будетъ открытъ. Basta! Нельзя ли вамъ предложить вина, мистеръ Дэль? оно у насъ самое чистое.
   -- Благодарю васъ. Я лучше выпилъ бы чаю.
   Мистриссъ Риккабокка, весьма довольная случаемъ находиться въ своей стихіи, немедленно встала и ушла въ комнаты приготовить нашъ національный напитокъ. Мистеръ Дэль занялъ ея стулъ.
   -- Такъ вы опять начинаете унывать? сказалъ онъ.-- Не стыдно ли вамъ! По моему, если есть въ мірѣ что нибудь привлекательное, къ чему мы должны постоянно стремиться, такъ это веселое расположеніе духа.
   -- Не спорю, возразилъ Риккабокка, съ тяжелымъ вздохомъ.-- А знаете ли вы слова какого-то грека, на котораго, мнѣ кажется, очень часто ссылается вашъ любимецъ Сенека, что мудрый человѣкъ уноситъ съ собой частицу родной земли на подошвахъ своихъ ногъ, но ему не унести съ собой солнечныхъ лучей своего отечества?
   -- Извините, синьоръ Риккабокка, а я вотъ что скажу вамъ на это, замѣтилъ мистеръ Дэль довольно сухо: -- вы тѣмъ сильнѣе чувствовали бы счастіе, чѣмъ менѣе уважали бы свою философію.
   -- Cospetto! воскликнулъ докторъ, начиная горячиться.-- Объясните пожалуста, почему это такъ?
   -- Развѣ вы не согласитесь съ тѣмъ, что, гоняясь за мудростью, ваши желанія всегда остаются неудовлетворенными въ предѣлахъ небольшого круга, въ которомъ заключается вся ваша жизнь? Конечно, этотъ кругъ не такъ обширенъ, какъ ваше отечество, о которомъ вы сокрушаетесь, но все же въ немъ весьма довольно мѣста для ващего ума и пищи для вашихъ чувствъ.
   -- Вы какъ разъ попали на больной зубъ, сказалъ Риккабокка, съ восхищеніемъ.
   -- Мнѣ кажется весьма нетрудно измѣнить его, отвѣчалъ мистеръ Дэль.-- Зубъ мудрости выходитъ самымъ послѣднимъ и причиняетъ намъ мучительную боль. Еслибъ вы держали на строгой діэтѣ вашъ умъ, а болѣе питали сердце, вы менѣе были бы философомъ, а болѣе....
   Съ языка мистера Дэля чуть не сорвалось слово "семьяниномъ". Онъ, однако же, удержался отъ этого выраженія, опасаясь еще болѣе раздражить итальянца, и замѣнилъ его простымъ, но вѣрнымъ опредѣленіемъ: "вы были бы болѣе счастливымъ человѣкомъ!"
   -- Кажется, я дѣлаю съ моимъ сердцемъ все, что только можно, возразилъ докторъ.
   -- О, не говорите этого! человѣкъ съ вашимъ сердцемъ никогда бы не почувствовалъ недостатка въ счастіи. Другъ мой, мы живемъ въ вѣкъ черезчуръ излишняго умственнаго образованія. Мы слишкомъ мало обращаемъ вниманія на простую, благотворную внѣшнюю жизнь, въ которой такъ много положительной радости. Углубившись въ міръ внутренній, мы становимся слѣпы къ этому прекрасному внѣшнему міру. Изучая себя какъ человѣка, мы почти забываемъ обратить взоры свои къ небу и согрѣть свою душу отрадной улыбкой Творца вселенной.
   Риккабокка механически пожалъ плечами, что дѣлалъ онъ каждый разъ, когда кто нибудь другой начиналъ читать ему мораль. Впрочемъ, на этотъ разъ въ улыбкѣ его незамѣтно было ни малѣйшей ироніи, и онъ отвѣчалъ мистеру Дэлю весьма спокойно:
   -- Въ вашихъ словахъ заключается много истины. И согласенъ, что мы гораздо больше живемъ умомъ, нежели сердцемъ. Познаніе имѣетъ свои темныя и свѣтлыя стороны.
   -- Вотъ въ этомъ-то смыслѣ я и хотѣлъ поговорить съ вами насчетъ Леонарда.
   -- Да, кстати: чѣмъ кончилось ваше путешествіе?
   -- Я все разскажу вамъ, когда мы послѣ чаю отправимся къ нему. Въ настоящее время я занятъ болѣе вами, нежели имъ.
   -- Мной! Не напрасный ли трудъ? Дерево, на которое вы хотите обратить вниманіе, давно сформировалось; вамъ нужно теперь заняться молодою вѣткой.
   -- Деревья -- деревьями, а вѣтки -- вѣтками, возразилъ мистеръ Дэль докторальнымъ тономъ: -- вы, вѣрно, знаете, что человѣкъ ростетъ до самой могилы. Помнится, мы говорили мнѣ, что когда-то едва-едва избавились отъ тюрьмы?
   -- Ваша правда.
   -- Вообразите себѣ, что въ настоящее время вы находитесь въ этой тюрьмѣ, и что благодѣтельная волшебница показала вамъ изображеніе этого дома, тихаго, спокойнаго, въ чужой, но безопасной землѣ; вообразите, что вы видите изъ вашей темницы померанцовыя деревья въ полномъ цвѣтѣ, чувствуете, какъ легкій вѣтерокъ навѣваетъ на ваше лицо отрадную прохладу, видите дочь свою, которая веселится или печалится, смотря потому, улыбаетесь ли вы, или хмуритесь; что внутри этого очарованнаго дома находится женщина, не та, о которой вы мечтали въ счастливой юности, но вѣрная и преданная женщина, каждое біеніе сердца которой такъ чутко согласуется съ біеніемъ вашего. Скажите, неужели вы не воскликнули бы изъ глубины темницы: "О, волшебница! такое жилище было бы для меня настоящимъ раемъ." Неблагодарный человѣкъ! ты ищешь разнообразія, перемѣнъ для своего ума и никогда не находишь ихъ, между тѣмъ какъ твое сердце было бы довольно тѣмъ, что окружаетъ его.
   Риккабокка былъ тронутъ: онъ молчалъ.
   -- Поди сюда, дитя мое, сказалъ мистеръ Дэль, обращаясь къ Віолантѣ, которая все еще стояла между цвѣтами и не сводила глазъ съ своего отца.-- Поди сюда, сказалъ онъ, приготовивъ руки для объятія.
   Віоланта подошла, и ея головка склонилась на грудь добраго пастора.
   -- Скажи мнѣ, Віоланта, когда ты бываешь одна въ поляхъ или въ саду, когда, ты знаешь, что оставила папа своего дома въ самомъ пріятномъ расположеніи духа, такъ что въ душѣ тебѣ не о чемъ даже и заботиться,-- скажи, Віоланта, когда въ такія минуты ты остаешься одна съ цвѣтами, которые окружаютъ тебя, и птичками, которыя поютъ надъ тобой, чѣмъ тебя кажется тогда жизнь: счастіемъ или тяжелымъ бременемъ?
   -- Счастіемъ! отвѣчала Віоланта, протяжнымъ голосомъ и прищуривъ глазки.
   -- Не можешь ли ты объяснить мнѣ, какого рода это счастіе?
   -- О, нѣтъ, это невозможно! и притомъ оно не всегда бываетъ одинаково: иногда оно такое тихое, спокойное, а иногда такое порывистое, что въ ту минуту мнѣ бы хотѣлось имѣть крылья, чтобъ летѣть къ Богу и благодарить его!
   -- Другъ мой, сказалъ мистеръ Дэль:-- вотъ прямое, истинное сочувствіе между жизнью и природой. Это чувство мы навсегда сохранили бы при себѣ, еслибъ только болѣе заботились о сохраненіи дѣтской невинности и дѣтскаго чувства. А мнѣ кажется, мы должны также сдѣлаться дѣтьми, чтобъ знать, сколько сокровищъ заключается въ нашемъ земномъ достояніи.
   Въ это время служанка (Джакеймо съ ранняго утра и до поздняго вечера находился теперь на поляхъ) принесла въ бесѣдку столъ, уставила его всѣми чайными принадлежностями и, кромѣ того, другими напитками, сколько дешевыми, столько же и пріятными, особливо въ лѣтнюю, знойную пору,-- напитками, приготовленными изъ сочныхъ плодовъ, подслащенныхъ медомъ, и только что вынесенными изъ ледника. Мистеръ Дэль всегда съ особеннымъ удовольствіемъ пилъ чай въ домѣ Риккабокка, за чайнымъ столомъ бѣднаго изгнанника онъ находилъ какую-то прелесть, которая сколько плѣняла зрѣніе, столько же и удовлетворяла вкусу. Чайный сервизъ, хотя и простой, веджвудовскій, имѣлъ классическую простоту; передъ этимъ сервизомъ старинный индѣйскій фаянсъ мистриссъ Гэзельденъ и лучшій ворчстерскій фарфоръ мистриссъ Дэль казались пестрыми, неуклюжими.
   Маленькій банкетъ начался довольно скучно, потому что всѣ почти молчали. Но, спустя нѣсколько минутъ, Риккабокка сбросилъ съ себя угрюмость, сдѣлался веселъ и одушевился. Вслѣдъ за тѣмъ на лицѣ мистриссъ Риккабокка показалась веселая улыбка, и она безпрестанно просила кавалеровъ ѣсть ея тосты, а Віоланта, почти всегда серьёзная, смѣялась теперь отъ чистаго сердца и заигрывала съ гостемъ, не пропуская случая, когда мистеръ Дэль отворачивался въ сторону, утащить его чашку съ горячимъ чаемъ и вмѣсто нея поставить холодный вишневый сокъ. Мистеръ Дэль не разъ вскакивалъ со стула, бѣгалъ за Віолантой, принималъ сердитый видъ, ловилъ ее, но Віоланта плѣнительно увертывалась, такъ что мистеръ Дэль наконецъ совершенно утомился, заключилъ миръ съ маленькой шалуньей и принужденъ былъ по необходимости прибѣгнуть къ холодному морсу. Такимъ образомъ время катилось незамѣтно до тѣхъ поръ, пока на церковной башнѣ не раздался отдаленный бой часовъ. Мистеръ Дэль быстро поднялся со стула и вскричалъ:
   -- Чуть-чуть не позабылъ, зачѣмъ я пришелъ сюда! Теперь, пожалуй, будетъ поздно итти къ нашему Леонарду. Бѣги поскорѣе, шалунья, и принеси шляпу твоему папа.
   -- И зонтикъ, сказалъ Риккабокка, взглянувъ на безоблачное небо, озаренное блѣднымъ свѣтомъ полной луны.
   -- Зонтикъ отъ звѣздъ? замѣтилъ мистеръ Дэль, со смѣхомъ.
   -- Звѣзды никогда не благоволили ко мнѣ, сказалъ Риккабокка.-- А почему знать, что еще можетъ случиться!
   Риккабокка и Дэль шли по дорогѣ весьма дружелюбно.
   -- Вы сдѣлали для меня большое благодѣяніе, сказалъ Риккабокка.-- Впрочемъ, я не думаю, чтобы я былъ расположенъ къ постоянной и притомъ безразсудной меланхоліи, которую вы, по видимому, подозрѣваете во мнѣ. Человѣку, для котораго прошедшее служитъ единственнымъ собесѣдникомъ, вечера невольно покажутся иногда чрезвычайно длинными и въ добавокъ скучными.
   -- Неужели однѣ только ваши мысли и служатъ вамъ единственными собесѣдниками? а дочь?
   -- Она еще такъ молода.
   -- А жена?
   -- Она такъ....
   Итальянецъ хотѣлъ, по видимому, выразить эпитетъ неслишкомъ выгодный для мистриссъ Риккабокка, но умолчалъ о немъ и вмѣсто того кротко прибавилъ:
   -- Такъ добра. Притомъ же согласитесь, что у насъ не можетъ быть слишкомъ много общаго.
   -- О, нѣтъ, въ этомъ отношеніи я не согласенъ съ вами. Вашъ домъ, ваши интересы, ваше счастіе и наконецъ жизнь васъ обоихъ непремѣнно должны быть общими между вами. Мы, мужчины, до такой степени взыскательны, что, рѣшаясь начать супружескую жизнь, надѣемся найти для себя идеальныхъ нимфъ и богинь, и еслибъ мы находили ихъ, то повѣрьте, что цыпляты за нашимъ столомъ всегда обращались бы не въ сочное и питательное блюдо, а въ мочалки, и телятина являлась бы такая жочткая и холодная, какъ камень.
   -- Per Bacco! вы настоящій оракулъ, сказалъ Риккабокка, съ громкимъ смѣхомъ.-- Не забудьте, однако, что я не такой скептикъ, какъ вы. Я уважаю прекрасный полъ слишкомъ много. Мнѣ кажется, что большая часть женщинъ осуществляютъ тѣ идеалы, которые мужчины находятъ..... въ поэтическихъ произведеніяхъ!
   -- Правда ваша,-- правда! да вотъ хоть бы моя неоцѣненная мистриссъ Дэль, началъ мистеръ Дэль, не понимая этого саркастическаго комплимента прекрасному полу, но понизивъ свой голосъ до шопота и оглядываясь кругомъ, какъ будто опасаясь, чтобы кто нибудь не подслушалъ его: -- моя неоцѣненная мистриссъ Дэль лучшая женщина въ мірѣ. Я готовъ назвать ее геніемъ-хранителемъ; конечно....
   -- Что же это такое конечно? спросилъ Риккабокка, принимая серьёзный видъ.
   -- Конечно, и я бы могъ сказать, что "между нами нѣтъ ничего общаго", еслибъ я сталъ сравнивать ее съ собой относительно ума и, вооруженный логикой и латынью, презрительно сталъ бы улыбаться, когда бѣдная Кэрри сказала бы что нибудь не столь глубокомысленное, какъ мадамъ де-Сталь. Но, припоминая всѣ маленькія радости и огорченія, которыми мы дѣлились другъ съ другомъ, и чувствуя, до какой степени былъ бы я одинокъ безъ нея, я тотчасъ постигаю, что между нами столько есть общаго, сколько можетъ быть между двумя созданіями, которыхъ одинаковое образованіе одѣлило одинаковыми понятіями; и, кромѣ того, женившись на черезчуръ умномъ созданіи, я находился бы въ безпрерывной борьбѣ съ разсудкомъ, находился бы въ томъ непріятномъ положеніи, какое испытываю при встрѣчѣ съ такимъ скучнымъ мудрецомъ, какъ вы. Я не говорю также, что мистриссъ Риккабокка одно и то же, что мистриссъ Дэль, прибавилъ мистеръ Дэль, болѣе и болѣе одушевляясь: -- нѣтъ! во всемъ мірѣ существуетъ одна только мистриссъ Дэль. Вы выиграли призъ въ лотереѣ супружества и должны довольствоваться имъ. Вспомните Сократа: даже и онъ былъ доволенъ своей Ксантиппой!
   Въ эту минуту докторъ Риккабокка вспомнилъ о "маленькихъ капризахъ" мистриссъ Дэль и въ душѣ восхищался, что въ мірѣ не существовало другой подобной женщины, которая весьма легко могла бы выпасть на его долю. Не обнаруживая, однако же, своего тайнаго убѣжденія, онъ отвѣчалъ весьма спокойно:
   -- Сократъ былъ человѣкъ выше всякаго подражанія. Но и онъ, я полагаю, очень рѣдко проводилъ вечера въ своемъ домѣ. Однако, revenons à nos moutons, мы почти у самого коттэджа мистриссъ Ферфильдъ, а вы еще не сказали мнѣ, что сдѣлано вами для Леонарда.
   Мистеръ Дэль остановился, взялъ Риккабокка за пуговицу и въ нѣсколькихъ словахъ сообщилъ ему, что Леонардъ долженъ отправиться въ Лэнсмеръ къ своимъ родственникамъ, которые имѣютъ состояніе и если захотятъ, то устроютъ его будущность, откроютъ поприще его способностямъ.
   -- Судя по нѣкоторымъ выраженіямъ въ "Разсужденіи" Леонарда, я начинаю думать, что онъ, слишкомъ увлеченный пріобрѣтеніемъ познаній, забываетъ то, что вездѣ, во всякое время должно составлять необходимую принадлежность каждаго человѣка. Мнѣ кажется, онъ дѣлается слишкомъ самоувѣреннымъ, и я боюсь, чтобы эта самоувѣренность не погубила его. Поэтому-то я и намѣренъ теперь просвѣтить его немного въ томъ, что онъ называетъ просвѣщеніемъ.
   -- О, это должно быть очень интересно! сказалъ Риккабокка, въ веселомъ расположеніи духа.-- Я увѣренъ, что дѣло не обойдется безъ меня, и отъ души радуюсь, потому что это заставляетъ меня думать, что и мы, философы, люди не совсѣмъ безполезные.
   -- Я бы сказалъ вамъ "да", еслибъ вы не были до такой степени высокомѣрны, что безпрестанно заблуждаетесь сами и невольнымъ образомъ вводите другихъ въ заблужденіе, отвѣчалъ мистеръ Дэль.
   И вмѣстѣ съ этимъ, взявъ рукоятку краснаго зонтика, онъ постучалъ ею въ дверь коттэджа.
   Нѣтъ ни одного недуга, который бы такъ быстро развивался въ человѣкѣ и котораго симптомы были бы такъ разнообразны и удивительны, какъ недугъ, называемый жаждою познаній. Въ нравственномъ мірѣ мало найдется такихъ любопытныхъ зрѣлищь, какъ зрѣлище, которое могутъ доставить намъ многіе чердаки, пріютъ бѣдныхъ тружениковъ, еслибъ только Асмодей раскрылъ крыши для нашего любопытства. Мы увидѣли бы неустрашимое, терпѣливое, усердное человѣческое созданіе, пробивающее многотрудный путь, сквозь чугунныя стѣны нищеты, въ величественную, великолѣпную безпредѣльность, озаренную миріадами звѣздъ.
   Такъ точно и теперь: въ маленькомъ коттэджѣ, въ тотъ часъ, когда богатые люди только что садятся за обѣдъ, а бѣдные уже ложатся спать, мистриссъ Ферфильдъ удалилась на покой, между тѣмъ какъ самоучка Леонардъ сѣлъ за книги. Поставивъ свои столъ передъ окномъ, онъ отъ времени до времени взглядывалъ на небо и любовался спокойствіемъ луны. Къ счастію для него, тяжелыя физическія работы начинались съ восходомъ солнца и потому служили спасительнымъ средствомъ къ замѣнѣ часовъ, отнятыхъ у ночи. Люди, ведущіе сидячую жизнь, не были бы такими диспептиками, еслибъ трудились на открытомъ воздухѣ столько часовъ, сколько Леонардъ. Но даже и въ немъ вы легко могли бы замѣтить, что умъ началъ пагубно дѣйствовать на его физическій составъ: это обыкновенная дань тѣлу отъ дѣятельнаго ума.
   Неожиданный стукъ въ двери испугалъ Леонарда; но вскорѣ знакомый голосъ пастора успокоилъ его, и онъ впустилъ посѣтителей съ нѣкоторымъ изумленіемъ.
   -- Мы пришли поговорить съ тобой, Леонардъ, сказалъ мистеръ Дэль: -- но я боюсь, не потревожимъ ли мы мистриссъ Ферфильдъ?
   -- О, нѣтъ, сэръ! она спитъ наверху: дверь туда заперта, и сонъ ея постоянно крѣпокъ.
   -- Это что! у тебя французская книга, Леонардъ! развѣ ты знаешь по французски? спросилъ Риккабокка.
   -- Я не находилъ никакой трудности изучить французскій языкъ. Когда я выучилъ грамматику, то и языкъ сдѣлался мнѣ понятенъ.
   -- Правда. Вольтеръ весьма справедливо замѣчаетъ, что во французскомъ языкѣ ничего нѣтъ темнаго.
   -- Желалъ бы я тоже самое сказать и объ англійскомъ языкѣ, замѣтилъ пасторъ.
   -- А это что за книга? латинская! Виргилій!
   -- Точно такъ, сэръ. Вотъ съ этимъ языкомъ совсѣмъ дѣло другое: я вижу, что безъ помощи учителя мнѣ не сдѣлать въ немъ большихъ успѣховъ, и потому хочу оставить его.
   И Леонардъ вздохнулъ.
   Два джентльмена обмѣнялись взорами и заняли стулья. Молодой Леонардъ скромно стоялъ передъ ними; въ его наружности, въ его позѣ было что-то особенное, трогавшее сердце и плѣнявшее взоръ. Онъ уже не былъ тѣмъ робкимъ мальчикомъ, который дрожалъ при видѣ суроваго лица мистера Стирна,-- не былъ и тѣмъ грубымъ олицетвореніемъ простой физической силы, обратившейся въ необузданную храбрость, которая была уничижена на Гезэльденскомъ лугу. На его лицѣ отражалась сила мысли, все еще неспокойная, но кроткая и серьёзная. Черты лица приняли ту утонченность, или, лучше, ту прелесть, которую часто приписываютъ происхожденію, но которая происходитъ отъ превосходства, отъ изящности понятіи, заимствованныхъ или отъ нашихъ родителей, или почерпнутыхъ изъ книгъ. Въ густыхъ каштановыхъ волосахъ мальчика, небрежно спускавшихся мягкими кудрями почти до самыхъ плечь,-- въ его большихъ глубокихъ, голубыхъ глазахъ, которыхъ цвѣтъ отъ длинныхъ рѣсницъ переходилъ въ фіолетовый, въ его сжатыхъ розовыхъ губахъ было много привлекательной красоты, но красоты уже болѣе не простого деревенскаго юноши. По всему лицу его разливались сердечная доброта и непорочность; оно имѣло выраженіе, которое художникъ такъ охотно передалъ бы идеалу влюбленнаго молодого человѣка.
   -- Возьми стулъ, мой другъ, и садись между нами, сказалъ мистеръ Дэль.
   -- Если кто имѣетъ право садиться, замѣтилъ Риккабокка:-- такъ это тотъ, кто будетъ слушать лекцію; а кто будетъ читать ее, тотъ долженъ стоять.
   -- Не бойся, Леонардъ, возразилъ пасторъ: -- я не стану читать тебѣ лекцію: я хочу только сдѣлать нѣкоторыя замѣчанія на твое сочиненіе, которыя, я увѣренъ, ты оцѣнишь, если не теперь, то впослѣдствіи. Ты избралъ девизомъ для своего сочиненія извѣстный афоризмъ: "знаніе есть сила". Теперь мнѣ хочется убѣдиться, вполнѣ ли и надлежащимъ ли образомъ понимаешь ты значеніе этихъ словъ.
   Мы не намѣрены представлять нашимъ читателямъ бесѣду двухъ ученыхъ мужей,-- скажемъ только, что она имѣла благодѣтельное вліяніе на Леонарда. Онъ совершенно соглашался, что такъ какъ Риккабокка и мистеръ Дэль были болѣе чѣмъ вдвое старше его и имѣли случай не только читать вдвое больше, но и пріобрѣсти гораздо больше опытности, то имъ должны быть знакомѣе всѣ принадлежности и различія всякаго рода знанія. Во всякомъ случаѣ, слова мистера Дэля были сказаны такъ кстати и произвели такое дѣйствіе на Леонарда, какое пасторъ желалъ произвести на него, до неожиданнаго объявленія ему о предстоящей поѣздкѣ къ родственникамъ, которыхъ онъ ни разу не видѣлъ, и о которыхъ, по всей вѣроятности, слышалъ весьма мало,-- поѣздкѣ, предпринимаемой съ цѣлію доставить Леонарду возможность усовершенствовать себя и поставить его на болѣе высокую степень въ общественномъ быту.
   Безъ подобнаго приготовленія, быть можетъ, Леонардъ вступилъ бы въ свѣтъ съ преувеличенными понятіями о своихъ познаніяхъ, и съ понятіями еще болѣе преувеличенными касательно силы, какую его познанія могли бы современемъ получить.-- Когда мистеръ Дэль объявилъ ему о предстоящемъ путешествіи, предостерегая его въ то же время отъ излишней самоувѣренности и неумѣстной вспыльчивости, Леонардъ принялъ это извѣстіе весьма серьёзно и даже торжественно.
   Когда дверь затворилась за посѣтителями, Леонардъ, углубись въ размышленія, нѣсколько минутъ простоялъ какъ вкопаный. Послѣ того онъ снова отперъ дверь и вышелъ на открытое поле. Ночь уже наступила, и темно-голубое небо сверкало миріадами звѣздъ. "Мнѣ кажется -- говорилъ впослѣдствіи Леонардъ, вспоминая этотъ кризисъ въ судьбѣ своей -- мнѣ кажется, что въ то время, какъ я стоялъ одинокъ, но окруженный безчисленнымъ множествомъ недосягаемыхъ міровъ, я впервые узналъ различіе между умомъ и душой!"
   -- Скажите мнѣ, спросилъ Риккабокка, на возвратномъ пути съ мистеромъ Дэлемъ:-- не слѣдуетъ ли дать такой же лекціи Франку Гэзельдену, какую мы прочитали Леонарду Ферфильду?
   -- Другъ мой, возразилъ пасторъ: -- на это вотъ что я скажу вамъ: я не разъ ѣзжалъ верхомъ и знаю, что для однихъ лошадей достаточно легкаго движенія поводомъ, а другія безпрерывно требуютъ шпоръ.
   -- Cospetto! воскликнулъ Риккабокка: -- вы, кажется, поставили себѣ за правило каждый изъ своихъ опытовъ примѣнять къ дѣлу; даже и поѣздка ваша на конѣ мистера Гэзельдена не оставлена безъ пользы. Теперь я вижу, почему вы, живя въ этой маленькой деревнѣ, пріобрѣли такія обширныя свѣдѣнія о человѣческой жизни.
   -- Не случалось ли вамъ читать когда "Натуральную исторію" Ванта?
   -- Никогда.
   -- Такъ прочитайте, и вы увидите, что не нужно далеко ходить, чтобъ изучить привычки птицъ и знать разницу между касаткой и ласточкой. Изучайте эту разницу въ деревнѣ, и вы будете знать ее повсюду, гдѣ только касатки и ласточки плаваютъ по воздуху.
   -- Касатки и ласточки! правда; но люди....
   -- Всегда окружаютъ насъ въ теченіе круглаго года, а этого мы не можемъ сказать о тѣхъ птичкахъ.
   -- Мистеръ Дэль, сказалъ Риккабокка, снимая шляпу, съ величайшей учтивостью: -- если я встрѣчу какое нибудь затрудненіе въ моихъ умствованіяхъ, то скорѣе прибѣгну къ вамъ, нежели къ этому холодному Макіавелли.
   -- Ага! давно пора! возразилъ мистеръ Дэль: -- я только этого и ждалъ: теперь вы сами сознаетесь, что съ вашей философіей вы никогда не достигнете желаемой цѣли.
  

ГЛАВА XXXII.

   На другой день мистеръ Дэль держалъ длинное совѣщаніе съ мистриссъ Ферфильдъ. Сначала ему стоило большого труда переломить въ этой женщинѣ гордость и заставить принять предложенія родителей, которые такъ долго, можно сказать, пренебрегали ею и Леонардомъ. Тщетно старался добрый пасторъ доказать ей, что отъ этихъ предложеній зависятъ ея собственная польза и счастіе Леонарда. Но когда мистеръ Дэль сказалъ ей довольно строгимъ голосомъ:
   -- Ваши родители въ преклонныхъ лѣтахъ; вашъ отецъ дряхлъ; малѣйшее желаніе ихъ вы обязаны исполнить какъ приказаніе....
   -- Господи прости мои прегрѣшенія, замѣтила она.-- "Чти отца твоего и матерь твою." -- Я не учена, мистеръ Дэль, но десять заповѣдей знаю. Пусть Ленни отправляется. Я одного только боюсь, что онъ забудетъ меня, и, можетъ статься, современемъ, и онъ научится презирать меня.
   -- Съ его стороны этого не будетъ. Я ручаюсь за него, возразилъ пасторъ и уже безъ особеннаго труда увѣрилъ ее и успокоилъ.
   Только теперь, получивъ полное согласіе вдовы на отъѣздъ Леонарда, мистеръ Дэль вынулъ изъ кармана незапечатанное письмо, которое Ричардъ вручилъ ему для передачи вдовѣ отъ имени отца и матери.
   -- Это письмо адресовано къ вамъ, сказалъ онъ: -- и вы найдете въ немъ довольно цѣнное приложеніе.
   -- Не потрудитесь ли, сэръ, прочитать его за меня? я уже сказала вамъ, что я женщина безграмотная.
   -- Зато Леонардъ у васъ грамотѣй: онъ придетъ и прочитаетъ.
   Вечеромъ, когда Леонардъ воротился домой, мистриссъ Ферфильдъ показала ему письмо. Вотъ его содержаніе:
   "Любезная Джэнъ! мистеръ Дэль сообщитъ тебѣ, что мы желаемъ видѣть Леонарда. Мы очень рады, что вы живете благополучно. Черезъ мистера Дэля посылаемъ тебѣ билетъ въ пятьдесятъ фунтовъ стерлинговъ, который даритъ тебѣ Ричардъ, твой братъ. Въ настоящее время писать больше нечего; остаемся любящіе тебя родители Джонъ и Маргарэта Эвенель."
   Письмо было написано простымъ женскимъ почеркомъ, и Леонардъ замѣтилъ въ немъ нѣсколько ошибокъ въ правописаніи, поправленныхъ или другимъ перомъ, или другой рукой.
   -- Милый братъ Дикъ, какой онъ добрый! сказала вдова, когда кончилось чтеніе.-- Увидѣвъ билетъ, я въ ту же минуту подумала, что это должно быть отъ него. Какъ бы мнѣ хотѣлось увидать его еще разъ. Но я полагаю, что онъ все еще въ Америкѣ. Ну ничего, спасибо ему: это годится тебѣ на платье.
   -- Нѣтъ, матушка, благодарю васъ: берегите эти деньги для себя, и, лучше всего, отдайте ихъ въ сберегательную кассу.
   -- Нѣтъ ужь, извини: я еще не такъ глупа, чтобы сдѣлать это, возразила мистриссъ Ферфильдъ, съ презрѣніемъ, и вмѣстѣ съ этимъ сунула билетъ въ полу-разбитый чайникъ.
   -- Вы, пожалуете, не оставьте его тутъ, когда я уѣду: васъ могутъ ограбить, матушка.
   -- Ахъ и въ самомъ дѣлѣ! правда твоя, Ленни! чего добраго!-- Что же я стану дѣлать съ деньгами? Какая мнѣ нужда въ нихъ?-- Ахъ, Боже мой! лучше бы они не присылали мнѣ. Теперь мнѣ не уснуть спокойно. Знаешь ли что, Ленни: положи ихъ къ себѣ въ карманъ и застегни его какъ можно крѣпче.
   Ленни улыбнулся, взялъ билетъ, но не положилъ его для храненія въ собственный карманъ, а передалъ мистеру Дэлю и просилъ его внести эти деньги въ сберегательную кассу на имя матери.
   На слѣдующій день Леонардъ отправился съ прощальнымъ визитомъ къ своему покровителю, къ Джакеймо, къ фонтану, къ цвѣтнику и саду. Сдѣлавъ одинъ изъ этихъ визитовъ, и именно къ Джакеймо, который, мимоходомъ сказать, въ избыткѣ чувствъ, сначала дополнялъ свой краснорѣчивый, прощальный привѣтъ одушевленными жестами, потомъ заплакалъ и ушелъ,-- самъ Леонардъ до такой степени былъ растроганъ, что не могъ въ то же время отправиться въ домъ Риккабокка, но остановился у фонтана, стараясь удержать свои слезы.
   -- Ахъ, это вы, Леонардъ! вы уѣзжаете отъ насъ! сказалъ позади его нѣжный голосъ.
   И слезы Леонарда покатились еще быстрѣе: онъ узналъ голосъ Віоланты.
   -- Не плачьте, говорилъ ребенокъ, весьма серьёзно и вмѣстѣ съ тѣмъ нѣжно: -- вы уѣзжаете; но папа говоритъ, что съ нашей стороны было бы весьма самолюбиво сожалѣть объ этомъ, потому что тутъ заключается ваша польза, и что, напротивъ того, мы должны радоваться. Про себя скажу, я такъ очень самолюбива, Леонардъ, и сожалѣю о васъ. Мнѣ очень, очень будетъ скучно безъ васъ.
   -- Вамъ, синьорина,-- вамъ будетъ скучно безъ меня!
   -- Да. Однако, я не плачу, Леонардъ; и знаете, почему?-- потому, что я завидую вамъ. Мнѣ бы хотѣлось быть мальчикомъ, мнѣ бы хотѣлось быть на вашемъ мѣстѣ.
   -- Быть на моемъ мѣстѣ и разлучиться со всѣми, кого вы такъ любите!
   -- И быть полезной для тѣхъ, кого и вы тоже любите. Придетъ время, когда вы воротитесь въ коттэджъ вашей матушки и скажете: "мы одержали побѣду, мы завоевали фортуну." О, еслибъ и я могла уѣхать и воротиться, такъ, какъ это предстоитъ вамъ! Но, къ несчастію, отецъ мой не имѣетъ отечества, и его единственная дочь не приноситъ ему никакой пользы.
   Въ то время, какъ Віоланта произносила эти слова, Леонардъ осушилъ свои слезы; ея душевное волненіе имѣло на него какое-то странное вліяніе: оно совершенно успокоивало его тревожную дотолѣ душу.
   -- Я только теперь понимаю, что значитъ быть мужчиной! продолжала Віоланта, принявъ гордый, величественный видъ.-- Женщина боязливо рѣшится произнести; я желала бы сдѣлать это; а мужчина говоритъ утвердительно: я хочу сдѣлать это и сдѣлаю.
   До сихъ поръ Леонардъ замѣчалъ иногда проблески чего-то необыкновенно величественнаго, героическаго въ натурѣ маленькой итальянки, особливо въ послѣднее время,-- проблески тѣмъ болѣе замѣчательные по ихъ контрасту съ ея станомъ, тонкимъ, гибкимъ, въ строгомъ смыслѣ женскимъ, и съ плѣнительностію нрава, по которой гордость ея имѣла необыкновенную прелесть. Въ настоящую же минуту казалось, что дитя говорило съ какимъ-то повелительнымъ видомъ, почти съ вдохновеніемъ Музы. Странное и новое чувство бодрости одушевило Леонарда.
   -- Смѣю ли я, сказалъ онъ: -- сохранить эти слова въ моей памяти?
   Віоланта обернулась къ нему и бросила на него взоръ, который и сквозь слезы казался Леонарду свѣтлѣе обыкновеннаго.
   -- И если вы запомните, проговорила она, быстро протянувъ руку, которую Леонардъ, почтительно наклонившись, поцаловалъ: -- если вы запомните, я, съ своей стороны, буду съ величайшимъ удовольствіемъ вспоминать, что, при моей молодости и неопытности, я успѣла оказать помощь непоколебимому сердцу въ великой борьбѣ къ достиженію славы.
   На лицѣ Віоланты играла самодовольная улыбка. Сказавъ эти слова, она промедлила еще минуту и потомъ скрылась между деревьями.
   Послѣ довольно продолжительнаго промежутка, въ теченіе котораго Леонардъ постепенно оправился отъ удивленія и внутренняго безпокойства, пробужденныхъ въ немъ обращеніемъ и словами Віоланты, онъ отправился къ дому своего господина. Но Риккабокка не было дома. Леонардъ механически вошелъ на террасу, но какъ дѣятельно ни занимался онъ цвѣтами, черные глаза Віоланты являлись передъ нимъ на каждомъ шагу, представлялись его мыслямъ, и ея голосъ звучалъ въ его ушахъ.
   Наконецъ, на дорогѣ, ведущей къ казино, показался Риккабокка. Его сопровождалъ работникъ, съ узелкомъ въ рукѣ.
   Итальянецъ сдѣлалъ знакъ Леонарду слѣдовать за нимъ въ комнату, гдѣ, поговоривъ съ нимъ довольно долго и обременивъ его весьма значительнымъ запасомъ мудрости, въ видѣ афоризмовъ и пословицъ, мудрецъ оставилъ его на нѣсколько минутъ и потомъ возвратился вмѣстѣ съ женой и съ небольшимъ узелкомъ.
   -- Мы не можемъ дать тебѣ многаго, Леонардъ, а деньги, по моему мнѣнію, самый худшій подарокъ изъ всѣхъ подарковъ, предназначаемыхъ на намять; поэтому я и жена моя разсудили за лучшее снабдить тебя необходимымъ платьемъ. Джакомо, который былъ также нашимъ сообщникомъ, увѣряетъ насъ, что все это платье будетъ тебѣ впору; мнѣ кажется, что для этой цѣли онъ тайкомъ уносилъ твой сюртукъ. Надѣнь это платье, когда отправишься къ своимъ родственникамъ. Я не могу надивиться, почему различіе покроя въ нашемъ платьѣ производитъ такую изумительную разницу въ понятіяхъ людей о нашихъ особахъ. Въ этомъ костюмѣ мнѣ ни подъ какимъ видомъ нельзя показаться въ Лондонъ, и, право, невольнымъ образомъ должно согласиться съ людскимъ повѣрьемъ, что портной перерождаетъ человѣка.
   -- Сорочки здѣсь изъ чистаго голландскаго полотна, сказала мистриссъ Риккабока, намѣреваясь раскрыть узелокъ.
   -- Зачѣмъ входить во всѣ подробности, душа моя! возразилъ мудрецъ: -- само собою разумѣется, что сорочки составляютъ основу всякаго костюма.... А вотъ это, Леонардъ, прими на память собственно отъ меня. Я носилъ эти часы въ ту пору, когда каждая минута была для меня драгоцѣнностью, когда отъ одной минуты зависѣла вся моя участь. Благодаря Бога, мнѣ удалось-таки избѣгнуть этой минуты, и теперь, мнѣ кажется, я кончилъ всѣ разсчеты съ временемъ.
   Говоря это, бѣдный изгнанникъ вручилъ Леонарду часы, которые привели бы въ восторгъ любого антикварія и поразили бы ужасомъ лондонскаго дэнди. Они отличались чрезвычайной толщиной; наружный футляръ ихъ былъ покрытъ эмалью, внутреннія доски были изъ чистаго золота. Стрѣлки и цыфры нѣкогда были осыпаны брильянтами, но эти брильянты давно уже исчезли. Несмотря на этотъ недостатокъ часы во всѣхъ отношеніяхъ согласовались съ характеромъ болѣе того, кто дарилъ ихъ, нежели того, кто получалъ: они точно такъ же шли къ Леонарду, какъ и красный толковый зонтикъ.
   -- Часы эти старинные, замѣтила мистриссъ Риккабокка:-- но я увѣрена, что во всемъ округѣ не найдется вѣрнѣе ихъ, и мнѣ кажется, что они проходятъ до свѣтопреставленія.
   -- Carissima тіа! воскликнулъ докторъ: -- неужели я еще до сихъ поръ не убѣдилъ тебя, что ты заблуждалась и заблуждаешься въ своихъ понятіяхъ о преставленіи міра?
   -- О, Альфонсо, отвѣчала мистриссъ Риккабокка, покраснѣвъ: -- вѣдь я сказала это безъ всякой цѣли.
   -- Тѣмъ хуже: зачѣмъ и говорить безъ всякой цѣли о томъ, чего мы не знаемъ, о чемъ не имѣемъ и не можемъ имѣть понятія! сказалъ Риккабокка весьма сухо.
   По всему видно было, что этими словами онъ хотѣлъ отмстить за эпитетъ "старинные", примѣненный къ его карманнымъ часамъ.
   Леонардъ вовсе это время безмолвствовалъ: онъ не могъ говорить, въ полномъ смыслѣ этихъ словъ. Какимъ образомъ онъ выведенъ былъ изъ этого замѣшательства, и какъ онъ выбрался изъ комнаты, объяснить мы не въ состояніи. Мы знаемъ только, что, спустя нѣсколько минутъ, онъ весьма быстрыми шагами шелъ къ своему коттэджу.
   Риккабокка и жена его стояли у окна и взорами провожали юношу.
   -- О! сколько прекрасныхъ чувствъ въ душѣ этого мальчика, сказалъ философъ.
   -- Бѣдненькій! замѣтила мистриссъ Риккабокка -- мнѣ кажется, мы положили въ узелокъ все необходимое.
   Риккабокка (продолжая говорить самъ съ собою). Они крѣпки, хотя и не видать ихъ снаружи.
   Мистриссъ Риккабокка (продолжая дѣлать свои возраженія). Они положены на самый низъ.
   Риккабокка. И ихъ на долго ему хватитъ.
   Мистриссъ Риккабокка. По крайней мѣрѣ на годъ, если бережно будутъ обходиться съ ними во время стирки.
   Риккабокка (сильно изумленный). Бережно обходиться съ ними во время стирки! Да о чемъ вы говорите, сударыня?
   Мистриссъ Риккабокка (весьма кротко). Само собою разумѣется, что о сорочкахъ, душа моя! А вы о чемъ?
   Риккабокка (съ тяжелымъ вздохомъ). А я, сударыня, о чувствахъ!-- И вслѣдъ за тѣмъ онъ съ нѣжностью взялъ ее за руку.-- Впрочемъ, ты имѣешь, другъ мой, полное право говорить о сорочкахъ; мистеръ Дэль сказалъ правду
   Мистриссъ Риккабокка. Что же онъ сказалъ?
   Риккабокка. Что между нами есть чрезвычайно много общаго, даже и тогда, когда я думаю о чувствахъ, а ты, мой другъ, о сорочкахъ.
  

ГЛАВА XXXIII.

   Мистеръ и мистриссъ Эвенель сидѣли въ гостиной. Мистеръ Ричардъ стоялъ на каминномъ коврѣ, насвистывая какую-то американскую пѣсню.
   -- Мистеръ Дэль пишетъ, что мальчикъ пріѣдетъ сегодня, сказалъ Ричардъ внезапно: -- дайте-ка взглянуть въ письмо.... да, да, сегодня. Если онъ доѣдетъ въ дилижансѣ къ мѣстечку Б.... то остальную часть дороги пройдетъ не болѣе, какъ въ три часа. Теперь онъ долженъ находиться недалеко отсюда. Мнѣ очень хочется выйти къ нему на встрѣчу: это избавитъ его дѣлать лишніе разспросы и слышать различныя сплетни обо мнѣ. Я выйду отсюда изъ садовой калитки и позади дворовъ проберусь на большую дорогу.
   -- Да вѣдь ты не узнаешь его: ты ни разу не видалъ его, сказала мистриссъ Эвенель.
   -- Вотъ еще прекрасно! не узнать Эвенеля! Мы всѣ на одинъ покрой.... не правда ли, батюшка?
   Бѣдный Дджонъ захохоталъ такъ усердно, что на глазахъ его выступили слезы и вскорѣ покатились по щекамъ.
   -- Наше семейство всегда отличалось чѣмъ нибудь, замѣтилъ старикъ, успокоившись.-- Вотъ, напримѣръ, Лука... но его ужь нѣтъ на свѣтѣ... потомъ Генри; но этотъ умеръ; потомъ Дикъ, но тотъ уѣхалъ въ Америку; впрочемъ, нѣтъ: онъздѣсь теперь... потомъ моя милая Нора, но.....
   -- Замолчи, Джонъ, прервала мистриссъ Эвенель: -- замолчи!
   Старикъ съ изумленіемъ взглянулъ на нее и дрожащей рукой закрылъ свое лицо.
   -- И моя дорогая, милая Нора, и она тоже умерла! сказалъ старикъ голосомъ, въ которомъ отзывалась глубокая горесть.
   Обѣ руки его упали на колѣни, и голова склонилась на грудь.
   Мистриссъ Эвенель встала, поцаловала мужа въ лобъ и удалилась къ окну. Ричардъ взялъ шляпу, тщательно вытеръ на ней пухъ носовымъ платкомъ; губы его дрожали.
   -- Я иду, сказалъ онъ отрывисто.-- Смотрите же, матушка, о дядюшкѣ Ричардѣ ни слова: намъ нужно узнать сначала, понравимся ли мы другъ другу; да пожалуста (эти слова произнесъ онъ шопотомъ), постарайтесь уговорить къ тому и бѣднаго отца.
   -- Хорошо, Ричардъ, спокойно отвѣчала мистриссъ Эвенель.
   Ричардъ надѣлъ шляпу и вышелъ въ садъ. Онъ пробирался по полямъ и окраинѣ города и только разъ перешелъ черезъ улицу, до выхода на большую дорогу.
   Ричардъ продолжалъ итти по большой дорогѣ до перваго мильнаго столба. Здѣсь онъ сѣлъ, закурилъ сигару и началъ поджидать племянника. Было уже близко захожденіе солнца, и дорога лежала передъ нимъ къ западу. Ричардъ отъ времени до времени поглядывалъ вдаль, отѣняя рукой свои глаза, и, наконецъ, въ то время, какъ половина солнечнаго диска скрылась подъ горизонтъ, на дорогѣ показалась человѣческая фигура. Она появилась внезапно изъ за крутого поворота; красные лучи солнца проникали всю атмосферу, окружавшую эту фигуру. Она была одинока и безмолвна, какъ будто шествіе ея совершалось изъ страны солнечнаго свѣта.
   -- Вѣрно издалека, молодой человѣкъ? спросилъ Ричардъ Эвенель.
   -- Нѣтъ, сэръ, не очень. Скажите, пожалуста, вѣдь это Лэнсмеръ?
   -- Да, это Лэнсмеръ; если я не ошибаюсь, такъ ты намѣренъ остановиться въ немъ?
   Леонардъ утвердительно кивнулъ головой и продолжалъ итти своей дорогой.
   -- Если вы знакомы, сэръ, съ этимъ городомъ, сказалъ онъ, замѣтивъ, что незнакомецъ провожаетъ его: -- то будьте такъ добры, скажите, гдѣ живетъ мистеръ Эвенель.
   -- Я могу провести тебя полями: это много сократитъ дорогу и приведетъ къ самому дому.
   -- Вы очень добры, сэръ; но вѣдь это для васъ будетъ совсѣмъ не по дорогѣ.
   -- О, нѣтъ, напротивъ, я самъ иду въ ту сторону. Значитъ ты пожаловалъ сюда къ мистеру Эвенелю? Это очень добрый старый джентльменъ.
   -- Я всегда то же слыхалъ о немъ; а мистриссъ Эвенель....
   -- Превосходнѣйшая женщина, подхватилъ Ричардъ.-- Спроси кого хочешъ; впрочемъ, мнѣ и самому очень хорошо знакомо это семейство.
   -- Зачѣмъ же спрашивать, сэръ! я совершенно вѣрю вамъ.
   -- У нихъ есть сынъ; но теперь онъ, кажется, въ Америкѣ... не правда ли?
   -- Точно такъ, сэръ.
   "Значитъ мистеръ Дэль сдержалъ слово: не выдалъ меня" сказалъ Ричардъ про себя.
   -- Не можете ли вы сказать мнѣ что нибудь объ этомъ сынѣ? спросилъ Леонардъ: -- мнѣ бы очень было пріятно услышать о немъ.
   -- Почему это такъ, молодой человѣкъ? быть можетъ, его уже повѣсили.
   -- Повѣсили!
   -- Мудренаго нѣтъ ничего: говорятъ, что это былъ не человѣкъ, а бѣшеная собака.
   -- Значитъ вамъ сказали чистую ложь, сказалъ Леонардъ, раскраснѣвшись.
   -- Право, какъ бѣшеная собака: его родители рады-радешеньки, что сбыли его съ рукъ, протурили его въ Америку. Говорятъ, будто бы онъ составилъ тамъ большой капиталъ; если это правда, то тѣмъ болѣе не заслуживаетъ онъ похвалы, потому что совершенно позабылъ своихъ родственниковъ.
   -- Сэръ, сказалъ Леонардъ: -- теперь я утвердительно могу сказать вамъ, что въ этомъ отношеніи васъ обманули. Я знаю самъ, что онъ былъ весьма великодушенъ къ одной родственницѣ, которая менѣе другихъ имѣетъ права на его пособіе, и я слышалъ, что имя его всегда произносится этой родственницей не иначе, какъ съ любовью и похвалою.
   Ричардъ немедленно началъ насвистывать американскую пѣсню и прошелъ нѣсколько шаговъ, не сказавъ ни слова. Послѣ этого онъ выразилъ легкое извиненіе за свой нелѣпый отзывъ и, обычнымъ своимъ смѣлымъ и вкрадчивымъ разговоромъ, старался что-нибудь выпытать изъ души своего спутника. Очевидно было, что онъ пораженъ былъ чистотою и опредѣлительностію выраженія Леонарда. Онъ не разъ выражалъ свое изумленіе и смотрѣлъ ему въ лицо внимательно и съ удовольствіемъ. На Леонардѣ надѣто было новое платье, которымъ снабдили его Риккабокка и его жена. Покрой этого платья какъ нельзя болѣе шелъ бы къ молодому провинціальному лавочнику въ хорошихъ обстоятельствахъ; но такъ какъ Леонардъ вовсе не думалъ о своемъ платьѣ, то непринужденныя его движенія обнаруживали въ немъ настоящаго джентльмена.
   Въ это время они вступили на поля. Леонардъ остановился передъ небольшимъ участкомъ земли, засѣяннымъ рожью.
   -- Мнѣ кажется, это поле гораздо бы лучше было оставить подъ траву: оно такъ близко къ городу, сказалъ онъ.
   -- Безъ всякаго сомнѣнія, отвѣчалъ Ричардъ: -- но надобно сказать, что здѣшній народъ во всемъ назади. Видишь ли ты вонъ этотъ большой паркъ, вонъ что тамъ, на другой сторонѣ дороги? Мнѣ кажется, то мѣсто болѣе удобно для посѣва, а не для травы; но тогда что же сталось бы съ оленями милорда? Эти милорды совсѣмъ не обращаютъ вниманія на агрономію.
   -- Однако, вѣдь не вашъ же милордъ засѣялъ это поле рожью? сказалъ Леонардъ, съ улыбкой.
   -- Что же ты заключаешь изъ этого?
   -- То, что каждый человѣкъ долженъ заботиться о своей собственной землѣ, сказалъ Леонардъ съ быстротою, которую онъ усвоилъ отъ доктора Риккабокка.
   -- Ты, я вижу, малый умный, сказалъ Ричардъ: -- когда нибудь мы поговоримъ объ этомъ предметѣ подробнѣе.
   Домъ мистера Эвенеля былъ уже передъ глазами.
   -- Ты можешь пройти теперь въ небольшую калиточку въ заборѣ, сказалъ Ричардъ.-- Пройди черезъ садъ, заверни за уголъ дома, и вонъ подлѣ того остриженнаго дуба ты очутишься у самого крыльца. Что съ тобой? неужели ты боишься итти туда?
   -- Я здѣсь совершенно чужой человѣкъ.
   -- Въ такомъ случаѣ, не хочешь ли, я провожу тебя? Я вѣдь сказалъ, что знаю этихъ стариковъ.
   -- О, нѣтъ, сэръ, благодарю васъ; мнѣ кажется, будетъ лучше, если я встрѣчусь съ ними безъ постороннихъ.
   -- Въ такомъ случаѣ, иди; да нѣтъ! постой на минуту: вотъ что я скажу тебѣ молодой человѣкъ: обращеніе мистриссъ Эвенель довольно холодно,-- только ты старайся не замѣчать этого.
   Леонардъ поблагодарилъ добродушнаго незнакомца, перешелъ черезъ поле, вошелъ въ калитку и на минуту остановился подъ тѣнью стараго дуплистаго дуба. Грачи возвращались къ своимъ гнѣздамъ. При видѣ человѣческой фигуры подъ деревомъ, они вспорхнули и, витая въ воздухѣ, слѣдили за ней издали. Изъ глубины вѣтвей молодыя дѣти ихъ кричали громко и пронзительно.
  

ГЛАВА XXXIV.

   Молодой человѣкъ вошелъ въ чистую, свѣтлую парадную гостиную.
   -- Здравствуйте! сказала мистриссъ Эвенель, весьма сухо.
   -- Здравствуйте, джентльменъ! вскричалъ бѣдный Джонъ.
   -- Это твой внукъ, Леонардъ Ферфильдъ, сказала мистриссъ Эвенель.
   Но, несмотря на это, Джонъ поднялся со стула; колѣни его дрожали; онъ пристально посмотрѣлъ въ лицо Леонарда и потомъ, склонивъ голову на грудь, горько заплакалъ.
   -- Это Нора! говорилъ онъ сквозь слезы: -- Нора! глаза Норы! И онъ щуритъ эти глаза точно какъ Нора!
   Мистриссъ Эвенель плавно подошла къ Леонарду и отвела его въ сторону.
   -- Онъ очень слабъ, прошептала она:-- твое прибытіе сильно растрогало его... Пойдемъ со мной: я покажу тебѣ твою комнату.
   Леопардъ поднялся за ней по лѣстницѣ и вошелъ въ комнату, чисто и даже изящно убранную. Коверъ и занавѣси, впрочемъ, полиняли отъ солнца; рисунокъ на нихъ былъ старинный. Вся комната имѣла видъ, по которому слѣдовало заключить, что она долго оставалась незанятою.
   При входѣ вх нее, мистриссъ Эвенель опустилась на первый стулъ.
   Леонардъ, съ нѣжностію, обвилъ руками станъ ея.
   -- Простите меня, дорогая бабушка: мнѣ кажется, я сильно обезпокоилъ васъ.
   Мистриссъ Эвенель быстро освободилась отъ объятій юноши. Выраженіе лица ея измѣнилось; казалось, что всѣ нервы ея приведены были въ движеніе. Положивъ руки на густыя кудри Леонарда, она съ чувствомъ произнесла:
   -- Да благословитъ тебя Богъ, внукъ мой!
   И вмѣстѣ съ этимъ оставила комнату.
   Леонардъ опустилъ на полъ свой чемоданчикъ и внимательно осмотрѣлся кругомъ. Казалось, что комната была занимаема прежде женщиной. На маленькомъ комодѣ стояла рабочая шкатулка; надъ комодомъ находилось нѣсколько полочекъ для книгъ, подвѣшенныхъ на лентахъ, нѣкогда голубого, но теперь неопредѣленнаго цвѣта. При каждой полочкѣ, на тѣхъ мѣстахъ, гдѣ проходили ленты, придѣланы были бантики и толковыя кисточки -- вкусъ женщины, или, вѣрнѣе, дѣвицы, которая старается придать особенную прелесть самымъ обыкновеннымъ окружающимъ ее предметамъ. По привычкѣ, можно сказать, механической, свойственной всѣмъ учащимся, Леонардъ взялъ съ полки нѣсколько книгъ. Это были: Спенсера "Прекрасная Царица"; сочиненія Расина на французскомъ и Тассо на итальянскомъ языкѣ. На заглавномъ листѣ каждаго тома находилась надпись "Леонора", сдѣланная знакомымъ Леонарду почеркомъ. Леонардъ поцаловалъ книги и положилъ ихъ на мѣсто съ чувствомъ, исполненнымъ нѣжности.
   Леонардъ не пробылъ въ своей комнатѣ и четверти часа, когда въ дверь постучалась служанка и пригласила его къ чаю.
   Бѣдный Джонъ успокоился и даже сдѣлался веселѣе; мистриссъ Эвенель сидѣла подлѣ него и въ своихъ рукахъ держала его руку. Джонъ безпрестанно спрашивалъ о сестрѣ своей Джэнъ; не ожидая отвѣта на свои вопросы. Потомъ онъ разговорился о сквайрѣ, котораго поминутно смѣшивалъ съ Одлеемъ Эджертономъ, говорилъ много о выборахъ и партіи "синихъ" и выражалъ надежду, что Леонардъ современемъ самъ будетъ приверженцемъ этой партіи и ея вѣрнымъ защитникомъ. Наконецъ онъ занялся чаемъ и за этимъ занятіемъ не произносилъ ни слова.
   Мистриссъ Эвенель говорила очень мало, но отъ времени до времени бросала на Леонарда взгляды, и при каждомъ изъ этихъ взглядовъ лицо ея судорожно искажалось.
   Вскорѣ послѣ девяти часовъ мисстриссъ Эвенель зажгла свѣчу и, вручивъ ее Леонарду, сказала:
   -- Ты, вѣроятно, усталъ; комнату свою знаешь. Спокойной ночи.
   Леонардъ взялъ свѣчу и, по обыкновенію, постоянно соблюдаемому дома, поцаловалъ щоку бабушки. Потомъ онъ взялъ за руку дѣда и также поцаловалъ его. Старикъ уже дремалъ и сквозь сонъ пробормоталъ: "это Нора!"
   Прошло полчаса послѣ того, какъ Леонардъ удалился въ свою комнату, когда въ гостиную тихо вошелъ Ричардъ Эвенель и присоединился къ бесѣдѣ своихъ родителей.
   -- Ну, что, матушка? спросилъ онъ.
   -- Ничего, Ричардъ вѣдь ты видѣлъ его?
   -- И полюбилъ его. Знаете ли, у него глаза совершенно какъ у Норы? его глаза гораздо больше имѣютъ этого сходства, нежели глаза сестры Джэнъ.
   -- Да; я сама скажу, что онъ гораздо лучше сестры Джэнъ и больше всѣхъ васъ похожъ на отца. Въ свое время Джонъ былъ красавецъ. Такъ тебѣ понравился этотъ мальчикъ? значитъ ты возьмешь его къ себѣ?
   -- Непремѣнно. Потрудитесь сказать ему завтра, что онъ поѣдетъ къ джентльмену, который будетъ ему другомъ, и больше ни слова. Почтовая карета будетъ у дверей сейчасъ послѣ завтрака. Пусть онъ садится въ нее и отправляется, а я буду поджидать его за городомъ. Какую комнату вы отвели ему?
   -- Ту, которую ты не хотѣлъ взять.
   -- Комнату, въ которой спала Нора? О, нѣтъ! Я не могъ сомкнуть въ ней глаза на одну секунду. Сколько чарующей прелести было въ этой дѣвушкѣ! и какъ мы всѣ любили ее! Да и стоило любить ее: она была такъ прекрасна и такъ добра... слишкомъ добра, чтобы жить ей въ этомъ мірѣ.
   -- Никого изъ насъ нельзя назвать слишкомъ добрымъ, сказала мистриссъ Эвенель, весьма сурово: -- и прошу тебя въ другой разъ не выражаться подобнымъ образомъ. Спокойной ночи. Мнѣ пора уложить въ постель твоего бѣднаго отца.
   На другое утро, когда Леонардъ проснулся, глаза его остановились на лицѣ мистриссъ Эвенель, склонившейся надъ его подушкой. Но прошло много времени, прежде чѣмъ онъ узналъ это лицо: до такой степени измѣнилось его выраженіе; въ немъ столько было чувства нѣжнаго, материнскаго, что лицо его родной матери не казалось ему такимъ привлекательнымъ.
   -- Ахъ это вы, бабушка! произнесъ онъ, приподнявшись и въ то же время обвивъ руками ея шею.
   На этотъ разъ мистриссъ Эвенель не отрывалась отъ объятій внука; напротивъ того, она сама крѣпко прижала его къ груди своей и нѣсколько разъ горячо поцаловала. Наконецъ она вдругъ прекратила свои ласки и стала ходить по комнатѣ, крѣпко сжимая себѣ руки. Когда она остановилась, лицо ея приняло свою обычную суровость и холодность.
   -- Время вставать, Леонардъ, сказала она.-- Сегодня ты уѣдешь отъ насъ. Одинъ джентльменъ обѣщался взять тебя подъ свое покровительство и сдѣлать для тебя болѣе, чѣмъ можемъ сдѣлать мы. Карета скоро явится къ дверямъ: поторопись, мой другъ.
   Джонъ не являлся къ завтраку. Бабушка сказала, что онъ просыпается поздно, и что его не должно безпокоить.
   Едва только кончился завтракъ, какъ къ дверямъ дома подъѣхала карета.
   -- Пожалуста, Леонардъ, не заставляй ждать себя: джентльменъ, съ которымъ ты поѣдешь, человѣкъ весьма пунктуальный.
   -- Но вѣдь онъ еще не пріѣхалъ.
   -- И не пріѣдетъ: онъ отправился впередъ пѣшкомъ и будетъ ждать тебя за городомъ.
   -- Скажите, бабушка, какъ его зовутъ, и почему онъ такъ заботится обо мнѣ.
   -- Онъ самъ тебѣ скажетъ объ этомъ. Ну, готовъ?
   -- Готовъ. Но, бабушка, вы благословите меня? Я васъ люблю уже какъ мать.
   -- Благословляю тебя, внукъ мой, твердо сказала мистриссъ Эвенель.-- Будь честенъ и добръ и берегись перваго необдуманнаго и ложнаго шага.
   Вмѣстѣ съ этимъ она судорожно сжала ему руку и проводила его въ уличную дверь.
   Извощикъ щелкнулъ бичемъ, и карета покатилась. Леонардъ высунулся изъ окна, чтобы въ послѣдній разъ взглянуть на бабушку. Но вѣтви стриженаго дуба и его сучковатый стволъ скрыли ее отъ его взора. Онъ смотрѣлъ по направленію къ дому Эвенелей до поворота на большую дорогу и ничего больше не видалъ, кромѣ печальнаго дерева.
  

ГЛАВА XXXV.

   -- Постой! вскричалъ кто-то, и, къ удивленію Леонарда, незнакомецъ, который разговаривалъ съ нимъ въ предшествующій вечеръ, вошелъ въ карету.
   -- А! сказалъ Ричардъ: -- вы, вѣрно, не ожидали встрѣтить здѣсь такого сорта людей, какъ я? Впрочемъ, успокойтесь.
   И съ этими словами Ричардъ вынулъ изъ кармана книгу, облокотился на спинку своего мѣста и началъ читать.
   Леонардъ бросалъ украдкою взоры на оживленное, нѣсколько суровое, но вмѣстѣ съ тѣмъ прекрасное лицо своего спутника и болѣе и болѣе находилъ въ немъ сходства съ бѣднымъ Джономъ, на физіономіи котораго, несмотря на его старость и немощь, оставались еще слѣды замѣчательной красоты. И помощію той быстрой послѣдовательности въ идеяхъ, которую сообщаютъ уму занятія математикою, молодой человѣкъ тотчасъ же предположилъ, что онъ видитъ передъ собою своего дядю Ричарда. Впрочемъ, онъ былъ такъ скроменъ, что представилъ джентльмену самому избрать время для объясненій, а между тѣмъ продолжалъ обдумывать въ молчаніи новость своего положенія. Мистеръ Ричардъ читалъ чрезвычайно быстро, иногда разрѣзывая листы въ книгѣ перочиннымъ ножомъ, иногда разрывая ихъ указательнымъ пальцемъ, иногда пропуская цѣлыя страницы. Такъ онъ пробѣжалъ весь томъ, положилъ его въ сторону, закурилъ сигару и началъ говорить.
   Онъ сдѣлалъ много вопросовъ Леонарду относительно его воспитанія, и именно относительно средствъ, помощію которыхъ онъ образовался, а Леонардъ, все болѣе убѣждаясь, что онъ говоритъ съ родственникомъ, отвѣчалъ откровенно.
   Ричардъ не находилъ страннымъ, что Леонардъ пріобрѣлъ такъ много свѣдѣній при самомъ поверхностномъ руководствѣ.
   Ричардъ Эвенель былъ также самъ своимъ воспитателемъ. Онъ жилъ слишкомъ долго съ нашими братьями-антиподами по ту сторону Атлантиды, чтобы не пріобрѣсти тамъ лихорадочной склонности къ чтенію. Но выборъ книгъ у него былъ совершенно другой, чѣмъ у Леонарда. Книги, которыя онъ читалъ, непремѣнно должны были быть новыми: читать старыя книги значило, по мнѣнію его, итти назадъ въ образованіи. Онъ воображалъ, что новыя книги непремѣнно должны содержать новыя идеи -- заблужденіе, свойственное большей части людей -- и нашъ счастливый аферистъ былъ истиннымъ порожденіемъ современности.
   Утомясь разговоромъ, онъ отдалъ книгу, которую читалъ, Леонарду, и, вынувъ бумажникъ и карандашъ, сталъ заниматься вычисленіями, касавшимися своихъ дѣлъ; послѣ этого онъ впалъ въ размышленія.
   Подъѣхавъ къ гостинницѣ, въ которой Ричардъ познакомился съ мистеромъ Дэлемъ, онъ нашелъ, что дилижансъ, въ которомъ онъ хотѣлъ продолжать свое путешествіе, совершенно полонъ. Ричардъ долженъ былъ такимъ образомъ ѣхать въ коляскѣ, не переставая ворчать на неудобства и погонять почтальона къ болѣе скорой ѣздѣ.
   -- Какая еще вялая эта страна, несмотря на все ея тщеславіе, сказалъ онъ: -- очень, очень вяла. Время -- тѣ же деньги; съ этимъ всѣ согласны въ Соединенныхъ Штатахъ, потому что тамъ большая часть людей занята дѣломъ и вполнѣ понимаетъ значеніе времени. Здѣсь же, напротивъ того, большая часть народонаселенія какъ будто хочетъ сказать: "время дано для наслажденія".
   Къ вечеру коляска подъѣхала къ заставѣ большого города, и Ричардъ дѣлался все нетерпѣливѣе. Изящество его манеръ совершенно исчезло: онъ выставилъ ноги изъ окна и величественно болталъ ими въ воздушномъ пространствѣ, разстегнулъ свой жилетъ, туже повязалъ галстухъ, готовясь съ достоинствомъ въѣхать въ свои владѣнія. Глядя на него, Леонардъ догадался, что они близки къ окончанію путешествія.
   Смиренные пѣшеходы, поглядывая на коляску, прикасались къ своимъ шляпамъ. Ричардъ отвѣчалъ на ихъ поклоны движеніемъ головы, болѣе снисходительнымъ, чѣмъ положительно любезнымъ. Коляска быстро повернула влѣво и остановилась передъ красивымъ домомъ, очень новымъ, очень опрятнымъ, украшеннымъ двумя дорическими колоннами подъ мраморъ и двумя воротами по сторонамъ.
   -- Эй! вскричалъ почтальонъ, пронзительно хлопнувъ бичомъ.
   Двое ребятъ играли передъ домомъ, и тутъ же сушилось бѣлье, развѣшенное по деревьямъ и веревкамъ вокругъ этого миловиднаго жилища.
   -- Негодные мальчишки опять тутъ играютъ! проворчалъ Дикъ.-- Старуха, должно быть, принялась за стирку. Вотъ я васъ, повѣсы!
   Вслѣдъ за этимъ монологомъ, смирная на видъ женщина выбѣжала изъ двери, поспѣшно схватила дѣтей, которыя, завидѣвъ коляску, сами бросились было прочь, отворила ворота и съ трепетомъ ожидала появленія гнѣвнаго лица, которое хозяинъ дома выставилъ въ это время изъ коляски.
   -- Говорилъ я или нѣтъ, сказалъ Дикъ: -- что я не хочу, чтобы эти оборванцы играли передъ моимъ домомъ? а?
   -- Простите, сэръ.
   -- Лучше и не оправдывайся. А говорилъ я или не говорилъ, чтобы не вѣшать бѣлья на мою сирень, и что если я еще замѣчу подобные безпорядки....
   -- Извините, сэръ.
   -- Ты должна убираться прочь отъ меня въ первую же субботу.... Ступай впередъ, почтальонъ!... Безпечность и непослушаніе этихъ людей оскорбляютъ человѣческое достоинство, проворчалъ Ричардъ, тономъ сильной мизантропіи.
   Коляска катилась все это время по ровной, усыпанной щебнемъ дорогѣ, среди полей, носящихъ на себѣ признаки самой старательной культуры. По свойственной Леонарду проницательности, привычный глазъ его тотчасъ открылъ тутъ плоды усилій опытнаго агронома. До тѣхъ поръ онъ смотрѣлъ на ферму сквайра, какъ на образцовое земледѣльческое учрежденіе, такъ какъ утонченный вкусъ Джакеймо былъ обращенъ на садоводство, а не на полевое хозяйство. Но ферма сквайра много теряла отъ примѣненія къ ней устарѣлыхъ системъ хозяйства и отъ желанія пустить пыль въ глаза или украсить мѣстность съ ущербомъ для собственныхъ выгодъ, чего уже не встрѣчается въ современныхъ образцовыхъ фермахъ. Тамъ были, напримѣръ, большія изгороди изъ кустарниковъ, которыя хотя и составляютъ одну изъ живописныхъ принадлежностей Старой Англіи, но значительно мѣшаютъ производительности земли; большія деревья, отѣняющія полевыя полосы и служащія убѣжищемъ для птицъ; зеленыя лужайки, разбросанныя по десятинамъ, и пригорки, поросшіе лѣсомъ, вдающіеся внутрь поля, подвергая его опустошительному вліянію кроликовъ и заслоняя солнечный свѣтъ. Все эти и подобные промахи въ хозяйствѣ фермера-джентльмена здравый смыслъ и мнѣніе Джакомо сдѣлали очень замѣтными для наблюдательности Леонарда. Подобныхъ ошибокъ не видно было во владѣніи Ричарда Эвенеля. Поле было раздѣлено на обширные участки, изгороди были подровнены и подрѣзаны до той лишь ширины, какая необходима для межниковъ. Ни одинъ колосъ не былъ закрытъ отъ живительнаго вліянія солнца, ни одинъ футъ удобной земли не лежалъ впустѣ; лѣсъ не росъ гдѣ ему вздумается; репейникъ не развѣвался безнаказанно по воздуху. Плантаціи были размѣщены не тамъ, гдѣ бы живописецъ указалъ имъ мѣсто, но именно тамъ, гдѣ фермеръ находилъ то удобнымъ, разсчитывая на степень склоненія земли, вліяніе вѣтра и т. д. Неужели во всемъ этомъ не было красоты? Здѣсь именно представлялась красота своего рода,-- красота вполнѣ понятная для опытнаго разсудка,-- красота пользы и барыша,-- красота, которая обѣщала неимовѣрно большой доходъ.
   И Леонардъ не могъ удержаться отъ крика удивленія, который пріятно пощекоталъ слухъ Ричарда Эвенеля.
   -- Это ваша ферма! сказалъ мальчикъ въ восторгѣ.
   -- Именно, отвѣчалъ Ричардъ, снова приходя въ веселое расположеніе духа.-- Если бы вы видѣли, что это была за земля, когда я купилъ ее! И послѣ этого насъ, новыхъ владѣльцевъ, не цѣнятъ здѣсь, считая за какихъ-то пришлецовъ.
   Коляска ѣхала теперь по прелестной рощѣ, и домъ все болѣе и болѣе выходилъ наружу,-- домъ съ портикомъ и службами, которыя маскировались сзади и не уничтожали впечатлѣнія цѣлаго.
   Ямщикъ сошелъ и позвонилъ въ колокольчикъ,
   -- Того и гляди, что они заставятъ меня дожидаться, сказалъ мистеръ Ричардъ, какъ будто повторяя извѣстную фразу Людовика XIV.
   Но это опасеніе не оправдалось: дверь отворилась, тучный лакей безъ ливреи, впрочемъ, явился встрѣтить своего господина и помочь ему выйти изъ коляски. На его лицѣ не было замѣтно радостной улыбки, но только услужливость и молчаливая почтительность.
   -- Гдѣ Джоржъ? отчего его не видно у дверей? спросилъ Ричардъ, вылѣзая изъ коляски и опираясь на протянутую руку лакея, такъ осторожно, какъ будто бы онъ страдалъ подагрою.
   Къ счастію, Джоржъ пришелъ вслѣдъ за тѣмъ, поспѣшно надѣвъ свою ливрею.
   -- Разберите вещи, вы оба, сказалъ Ричардъ, расплачиваясь съ ямщикомъ.
   Леонардъ стоялъ на дорогѣ, съ любопытствомъ разсматривая домъ.
   -- Не правда ли, прекрасное строеніе? чисто классическіе размѣры,-- не такъ ли? спросилъ Ричардъ.-- Завтра мы посмотримъ и мои заведенія.
   Потомъ онъ дружески взялъ Леонарда за руку и повелъ его въ домъ. Онъ показалъ ему залу, съ рѣзнымъ, краснаго дерева столикомъ для шляпъ, потомъ гостиную, объясняя всѣ ея достоинства; несмотря на лѣтнюю пору, гостиная казалась прохладною, какъ обыкновенно комнаты въ выстроенныхъ недавно домахъ, вновь оклеенныя обоями.
   Убранство было изящно и соотвѣтствовало привычкамъ богатаго негоціанта. Тутъ не было замѣтно излишнихъ претензій на барство, а потому не видно было и пошлости въ обстановкѣ комнатъ. Потомъ Ричардъ показалъ свою библіотеку, уставленную въ шкапахъ краснаго дерева, съ большими зеркальными стеклами, и избранныхъ авторовъ въ великолѣпныхъ переплетахъ.
   -- Мы, городскіе жители, болѣе пристрастны къ современнымъ авторамъ, чѣмъ наша престарѣлая родня, живущая по деревнямъ, которая очень уважаетъ и отжившихъ уже на землѣ и въ памяти молодого поколѣнія писателей, замѣтилъ хозяинъ.
   За тѣмъ онъ повелъ мальчика по лѣстницѣ вверхъ черезъ спальни, которыя были очень опрятны, уютны и со всѣми изысканными удобствами новѣйшаго времени; наконецъ, остановившись въ комнатѣ, предназначенной, по видимому, для одного Ленни, онъ сказалъ:
   -- А вотъ и твоя клѣтушка. Догадался ли ты наконецъ, кто я?
   -- Кто же, кромѣ дядюшки моего Ричарда можетъ быть такъ милостивъ ко мнѣ? отвѣчалъ Леонардъ.
   Этотъ комплиментъ не польстилъ Ричарду. Онъ остался недоволенъ и нѣсколько даже сконфузился. Онъ ожидалъ, что его примутъ по крайней мѣрѣ за лорда, забывая, что въ разговорахъ своихъ онъ готовъ былъ всегда съострить насчетъ лордовъ.
   -- Какъ! сказалъ онъ наконецъ, кусая себѣ губы: -- такъ по твоему я не похожъ на джентльмена? Пойдемъ же, и впередъ будь учтивѣе.
   Леонардъ, къ удивленію своему, замѣтилъ, что онъ сказалъ непріятное, и съ добродушіемъ, свойственнымъ неиспорченнымъ натурамъ, отвѣчалъ:
   -- Я судилъ по вашей любезности, сэръ, и вашему сходству съ моимъ дѣдомъ; иначе я никакъ бы не вообразилъ, что мы съ вами родня.
   -- Мм! отвѣчалъ Ричардъ.-- Ты можешь теперь умыть себѣ руки, а потомъ приходи внизъ обѣдать: минутъ черезъ десять ты услышишь сигнальный звонокъ. Вотъ здѣсь есть колокольчикъ: позвони, если тебѣ что понадобится.
   Съ этими словами Ричардъ повернулся и пошелъ по лѣстницѣ. Онъ заглянулъ въ столовую, полюбовался на серебряныя тарелки, стоявшія на полкахъ буфета, и на патентованныя ложки и вилки, лежавшія у приборовъ. Потомъ онъ подошелъ къ зеркалу, бывшему надъ каминомъ, и, желая видѣть всю свою фигуру, влѣзъ на стулъ. Онъ только что принялъ позу, которая, во мнѣніи его, была особенно величественна, когда вошелъ камердинеръ, который, какъ питомецъ Лондона, хотѣлъ тотчасъ же скрыться незамѣченнымъ, но Ричардъ увидѣлъ его въ зеркалѣ и покраснѣлъ до ушей.
   -- Джервисъ, сказалъ онъ кротко -- Джервисъ, не измѣнить ли мнѣ этихъ панталонъ?
   Кстати о панталонахъ. Мистеръ Ричардъ не забылъ снабдить своего племянника болѣе полнымъ и изящнымъ гардеробомъ, чѣмъ какой помѣщался въ шкапахъ Риккабокка. Въ городѣ находился очень хорошій портной, и платье мальчика было сшито прекрасно. Такимъ образомъ, по своему остроумному лицу, своимъ цвѣтущимъ щекамъ, которыя, несмотря на занятія науками и ночи, проведенныя безъ сна, удерживали смуглый румянецъ, наложенный деревенскимъ солнцемъ, Леонардъ Ферфильдъ могъ не уроня себя показаться подъ окномъ въ домѣ Гента. Ричардъ расхохотался, увидавъ въ первый разъ часы, которые бѣдный итальянецъ подарилъ Леонарду; но что всего лучше -- онъ не ограничился однимъ смѣхомъ, а далъ мальчику другіе часы, съ просьбою "спрятать его луковицу". Леонардъ былъ болѣе недоволенъ насмѣшкой надъ подаркомъ своего прежняго патрона, чѣмъ обрадованъ новымъ подаркомъ дяди. Но Ричардъ Эвенель не понималъ тонкостей чувства. Впрочемъ, въ нѣсколько дней Леонардъ совершенно примѣнился къ привычкамъ своего дяди. Нельзя сказать, чтобъ питомецъ деревни находилъ прямые недостатки въ образѣ мыслей и пріемахъ своего дяди; но бываютъ люди, воспитаніе которыхъ направлено такимъ образомъ, что къ какому бы сословію мы ни принадлежали, какое бы положеніе мы ни занимали въ свѣтѣ, мы замѣчаемъ дурную сторону этого воспитанія, и именно недостатокъ уваженія къ другимъ. Напримѣръ, сквайръ точно такъ же былъ грубъ подчасъ, какъ и Ричардъ Эвенель, но грубость сквайра не оскорбляла чувства приличія, а если сквайру случалось забыться, то онъ спѣшилъ потомъ поправить свою ошибку. Напротивъ того, мистеръ Ричардъ, былъ ли онъ въ духѣ, или не въ духѣ, имѣлъ способность всегда задѣвать одну изъ самыхъ чувствительныхъ струнъ вашего сердца, и это не отъ злости, но отъ недостатка въ его организмѣ подобныхъ же чувствительныхъ струнъ. Въ самомъ дѣлѣ, онъ былъ во многихъ отношеніяхъ прекрасный человѣкъ и полезный для общества гражданинъ. Но его достоинства нуждались въ болѣе нѣжномъ оттѣнкѣ, болѣе округленныхъ изгибахъ, которые составляютъ прелесть характера. Онъ былъ честенъ, но нѣсколько крутъ въ своихъ дѣйствія съ особенною зоркостію слѣдя за своими выводами. Онъ былъ справедливъ, но лишь на столько, на сколько того требуетъ сущность извѣстнаго дѣла. Онъ не любилъ оказывать снисхожденіе и не вносилъ въ понятіе о правотѣ никакой дозы мягкости и состраданія. Онъ былъ щедръ, но скорѣе отъ сознанія того, чѣмъ другіе были обязаны въ отношеніи къ нему, чѣмъ съ цѣлью доставить кому нибудь удовольствіе; онъ разумѣлъ щедрость капиталомъ, который долженъ приносить проценты. Онъ ожидалъ въ награду себѣ значительной благодарности и, обязавъ человѣка, думалъ, что онъ купилъ въ немъ невольника. Всякій, имѣющій избирательный голосъ, могъ смѣло обратиться къ нему съ просьбою о помощи и покровительствѣ; но зато горе тому избирателю, который замедлитъ выполнить всѣ наставленія мистера Эвенеля.
   Въ этомъ краю Ричардъ основался по возвращеніи изъ Америки, гдѣ онъ значительно разбогатѣлъ, сначала при помощи своего коммерческаго ума, а потомъ посредствомъ смѣлыхъ спекуляцій и умѣнья пользоваться обстоятельствами. Онъ пустилъ все свое состояніе въ обороты: вошелъ въ компанію пивоваровъ, вскорѣ скупилъ паи своихъ сообщниковъ, потомъ снялъ значительную хлѣбную мельницу. Тутъ онъ быстро разжился, купилъ имѣнье въ двѣсти-триста десятинъ земли, выстроилъ домъ и рѣшился насладиться жизнію и играть значительную роль въ обществѣ. Теперь онъ сдѣлался руководителемъ всего городка, и слова его при разговорѣ съ Одлеемъ Эджертономъ, что отъ него зависитъ доставить ему два голоса при выборѣ въ члены Парламента, были вовсе не пустымъ желаніемъ придать себѣ мнимую важность. Кромѣ того, предложеніе его, смотря съ его собственной точки зрѣнія, вовсе не было такъ предосудительно, какъ казалось государственному человѣку. Онъ получилъ особенное предубѣжденіе противъ двухъ засѣдающихъ членовъ,-- предубѣжденіе, свойственное человѣку съ умѣреннымъ образомъ мыслей въ политикѣ и могущему много потерять при перемѣнѣ обстоятельствъ: потому что мистеръ Слаппъ, дѣйствительный членъ, по уши завязшій въ долгахъ, былъ недоволенъ настоящимъ порядкомх вещей и желалъ перемѣнъ какихъ бы то ни было,-- другой же, мистеръ Слики, представитель дворянскаго сословія, получавшій по пяти тысячъ фунтовъ въ видѣ дивиденда на свои капиталы, особенно склоненъ былъ къ нейтральному положенію въ дѣлѣ выборовъ и смотрѣлъ на свой голосъ, какъ на средство поддержать равновѣсіе партій, необходимое для вещественнаго благосостоянія своей особы.
   Ричардъ Эвенель, не обращая большого вниманія на этихъ обоихъ джентльменовъ и не чувствуя особеннаго влеченія къ вигамъ съ тѣхъ поръ, какъ представителями виговъ явились лорды, смотрѣлъ съ особеннымъ удовольствіемъ на Одлея Эджертона, умѣреннаго поборника коммерческимъ выгодъ. Но, даруя Одлею и его сотоварищамъ выгоду своего вліянія, онъ считалъ себя совершенно вправѣ, положа руку на сердце, извлечь qui pro quo изъ дѣйствій своихъ къ возвышенію сэра Ричарда, какъ говорилъ онъ обыкновенно. Этотъ достойный гражданинъ чувствовалъ къ аристократіи какое-то тайное, невольное влеченіе. Общество Скрюстоуна, подобно другимъ провинціальнымъ городамъ, состояло изъ двухъ сословіи: коммерческаго и исключительнаго. Подъ послѣднимъ разрядомъ разумѣлись люди, жившіе отдѣльно вокругъ развалинъ древняго аббатства. Они восхищались былыми судьбами этого зданія, связанными съ генеалогіями ихъ собственныхъ фамилій, и усматривали тѣ же развалины въ своихъ финансовыхъ бюджетахъ. Тутъ были вдовы окружныхъ бароновъ, миленькія, но уже зрѣлыя дѣвицы, отставные офицеры, сынки богатыхъ сквайровъ, оставшіеся холостяками,-- однимъ словомъ, достойная, блестящая аристократія, которая думала о себѣ болѣе, чѣмъ Гауэры, Говарды, Куртнеи и Сеймуры, взятые вмѣстѣ. Давно еще пробудилось въ Ричардѣ Эвенелѣ желаніе попасть въ этотъ кругъ, и онъ отчасти успѣвалъ въ своемъ намѣреніи. Много обстоятельствъ содѣйствовали тому. Во первыхъ, онъ былъ не женатъ и хорошъ собою, а въ этомъ кругу нашлось нѣсколько особъ прекраснаго пола съ свободнымъ сердцемъ. Во вторыхъ, онъ былъ единственный обыватель Скрюстоуна, державшій хорошаго повара, дававшій обѣды,-- и отставные служаки осаждали его домъ во уваженіе его славной дичины. Въ третьихъ -- и это главное -- всѣ они ненавидѣли засѣдающихъ членовъ, а извѣстно, что единодушіе въ политикѣ составитъ изъ обломковъ хрусталя или фарфора болѣе стройное цѣлое, чѣмъ лучшій алмазный цементъ при недостаткѣ согласія. Ричардъ Эвенель умѣлъ внушить своимъ согражданамъ особенное уваженіе къ своей особѣ; онъ болѣе и болѣе убѣждался, что отъ магнитическаго вліянія серебряныхъ пенни и золотыхъ монетъ въ семь шиллинговъ онъ получилъ неоспоримую способность выдѣляться изъ толпы. Ему сильно хотѣлось взять жену изъ высшаго круга, но всѣ дѣвицы и вдовы, встрѣчавшіяся ему, не были для него довольно знатны и благовоспитанны. Любимою мечтою его было представлять себѣ, что жену его станутъ нѣкогда величать милэди, и что при оффиціальныхъ торжествахъ, вслѣдъ за воззваніемъ: "сэръ Ричардъ!", онъ пойдетъ впереди самого полковника Помплея. Впрочемъ, несмотря на совершенную безуспѣшность своихъ дипломатическихъ сношеній съ мистеромъ Эджертономъ, къ которому онъ питалъ довольно живое чувство негодованія, онъ не жертвовалъ, какъ поступили бы многіе другіе, своими политическими убѣжденіями дѣлу личнаго самолюбія. Но такъ какъ все-таки Одлей Эджертонъ благосклонно принялъ городскую депутацію и заготовилъ биль въ ея видахъ, то значеніе Эвенеля и понятіе о дѣйствіяхъ Парламента чрезвычайно возвысились въ мнѣніи гражданъ Скрюстоуна. Чтобы должнымъ образомъ опредѣлить достоинства Ричарда Эвенеля, въ сравненіи съ его недостатками, нужно принять въ разсчетъ, что онъ сдѣлалъ для пользы города. Его дѣятельность, его быстрое соображеніе общественныхъ выгодъ, поддерживаемое большими денежными средствами и характеромъ смѣлымъ, предпріимчивымъ и повелительнымъ, распространили въ городѣ цивилизацію съ быстротою и силою паровой машины.
   Если городъ былъ хорошо вымощенъ и хорошо освѣщенъ, если полъ-дюжина грязныхъ переулковъ превратились въ красивую улицу, если онъ не нуждался уже болѣе въ колодцахъ и резервуарахъ, если нищенство было уменьшено на двѣ-трети, то все это должно приписать запасу новой живой крови, которую Ричардъ Эвенель влилъ въ одряхлѣвшіе члены своихъ согражданъ. Примѣръ сдѣлался заразительнымъ. "Когда я пріѣхалъ въ городъ, здѣсь не было ни одного окна съ зеркальными стеклами -- говорилъ Ричардъ Эвенель -- а теперь посмотрите-ка на Гей-Стритъ!" Онъ пріобрѣлъ совершенный кредитъ, нашелъ тотчасъ же подражателей, и хотя собственныя его занятія не требовали зеркальныхъ стеколъ въ домѣ, онъ возбудилъ духъ предпріимчивости, который велъ къ украшенію города.
   Мистеръ Эвенель представилъ Леонарда своимъ друзьямъ не прежде, какъ черезъ недѣлю. Онъ внушилъ ему, что надо стараться отвыкать отъ деревенскихъ понятій и пріемовъ. На большомъ обѣдѣ, данномъ дядею, племянникъ былъ оффиціально представленъ; но, къ совершенному прискорбію и замѣшательству своего покровителя, онъ не произнесъ во все продолженіе торжества ни слова. Да и какъ онъ могъ раскрыть ротъ, когда миссъ Клэрина Маубрей говорила за четверыхъ, а именитый полковникъ Помплей все-еще недосказалъ своей безконечной исторіи объ осадѣ Серингапатама?
  

ГЛАВА XXXVI.

   Пока Леонардъ привыкаетъ постепенно къ блеску, его окружающему, и со вздохомъ вспоминаетъ о хижинѣ своей матери и серебристомъ фонтанѣ въ цвѣтникѣ итальянца, мы перенесемся съ тобою, читатель, въ столицу и встанемъ посреди веселой толпы, расхаживающей по пыльнымъ дорогамъ или отдыхающей въ тѣни деревьевъ Гейдъ-Парка. Теперь самая лучшая пора сезона; но короткій день модной лондонской жизни, начинающійся съ двухъ часовъ пополудни, приближается къ концу. Группы въ Роттенъ-Роу начинаютъ густѣть. Возлѣ статуи Ахиллеса и вдалекѣ отъ прочихъ зрителей, какой-то джентльменъ, заложивъ одну руку за жилетъ, а другою облокотясь на палку, задумчиво смотритъ на непрерывную вереницу кавалькадъ и экипажей. Этотъ человѣкъ еще въ веснѣ своей жизни, порѣ, когда всякій болѣе или менѣе общителенъ, когда знакомства юности развиваются въ дружбу, когда всѣ лица, высоко поставленныя судьбою, оказываютъ такое сильное вліяніе на измѣнчивую поверхность общества. Но, несмотря на то, что, когда его сверстники были еще мальчиками въ коллегіяхъ, этотъ человѣкъ росъ посреди представителей высшаго общества, несмотря на то, что онъ обладалъ всѣми качествами, дарованными ему природою и обстоятельствами, для того, чтобы навсегда удержать на себѣ свѣтскій лоскъ или замѣнить его болѣе существенной репутаціей, онъ стоялъ теперь какъ чужой въ этой толпѣ своихъ соотечественниковъ.
   Красавицы проходили мимо въ изящныхъ туалетахъ, государственные люди спѣшили въ сенатъ, дэнди стремились въ клубы,-- между тѣмъ не замѣтно было ни одного взгляда, ни одного привѣтствія, ни одной улыбки, которые бы говорили одинокому зрителю: "пойдемъ съ нами: ты принадлежишь къ нашему кругу." Отъ времени до времени какой нибудь франтъ среднихъ лѣтъ, пройдя мимо нашего наблюдателя, оборачивался, чтобы посмотрѣть назадъ; но второй взглядъ, видно, уничтожалъ ошибку перваго, и франтъ въ молчаніи продолжалъ свой путь.
   -- Клянусь моими предками, сказалъ незнакомецъ самому себѣ: -- теперь я понимаю, что долженъ почувствовать умершій человѣкъ, если его вызвать къ жизни и показать ему живущихъ.
   Время проходитъ; вечерній сумракъ быстро опускается на землю. Нашъ странникъ остается одинъ въ паркѣ.
   Онъ начинаетъ дышать свободнѣе, замѣчая, что дорожки пустѣютъ.
   -- Теперь въ атмосферѣ довольно кислорода, сказалъ онъ громко:-- и я могу пройтись, не задыхаясь этими густыми испареніями толпы. О, химики! какъ вы ошибаетесь! Вы говорите намъ, что толпа заражаетъ воздухъ, но не угадываете, почему именно. Не легкія заражаютъ нашу стихію, а испаренія отъ злыхъ сердецъ. Когда какой нибудь завитой и раздушенный господинъ дышетъ на меня, я чувствую, какъ развивается во мнѣ зародышъ страданій. Allons, другъ мой, Неронъ! походимъ теперь и мы съ тобою.
   Онъ дотронулся своею тростью до большой ныофаундлэндской собаки, которая лежала протянувшись у его ногъ; и оба друга тихонько стали подвигаться по сумрачнымъ аллеямъ. Наконецъ незнакомецъ остановился и опустился на скамью, бывшую подъ деревомъ.
   -- Половина осьмого, сказалъ онъ, посмотрѣвъ на часы: -- можно выкурить сигару, не оскорбляя ни чьего обонянія.
   Онъ вынулъ свою сигарочницу, зажегъ спичку и, снова облокотясь на спинку лавки, задумчиво глядѣлъ на струи дыма, которыя носились по воздуху, постепенно блѣднѣя и расплываясь.
   -- На нашемъ свѣтѣ, Неронъ, сказалъ онъ, обращаясь къ собакѣ:-- нѣтъ болѣе условной вещи, какъ независимость человѣка, которою онъ такъ хвастается. Я, напримѣръ, свободный англичанинъ, гражданинъ міра, не смѣю курить въ паркѣ сигару въ половинѣ шестого, когда публика здѣсь, точно такъ же, какъ не смѣю опустить руку въ карманъ лорда-канцлера. Законъ не запрещаетъ мнѣ курить, Неронъ; но то, что позволительно въ половинѣ осьмого, составляетъ преступленіе въ половинѣ шестого. О, Неронъ, Неронъ, счастливая собака! никакой предразсудокъ не заставитъ твоего хвоста сдѣлать лишнее движеніе Твой инстинктъ замѣняетъ для тебя разумъ. Ты былъ бы совершенно счастливъ, если бы въ минуту грусти могъ развлекаться сигарой. Попробуй, Неронъ,-- попробуй, мой неизбалованный другъ!
   И, отдѣлясь отъ спинки скамьи, онъ хотѣлъ вставить янтарь мундштука въ зубы собакѣ.
   Когда онъ этимъ занимался съ невозмутимою важностію, двѣ особы подошли къ этому же мѣсту. Одна изъ нихъ былъ слабый и больной на видъ старикъ. Его истертый сюртукъ былъ застегнутъ до верху и ложился складками на его впалой груди. Другая -- была дѣвушка лѣтъ четырнадцати, на руку которой старикъ тяжело опирался. Щоки ея были блѣдны; на лицѣ ея выражалось безропотное страданіе, до такой степени глубокое, что казалось, что она не знала радости даже и въ дѣтствѣ.
   -- Отдохните здѣсь, папа, сказала дѣвушка кротко.
   И она указала на скамью, не замѣчая сидѣвшаго на ней, который почти совершенно былъ заслоненъ спустившимися вѣтвями дерева.
   Старикъ сѣлъ, тяжело вздохнувъ, потомъ, увидавъ незнакомца, снялъ шляпу и сказалъ голосомъ, напоминавшимъ тонъ образованнаго общества:
   Извините, если я обезпокою васъ, сэръ.
   Незнакомецъ приподнялъ голову и, замѣтивъ, что дѣвица стоитъ, всталъ, какъ будто предлагая ей мѣсто на лавкѣ.
   Но дѣвушка не замѣчала его.
   Она смотрѣла на отца и заботливо вытирала ему лобъ маленькимъ платкокъ, который сняла у себя съ шеи.
   Неронъ, довольный, что отдѣлался отъ сигары, началъ дѣлать прыжки и лансады, какъ будто вознаграждая себя за выдержанное испытаніе, и теперь, возвратясь къ скамьѣ съ удивленнымъ взоромъ, онъ сталъ обнюхивать сосѣдей своего барина.
   -- Поди сюда, сэръ, сказалъ баринъ, обращаясь къ собакѣ.-- Не бойтесь его, продолжалъ онъ, ободряя дѣвицу.
   Но дѣвушка, неслушавшая его въ эту минуту, вскричала вдругъ, болѣе тревожнымъ, чѣмъ испуганнымъ голосомъ:
   -- Онъ упалъ въ обморокъ! Батюшка! батюшка!
   Незнакомецъ оттолкнулъ собаку, которая была у него на пути, и поспѣшилъ развязать галстухъ у бѣднаго страдальца.
   Въ это время луна выплыла изъ за облака, и свѣтъ ея упалъ ма изнеможенное лицо старика.
   "Лицо это какъ будто памятно мнѣ, хотя очень измѣнилось", подумалъ незнакомецъ.
   И потомъ, наклонясь къ дѣвушкѣ, которая упала на колѣни и терла руки своему отцу, онъ спросилъ:
   -- Какъ зовутъ вашего батюшку, дитя мое?
   Дѣвушка была слишкомъ занята въ эту минуту, чтобы услыхать вопросъ.
   Незнакомецъ положилъ ей на плечо руку и повторилъ свои слова.
   -- Дигби, отвѣчала дѣвушка, отрывисто.
   Въ это время чувства стали возвращаться къ отцу ея. Черезъ нѣсколько минутъ онъ былъ уже въ состояніи выразить незнакомцу свою благодарность. Но послѣдній взялъ его руку и сказалъ дрожащимъ и нѣжнымъ голосомъ:
   -- Возможно ли, я опять вижу своего сослуживца? Эльджернонъ Дигби, я не забылъ васъ; но, кажется, Англія васъ забыла.
   Чахоточный румянецъ покрылъ щоки стараго солдата, и онъ отвѣчалъ незнакомцу, смотря въ сторону:
   -- Мое имя Дигби, это правда, сэръ; но я не думаю, чтобы мы когда нибудь встрѣчались. Пойдемъ, Геленъ: теперь мнѣ лучше,-- пойдемъ домой.
   -- Поиграйте, займитесь съ этой собакой, дитя мое, сказалъ незнакомецъ: -- а мнѣ надо переговорить съ вашимъ батюшкой.
   Дѣвушка съ покорнымъ видомъ сдѣлала знакъ согласія и отошла; но она не играла съ собакой.
   -- Видно, мнѣ нужно рекомендоваться вамъ формально, сказалъ незнакомецъ.-- Мы были съ вами въ одномъ полку, и имя мое л'Эстренджъ.
   -- Ахъ, милордъ, сказалъ солдатъ, вставая: -- простите меня.
   -- Меня, кажется, не называли милордомъ за нашимъ походнымъ котломъ. Разскажите мнѣ, что случилось съ вами съ тѣхъ поръ, какъ мы не видались? вы на половинномъ жалованьѣ?
   Мистеръ Дигби печально опустилъ голову.
   -- Дигби, старый товарищъ, не можете ли вы мнѣ одолжить взаймы сто фунтовъ? сказалъ лордъ л'Эстренджъ, трепля бывшаго воина по плечу.-- Что, у васъ не найдется такой суммы? Тѣмъ лучше: значитъ я могу ссудить ее вамъ.
   Мистеръ Дигби залился слезами.
   Лордъ л'Эстренджъ какъ будто не замѣтивъ этого.
   -- Мы были оба нѣкогда чудаками, сказалъ онъ: -- и я съ удовольствіемъ припоминаю, какъ часто занималъ у васъ деньги.
   -- У меня! Ахъ, лордъ л'Эстренджъ!
   -- Съ тѣхъ поръ вы женились и, вѣрно, перемѣнились. Разскажете мнѣ все по порядку, мои старый другъ.
   Мистеръ Дигби, который между тѣмъ успѣлъ окончательно придти въ себя и успокоить свои потрясенные нервы, всталъ и произнесъ спокойнымъ голосомъ:
   -- Милордъ, безполезно говорить обо мнѣ, точно такъ же, какъ и помогать мнѣ. Я почти умирающій. Но вотъ дочь моя,-- моя единственная дочь (тутъ онъ остановился, потомъ продолжалъ поспѣшнѣе:) -- у меня есть родственники въ одномъ изъ отдаленныхъ графствъ, и если бы я могъ увидѣться съ ними, я увѣренъ, что они позаботились бы о дѣвушкѣ. Вотъ что въ теченіе нѣсколькихъ недѣль составляетъ предметъ моихъ надеждъ, моей мечты, моей молитвы. Я могу сдѣлать это путешествіе только при вашей помощи. Для себя я не стыдился же просить милостыни: буду ли стыдиться для нея?
   -- Дигби, сказалъ л'Эстренджъ, важнымъ тономъ: -- не говорите ни о смерти, ни о милостыни. Вы были ближе къ смерти, когда ядра свистали вокругъ васъ при Ватерлоо. Если солдатъ, встрѣтясь съ солдатомъ, говоритъ ему: другъ, твой кошелекъ! то это признакъ не нищенства, а товарищества, братства. Стыдиться! Клянусь памятью Велизарія, если бы я нуждался въ деньгахъ, то я всталъ бы гдѣ нибудь на перекресткѣ съ ватерлооскою медалью на груди и говорилъ бы всякому мимо идущему облизанному джентльмену, котораго я спасалъ отъ французскихъ сабель: вамъ стыдно, если я умираю съ голоду. Облокотитесь на меня, продолжалъ л'Эстренджъ, обращаясь къ старику: -- вамъ, видно, хочется домой; скажите, куда вамъ нужно итти?
   Бѣдный солдатъ показалъ на Оксфордъ-Стритъ и съ нерѣшительностію оперся на протянутую ему руку.
   -- А когда вы воротитесь отъ своихъ родственниковъ, вы повидаетесь со мной? Какъ! неужели вы въ раздумьи? Посѣтите же меня,-- навѣрно?
   -- Я увижусь съ вами.
   -- Честное слово?
   -- Честное слово, если только буду живъ.
   -- Теперь я стою у Нейтсбриджа, съ моимъ отцомъ; но вы всегда можете узнать мой адресъ: въ Гросвеноръ-Сквэрѣ, спросить мистера Эджертона. Итакъ, вамъ предстоитъ длинное путешествіе?
   -- Очень длинное.
   -- Не утомляйте себя: ѣздите не спѣша.... Что вы, дитя мое? вамъ, кажется, завидно, что вашъ батюшка опирается не на вашу руку?
   Разговаривая такимъ образомъ, лордъ л'Эстренджъ выказывалъ одну за другою тѣ странныя особенности своего характера, за которыя его считали въ свѣтѣ человѣкомъ бездушнымъ. Можетъ быть, читатель не совсѣмъ согласится съ мнѣніемъ свѣта. Но если свѣтъ и будетъ умѣть современемъ справедливо судить о характерѣ человѣка, который не жилъ, не говорилъ, не чувствовалъ для свѣта, то это случится развѣ спустя нѣсколько столѣтій послѣ того, какъ душа Гарлея л'Эстренджа оставитъ нашу планету.
   Лордъ л'Эстренджъ разстался съ мистеромъ Дигби при входѣ въ Оксфордъ-Стритъ. Тутъ отецъ и дочь взяли кабріолетъ. Мистеръ Дигби велѣлъ кучеру ѣхать къ Эджвэрской дорогѣ. Онъ не хотѣлъ сказать л'Эстренджу свой адресъ, и при этомъ онъ такъ показался обиженнымъ подобными распросами, что л'Эстренджъ не смѣлъ настаивать. Напомнивъ солдату о его обѣщаніи увидаться съ нимъ, Гарлей сунулъ ему въ руку бумажникъ и поспѣшно удалился по направленію къ Гросвеноръ-Сквэру.
   Онъ подошелъ къ подъѣзду квартиры Одлея Эджертона въ то самое время, какъ этотъ джентльменъ выходилъ изъ кареты; два друга вошли вмѣстѣ въ комнаты.
   -- Сегодня позволяется націи отдохнуть? спросилъ л'Эстренджъ.-- Бѣдная! ей такъ часто приходится слушать дѣловыя пренія, что надо удивляться прочности ея комплекціи.
   -- Засѣданіе еще продолжается, отвѣчалъ Одлей серьёзно, не обращая вниманія на остроту своего друга.-- Но какъ докладъ дѣлъ собственно государственныхъ кончился, то я и отправился на нѣкоторое время домой, съ тѣмъ, что если бы я не нашелъ тебя здѣсь, то отъискалъ бы въ паркѣ.
   -- Именно, всякій знаетъ, что я, въ девять часовъ пополудни, сигара и Гейдъ-Паркъ составляемъ одно цѣлое. Нѣтъ въ Англіи человѣка такого пунктуальнаго въ своихъ привычкахъ, какъ я.
   Тутъ друзья вошли въ гостиную, въ которой членъ Парламента сидѣлъ очень рѣдко, такъ какъ его внутренніе покои были въ нижнемъ этажѣ.
   -- А вѣдь это тоже одна изъ твоихъ причудъ, Гарлей, сказалъ онъ.
   -- Что такое?
   -- Показывать видъ, что ты не терпишь комнатъ въ нижнемъ этажѣ.
   -- Показывать видъ! О софистическій, прикованный къ землѣ человѣкъ! Показывать видъ! Ничто такъ не противоречитъ понятію о нашей душѣ, какъ нижній этажъ дома. Мы и безъ того не достанемъ до неба, на сколько бы ступенекъ ни поднимались вверхъ.
   -- Съ этой символической точки зрѣнія, сказалъ Одлей: -- тебѣ надо жить на чердакѣ.
   -- Я бы съ охотой тамъ поселился, но не люблю новыхъ туфлей. Новая головная щетка еще туда-сюда.
   -- Да что же общаго у чердака съ туфлями и головными щетками?
   -- Попробуй провести ночь на чердакѣ, и на другое утро у тебя не будетъ ни туфлей, ни щотокъ.
   -- Куда же я ихъ дѣну?
   -- Ты побросаешь ихъ въ кошекъ.
   -- Какой вздоръ ты говоришь, Гарлей!
   -- Вздоръ! клянусь Аполлономъ и его девятью сестрицами, что нѣтъ человѣка, у котораго бы было такъ мало воображенія, какъ у уважаемаго мною члена Парламента. Отвѣчай мнѣ искренно и торжественно, поднимался ли ты за облака въ полетѣ своихъ умозрѣній? приближался ли ты къ звѣздамъ силою смѣлой мысли? искалъ ли въ безпредѣльности тайную причину жизни?
   -- О, нѣтъ, нѣтъ, мой бѣдный Гарлей!
   -- Послѣ этого нечему тутъ удивляться, бѣдный Одлей, что ты не могъ сообразить, что когда человѣкъ ляжетъ спать на чердакѣ и услышитъ визгъ и мяуканье кошекъ, то онъ, что ни попало, все покидаетъ въ этихъ милыхъ животныхъ. Вынеси свой стулъ на балконъ. Неронъ испортилъ у меня сегодня сигару. Я намѣренъ теперь курить. Ты никогда не куришь, значитъ можешь, по крайней мѣрѣ, любоваться на зелень сквэра.
   Одлей слегка пожалъ плечами, но послѣдовалъ совѣту и примѣру своего друга и вынесъ стулъ на балконъ. Неронъ пришелъ также; но, ощущая глазами и носомъ присутствіе сигары, онъ благоразумно отступилъ и улегся подъ столомъ.
   -- Одлей Эджертонъ, у меня есть къ тебѣ просьба, какъ къ лицу административному.
   -- Очень радъ выслушать.
   -- Въ нашемъ полку былъ корнетъ, который лучше бы сдѣлалъ, если бы не поступалъ въ этотъ полкъ. Мы были оба съ нимъ большіе повѣсы и щеголи.
   -- Однако, это не мѣшало вамъ храбро драться.
   -- Повѣсы и щеголи почти всегда хорошіе рубаки. Цезарь, который терпѣливо вычесывалъ себѣ голову, подвивалъ свои кудри и, даже умирая, думалъ о томъ, граціозно ли выгнутся на его тѣлѣ складки тоги,-- Вальтеръ Ралей, который не могъ сдѣлать пѣшкомъ болѣе двадцати аршинъ отъ множества драгоцѣнныхъ камней, украшавшихъ его башмаки,-- Алкивіадъ, который выходилъ на агору съ голубицей на груди и яблокомъ въ рукѣ,-- Мюратъ, одѣвавшійся въ золото и дорогіе мѣха, Деметрій Поліоркетъ, бывшій франтикомъ на подобіе французскаго маркиза, оказывались славными ребятами на полѣ брани. Такой неопрятный герой, какъ Кромвель, есть уже парадоксъ природы и феноменъ въ исторіи.... Но возвратимся къ нашему корнету. Я былъ богатъ, онъ бѣденъ. Когда глиняный горшокъ поплыветъ по рѣкѣ вмѣстѣ съ чугуннымъ, то, вѣрно, одному изъ нихъ не сдобровать. Всѣ говорили, что Дигби скупъ, а я его считалъ лишь чудакомъ. Но всякій, того-и-гляди, согласится, чтобы его разумѣли чудакомъ, только не нищимъ. Однимъ словомъ, я оставилъ армію и не видался съ нимъ до нынѣшняго вечера. Мнѣ кажется, что еще не было на свѣтѣ никогда такого оборваннаго джентльмена, и вмѣстѣ съ тѣмъ такого патетическаго оборванца. Но, изволишь видѣть, человѣкъ этотъ сражался въ защиту Англіи. Подъ Ватерлоо вѣдь не въ бирюльки же играли; ты, я думаю, въ этомъ увѣренъ.... Итакъ, ты долженъ что нибудь сдѣлать для Дигби. Что же ты сдѣлаешь?
   -- Скажи по правдѣ, Гарлей, этотъ человѣкъ не былъ изъ числа твоихъ близкихъ друзей, а?
   -- Если бы онъ былъ моимъ другомъ, то не нуждался бы въ пособіи отъ правительства: тогда онъ не посовѣстился бы взять у меня денегъ.
   -- Все это прекрасно, Гарлей, но видишь ли въ чемъ дѣло: бѣдныхъ офицеровъ много, а денегъ, которыми мы можемъ располагать, очень мало. Нѣтъ ничего труднѣе, какъ исполнить просьбу, подобную твоей. Въ самомъ дѣлѣ, я не знаю, какъ поступить. Вѣдь онъ получаетъ половинное жалованье?
   -- Не думаю; или если и получаетъ, то все это идетъ на уплату долговъ. Да это не наше дѣло, мои милый: дѣло въ томъ, что отецъ и дочь умираютъ съ голоду.
   -- Но если онъ самъ виноватъ, если онъ такъ былъ неостороженъ....
   -- Ну пошелъ, пошелъ!... Неронъ, гдѣ ты, куда ты скрылся, моя милая собака?
   -- Я, право, очень жалѣю, что не могу этого сдѣлать. Если бы еще что нибудь другое.
   -- Есть и другое. Мой человѣкъ -- прекрасный малый во всѣхъ отношеніяхъ, только сильно испиваетъ и никакъ не можетъ исправиться отъ этой милой погрѣшности. Не помѣстишь ли ты его въ Монетную Экспедицію?
   -- Съ удовольствіемъ.
   -- Вотъ еще что. У меня есть знакомый -- винный торговецъ. Онъ былъ честный человѣкъ, никогда никому не напоминалъ о долгахъ, потомъ обанкрутился. Я ему очень многимъ обязанъ, и у него прехорошенькая дочка. Нельзя ли его пристроить гдѣ нибудь въ колоніяхъ при королевской миссіи или въ другомъ мѣстѣ?
   -- Если ты желаешь, я могу это исполнить.
   -- Мой милый Одлей, я все еще не отстану отъ тебя и намѣренъ просить милости для своей особы.
   -- Ахъ, сдѣлай одолженіе! вскричалъ Эджертонъ, съ одушевленіемъ.
   -- Скоро освободится мѣсто посланника во Флоренціи. Я знаю хорошо эту часть. Должность была бы по мнѣ. Пріятный городъ, лучшія фиги въ цѣлой Италіи, очень мало дѣла. Попробуй, поизвѣдай лордовъ на этотъ счетъ.
   -- Я заранѣе предвижу развязку. Лорды будутъ очень рады удержать въ государственной службѣ такого даровитаго человѣка, какъ ты, и сына такого пэра, какъ лордъ Лэнсмеръ.
   -- И это не стыдно тебѣ, лицепріятный представитель Парламента! вскричалъ Гарлей л'Эстренджъ.-- Ты не отказываешься помочь красноносому лакею, плутоватому торгашу, который подмѣшивалъ и фабриковалъ вина, изнѣженному сабариту, который не можетъ заснуть, если подъ нимъ сомнется розовый листочекъ, и ничего не хочешь сдѣлать для защитника Англіи, для израненнаго воина, котораго обнаженная грудь служила оплотомъ нашей собственной безопасности!
   -- Гарлей, сказалъ членъ Парламента, съ невозмутимою улыбкою: -- твой монологъ надѣлалъ бы большого шума на провинціяльномъ театрѣ. Дѣло вотъ въ чемъ, мой другъ. Нигдѣ Парламентъ не соблюдаетъ такой строгой экономіи, какъ при разсчетахъ на содержаніе арміи, и потому нѣтъ человѣка, для котораго труднѣе было бы выхлопотать пособіе, какъ какой нибудь офицеръ, выполнявшій лишь свой долгъ подобно другимъ военнымъ людямъ. Но если ты принимаешь его дѣло такъ близко къ сердцу, то я употреблю свое вліяніе на Военное Министерство и, можетъ быть, доставлю ему мѣсто смотрителя при какой нибудь казармѣ.
   -- Ты прекрасно поступишь, потому что въ противномъ случаѣ я сдѣлаюсь радикаломъ и пойду противъ тебя вмѣстѣ со всѣмъ твоимъ городомъ.
   -- Я бы очень желалъ, чтобы ты поступилъ въ Парламентъ хотя даже радикаломъ и въ ущербъ моихъ собственныхъ выгодъ. Но воздухъ становится холоденъ, а ты не привыкъ къ нашему климату. Если ты, можетъ быть, въ состояніи поэтизировать насморкъ и кашель, то я вовсе нѣтъ; пойдемъ въ комнаты.
   Лордъ л'Эстренджъ легъ на софу и подперъ себѣ щеку рукою. Одлей Эджертонъ сѣлъ возлѣ него и смотрѣлъ на лицо своего друга съ нѣжнымъ видомъ, который какъ-то мало гармонировалъ съ мужественными чертами его прекраснаго лица. Оба они были такъ же несхожи наружностію, какъ и характеромъ. Послѣднее, вѣрно, уже замѣтилъ читатель. Все, что въ личности Эджертона было строго, сурово, въ л'Эстренджѣ отличалось мягкостію. Во всякой позѣ Гарлея невольно проглядывала юношеская грація.
   Самый покрой его платья доказывалъ его нерасположеніе къ принужденію. Костюмъ его всегда былъ свободенъ и широкъ; галстухъ завязанъ небрежно, оставляя грудь его обнаженною. Вы тотчасъ догадались бы, что онъ когда-то жилъ въ тепломъ климатѣ полудня и привыкъ тамъ презирать утонченности приличія; въ его одеждѣ, точно такъ же, какъ и въ разговорѣ, было очень мало пунктуальности, свойственной сѣверному жителю. Онъ былъ моложе Одлея тремя или четырьмя годами, а казался моложе годами двѣнадцатью. Онъ былъ однимъ изъ числа тѣхъ людей, для которыхъ старость какъ будто не создана у которыхъ голосъ, взглядъ, самый станъ сохраняютъ всю прелесть молодости; и, можетъ быть, отъ этой-то полной граціи моложавости, во всякомъ случаѣ, по самому свойству чувства, которое онъ внушалъ, ни родственники его, ни короткіе друзья въ обыкновенныхъ разговорахъ не прибавляли къ его имени носимаго имъ титула. Для нихъ онъ не былъ л'Эстренджемъ, а просто Гарлеемъ; и этимъ-то именемъ я всегда буду называть его. Это не былъ такой человѣкъ, котораго авторъ или читатель представляетъ себѣ на нѣкоторомъ разстояніи, съ постоянно формальнымъ возгласомъ со всѣхъ сторонъ: "Милордъ! милордъ!"
   Гарлей л'Эстренджъ не былъ такъ хорошъ собою, какъ Одлей Эджертонъ; для обыкновеннаго наблюдателя онъ показался бы только миловиднымъ. Но женщины называли его хорошенькимъ и были въ этомъ случаѣ совершенно справедливы. Онъ носилъ волосы свои, которые были каштановаго цвѣта, завитыми въ длинныя распадающіяся букли, и, вмѣсто англійскихъ бакенбартъ, отпустилъ себѣ иноземные усы. Сложеніе его было нѣжно, хотя не женственно; это была юношеская, а не женская нѣжность. Но сѣрые глаза его блестѣли богатымъ запасомъ жизни. Опытный физіологъ, заглянувъ въ эти глаза, нашелъ бы въ нихъ зародыши неисчерпаемаго развитія, природу столь богатую, что если ее лишь слегка затронуть, то потомъ нужно много времени, много страстей и горя, чтобы ее исчерпать.
   И теперь, хотя задумчивые и грустные, глаза эти блестѣли точно брильянтъ, устремляясь на предметы.
   -- Такъ ты значитъ все шутилъ, сказалъ Одлей, послѣ продолжительнаго молчанія,-- говоря про посольство во Флоренцію? Ты рѣшительно не хочешь поступить въ государственную службу?
   -- Нѣтъ.
   -- Признаюсь, я ожидалъ не этого отъ тебя, когда ты обѣщалъ мнѣ провести сезонъ въ Лондонѣ. Я надѣюсь по крайней мѣрѣ, что ты не будешь удаляться общества и не захочешь казаться такимъ же отшельникомъ здѣсь, какимъ былъ подъ виноградниками Комо.
   -- Я наслушался вашихъ знаменитыхъ ораторовъ, сидя на галлереѣ Парламента. Былъ я въ Оперѣ и насмотрѣлся на вашихъ прекрасныхъ лэди; я исходилъ всѣ ваши улицы, прошелъ вдоль и поперекъ всѣ парки и могу сказать съ убѣжденіемъ, что мнѣ не по-сердцу чопорная старуха, у которой морщины затерты румянами.
   -- О какой старухѣ говоришь ты? спросилъ Одлей.
   -- У нея много именъ. Одни называютъ ее модой, другіе -- люди дѣловые, какъ ты -- политикой: то и другое названіе одинаково обманчиво и натянуто. Я разумѣю лондонскую жизнь. Никакъ не могу примириться съ ней, дряхлой прелестницей.
   -- Я бы желалъ, чтобы тебѣ хоть что нибудь нравилось.
   -- И я бы тоже желалъ отъ всего сердца.
   -- Но ты такъ разочарованъ всѣмъ!
   -- Напротивъ, я еще очень, очень свѣжъ. Посмотри въ окно, что ты видишь?
   -- Ничего!
   -- Ничего?
   -- Ничего, кромѣ лошадей, пыльныхъ кустовъ сирени, моего кучера, который дремлетъ на козлахъ, и двухъ женщинъ, которыя переправляются черезъ каналъ.
   -- Мнѣ такъ и этого не видно, когда я лежу на софѣ. Мнѣ видны только звѣзды. И я сочувствую имъ такъ-же, какъ и въ то время, когда я былъ въ Итонской школѣ. Итакъ, скорѣе ты разочарованъ, а никакъ не я; впрочемъ, довольно объ этомъ. Ты не забудешь моего порученія относительно изгнанника, который породнился съ твоимъ семействомъ?
   -- Нѣтъ; но это порученіе еще труднѣе, чѣмъ пристроить твоего корнета въ Военное Министерство.
   -- Я знаю, что это трудно, потому что противодѣйствіе сильно и бдительно; но за всѣмъ тѣмъ, непріятель -- такой презрѣнный измѣнникъ, что можно расчитывать на содѣйствіе судьбы и домашнихъ ларовъ.
   -- Однако, замѣтилъ болѣе практическій Одлей, наклоняясь надъ книгою, лежавшею передъ нимъ: -- мнѣ кажется, что лучшее средство кончить это дѣло мирнымъ соглашеніемъ.
   -- Если позволяется судить о другихъ по себѣ, отвѣчалъ Гарлей съ одушевленіемъ:-- то мнѣ кажется, что гораздо утѣшительнѣе разомъ избавиться зла окончательно, чѣмъ понемногу замазывать дѣло и вести околесную. Да и какое зло! Мировая сдѣлка съ явнымъ врагомъ можетъ быть допущена безъ урона для чести; но сдѣлка съ измѣнникомъ, вѣроломнымъ другомъ, означаетъ, что мы извиняемъ вѣроломство.
   -- Ты слишкомъ мстителенъ, отвѣчалъ Эджертонъ:-- можно все-таки найти извиненіе въ пользу человѣка....
   -- Перестань, Одлей, перестань, или я начну думать, что свѣтъ въ самомъ дѣлѣ; испортилъ тебя.-- Извинить человѣка, который обманываетъ, измѣняетъ! Нѣтъ, это противно понятію о человѣчествѣ.
   Свѣтскій человѣкъ спокойно поднялъ взоръ на одушевленное лицо человѣка, бывшаго еще довольно близкимъ къ природѣ, чтобы принимать всякое дѣло къ сердцу. Потомъ онъ снова обратился къ книгѣ; и сказалъ, послѣ нѣкотораго молчанія:
   -- Тебѣ; пора жениться, Гарлей.
   -- Нѣтъ, отвѣчалъ Гарлей, съ улыбкой, при этомъ быстромъ поворотѣ; разговора:-- еще рано, потому что главнымъ препятствіемъ къ подобной перемѣнѣ въ жизни служитъ для меня то, что всѣ нынѣшнія женщины слишкомъ стары для меня, или я слишкомъ молодъ для нихъ. Нѣкоторыя изъ нихъ еще совершенныя дѣти, потому не желаешь быть ихъ игрушкой; другія слишкомъ опытны, и потому боишься попасть въ обманъ. Первыя, если онѣ удостоиваютъ васъ своею любовью, любятъ васъ какъ куклу, которую онѣ нѣжатъ, ласкаютъ за качества, свойственныя куклѣ, за пару голубыхъ глазъ и изящныя подробности вашей статуры. Послѣднія, если онѣ благоразумно предаются вамъ, то поступаютъ при этомъ на основаніи алгебраическихъ законовъ; вы не что иное, какъ х или у, представляющіе извѣстную совокупность капиталовъ, поземельныхъ владѣній, брильянтовъ, шкатулокъ и театральныхъ ложъ. Васъ очаровываютъ при помощи матушки, и въ одно прекрасное утро вы убѣждаетесь, что плюсъ жена минусъ любовь супружеская равняется нулю или даже хуже, чѣмъ нулю.
   -- Чепуха, сказалъ Одлей, съ свойственною ему значительною улыбкой.-- Я скорѣе думаю, что человѣку съ твоимъ общественнымъ положеніемъ нужно бояться лишь того, что за него выйдутъ замужъ во вниманіи не къ нему самому, а къ его внѣшней обстановкѣ; но ты, я думаю, довольно проницателенъ и едва ли ошибаешься въ женщинѣ, за которой ухаживаешь.
   -- Въ женщинѣ, за которою ухаживаю, можетъ быть, но не въ той, на которой женюсь. Женщина есть существо перемѣнчивое, какъ научалъ насъ Виргилій въ школѣ, и ея перемѣнчивость никогда не бываетъ такъ чувствительна, какъ послѣ замужства. Это вовсе не значитъ, чтобы она была притворна: она просто перерождается. Вы женились на дѣвушкѣ, блестѣвшей своими талантами. Она очень мило рисуетъ, играетъ на фортепьяно какъ артистка. Надѣньте кольцо ей на палецъ, и она не беретъ уже карандаша въ руки, развѣ начертитъ иногда вашу каррикатуру на ненужномъ конвертѣ и ни разу не откроетъ фортепьяно по окончаніи медоваго мѣсяца, вы женитесь на ней за ея тихій, ровный характеръ, и вотъ черезъ годъ нервы ея такъ разстроиваются, что вы не можете сказать ей слова напротивъ: иначе она упадаетъ въ истерическомъ изнеможеніи. Вы женитесь на ней за то, что она говоритъ, что не любитъ баловъ и понимаетъ прелесть уединенія, и вотъ она дѣлается львицей высшаго круга или по крайней мѣрѣ усердной посѣтительницей маскарадовъ.
   -- Однако, большая часть людей женятся и проживаютъ свой вѣкъ.
   -- Еслибы мы гонялись только за процессомъ жизни, то твое изреченіе было бы вполнѣ утѣшительно. Но чтобы жить въ спокойствіи, жить безъ урона собственнаго достоинства, жить не стѣсняясь мелочами, въ гармоніи съ собственными идеями, привычками, цѣлями, для этого нужно сообщество не такой женщины, которая нарушала бы ваше спокойствіе, унижала ваше достоинство, посягала на вашу независимость, преслѣдовала вашу идею, малѣйшую привычку, привязывала васъ всевозможными мелочами къ землѣ, въ то время, какъ вы желали бы силою своего воображенія поноситься вмѣстѣ съ нею въ сферѣ безпредѣльности: въ этомъ-то и состоитъ гамлетовскій вопросъ -- быть или не быть?
   -- Если бы я былъ на твоемъ мѣстѣ, Гарлей, то я поступилъ бы какъ авторъ "Сандфорда и Мертона", то есть выбралъ бы себѣ маленькую дѣвочку и воспиталъ бы ее по требованіямъ своего сердца.
   -- Ты отчасти угадалъ, отвѣчалъ Гарлей, серьёзнымъ тономъ.-- Но знаешь, что? я боюсь состарѣться прежде, чѣмъ найду такую дѣвочку. Ахъ, продолжалъ онъ еще болѣе важнымъ тономъ, между тѣмъ какъ выраженіе лица его совершенно измѣнилось: -- ахъ, если бы въ самомъ дѣлѣ я могъ найти то, чего ищу -- женщину съ сердцемъ ребенка и умомъ зрѣлымъ, глубокимъ,-- женщину, которая въ самой природѣ видѣла бы достаточно разнообразія, прелести, и не стремилась бы нетерпѣливо къ тѣмъ суетнымъ удовольствіямъ, которыя тщеславіе находитъ въ изысканной сентиментальности жизни съ ея уродливыми формами,-- женщину, которая собственнымъ умосозерцаніемъ понимала бы всю роскошь поэзіи, облекающей созданіе,-- поэзіи, столь доступной дитяти, когда оно любуется цвѣткомъ или восхищается звѣздой на темно-голубомъ небѣ,-- если бы мнѣ досталась въ удѣлъ такая спутница жизни, тогда бы.... что бы тогда?...
   Онъ остановился, глубоко вздохнулъ и, закрывъ лицо руками, произнесъ съ разстановкою:
   -- Только разъ, одинъ только разъ подобное видѣніе прекраснаго возвысило въ моихъ глазахъ значеніе человѣческой природы. Оно освѣтило мою сумрачную жизнь и опять исчезло навсегда. Только ты знаешь,-- ты одинъ знаешь....
   Онъ поникъ головою, и слезы заструились сквозь его сложенные пальцы.
   -- Это уже такъ давно! сказалъ Одлей, подчиняясь воспоминанію своего друга.-- Сколько долгихъ тяжкихъ годовъ прожито съ тѣхъ поръ! въ тебѣ дѣйствуетъ лишь упрямая память ребенка.
   -- Что за вздоръ, въ самомъ дѣлѣ! вскричалѣ Гарлей, вскакивая на ноги и начавъ принужденно смѣяться.-- Твоя карета все еще дожидается; завези меня домой, когда поѣдешь въ Парламентъ.
   Потомъ, положивъ руку на плечо своего друга, онъ прибавилъ:
   -- Тебѣ ли говорить, Одлей Эджертонъ, о докучливой памятливости ребенка? Что же связываетъ насъ съ тобой, какъ не воспоминаніе дѣтства? Что же, какъ не это, заставляетъ биться мое сердце при встрѣчѣ съ тобой? Что же въ состояніи отвлечь твое вниманіе отъ законодательныхъ кодексовъ и пространныхъ билей, чтобы обратить его на такого тунеядца, какъ я? Дай мнѣ свою руку. О, другъ моей юности! вспомни, какъ часто мы гребли сами веслами, разъѣзжая въ лодкѣ по родному озеру, вспомни, какъ откровенно разговаривали мы, сидя на дерновой скамьѣ въ тѣни деревьевъ и строя въ высотѣ лѣтней атмосферы замки болѣе великолѣпные, чѣмъ Виндзорскій! О! это крѣпкія узы -- подобныя юношескія воспоминанія, повѣрь мнѣ!
   Одлей отвернулся, отвѣчая пожатіемъ руки на.слова своего друга, и пока І'арлей легкою поступью спускался съ лѣстницы, Эджертонъ остался позади на нѣкоторое время, и когда онъ сѣлъ въ карету возлѣ своего друга, то на лицѣ его вовсе нельзя было прочесть, что онъ готовится къ чему-то важному.
   Часа черезъ два крики: "Мнѣніе, мнѣніе!" "Пропустите, пропустите!" раздались послѣ глубокаго молчанія, и Одлей Эджертонъ поднялся съ своего мѣста въ Парламентѣ, чтобы разрѣшить пренія. Это человѣкъ, который будетъ говорить до поздней ночи и котораго будутъ слушать самые нетерпѣливые изъ размѣстившейся по лавкамъ публики. Голосъ его силенъ и звученъ, станъ его прямъ и величественъ.
   И пока Одлей Эджертонъ, вовсе не въ угоду своему самолюбію, занимаетъ такимъ образомъ общее вниманіе, гдѣ находится І'арлей л'Эстренджь? Онъ стоитъ одинъ въ Ричмондѣ на берегу рѣки и далеко витаетъ мыслями, глядя на поверхность воды, посеребренную лучемъ мѣсяца. Когда Одлей оставилъ его дома, онъ сидѣлъ съ своими родными, забавлялъ ихъ своими шутками, дождался, когда всѣ разошлись по спальнямъ, и потомъ, когда, можетъ быть, всѣ воображали, что онъ отправился на балъ или въ клубъ, онъ потихоньку выбрался на свѣжій воздухъ, прошелъ мимо душистыхъ садовъ, мимо густыхъ каштановыхъ бесѣдокъ, съ единственною цѣлію побывать на прелестномъ берегу прелестнѣйшей изъ англійскихъ рѣкъ, въ тотъ часъ, когда луна высоко подымается на небѣ и пѣсня соловья особенно звучно разносится среди ночного безмолвія.
  

ГЛАВА XXXVII.

   Леонардъ пробылъ у дяди около шести недѣль, и эти недѣли проведены были довольно пріятно. Мистеръ Ричардъ помѣстилъ его въ свою счетную контору, назначилъ ему должность и посвятилъ въ таинства двойной бухгалтеріи. Въ награду за готовность и усердіе къ дѣламъ, которыя, какъ инстинктивно понималъ дальновидный негоціантъ, вовсе не согласовались со вкусомъ Леонарда, Ричардъ пригласилъ лучшаго учителя въ городѣ -- заниматься съ его племянникомъ по вечерамъ. Этотъ джентльменъ, имѣвшій должность главнаго учителя въ большомъ пансіонѣ, былъ какъ нельзя болѣе доволенъ случаемъ доставить хотя маленькое разнообразіе своимъ скучнымъ школьнымъ урокамъ образованіемъ мальчика, такъ охотно преданнаго изученію всѣхъ предметовъ, даже латинской грамматики. Леонардъ дѣлалъ быстрые успѣхи и въ теченіе шести недѣль почерпнулъ изъ книжной премудрости гораздо болѣе, чѣмъ почерпали въ вдвое большее число мѣсяцевъ самые умные мальчики въ пансіонѣ. Часы, которые Леонардъ посвящалъ занятіямъ, Ричардъ обыкновенно проводилъ внѣ дома -- иногда въ бесѣдѣ съ высокими своими знакомыми, иногда въ библіотекѣ, учрежденной высшимъ городскимъ сословіемъ. Если же онъ оставался дома, то обыкновенно запирался въ своемъ кабинетѣ съ главнымъ писцомъ, повѣрялъ счетныя книги или перечитывалъ списокъ избирательныхъ членовъ и часто задумывался надъ именами въ этомъ спискѣ, пробуждавшими въ душѣ его подозрѣніе.
   Весьма натурально, что Леонардъ желалъ сообщить своимъ друзьямъ о перемѣнѣ обстоятельствъ въ своей жизни, чтобы они, въ свою очередь, порадовали мать его столь пріятнымъ извѣстіемъ. Но не пробылъ онъ и двухъ дней въ домѣ дяди, какъ уже Ричардъ строго запретилъ ему подобную корреспонденцію.
   -- Это вотъ почему, говорилъ онъ: -- въ настоящее время, мы, такъ сказать, на испытаніи: мы прежде всего должны узнать, нравимся ли мы другъ другу. Положимъ, что мы не понравимся, тогда ожиданія, которыя ты успѣешь перепиской своей пробудить въ душѣ матери, должны превратиться въ горькое разочарованіе, а если мы понравимся, то согласись, что лучше написать тогда, когда устроено будетъ что нибудь опредѣлительное.
   -- Но моя матушка будетъ очень безпокоиться....
   -- На этотъ счетъ будь только самъ покоенъ. Я очень часто пишу къ мистеру Дэлю, и онъ можетъ передать твоей матери, что ты здоровъ и дѣлаешь успѣхи. Больше объ этомъ ни полъслова: если я говорю что нибудь, такъ говорю дѣло.
   Замѣтивъ послѣ этихъ словъ на лицѣ Леонарда горесть и легкое неудовольствіе, Ричардъ прибавилъ съ ласковой улыбкой:
   -- У меня есть на это свои причины; ты узнаешь ихъ впослѣдствіи. И вотъ еще что: если ты сдѣлаешь по моему, то я намѣренъ обезпечить существованіе твоей матери на всю ея жизнь; если же нѣтъ, то она не получитъ отъ меня ни гроша.
   Вмѣстѣ съ этимъ Ричардъ повернулся на каблукѣ, и черезъ нѣсколько секундъ голосъ его громко раздавался въ передней въ сильной побранкѣ одного изъ лакеевъ.
   Около четвертой недѣли пребыванія Леонарда въ домъ мистера Эвенеля въ хозяинѣ дома начала обнаруживаться нѣкоторая перемѣна въ обращеніи. Онъ не былъ уже такъ откровененъ съ Леонардомъ и не принималъ никакого участія въ его занятіяхъ и успѣхахъ. Около того же времени лондонскій дворецкій Ричарда часто заставалъ его передъ зеркаломъ. Ричардъ постоянно былъ щеголеватъ въ своей одеждѣ, но теперь это щегольство доходило до изысканности. Отправляясь куда нибудь на вечеръ, онъ портилъ по крайней мѣрѣ три кисейные платка, прежде чѣмъ завязанный узелъ вполнѣ удовлетворялъ условіямъ моды. Кромѣ того онъ завелъ у себя книгу англійскихъ лордовъ, и чтеніе этой книги становилось его любимымъ занятіемъ. Всѣ эти перемѣны происходили отъ одной причины, и эта причина была -- женщина.
   Первыми особами въ Скрюстоунѣ безусловно считались Помплеи. Полковникъ Помплей былъ величественъ, но мистриссъ Номилей была еще величественнѣе. Полковникъ обнаруживалъ свое величіе по праву военнаго ранга и служебныхъ подвиговъ въ Индіи, мистриссъ Помплей -- по праву своихъ обширныхъ и сильныхъ родственныхъ связей. И дѣйствительно, полковникъ Помплей непремѣнно погибъ бы подъ тяжестію почестей, которыми супруга такъ усердно обременяла его,-- непремѣнно погибъ бы, еслибъ не имѣлъ возможности поддержать свое положеніе собственными своими родственными связями. Надобно замѣтить, что онъ никогда бы не имѣлъ, да ему бы и не позволено было имѣть, своего исключительнаго мнѣнія касательно высшихъ слоевъ общества, еслибъ ему не помогало въ этомъ случаѣ благозвучное имя его родственниковъ "Дигби". Быть можетъ, на томъ основаніи, что мрачность увеличиваетъ натуральную величину предметовъ, полковникъ никогда не опредѣлялъ съ надлежащею точностію своихъ родственниковъ: онъ ограничивался въ этомъ случаѣ однимъ только указаніемъ, что "Дигби" находятся въ Дебреттѣ. Въ случаѣ же, если какой нибудь нескромный вулгаріанецъ (любимое выраженіе обоихъ Помплеевъ) весьма непринужденно спрашивалъ, кого мистеръ Помплей подразумевалъ подъ именемъ "милорда Дигби", полковникъ поставилъ себѣ за правило отвѣчать: "старшую отрасль нашей фамиліи, сэръ". Ни одна душа въ Скрюстоунѣ не видала этихъ Дигби: они даже для супруги полковника были существами невѣдомыми, непостижимыми. По временамъ Помплей ссылался на теченіе времени и на непостоянство человѣческой привязанности; онъ обыкновенно говаривала: "Когда молодой Дигби и я были мальчиками (это вступленіе всегда сопровождалось тяжелымъ вздохомъ) но, увы! кажется, въ этомъ мірѣ намъ уже не суждено болѣе встрѣчаться. Вліяніе его фамиліи доставило ему весьма важную обязанность въ отдаленныхъ предѣлахъ британскихъ владѣній." Мистриссъ Помплей всегда уважала имя Дигби. Она ни подъ какимъ видомъ не могла имѣть ни малѣйшаго сомнѣнія касательно этой фамиліи, потому что мать полковника носила, какъ каждому извѣстно, имя Дигби, и кромѣ того къ гербу полковника присоединялся и самый гербъ этой фамиліи. Въ подкрѣпленіе мужниныхъ родственныхъ связей, мистриссъ Помплей имѣла свою собственную знаменитую родню, изъ которой выбирала самыхъ замѣчательныхъ лицъ, особливо когда ей хотѣлось блеснуть своимъ происхожденіемъ; мало того: при самыхъ обыкновенныхъ случаяхъ на ея устахъ непремѣнно вертѣлось одно имя,-- имя высокопочтеннѣйшей мистриссъ М'Катьчлей. Любовался ли кто нибудь фасономъ ея платья или чепчика, мистриссъ Помплей немедленно сообщала, что этотъ фасонъ былъ только что присланъ изъ Парижа ея кузиной М'Катьчлей. Встрѣчалось ли недоумѣніе въ разрѣшеніи многотруднаго вопроса о томъ, перемѣнится ли министерство, или по прежнему останутся въ немъ тѣ же члены, мистриссъ М'Катьчлей знала эту тайну и по секрету сообщала своей кузинѣ. Начинались ли ранніе морозы -- "моя кузина М'Катьчлей писала, что ледяныя горы отдѣлились отъ полюса и двинулись къ экватору". Пригрѣвало ли весеннее солнышко сильнѣе обыкновеннаго, мистриссъ М'Катьчлей извѣщала мистриссъ Помплей, "что знаменитый сэръ Гэрри Гальфордъ объявилъ рѣшительно, что это служитъ вѣрнымъ признакомъ наступленія холеры." Простодушные провинціалы, чрезъ посредство мистрисъ М'Катьчлей, знали все, что дѣлалось въ Лондонѣ, при Дворѣ, и на всѣхъ материкахъ и водахъ Стараго и Новаго Свѣта. Кромѣ того, мистриссъ М'Катьчлей была самая элегантная женщина, умнѣйшее, неоцѣненнѣіннее созданіе. Уши друзей мистриссъ Помплей до такой степени обуревались похвалами, воздаваемыми мистриссъ М'Катьчлей, что наконецъ втайнѣ они начали считать ее за миѳъ, за существо элементное, за поэтическій вымыселъ мистриссъ Помплей.
   Ричардъ Эвенель, хотя ни подъ какимъ видомъ не легковѣрный человѣкъ, однакожь, слѣпо вѣровалъ въ таинственную мистриссъ М'Катьчлей. Онъ узналъ, что эта особа была вдова,-- вдова благородная по происхожденію, благородная по замужству, что она имѣла независимое состояніе и почти ежедневно отвергала весьма лестныя предложенія. Каждый разъ, какъ только мысль о супружескомъ счастіи западала въ душу Ричарда, онъ непремѣнно вспоминалъ о высокопочтеннѣпшей мистриссъ М'Катьчлей. Легко можетъ быть, что романтичная привязанность къ прекрасной невидимкѣ сохраняла его сердце отъ скрюстоунскихъ искушеній. Но вдругъ, къ всеобщему изумленію, мистриссъ М'Катьчлей доказала дѣйствительность своего существованія прибытіемъ въ домъ полковника Помплея въ прекрасной дорожной коляскѣ, съ лакеемъ и горничной. Она пріѣхала провести въ кругу своихъ родственниковъ нѣсколько недѣль, и въ то гъ же день въ честь ея данъ былъ блестящій вечеръ. Мистеръ Эвенель и его племянникъ получили приглашеніе. Помплей, котораго умъ нисколько не помрачался среди всеобщаго волненія, давно уже старался оттянуть отъ городского общества небольшой клочокъ земли, примыкавшей къ его саду, а потому едва только Ричардъ Эвенель показался въ гостиную, какъ онъ въ туже минуту схватилъ его за пуговицу и отвелъ въ отдаленный уголъ, съ тѣмъ, чтобы получить согласіе молодого и сильнаго своими капиталами негоціанта дѣйствовать въ его пользу. Между тѣмъ Леонардъ былъ увлекаемъ притокомъ гостей, до тѣхъ поръ, пока стремленіе его не встрѣтило преграды въ кругломъ столѣ, поставленномъ передъ диваномъ, на которомъ сидѣла сама мистриссъ М'Катьчлей и подлѣ нея мистриссъ Помплей. При подобныхъ торжественныхъ случаяхъ, хозяйка дома оставляла свой постъ у самыхъ дверей и, потому ли, чтобъ показать свое уваженіе къ мистриссъ М'Катьчлей, или чтобъ показать мистриссъ М'Катьчлей свое благовоспитанное пренебреженіе къ скрюстоунской публикѣ, оставалась въ полномъ блескѣ и величіи подлѣ подруги, удостоивая весьма немногихъ рекомендаціею знаменитой посѣтительницѣ.
   Мистриссъ М'Катьчлей была прекраснѣйшая женщина,-- женщина, вполнѣ оправдывавшая высокое понятіе о себѣ и гордость мистриссъ Помплей. Правда, ея скуловыя кости довольно замѣтно выдавались кверху, но это доказывало чистоту ея каледонскаго происхожденія. Зато она отличалась блестящимъ цвѣтомъ лица, усиленнымъ нѣжными румянами, прекрасными глазами и зубами, виднымъ станомъ и, по приговору скрюстоунскихъ лэди, безукоризненностію въ нарядѣ. Лѣта ея приближались къ той счастливой порѣ, на которой многія женщины находятъ удовольствіе остановиться, не увеличивая счета своихъ годовъ по крайней мѣрѣ въ теченіе десятка лѣтъ. Но все же, если смотрѣть на нее какъ на вдову, то нельзя употребить для нея французскаго выраженія passee,-- если же смотрѣть какъ на дѣвицу, тогда совсѣмъ другое дѣло.
   Окинувъ взоромъ гостиную сквозь лорнетку, о которой мистриссъ Помплей отзывалась такъ: "мистриссъ М'Катьчлей употребляетъ лорнетку какъ ангелъ",-- окинувъ взоромъ гостиную; эта лэди въ одну секунду замѣтила Леонарда Эвенеля: его спокойная, скромная наружность и задумчивый взглядъ служили такимъ сильнымъ контрастомъ принужденному щеголю, которому ее представляли, что, при всей своей опытности въ свѣтскомъ обращеніи, она забыла всякое приличіе и рѣшилась шопотомъ спросить мистриссъ Помплей:
   -- У этого молодого человѣка air distingué. Кто онъ, скажите мнѣ?
   -- О! произнесла мистриссъ Помплей, съ непритворнымъ изумленіемъ: -- это племянникъ богатаго вулгаріанца, о которомъ я говорила вамъ поутру.
   -- Ахъ, да! вы, кажется, сказали мнѣ, что онъ наслѣдникъ мистера Эрунделя?
   -- Эвенеля... Эвенель -- мой прелестный другъ.
   -- Эвенель тоже недурное имя, сказала мистриссъ М'Катьчлей.-- Правда ли, что дядя его имѣетъ несмѣтныя богатства?
   -- Полковникъ не дальше, какъ сегодня старался развѣдать объ этомъ; но говорятъ, что нѣтъ никакой возможности узнать, какъ велики его богатства.
   -- И этотъ молодой человѣкъ его наслѣдникъ?
   -- Такъ по крайней мѣрѣ всѣ полагаютъ: готовится въ университетъ, какъ я слышала. Всѣ утверждаютъ, что онъ очень уменъ.
   -- Отрекомендуйте мнѣ его, душа моя: я страсть какъ люблю умныхъ людей, сказала мистриссъ М'Катьчлей, томно откидываясь на спинку дивана.
   Послѣ десяти-минутнаго разговора, Ричардъ Эвенель успѣлъ освободиться отъ полковника, и взоръ его, привлеченный жужжаньемъ восхищенной толпы къ дивану, остановился на Леонардѣ, который занимался задушевнымъ разговоромъ съ долголелѣемымъ идоломъ его мечты. Язвительное жало ревности впилось въ его сердце. Его племянникъ никогда не казался такимъ прекраснымъ, на лицѣ его никогда не выражалось столько ума, и въ самомъ дѣлѣ, бѣдный Леонардъ въ первый разъ еще увлеченъ былъ въ непринужденный разговоръ съ свѣтской женщиной, которая такъ искусно умѣла пустить въ дѣло свои маленькія познанія. Ревность производитъ въ душѣ человѣческой точно такое же дѣйствіе, какъ и мѣхи на потухающее пламя: такъ точно, при первой улыбкѣ, которою прекрасная вдова наградила Леонарда, сердце мистера Эвенеля запылало.
   Онъ приблизился на нѣсколько шаговъ, но уже не съ прежнею самоувѣренностію, и, подслушавъ разговоръ племянника, чрезвычайно удивлялся дерзости мальчика. Мистриссъ М'Катьчлей говорила о Шотландіи и романахъ Вальтеръ-Скотта, о которыхъ Леонардъ не зналъ ничего. Но онъ зналъ Бёрнса, и, говоря о Бёрнсѣ, онъ становился безъискуственно-краснорѣчивъ. Бёрнсъ -- поэтъ-поселянинъ: послѣ этого какъ-же и не быть Леонарду краснорѣчивымъ? Мистриссъ М'Катьчлей восхищалась его свѣжестью и наивностью: все въ немъ далеко было даже отъ малѣйшаго сходства съ тѣмъ, что она слышала или видѣла до этого. Она увлекала его дальше и дальше, такъ что Леонардъ наконецъ началъ декламировать. Одно выраженіе поэта показалось Ричарду не совсѣмъ приличнымъ, и онъ не замедлилъ прицѣпиться къ нему.
   -- Прекрасно! воскликнулъ мистеръ Эвенель.-- Куда какъ учтиво говорить подобныя вещи такой лэди, какъ высокопочтеннѣінная мистриссъ М'Катьчлей! Сударыня, вы извините его.
   -- Что вамъ угодно, сэръ? сказала мистриссъ М'Катьчлей, изумленная такимъ неожиданнымъ обращеніемъ, и приподняла свой лорнетъ.
   Леонардъ, приведенный въ крайнее замѣшательство, всталъ и предложилъ стулъ Ричарду. Знаменитая лэди, не ожидая формальной рекомендаціи, догадалась, что передъ ней сидѣлъ богатый дядя Леонарда.
   -- Какой плѣнительный поэтъ этотъ Бёрнсъ! сказала она, опустивъ лорнетку.-- И какъ отрадно встрѣтиться съ такимъ пылкимъ юношескимъ энтузіазмомъ! прибавила она, указывая вѣеромъ на Леонарда, который быстро ретировался въ средину толпы.
   -- Моего племянника нельзя назвать юношей: онъ еще зеленъ.
   -- Не говорите: зеленъ! замѣтила М'Катьчлей.
   Ричардъ вспыхнулъ: онъ ужаснулся мысли, что выразился неприлично.
   Лэди вывела его изъ этого положенія.
   -- Скажите лучше: онъ еще неопытенъ,-- но зато чистосердеченъ.
   "Дьявольски умно", подумалъ Ричардъ, но разсудилъ за лучшее промолчать и поклониться.
   -- Молодые люди нынѣшняго вѣка, продолжала мистриссъ М'Катьчлей: -- стараются показать изъ себя людей степенныхъ, пожилыхъ. Они не танцуютъ, не читаютъ и не любятъ говорить; многіе изъ нихъ, не достигнувъ двадцати лѣтъ, начинаютъ носить уже модныя прически.
   Ричардъ механически пропустилъ пальцы сквозь свои густыя кудри, но еще продолжалъ безмолвствовать: онъ все еще не могъ опомниться отъ неумѣстнаго эпитета зеленъ. Онъ не могъ постигнуть, въ чемъ именно заключалось неприличіе этого выраженія? Почему бы, кажется, не употребить слова: "зеленъ"?
   -- Вашъ племянникъ прекрасный молодой человѣкъ, снова начала мистриссъ М'Катьчлей.
   Ричардъ что-то проворчалъ.
   -- И, кажется, съ большими дарованіями. Какъ жаль, что еще до сихъ поръ онъ не въ университетѣ? Куда вы думаете опредѣлить его, въ Оксфордъ или Кембриджъ?
   -- Я еще не думалъ объ этомъ положительно: быть можетъ, я еще и вовсе не пущу его въ университетъ.
   -- Какъ это жаль! молодой человѣкъ, съ такими блестящими ожиданіями! воскликнула мистриссъ М'Катьчлей, кокетливо.
   -- Ожиданіями! повторилъ Ричардъ.-- Развѣ онъ говорилъ вамъ что нибудь о своихъ ожиданіяхъ?
   -- Онъ не говорилъ мнѣ ни слова объ этомъ, но вѣдь онъ племянникъ богатаго мистера Эвенеля. А согласитесь сами, какое множество различныхъ слуховъ носится о богатыхъ людяхъ! Это, мистеръ Эвенель, по моему мнѣнію, должная дань богатству и неизбѣжная участь богатыхъ.
   Замѣтно было, что эти слова какъ нельзя болѣе были лестны для Ричарда.
   -- Говорятъ, продолжала мистриссъ М'Катьчлей, поправляя кружевной шарфъ:-- что мистеръ Эвенель рѣшился провести всю свою жизнь въ одиночествѣ.
   Послѣднія слова М'Катьчлей произнесла весьма протяжно.
   -- Говорятъ тѣ, которые ничего не смыслятъ, сударыня! проболталъ Ричардъ, отрывисто.
   И вслѣдъ за тѣмъ, какъ будто устыдившись своего lapsus linguœ, онъ плотно сжалъ губы и окинулъ общество взглядомъ, горѣвшимъ негодованіемъ.
   Мистриссъ М'Катьчлей изъ за вѣера дѣлала надъ нимъ свои наблюденія. Ричардъ быстро повернулся къ ней. Она скромно отвела свои взоры и прикрылась вѣеромъ.
   -- Чудная красавица! сказалъ Ричардъ, сквозь зубы.
   Вѣеръ затрепеталъ.
   Спустя минутъ пять, вдова и холостякъ до такой степени ознакомились другъ съ другомъ, что мистриссъ Помплей, принужденная оставить на нѣсколько минутъ свою подругу, чтобы встрѣтить жену декана, возвратясь на диванъ, едва вѣрила глазамъ своимъ.
   Вотъ съ этого-то вечера и произошла въ характерѣ Ричарда Эвенеля та удивительная перемѣна, о которой я упоминалъ. Съ этого вечера онъ поставилъ себѣ за правило, отправляясь къ кому нибудь на балъ, никогда не брать съ собой Леонарда.
  

ГЛАВА XXXVIII.

   Спустя нѣсколько дней послѣ этого достопамятнаго soirée, полковникъ Помплей сидѣлъ одинъ въ своей гостиной, выходившей окнами въ старинный садъ, и совершенно углубился въ домашніе счеты. Надобно замѣтить, что полковникъ Помплей домашнее хозяйство не предоставлялъ попеченію своей жены,-- быть можетъ, потому, что она была слишкомъ величественна для этого занятія. Полковникъ Помплей собственнымъ своимъ звучнымъ голосомъ отдавалъ приказанія, какую часть говядины готовить къ обѣду, и своей геройственной рукой выдавалъ съѣстные припасы. Отдавая полную справедливость полковнику, я долженъ присовокупить, хотя и рискую навлечь на себя негодованіе прекраснаго пола, что въ цѣломъ Скрюстоунѣ не находилось ни одного дома, такъ прекрасно устроеннаго во всѣхъ отношеніяхъ, какъ домъ Помплея; никто такъ успѣшно, какъ полковникъ, не умѣлъ постигнуть трудной науки соединенія экономіи съ пышностью. Годовой доходъ полковника Помплея простирался до семи-сотъ фунт. стер.; но едва ли кто умѣлъ такъ хорошо жить, получая три тысячи фунтовъ. Правда, большую разницу въ разсчетѣ составляло то обстоятельство, что Помплеи не имѣли дѣтей. Все, что получали они, издерживали на себя. Они никогда не выходили изъ границъ своего не слишкомъ обширнаго состоянія: они только-только что, какъ говорится, сводили концы съ концами.
   Полковникъ Помплей сидѣлъ за конторкой. На немъ надѣтъ былъ синій сюртукъ, вычищенный до послѣдней пылинки и застегнутый на всѣ пуговицы; сѣренькіе панталоны плотно обтягивали его ноги и внизу придерживались плоской цѣпочкой; эта выдумка избавила мистера Помплея отъ лишнихъ расходовъ на штрипки, никто еще не видѣлъ полковника Помплея въ шлафрокѣ и туфляхъ. Онъ самъ и его домъ одинаково находились въ порядкѣ: во всякое время они готовы были встрѣтить посѣтителей.
   Полковникъ былъ небольшого роста, плотный мужчина, съ замѣтнымъ расположеніемъ къ тучности, съ весьма краснымъ лицомъ, которое, по видимому, не только было выбрито, но даже налакировано. Онъ носилъ плотно остриженные волосы, исключая только переда, гдѣ они образовали то, что у парикмахеровъ называется перышкомъ; но это перышко было совершенно какъ чугунное: до такой степени оно было жостко и упруго. Твердость и рѣшительность рѣзко обнаруживались на лицѣ полковника. Черты лица его выражали задумчивость, какъ будто онъ постоянно размышлялъ о томъ, какимъ бы образомъ ему вѣрнѣе свести концы съ концами!
   Такимъ образомъ, онъ сидѣлъ за книгой домашняго хозяйства; въ рукѣ держалъ онъ стальное перо и отъ времени до времени ставилъ на поляхъ книги крестики или вопросительные знаки.
   "Горничную мистриссъ М'Катьчлей нужно посадить на раціоны, сказалъ онъ, про себя." -- Боже праведный! сколько она одного чаю выпиваетъ! вотъ и опять чай, и опять!"
   Въ эту минуту кто-то скромно позвонилъ въ прихожей.
   "Слишкомъ ранній посѣтитель!-- подумалъ полковникъ -- видно, опять пришли за какой нибудь пошлиной!"
   Въ гостиную вошелъ опрятно одѣтый лакей.
   -- Какой-то джентльменъ желаетъ васъ видѣть, сэръ, сказалъ онъ.
   -- Джентльменъ? повторилъ полковникъ, взглянувъ на часы.-- Увѣренъ ли ты, что это дѣйствительно джентльменъ?
   Этотъ вопросъ привелъ лакея въ нѣкоторое замѣшательство.
   -- Не могу сказать, сэръ, что я совершенно увѣренъ; но, судя по его разговору, онъ долженъ быть джентльменъ. Онъ говоритъ, что пріѣхалъ изъ Лондона собственно затѣмъ, чтобъ повидаться съ вами, сэръ.
   Около этого времени между полковникомъ и однимъ изъ лондонскихъ адвокатовъ происходила длинная и весьма интересная переписка касательно вѣрнаго мѣста для прибыльнаго обращенія капиталовъ мистриссъ Помплей. Вѣроятно, это тотъ самый адвокатъ.... да! это непремѣнно долженъ быть онъ, тѣмъ болѣе, что онъ недавно писалъ полковнику о желаніи переговорить съ нимъ лично.
   -- Просить! сказалъ полковникъ: -- и когда я позвоню, то подать сюда сандвичей и хересу.
   -- Сандвичей съ ростбифомъ, сэръ?
   -- Съ ветчиной.
   Полковникъ отложилъ въ сторону счетную книгу и вытеръ стальное перо.
   Черезъ минуту дверь отворилась, и лакей провозгласилъ:
   -- Мистеръ Дигби!
   Лицо полковника измѣнилось; онъ пошатнулся назадъ.
   Дверь затворилась. Мистеръ Дигби, достигнувъ середины комнаты, прислонился къ большому письменному столу. Бѣдный воинъ казался еще болѣзненнѣе и ободраннѣе теперь въ сравненіи съ тѣмъ временемъ, когда лордъ л'Эстренджъ почти насильно вручилъ ему свой бумажникъ. Несмотря на это, лакей обнаружилъ съ своей стороны знаніе свѣта, назвавъ его джентльменомъ: другого названія нельзя было примѣнить къ нему.
   -- Сэръ, торжественнымъ тономъ началъ полковникъ, послѣ столь неожиданной встрѣчи: -- я не ожидалъ этого удовольствія.
   Бѣдный посѣтитель окинулъ томнымъ взоромъ комнату и, съ трудомъ переведя духъ, опустился на стулъ. Полковникъ смотрѣлъ на него, какъ смотритъ человѣкъ на бѣднаго родственника, и застегнулъ сначала одинъ панталонный карманъ, потомъ другой.
   -- Я полагалъ, что вы въ Канадѣ, сказалъ наконецъ полковникъ.
   Мистеръ Дигби собрался въ это время на столько съ духомъ, что могъ говорить.
   --Тамошній климатъ былъ убійственъ для моей дочери, отвѣчалъ онъ кротко, и даже боязливо: -- и вотъ уже нѣсколько лѣтъ, какъ я воротился оттуда.
   -- Значитъ вы нашли довольно выгодное мѣсто въ Англіи, что рѣшились оставить Канаду?
   -- Моя дочь не пережила бы тамъ другой зимы.... такъ по крайней мѣрѣ говорили доктора.
   -- Какой вздоръ! возразилъ полковникъ.
   Мистеръ Дигби тяжело вздохнулъ.
   -- Я бы не явился къ вамъ, полковникъ, еслибъ зналъ, что вы примете меня за нищаго.
   Лицо полковника прояснилось.
   -- Весьма благородное чувство съ вашей стороны.
   -- Я не явился бы, повѣрьте; я не безпокоилъ васъ даже и тогда, когда находился въ болѣе затруднительныхъ обстоятельствахъ. Но дѣло вотъ въ чемъ, полковникъ, прибавилъ бѣдный родственникъ, съ едва замѣтной улыбкой: -- военныя дѣйствія прекращаются и мирные переговоры приводятся уже къ концу.
   Полковникъ, по видимому, былъ тронутъ.
   -- Ради Бога, Дигби, зачѣмъ говорить объ этомъ! мнѣ это слишкомъ не нравится. Вы моложе меня, и, право, ничего неможетъ быть непріятнѣе, какъ смотрѣть на вещи съ такой мрачной стороны. Вы говорите, что существованіе ваше обезпечено; такъ по крайней мѣрѣ я понимаю васъ. Мнѣ пріятно слышать это; тѣмъ болѣе, что въ настоящее время я ничѣмъ не могъ бы помочь вамъ: у меня такъ много расходовъ. Значитъ у васъ, Дигби, идетъ все хорошо,
   -- О, полковникъ! воскликнулъ воинъ, съ лихорадочной энергіей и вмѣстѣ съ тѣмъ всплеснувъ руками.-- Въ настоящее время я рѣшаюсь умолять васъ не за себя, но за мое дитя! У меня есть единственная дочь. Она была такъ добра ко мнѣ. Она будетъ стоить вамъ весьма немного. Возьмите ее къ себѣ, когда я умру, обѣщайте пріютить ее у себя въ домѣ: вотъ все, о чемъ я умоляю васъ Вы ближайшій мой родственникъ: мнѣ не къ кому больше обратиться. Къ тому же вы не имѣете своихъ дѣтей, а я увѣренъ, она будетъ отрадою для васъ, какою была въ этомъ мірѣ для меня!
   Если лицо полковника Помплея отличалось краснотой въ обыкновенное время, то при этихъ словахъ бѣднаго Дигби оно разгорѣлось до того, что нѣтъ никакой возможности пріискать слова, которымъ бы можно было хотя приблизительно опредѣлить степень его красноты.
   -- Этотъ человѣкъ сошелъ съ ума! произнесъ онъ наконецъ, съ такимъ удивленіемъ, подъ которымъ почти скрывался гнѣвъ, кипѣвшій въ груди его.-- Чисто-на-чисто сошелъ съ ума! Мнѣ взять его дочь! помѣстить у себя въ домѣ, кормить, поить и одѣвать огромнаго, положительно голоднаго ребенка! Нѣтъ, милостивый государь, я часто, очень часто говаривалъ мистриссъ Помплей: какое счастье, что у насъ и ѣтъ дѣтей! Съ семействомъ, съ ребятишками мы не имѣли бы возможности жить такъ, какъ мы теперь живемъ: намъ никогда бы не свести концовъ съ концами! Взять ребенка -- самое раззорительное. самое хищное, самое гибельное созданіе въ мірѣ -- взять на свое попеченіе ребенка!
   -- Она привыкла часто оставаться безъ куска хлѣба, сказалъ мистеръ Дигби, и въ его словахъ отзывался подавленный вопль отчаянія.-- О, полковникъ! позвольте мнѣ увидѣть вашу жену. Быть можетъ, я скорѣе трону ея сердце: она женщина!
   Несчастный отецъ! неумѣстнѣе, несноснѣе этой просьбы судьба никогда не влагала въ уста твои!
   Возможно ли допустить, чтобъ мистриссъ Помплей увидѣла Дигби? Возможно ли допустить, чтобъ мистриссъ Помплей узнала, въ какомъ положеніи находятся знаменитые родственники полковника? Это то же самое, что позволить себѣ съ одного разу потерять все свое достоинство. При одной мысли объ этомъ, полковнику казалось, что отъ стыда онъ погружался въ землю. Подъ вліяніемъ сильнаго, тревожнаго чувства, онъ бросился къ боковой двери, съ намѣреніемъ запереть ее. Праведное небо! ну, что бы было, если бы въ эту минуту вошла мистриссъ Помплей! Имя посѣтителя уже извѣстно въ домѣ. Легко можетъ статься, что и мистриссъ Помплей узнала уже, что Дигби бесѣдуетъ съ ея мужемъ; можетъ статься, она уже одѣвалась, чтобы достойно принять почетнаго гостя... о, нѣтъ! теперь нельзя терять ни одной секунды!
   Терпѣніе полковника лопнуло.
   -- Милостивый государь, я удивляюсь вашей дерзости, вашему нахальству. Увидѣть мистриссъ Помплей! какъ вы осмѣлились подумать объ этомъ! Я давно уже не признаю вашего родства. Я не хочу, чтобы жена моя -- женщина, сэръ, благородная, смѣю сказать, знаменитой фамиліи -- была унижена этимѣ родствомъ. Сдѣлайте одолженіе, сэръ, не горячитесь по пустому: Джонъ Помплей не такой человѣкъ, чтобы позволить издѣваться надъ собою, оскорблять себя въ своемъ собственномъ домѣ. Я говорю прямо, что вы унижаете мою фамилію. Не вы ли утопили себя въ долгахъ и расточили все свое состояніе? Не вы ли женились на низкомъ созданіи на дочери какого-то барышника? сынъ такого почтеннѣйшаго отца! Не вы ли, безсовѣстный, продали свое выгодное, видное мѣсто? Куда дѣвался весь вашъ капиталъ, это извѣстно одному только Богу! Не вы ли сдѣлались -- я содрагаюсь произнести это слово!-- простымъ комедіантомъ? И когда вы довели себя до послѣдней ступени въ нищетѣ, кто, какъ не я, далъ вамъ двѣсти фунтовъ изъ моего собственнаго кошелька, и далъ съ тѣмъ, чтобы вы отправились въ Канаду? А вы снова очутились здѣсь и просите меня съ хладнокровіемъ, которое душитъ меня слышите ли, сэръ? душитъ меня! вы просите, чтобы я принялъ въ домъ свой вашу дочь, которую вамъ вздумалось имѣть,-- дочь, которой родственныя связи съ материнской стороны -- страшный позоръ, поношеніе для моего дома. Оставьте мой домъ, сэръ! сію минуту вонъ отсюда!... Бога ради только не въ эти двери! а вотъ сюда.
   И полковникъ отворилъ стеклянную дверь, выходившую въ садъ.
   -- Позвольте, я самъ васъ выведу. Ну что бы было, еслибъ увидѣла васъ мистриссъ Помплей!
   И, вмѣстѣ съ этой мыслью, полковникъ рѣшительно подхватилъ несчастнаго Дигби подъ руку и торопливо вывелъ его въ садъ.
   Мистеръ Дигби не сказалъ ни слова. Тщетно старался онъ освободить свою руку отъ руки полковника. Румянецъ то показывался на его щекахъ, то исчезалъ, то снова показывался и снова исчезалъ съ такой быстротой, которая явно обнаруживала, что въ засохшихъ жилахъ его находилось еще нѣсколько капель воинственной крови.
   Полковникъ не обращалъ на это вниманія. Достигнувъ калитки, онъ отперъ ее, толкнулъ въ нее бѣднаго своего кузена и окинулъ взоромъ лугъ, который узкой, длинной и ровной полосой тянулся за его садомъ. Убѣдившись, что на этомъ лугу не было ни души, онъ еще разъ взглянулъ на покинутаго человѣка, и въ душѣ его отозвалось угрызеніе совѣсти. Въ одну минуту самая закоснѣлая алчность, укореняющаяся въ человѣкѣ при его желаніи казаться джентльменомъ, уступила мѣсто состраданію. Въ одну минуту самая невыносимая гордость, проистекающая изъ ложнаго понятія о своихъ достоинствахъ, притаила свой голосъ, и полковникъ поспѣшно вынулъ изъ кармана кошелекъ.
   -- Вотъ, сказалъ онъ: -- тутъ все, чѣмъ могу я помочь тебѣ. Ради Бога, оставь этотъ городъ какъ можно скорѣе и ни душѣ не говори своего имени. Твой отецъ былъ такой почтенный человѣкъ и....
   -- И заплатилъ за вашъ патентъ, мистеръ Помплей. Зачѣмъ я стану скрывать свое имя! Я нисколько не стыжусь его. Вы не бойтесь, полковникъ: я не стану объявлять своихъ правъ на родство съ вами. Нѣтъ, я стыжусь этого родства!
   Бѣдный кузенъ съ пренебреженіемъ отодвинулъ отъ себя протянутый къ нему кошелекъ и твердо пошелъ по зеленому лугу.
   Полковникъ стоялъ въ нерѣшимости. Въ этотъ моментъ въ его домѣ отворилось окно, послышался шорохъ. Полковникъ оглянулся и увидѣлъ, что изъ отвореннаго окна выглядывала мистриссъ Помплей.
   Одна секунда, и мистеръ Помплей шмыгнулъ въ кустарники и пробирался къ дому подъ прикрытіемъ деревьевъ.
  

ГЛАВА XXXIX.

   Еслибъ для васъ, благосклонные читатели, представилась возможность высадить Дика Эвенеля и мистера Дигби посреди Оксфордской улицы въ Лондонѣ: Дика -- въ толстой фризоврй курткѣ, Дигби -- въ прекрасной модной парѣ платья изъ тонкаго сукна, Дика -- съ пятью шиллингами въ карманѣ, Дигби -- съ тысячей фунтовъ, еслибъ, спустя десять лѣтъ, вамъ случилось встрѣтиться съ этими людьми, вы увидѣли бы, что Дикъ находится на дорогѣ къ счастію, а Дигби -- въ томъ положеніи, въ какомъ онъ явился въ домъ полковника Помплея: что вы подумали бы тогда! А между тѣмъ Дигби не имѣлъ за собой никакихъ особенныхъ пороковъ: онъ но былъ ни пьяница, ни картежникъ. Что же такое онъ былъ послѣ этого? ни болѣе, ни менѣе, какъ человѣкъ безъ всякой помощи. Онъ былъ единственный сынокъ -- балованное дитя, и получилъ воспитаніе, чтобъ быть "джентльменомъ", то есть такимъ человѣкомъ, отъ котораго нельзя было ожидать, что, въ случаѣ крайней необходимости, онъ можетъ приняться за что нибудь дѣльное. Онъ вступилъ, какъ мы уже знаемъ, въ полкъ, гдѣ содержаніе было непомѣрно дорого, и гдѣ, спустя нѣсколько времени, онъ увидѣлъ себя круглымъ сиротой, съ капиталомъ въ четыре тысячи фунтовъ и совершенно неспособнымъ предпринять что нибудь лучшее. Не мотъ отъ природы, онъ не зналъ, однако же, цѣны деньгамъ: онъ былъ самый безпечный, самый сговорчивый человѣкъ, котораго примѣры товарищей часто увлекали въ заблужденіе. Эта часть его каррьеры составляетъ весьма обыкновенную исторію,-- исторію человѣка бѣднаго, живущаго на равныхъ условіяхъ съ человѣкомъ богатымъ. Неизбѣжнымъ слѣдствіемъ такой жизни были долги, раззорительныя связи съ ростовщиками, векселя, подписываемые иногда для другихъ и возобновляемые съ надбавкою по десяти процентовъ. Четыре тысячи фунтовъ таютъ какъ снѣгъ, къ родственникамъ посылаются патетическія воззванія о помощи; у родственниковъ есть свои собственныя дѣти, однако, помощь оказывается, но весьма неохотно, и вдобавокъ еще подкрѣпляется множествомъ совѣтовъ и различныхъ условій. Въ числѣ условій выговорено было одно весьма дѣльное и умное, и именно: переходъ въ другой полкъ, менѣе гибельный для кармана бѣдняка. Переходъ совершается: мирное время, скучная стоячка въ глухой провинціи, развлеченіе; игра на флейтѣ и лѣность. Исключая флейты и умѣнья играть на ней, у мистера Дигби не было другихъ источниковъ обезпеченія на черный день. Въ провинціи живетъ хорошенькая дѣвочка изъ простого сословія; Дигби влюбляется. Хорошенькая дѣвочка воспитана въ добродѣтели. Въ Дигби пробуждаются благородныя намѣренія, возвышенныя чувства. Дигби женатъ, по жена полкового командира не хочетъ имѣть знакомства съ мистриссъ Дигби. Дигби покинутъ всѣми родственниками и родными. Множество непріятныхъ обстоятельствъ въ полковой жизни. Дигби продаетъ патентъ. Любовь въ коттэджѣ; полицейскія преслѣдованія, тамъ же. Дигби, въ качествѣ актера-аматёра, осыпается рукоплесканіями, начинаетъ думать о сценѣ, избираетъ роль джентльмена. Подъ другимъ именемъ, дѣлаетъ онъ первую попытку на новомъ поприщѣ въ провинціальномъ городкѣ; жизнь актера,-- безпечная жизнь,-- недуги, пораженіе легкихъ, голосъ грубѣетъ и слабѣетъ. Дигби не замѣчаетъ того, приписываетъ неудачу невѣжеству провинціальной публики; онъ является въ Лондонъ -- его освистываютъ; онъ возвращается въ провинцію, участвуетъ въ самыхъ ничтожныхъ роляхъ, попадаетъ въ тюрьму, предается отчаянію. Жена его умираетъ; онъ снова обращается къ родственникамъ: составляется подписка, для того, чтобъ отдѣлаться отъ него; высылаютъ его изъ отечества, доставляютъ ему мѣсто въ Канадѣ, дѣлаютъ его управителемъ какого-то имѣнія, съ жалованьемъ 150 фунтовъ. Несчастіе преслѣдуетъ его: неспособный ни къ какому занятію, онъ оказывается неспособнымъ и теперь. Честный какъ день, онъ ведетъ невѣрные счеты. Дочь не можетъ переносить канадской зимы. Дигби посвящаетъ себя дочери: возвращается въ отечество. Въ теченіе двухъ лѣтъ ведется таинственная жизнь; дочь терпѣлива, задумчива, предана своему отцу; она научилась рукодѣлью, помогаетъ отцу, часто поддерживаетъ его. Здоровье Дигби быстро разрушается. Мысль о томъ, что станется съ его дочерью, становится самой мучительной болѣзнью. Бѣдный, бѣдный Дигби! въ теченіе всей жизни своей, несдѣлавшій ничего низкаго, грубаго, жестокаго, съ отчаяніемъ возвращается онъ теперь изъ дома полковника Помплея! Еслибъ Дигби хоть немного былъ знакомъ съ людскою хитростью, я увѣренъ, что онъ успѣлъ бы даже и передъ Помгілеемъ. Еслибъ онъ издержалъ сто фунтовъ, полученные отъ лорда л'Эстренджа, съ цѣлію блеснуть своей наружностью, еслибъ онъ сдѣлалъ приличный гардеробъ для себя и для своей хорошенькой Гэленъ, еслибъ онъ остановился на послѣдней станціи, взялъ оттуда щегольскую парную коляску и представился бы полковнику Помплею въ такомъ видѣ, который бы нисколько не показался предосудительнымъ для его родственныхъ связей, и тогда, если бы онъ, вмѣсто того, чтобы просить пріюта своей дочери, попросилъ только быть ея опекуномъ, въ случаѣ его смерти, я вполнѣ увѣренъ, что полковникъ, несмотря на всю свою алчность, протянулъ бы обѣ руки, чтобъ принять къ себѣ въ домъ Гэленъ Дигби. Но нашъ бѣдный пріятель былъ человѣкъ безхитростный. Изъ полученныхъ ста фунтовъ у него осталось весьма немного, потому что до выѣзда своего изъ Лондона онъ сдѣлалъ то, что, по мнѣнію Шеридана, считалось выгоднѣйшимъ -- растратилъ почти всѣ свои деньги на уплату долговъ. Что касается до нарядовъ для себя и для своей Гэленъ, если эта мысль и приходила ему въ голову, то онъ отвергалъ ее какъ мысль нелѣпую. Ему казалось, что чѣмъ бѣднѣе онъ представится, тѣмъ сильнѣе пробудитъ сожалѣніе въ душѣ своихъ родственниковъ -- самая горькая ошибка, въ которую когда либо впадалъ бѣдный кузенъ. Если вѣрить Ѳеофрасту, пафлагонская куропатка имѣетъ два сердца; вѣроятно, и нѣкоторые люди имѣютъ также два сердца. Стучаться въ холодное изъ этихъ двухъ сердецъ очень часто выпадаетъ въ удѣлъ несчастныхъ и становится ихъ обыкновеннымъ заблужденіемъ.
   Мистеръ Дигби вошелъ въ комнату гостинницы, въ которой онъ оставилъ Гэленъ. Она сидѣла подъ окномъ и внимательно смотрѣла на узкую улицу,-- быть можетъ, на дѣтскія игры. Гэленъ Дигби не знавала дѣтскихъ игръ. Она весело вспорхнула съ мѣста, когда отецъ ея показался на порогѣ комнаты. Возвращеніе отца домой всегда служило для нея источникомъ безпредѣльной радости.
   -- Намъ нужно ѣхать обратно въ Лондонъ, сказалъ мистеръ Дигби, опускаясь на стулъ, въ изнеможеніи.-- Потрудись, мой другъ, узнать, когда отправляется отсюда первый дилижансъ. продолжалъ онъ, съ болѣзненной улыбкой.
   Мистеръ Дигби всегда былъ ласковъ къ своей дочери.
   Всѣ дѣятельныя заботы ихъ заботливой жизни возлагались на это тихое, спокойное дитя. Гэленъ поцаловала отца, поставила передъ нимъ микстуру отъ кашля, которую Дигби привезъ изъ Лондона, и молча вышла изъ комнаты -- сдѣлать необходимыя освѣдомленія и приготовиться къ обратному пути.
   Въ восемь часовъ вечера отецъ и дочь сидѣли другъ подлѣ друга внутри дилижанса, вмѣстѣ съ третьимъ пассажиромъ -- мужчиной, закутаннымъ подъ самый подбородокъ. Проѣхавъ первую милю, пассажиръ опустилъ окно. Хотя пора была лѣтняя, но воздухъ былъ холодный и сырой. Дигби дрожалъ и кашлялъ.
   Гэленъ положила руку на окно и, наклонясь къ пассажиру, съ умоляющимъ видомъ, что-то прошептала.
   -- Э! сказалъ пассажиръ: -- что такое? закрыть окно? У васъ есть свое окно, а это мое. Кислородъ, молодая лэди, прибавилъ онъ торжественно: -- кислородъ есть душа жизни. Клянусь Юпитеромъ, дитя мое! продолжалъ онъ, съ подавленнымъ гнѣвомъ и грубымъ валлійскимъ произношеніемъ: -- клянусь Юпитеромъ! мы должны дышать и жить.
   Испуганная Гэленъ прижалась къ отцу.
   Мистеръ Дигби, неслыхавшій, или, лучше сказать, необращавшій вниманія на этотъ разговоръ, придвинулся въ уголъ, приподнялъ воротникъ своего пальто и снова закашлялъ.
   -- Холодно, мой другъ, едва слышнымъ, томнымъ голосомъ произнесъ онъ, обращаясь къ Гэленъ.
   Путешественникъ подслушалъ это замѣчаніе и возразилъ на него, съ замѣтнымъ негодованіемъ, но какъ будто разговаривая самъ съ собою:
   -- Холодно! гм! Мнѣ кажется, что англичане народъ недоступный для холода! народъ закутанный! Взгляните на ихъ двуспальныя кровати! Во всѣхъ домахъ занавѣси задернуты, передъ каминомъ поставлена доска: ни одного дома не найдешь съ вентилаторомъ! Холодно.... гм!
   Окно, подлѣ мистера Дигби притворялось неплотно, и въ него сильно сквозило.
   -- Какой ужасный сквозной вѣтеръ, сказалъ больной.
   Гэленъ немедленно принялась затыкать платкомъ щели въ окнѣ. Мистеръ Дигби печально взглянулъ на противоположное окно. Взглядъ этотъ былъ краснорѣчивѣе всякихъ словъ; онъ еще сильнѣе возбуждалъ досаду путешественника.
   -- Это мнѣ нравится! сказалъ незнакомецъ.-- Клянусь Юпитеромъ! вы, пожалуй, захотите, чтобы я сѣлъ снаружи дилижанса! Я думаю, кто совершаетъ путешествіе въ дилижансахъ, тотъ долженъ знать и законы этихъ дилижансовъ. Мнѣ до вашего окна нѣтъ никакого дѣла, а вамъ не должно быть дѣла до моего окна.
   -- Милостивый государь, я ничего не говорилъ вамъ, сказалъ мистеръ Дигби весьма почтительно.
   -- Зато говорила вотъ эта миссъ.
   -- Ахъ, сэръ, пожалѣйте насъ! сказала Гэленъ, плачевнымъ голосомъ: -- еслибъ вы знали, какъ страдаетъ мой папа!
   И рука Гэленъ снова обратилась къ окну, сквозь которое проходила пронзительная струя воздуха.
   -- Напрасно, душа моя, ты дѣлала это: джентльменъ имѣетъ полное право поступать по своему, замѣтилъ мистеръ Дигби, и, сдѣлавъ поклонъ съ обычной вѣжливостью, онъ присовокупилъ: -- сэръ, извините ее. Она черезчуръ уже много заботится обо мнѣ.
   Путешественникъ не сказалъ на это ни слова. Гэленъ еще крѣпче прижалась къ отцу и всячески старалась прикрыть его отъ сквозного вѣтра.
   Путешественникъ сдѣлалъ неловкое движеніе.
   -- Впрочемъ, проговорилъ онъ, или, вѣрнѣе, прохрипѣлъ:-- воздухъ -- воздухомъ, а дѣло -- дѣломъ. Вотъ вамъ.....
   И онъ быстро захлопнулъ стекло.
   Гэленъ повернула къ нему свое личико, на которомъ, даже и при начинавшихся сумеркахъ, замѣтно было выраженіе искренней признательности.
   -- Вы очень добры, сэръ, сказалъ бѣдный мистеръ Дигби.-- Мнѣ крайне совѣстно....
   Кашель заглушилъ остальную часть сентенціи.
   Путешественникъ, человѣкъ полнокровный, чувствовалъ, что онъ едва не задыхался. Онъ снялъ всѣ шарфы и отказался отъ кислорода, какъ истинный герой.
   Спустя немного, онъ придвинулся къ страдальцу и взялъ его за пульсъ.
   -- Я боюсь, сэръ, у васъ лихорадка. Я медикъ. Тс! разъ.... два.... Клянусь Юпитеромъ! вамъ ни подъ какимъ видомъ нельзя быть въ дорогѣ. Вы совсѣмъ не годитесь для этого.
   Мистеръ Дигби кивнулъ головой: онъ не въ силахъ былъ отвѣчать.
   Путешественникъ засунулъ руку въ боковой карманъ и вынулъ оттуда, по видимому, сигарочницу, но на самомъ дѣлѣ это былъ небольшой кожаный футляръ, заключавшій въ себѣ множество миніатюрныхъ сткляночекъ. Изъ одной изъ этихъ сткляночекъ онъ вынулъ двѣ крошечныя крупинки.
   -- Откройте ротъ, сказалъ онъ возьмите эти крупинки на самый кончикъ языка. Онѣ нѣсколько ослабятъ вашъ пульсъ... остановятъ развитіе горячки. Сію минуту будетъ лучше.... Но ѣхать въ дилижансѣ дальше первой станціи -- ни за что!... Вамъ нуженъ покой нужно полежать въ постели. Это аконитъ и генбанъ! гм! Вашъ отецъ очень слабой комплекціи... очень робкаго характера Вѣроятно, на него сильно подѣйствовалъ испугъ.... Не такъ ли, дитя мое?
   -- Кажется, что такъ, отвѣчала, едва слышнымъ голосомъ, Гэленъ.
   Слова путешественника изумили ее, встревожили. Она готова была принять его за чародѣя.
   -- Въ такомъ случаѣ хорошо бы попробовать фосфору! воскликнулъ незнакомецъ: -- а этотъ глупецъ Броунъ непремѣнно прописалъ бы мышьяку! Сдѣлайте милость, никогда не соглашайтесь принимать мышьяку.
   -- Мышьяку, сэръ! отвѣчалъ кроткій Дигби.-- Сохрани Богъ! какъ бы ни были велики несчастія человѣка, по посягнуть на самоубійство -- въ высшей степени преступно.
   -- Самоубійство, возразилъ незнакомецъ весьма спокойно: -- вы завели рѣчь о самоубійствѣ.... это мой любимый конекъ! Однако, какъ вы полагаете, вѣдь у васъ нѣтъ симптомовъ подобной болѣзни?
   -- О, нѣтъ, сэръ.... Упаси Господи подумать объ этомъ.
   -- Послушайте, что я вамъ скажу. Если у васъ явится сильное желаніе утопиться, примите пульсативныя средства. Въ случаѣ, если, вы почувствуете особенное расположеніе размозжить себѣ черепъ и при этомъ необыкновенную тягость во всѣхъ членахъ, потерю аппетита, сухой кашель и сильное раздраженіе въ мозгахъ, возьмите двѣ-три крупинки сѣрной антимоніи. Смотрите же, не забудьте!
   Хотя бѣдный мистеръ Дигби полагалъ, что этотъ джентльменъ лишился ума, но, несмотря на то, онъ всѣми силами и весьма учтиво старался отвѣтить ему, что очень обязанъ за совѣтъ и постарается не позабыть его; но языкъ измѣнилъ ему, и его собственныя идеи приходили въ сильный безпорядокъ. Откинувъ голову назадъ, онъ сдѣлался безмолвенъ и, по видимому, погрузился въ крѣпкій сонъ.
   Путешественникъ пристально посмотрѣлъ на Гэленъ, которая тихо склонила голову отца и уложила ее у себя на плечѣ съ такого нѣжностью, которая скорѣе имѣла сходство съ материнскою, нежели съ дѣтскою.
   -- Какъ вы блѣдны, дитя мое: не бойтесь, впрочемъ, все пройдетъ, если только примете пульсативы.
   Гэленъ подняла указательный палецъ, отвела взоръ отъ отца къ путешественнику и потомъ снова къ отцу.
   -- Ну да, конечно.-- пульсативы, и больше ничего! проворчалъ гомеопатъ.
   И, отодвинувшись въ уголъ, онъ старался заснуть. Но послѣ тщетныхъ усилій, сопровождаемыхъ безпокойными жестами и движеніями, онъ вдругъ вскочилъ съ мѣста и снова вынулъ изъ кармана свою аптеку.
   -- Какое мнѣ дѣло до нихъ! ворчалъ онъ.-- Противъ раздражительнаго состоянія души, противъ излишней чувствительности хорошо бы употребить кофе... впрочемъ, нѣтъ! къ этому состоянію присоединяется особенная живость въ движеніяхъ и безпокойство: въ такомъ случаѣ слѣдуетъ взять кучелябы!
   Онъ поднесъ аптечку къ самому окну и старался отъискать требуемое средство на крошечныхъ ярлычкахъ крошечныхъ сткляночекъ.
   -- Кучеляба! вотъ она, сказалъ онъ и проглотилъ крупинку.-- Теперь, продолжалъ онъ, послѣ нѣкотораго молчанія: -- меня не потревожатъ несчастія другихъ людей; мало того: я готовъ сію минуту опустить свое окно.
   Гэленъ взглянула на него.
   -- Но я не хочу отпирать, прибавилъ онъ рѣшительнымъ тономъ, и на этотъ разъ ему удалось заснуть.
   Въ одиннадцать часовъ дилижансъ остановился перемѣнить лошадей и дать пассажирамъ возможность поужинать. Гомеопатъ проснулся, вышелъ изъ кареты, отряхнулся и втянулъ нѣсколько полныхъ глотковъ свѣжаго воздуха въ свои могучія легкія съ очевиднымъ наслажденіемъ. Послѣ того онъ повернулся и заглянулъ въ карету.
   -- Дитя мое, сказалъ онъ, голосомъ ласковѣе обыкновеннаго: -- пусть вашъ отецъ выйдетъ въ комнату: я хорошепько осмотрю его и, можетъ быть, чѣмъ нибудь помогу ему.
   Но можно представить себѣ ужасъ Гэленъ, когда она увидала, что отецъ ея не шевелился. Онъ находился въ глубокомъ обморокѣ и не обнаруживалъ ни малѣйшихъ признаковъ жизни даже и въ то время, когда его выносили изъ кареты. Когда чувства возвратились къ нему, кашель снова начался и, отъ сильнаго напряженія, показалась гортанная кровь.
   Продолжать дорогу не было возможности. Гомеопатъ помогъ больному раздѣться и уложилъ его въ постель. Принудивъ его принять еще двѣ таинственныя крупинки, онъ освѣдомился у содержательницы гостинницы, гдѣ можно было отъискать, по сосѣдству, медика, потому что гостинница находилась въ небольшой усадьбѣ. До приходской аптеки считалось не менѣе трехъ миль. Услышавъ, однакожь, что сосѣдніе джентльмены, въ случаѣ недуговъ, приглашаютъ къ себѣ доктора Дозвелла, и что до его дома было добрыхъ миль семь, гомеопатъ тяжело вздохнулъ: дилижансъ остановился не болѣе, какъ на четверть часа.
   -- Клянусь Юпитеромъ! сказалъ онъ, съ замѣтной досадой: кучеляба не дѣйствуетъ. Моя чувствительность хроническая. Нужно начать правильное леченіе, чтобъ отвязаться отъ нея.-- Эй! кондукторъ! подай сюда мой мѣшокъ! Я остаюсь здѣсь на ночь.
   И добрякъ-гомеопатъ, окончивъ легкій ужинъ, снова отправился въ комнату страдальца.
   -- Не прикажете ли послать за докторомъ Дозвелломъ? спросила хозяйка дома, остановивъ его въ дверяхъ.
   -- Гм!... А завтра въ которомъ часу пойдетъ мимо васъ лондонскій дилижансъ?
   -- Не раньше осьми, сэръ.
   -- Въ такомъ случаѣ, пошлите за докторомъ, чтобы онъ явился сюда къ семи. Это по крайней мѣрѣ избавитъ насъ на нѣсколько часовъ отъ аллопатіи, пробормоталъ ученикъ Ганемана, поднимаясь по лѣстницѣ.
   Невозможно опредѣлить, даже съ приблизительною вѣрностію, что именно возстановило немного силы бѣднаго страдальца и остановило кровохарканіе -- крупинки ли гомеопата, или дѣйствіе самой натуры, при помощи непродолжительнаго отдыха. Вѣрно только то, что мистеру Дигби, по видимому, было лучше, и онъ постепенно погрузился въ глубокій сонъ, но не прежде того, впрочемъ, какъ кончились прислушиванія и постукиванія по груди и различные разспросы со стороны доктора, послѣ которыхъ гомеопатъ сѣлъ въ отдаленный уголъ комнаты, склонилъ голову на грудь и, казалось, крѣпко задумался. Размышленія его были прерваны легкимъ къ нему прикосновеніемъ. У ногъ его стояла Гэленъ, на колѣняхъ.
   -- Неужели онъ очень нездоровъ? сказала она.
   И ея томные глаза устремились на медика, съ выраженіемъ глубокаго отчаянія.
   -- Вашъ отецъ опасно болѣнъ, отвѣчалъ докторъ, послѣ непродолжительной паузы.-- Онъ долженъ остаться здѣсь по крайней мѣрѣ на нѣсколько дней. Я отправляюсь въ Лондонъ: не хотите ли я зайду къ вашимъ родственникамъ и скажу, чтобы кто нибудь пріѣхалъ сюда?
   -- Нѣтъ, благодарю васъ, сэръ, отвѣчала Гэленъ, раскраснѣвшись: -- вы не безпокойтесь за меня: мнѣ нетрудно будетъ ходить за папа. Мнѣ кажется, ему бывало прежде гораздо хуже этого, то есть онъ болѣе жаловался на свою болѣзнь.
   Гомеопатъ всталъ, прошелся раза два по комнатѣ, потомъ остановился подлѣ постели и долго вслушивался въ дыханіе спящаго.
   Отъ постели онъ снова подошелъ къ дѣвочкѣ, все еще стоявшей на колѣняхъ, взялъ ее на руки и поцаловалъ.
   -- Клянусь Юпитеромъ! сказалъ онъ сердито, опуская на полъ ребенка: -- идите спать теперь.... Здѣсь вамъ нечего дѣлать больше.
   -- Извините, сэръ, сказала Гэленъ: -- я не могу оставить его: когда онъ проснется и не увидитъ меня, это его сильно встревожитъ.
   Рука доктора дрожала, когда онъ прибѣгалъ къ своимъ крупинкамъ.
   -- Душевное безпокойство.... подавленная скорбь, ворчалъ онъ про себя: -- скажите, душа моя, не хотите ли вы плакать? Плачьте, пожалуста, я васъ прошу.
   -- Не могу, произнесла Гэленъ.
   -- Въ такомъ случаѣ, пульсатива самое лучшее средство! замѣтилъ докторъ, почти съ восторгомъ: -- я сказалъ вамъ объ этомъ съ перваго разу. Откройте ротъ -- вотъ такъ. Теперь спокойной ночи. Моя комната напротивъ, No 6; позовите меня, когда онъ проснется.
  

ГЛАВА XL.

   На другое утро, въ семь часовъ, пріѣхалъ докторъ Дозвеллъ. Его ввели въ комнату гомеопата, который давно всталъ, одѣлся и уже сдѣлалъ визитъ своему паціенту.
   -- Меня зовутъ Морганъ, сказалъ гомеопатъ.-- Я медикъ. Отправляясь въ Лондонъ, передаю на ваши руки больного, котораго ни мнѣ, ни вамъ не изцѣлить. Пойдемте взглянуть на него.
   Два доктора вошли въ комнату больного. Мистеръ Дигби хотя былъ очень слабъ, но въ здравомъ разсудкѣ, и весьма вѣжливо кивнулъ головою.
   -- Мнѣ очень совѣстно, что я надѣлалъ столько безпокойствъ, сказалъ онъ.
   Гомеопатъ отвелъ въ сторону Гэленъ. Аллопатъ сѣлъ подлѣ кровати больного, сдѣлалъ нѣсколько вопросовъ, пощупалъ пульсъ и взглянулъ на языкъ. Во все это время взоры Гэленъ устремлены были на незнакомаго доктора. Ея щоки покрылись яркимъ румянцемъ, глаза засверкали, когда незнакомецъ, вставъ со стула, звучнымъ и пріятнымъ голосомъ сказалъ, что больному нужно дать чаю.
   -- Чаю! проревѣлъ гомеопатъ:-- помилуйте, это неслыханное варварство!
   -- Значитъ ему лучше, сэръ? робко спросила Гэленъ, прильнувъ къ аллопату.
   -- О, да, душа моя, въ этомъ нечего и сомнѣваться:-- Богъ дастъ, мы сдѣлаемъ все лучшее.
   Доктора удалились изъ комнаты больного.
   -- Проживетъ много-много что съ недѣлю! сказалъ докторъ Дозвеллъ, улыбаясь съ самодовольствіемъ и показывая рядъ весьма бѣлыхъ зубовъ.
   -- Я назначилъ бы ему по крайней мѣрѣ мѣсяцъ; впрочемъ, и то надобно сказать, наши системы леченія весьма различны, замѣтилъ мистеръ Морганъ, сухимъ тономъ.
   -- Само собою разумѣется, что мы, провинціальные доктора, должны преклоняться предъ нашими столичными сподвижниками.-- Позвольте мнѣ выслушать вашъ совѣтъ. Не находите ли вы нужнымъ сдѣлать легонькое кровопусканіе?
   -- Кровопусканіе! воскликнулъ докторъ Морганъ, обнаруживая изъ себя вполнѣ валлійца, что обыкновенно дѣлалось съ нимъ въ минуты негодованія или вообще во время сильнаго душевнаго волненія: -- кровопусканіе? Праведное небо! за кого вы меня считаете -- за мясника или палача?-- Кровопусканіе! ни за что въ свѣтѣ!
   -- Я и самъ нахожу, что это не совсѣмъ идетъ къ дѣлу, особливо, когда легкія у человѣка почти потеряны. Но, можетъ быть, вы посовѣтуете для облегченія его дыханія....
   -- Вздоръ, милостивый государь!
   -- Въ такомъ случаѣ, что же вы прикажете сдѣлать для продолженія жизни нашего паціента на цѣлый мѣсяцъ? спросилъ докторъ Дозвеллъ, съ видимымъ неудовольствіемъ.
   -- Чтобъ остановить кровохарканіе, дайте ему Руса!
   -- Руса, сэръ! Русъ! я въ первый разъ слышу такое лекарство.... Русъ!
   -- Да, Русъ-токсикодендронъ.
   Уже одна длиннота послѣдняго слова невольнымъ образомъ пробуждала въ душѣ доктора Дозвелла уваженіе къ своему собрату. Пятисложное слово! это что нибудь да значило. Онъ сдѣлалъ почтительный поклонъ, но все еще, по видимому, находился въ замѣшательствѣ,-- наконецъ, съ добродушной улыбкой, сказалъ:
   -- Извините, милостивый государь: -- у васъ, лондонскихъ практиковъ, такое множество новыхъ лекарствъ; смѣю ли я спросить, что такое это русъ-токсико.... токсико....
   -- Дендронъ.
   -- Да-съ, токсикодендронъ-съ.... что это такое-съ?
   -- Это сокъ уны, въ простонародіи называемаго ядовитымъ деревомъ.
   Докторъ Дозвеллъ изумился.
   -- Уна -- ядовитое дерево, подъ тѣнью котораго въ одинъ моментъ умираютъ маленькія птички. Такъ вы даете сокъ этого дерева отъ кровохарканія? Какъ же великъ долженъ быть пріемъ?
   Докторъ Морганъ язвительно улыбнулся и вмѣстѣ съ тѣмъ вынулъ крупинку величиной съ булавочную головку.
   Докторъ Дозвеллъ съ презрѣніемъ отвернулся.
   -- О! понимаю! сказалъ онъ, весьма холоднымъ тономъ и въ то же время принимая видъ человѣка сознающаго свое высокое достоинство.-- Я вижу, вы гомеопатъ.
   -- Да, гомеопатъ.
   -- Гм!
   -- Гм!
   -- Странная ваша система, докторъ Морганъ, сказалъ докторъ Дозвеллъ, возвращая свою самодовольную улыбку, но на этотъ разъ съ оттѣнкомъ легкаго презрѣнія: -- съ помощію вашей системы, наши аптекари и москотельщики въ конецъ разгорятся.
   -- И подѣломъ имъ! Безъ вашихъ аптекарей у васъ не было бы и паціентовъ, или, иначе, ваши аптекаря не раззорили бы въ конецъ паціентовъ.
   -- Милостивый государь!
   -- Милостивый государь!
   -- Докторъ Морганъ, сказалъ Дозвеллъ:-- вы, можетъ быть, не знаете, что я самъ аптекарь и вмѣстѣ съ тѣмъ медикъ. Конечно, прибавилъ онъ, съ выраженіемъ величайшаго смиренія:-- я не получилъ еще диплома, но считаюсь докторомъ на практикѣ.
   -- Это все равно, сэръ. Докторъ подписываетъ приговоръ, а аптекарь приводитъ его въ исполненіе.
   -- Само собою разумѣется, возразилъ докторъ Дозвеллъ, съ принужденной улыбкой: -- мы не выдаемъ себя за людей, которые вызываются спасти человѣка отъ смерти сокомъ ядовитаго дерева.
   -- И не можете выдавать даже и въ такомъ случаѣ, еслибы хотѣли. У насъ и самый ядъ употребляется какъ цѣлебное средство. Вотъ въ этомъ-то и заключается вся разница между вами, докторъ Дозвеллъ, и мною.
   -- И въ самомъ дѣлѣ, сказалъ Дозвеллъ, показывая на дорожную аптечку гомеопата и стараясь казаться совершенно равнодушнымъ:-- я всегда говаривалъ, что если ваши безконечно малыя дозы не приносятъ пользы, то въ то же время онѣ не дѣлаютъ и вреда.
   Докторъ Морганъ, равнодушно выслушавшій мнѣніе алломата, пришелъ въ изступленіе, когда его крупинки сочли безвредными.
   -- Вы ровно ничего не смыслите въ этихъ безконечно малыхъ дозахъ! Я могъ бы посредствомъ ихъ отправить людей на тотъ свѣтъ больше вашего, еслибъ только захотѣлъ; но я не хочу.
   -- Сэръ, сказалъ Дозвеллъ, пожимая плечами: -- безполезно было бы спорить съ вами: это несообразно съ понятіями здравомыслящаго человѣка. Короче сказать, я твердо убѣжденъ, что это совершенный совершенный....
   -- Что такое, что?
   -- Что это совершенный вздоръ.
   -- Это вздоръ!-- Клянусь Юпитеромъ!... Ахъ, вы старый.....
   -- Договаривайте, сэръ, договаривайте!
   -- И договорю: вы -- старый аллопатическій каннибалъ.... вы людоѣдъ.
   Докторъ Дозвеллъ вскочилъ съ мѣста, обѣими руками схватился за спинку стула, на которомъ сидѣлъ, приподнялъ его и изо всей силы стукнулъ ножками объ полъ.
   -- Вы смѣете сказать мнѣ это! вскричалъ онъ, задыхаясь отъ бѣшенства.
   -- Смѣю! возразилъ гомеопатъ, подражая своему сопернику въ дѣйствіи надъ своимъ стуломъ.
   -- Вы дерзки, милостивый государь!
   И соперники приняли другъ передъ другомъ боевую позицію.
   Оба они одарены были атлетическими формами и оба въ одинаковой степени пылали гнѣвомъ. Докторъ Дозвеллъ былъ выше ростомъ, зато докторъ Морганъ былъ плечистѣе. Докторъ Дозвеллъ съ материнской стороны былъ ирландецъ, докторъ Морганъ съ обѣихъ сторонъ быль валліецъ. Принимая это въ соображеніе, я охотно перешелъ бы на сторону доктора Моргана, еслибъ дѣло дошло до рукопашнаго боя. Но, къ счастію, въ самую критическую минуту, въ дверь постучалась горничная и звонко прокричала.
   -- Дилижансъ пришелъ!
   При этомъ возгласѣ докторъ Морганъ въ одинъ моментъ возвратилъ все свое хладнокровіе и перемѣнилъ обращеніе.
   --Докторъ Дозвеллъ, сказалъ онъ: -- я черезчуръ разгорячился; извините меня.
   -- Докторъ Морганъ, отвѣчалъ аллопатъ: -- я совершенно забылся; вашу руку, сэръ.
   -- Мы оба посвятили себя на пользу человѣческому роду, хотя и съ различными понятіями, сказалъ докторъ Морганъ:-- мы должны уважать другъ друга.
   -- И гдѣ же мы будемъ искать великодушія, если ученые люди не будутъ великодушны къ своимъ собратамъ?
   Докторъ Моргацъ (въ сторону). Старый притворщикъ! Онъ истеръ бы меня въ порошокъ, еслибъ только это не было противозаконно.
   Докторъ Дозвеллъ (въ сторону). Жалкій шарлатанъ! сію минуту истеръ бы его въ мелкій порошокъ.
   Докторъ Морганъ. Прощайте, мой почтенный и достойный собратъ.
   Докторъ Дозвеллъ. Мой превосходный другъ, прощайте.
   Докторъ Морганъ (поспѣшно оборачиваясь). Совсѣмъ было забылъ. Бѣдный паціентъ нашъ, мнѣ кажется, весьма не богатъ. Я поручаю его вашему безкорыстному попеченію. (Спѣшитъ изъ комнаты.)
   Докторъ Дозвеллъ (въ припадкѣ бѣшенства). Проѣхать даромъ семь миль въ шесть часовъ утра и позволить распоряжаться моей практикой! Шарлатанъ! бездѣльникъ!
   Между тѣмъ докторъ Морганъ возвратился въ комнату больного.
   -- Я долженъ проститься съ вами и пожелать вамъ скораго выздоровленія, сказалъ онъ несчастному мистеру Дигби. который съ большимъ трудомъ держалъ въ рукахъ чайную чашку и прихлебывалъ изъ нея жиденькій чай.-- Впрочемъ, вы остаетесь на рукахъ на рукахъ джентльмена, медика по практикѣ.
   -- Вы были весьма великодушны, сказалъ мистеръ Дигби.-- Гэленъ, гдѣ мой кошелекъ?
   Докторъ Морганъ молчалъ.
   Онъ молчалъ, во первыхъ, потому, что практика его, можно сказать, была весьма ограниченная, а плата удовлетворяла тщеславію, свойственному непризнанному таланту, и имѣла прелесть новизны, прельщающей уже само собою натуру человѣка. Во вторыхъ, онъ былъ человѣкъ, который зналъ свои права и старался удержать ихъ за собой. Ему пришлось вдвойнѣ заплатить за дилижансъ -- остановиться на ночь въ гостинницѣ съ той утѣшительной мыслью, что онъ поможетъ своему паціенту. Слѣдовательно, онъ имѣлъ полное право на возмездіе.
   Съ другой стороны, онъ молчалъ еще и потому, что хотя имѣлъ небольшую практику, но жилъ безбѣдно, не былъ алченъ до денегъ и ни подъ какимъ видомъ не подозрѣвалъ въ своемъ паціентѣ богача.
   А кошелекъ между тѣмъ находился уже въ рукѣ Гэленъ. Докторъ Морганъ взялъ его въ свои руки и сквозь истертую сѣтку увидѣлъ въ немъ нѣсколько гиней. Онъ отвелъ дѣвочку немного въ сторону.
   -- Скажите мнѣ, дитя мое, откровенно, богатъ ли вашъ папа?
   И вмѣстѣ съ этимъ онъ бросилъ взглядъ на полу-оборванную одежду Дигби, небрежно набросанную на стулъ, и на полинялое платьице Гэленъ.
   -- Къ несчастью, онъ очень бѣденъ! отвѣчала Гэленъ.
   -- Неужели тутъ все, что вы имѣете?
   -- Все.
   -- Мнѣ очень совѣстно, сэръ, предложить вамъ двѣ гинеи, произнесъ мистеръ Дигби глухимъ голосомъ.
   -- А мнѣ было бы еще совѣстнѣе принять ихъ. Прощайте, сэръ.... Подите сюда, дитя мое. Берегите ваши деньги и не тратьте ихъ на другого доктора болѣе того, сколько вы можете заплатить ему. Его лекарства не принесутъ особенной пользы вашему отцу. Но, во всякомъ случаѣ, я полагаю, не мѣшаетъ попробовать какія нибудь средства. Онъ еще ненастоящій медикъ, слѣдовательно и не имѣетъ права на возмездіе. Онъ пришлетъ вамъ счетъ; но этотъ счетъ не будетъ для васъ слишкомъ обременителенъ. Понимаете?... И за тѣмъ прощайте. Да благословитъ васъ небо!
   Докторъ Моргань ушелъ. Разсчитываясь съ хозяйкой гостинницы, онъ считалъ нелишнимъ предувѣдомить и ее о печальномъ положеніи больного.
   -- Бѣдные люди, которые остановились у васъ наверху, въ состояніи заплатить вамъ, но не доктору; да, впрочемъ, онъ теперь совершенно безполезенъ. Пожалуста, поберегите дѣвочку и попросите доктора передать своему паціенту, само собою разумѣется, какъ можно поосторожнѣе, чтобы тотъ написалъ къ своимъ друзьямъ, да поскорѣе.... понимаете? Кто нибудь да долженъ же взять этого ребенка. Постойте, вотъ еще что: протяните вашу руку, приберегите эти крупинки и дайте ихъ дѣвочкѣ, когда умретъ ея отецъ (при этомъ докторъ произнесъ про себя: "противъ печали -- аконитъ"); а если она будетъ черезчуръ много плакать, то дайте вотъ эти крупинки; смотрите же, не ошибитесь (противъ слезъ прекрасное средство -- каустикъ).
   -- Пожалуйте, сэръ; все готово! вскричалъ кондукторъ.
   -- Иду, иду... Да, противъ слезъ каустикъ, повторилъ гомеопатъ, вынувъ изъ кармана носовой платокъ и дорожную аптеку, и передъ входомъ въ дилижансъ поспѣшно проглотилъ двѣ противослезныя крупинки.
  

ГЛАВА XLI.

   Ричардъ Эвенель находился въ какомъ-то лихорадочномъ состояніи. Онъ вызвался дать пиръ, въ совершенно новомъ вкусѣ, неслыханномъ до тѣхъ поръ въ Скрюстоунѣ. Мистриссъ М'Катьчлей, съ увлекательнымъ краснорѣчіемъ, описывала танцевальные завтраки своихъ фэшенёбельныхъ друзей, обитающихъ въ очаровательныхъ предмѣстіяхъ Вимбелдона и Фулама. Она откровенно признавалась, что ничто для нея не имѣло такой прелести, какъ déjeunes dansants. Мало того, она даже безъ всякихъ церемоній сказала мистеру Эвенелю: "почему вы не дадите вашимъ знакомымъ déjeuné dansant?" Вотъ, вслѣдствіе-то этого замѣчанія, мистеръ Эвенель и рѣшился дать блестящій танцевальный завтракъ.
   День былъ назначенъ, и мистеръ Эвенель приступилъ къ приготовленіямъ, съ энергіею мужчины и съ предусмотрительностію женщины.
   Однажды утромъ, въ то время, какъ онъ стоялъ на лугу, раздумывая, какое бы лучше мѣсто употребить подъ палатки, къ нему подошелъ Леонардъ, съ открытымъ письмомъ въ рукѣ.
   -- Добрый дяденька, сказалъ онѣ тихо.
   -- А! это ты Леонардъ! воскликнулъ мистеръ Эвенель, внезапно отрываясь отъ своихъ размышленій.-- Ну, что скажешь? что у тебя хорошаго?
   -- Сію минуту я получилъ письмо отъ мистера Дэля. Онъ пишетъ мнѣ, что матушка моя очень безпокоится и не вѣритъ словамъ его насчетъ моего благополучія. Мистеръ Дэль требуетъ отвѣта. Да и въ самомъ дѣлѣ, я покажусь весьма неблагодарнымъ не только въ отношеніи къ нему, но и ко всѣмъ, если не отвѣчу на это письмо.
   Лицо Ричарда нахмурилось. Онъ произнесъ: "все это вздорь!" и удалился отъ Леонарда. Черезъ минуту онъ снова возвратился къ нему, устремивъ на умное лицо своего племянника свѣтлый ястребиный взглядъ, взялъ его подъ руку и увелъ въ глубину сада.
   -- Послушай, Леонардъ, сказалъ онъ, послѣ минутнаго молчанія: -- теперь, мнѣ кажется, наступило время, когда я долженъ сообщить тебѣ нѣкоторыя идеи о планахъ, какіе составлены мною касательно твоей будущности. Ты видѣлъ образъ моей жизни и, полагаю, съ недавняго времени замѣтилъ также нѣкоторыя въ немъ измѣненія. Я сдѣлалъ для тебя то, чего для меня никто и никогда не дѣлалъ: я вывелъ тебя въ свѣтъ; и теперь, куда бы я ни опредѣлилъ тебя, ты долженъ уже самъ заботиться о себѣ.
   -- Это мой долгъ и мое желаніе, сказалъ Леонардъ, чистосердечно.
   -- Прекрасно. Ты умный малый, и, кромѣ того, въ тебѣ много есть благородныхъ чувствъ; слѣдовательно, мнѣ можно надѣяться, что ты не заставишь меня сожалѣть о томъ, что я сдѣлалъ для тебя. До этой поры я не могъ ничего придумать, какимъ бы образомъ получше пристроить тебя. Сначала думалъ послать тебя въ университетъ. Я знаю, это желаніе мистера Дэля, а можетъ статься, и твое собственное. Но вскорѣ я отбросилъ эту идею: мнѣ хотѣлось сдѣлать что нибудь лучше этого. Ты одаренъ свѣтлымъ, проницательнымъ умомъ для коммерческихъ занятій и кромѣ того имѣешь прекрасныя свѣдѣнія въ ариѳметикѣ. Я думаю поручить тебѣ главный надзоръ за моими торговыми дѣлами и въ то же время сдѣлать тебя своимъ товарищемъ, такъ что ранѣе чѣмъ на тридцатомъ году своего возраста ты будешь богатымъ человѣкомъ. Скажи откровенно, какъ тебѣ нравится это?
   Великодушіе дяди тронуло Леонарда; онъ не смѣлъ скрывать своихъ желаній.
   -- Я не имѣю права дѣлать выборъ, отвѣчалъ онъ.-- Но, во всякомъ случаѣ, университетъ я предпочитаю торговымъ занятіямъ, тѣмъ болѣе, что съ окончаніемъ курса я сдѣлался бы независимымъ человѣкомъ и пересталъ бы обременять васъ. Кромѣ того, если вы ужь позволяли говорить мнѣ откровенно, занятія университетскія мнѣ были бы болѣе по душѣ, нежели занятія конторскія. Но все это ничто въ сравненіи съ моимъ желаніемъ быть полезнымъ вамъ и при всякой возможности оказывать, хотя и въ слабой степени, искреннюю благодарность за всѣ ваши благодѣянія.
   -- Ты добрый, признательный и умный мальчикъ, воскликнулъ Ричардъ, отъ чистаго сердца:-- и повѣрь мнѣ, что хотя я, какъ говорится, грубый, необдѣланный алмазъ, но отъ души принимаю въ тебѣ истинное участіе. Ты можешь быть полезенъ для меня, это я знаю; а будучи полезенъ для меня, ты и самъ не останешься безъ существенныхъ выгодъ. Надобно сказать тебѣ правду, у меня есть намѣреніе перемѣнить образъ моей жизни. Здѣсь есть лэди весьма образованная и весьма хорошаго рода, которая, я полагаю, согласится принять имя мистриссъ Эвенель, и если такъ, то, весьма вѣроятно, большую часть года мнѣ придется проводить въ Лондонѣ. Я не намѣренъ оставлять моихъ торговыхъ операцій: никакой банкъ не доставитъ мнѣ тѣхъ выгодъ, которыя получаю я теперь съ моихъ капиталовъ. Ты очень скоро пріучишься къ этимъ дѣламъ, иногда я вздумаю совершенно оставить ихъ, ты можетъ принять ихъ въ полное свое распоряженіе. Вступивъ разъ въ наше коммерческое сословіе, съ твоими талантами, ты современемъ сдѣлаешься замѣчательнѣйшимъ человѣкомъ... легко можетъ быть, членомъ Парламента, а нѣтъ, такъ и государственнымъ министромъ -- повѣрь мнѣ. Жена моя.... гм! то есть моя будущая жена имѣетъ обширныя связи и можетъ устроить для тебя блестящую партію, и тогда.... о! тогда Эвенели поднимутъ голову выше всякаго милорда! Это что нибудь да значитъ, какъ ты думаешь? Э!
   И, Ричардъ, приведенный въ восторгъ обольстительною будущностію, сильно потиралъ ладони.
   Само собою разумѣется, что Леонардъ, какъ уже мы видѣли, особливо въ его ранніе приступы къ пріобрѣтенію познаній, не разъ ропталъ на свое положеніе на многихъ ступеняхъ своей жизни; и онъ былъ не безъ честолюбія: онъ не такъ бы охотно возвратился теперь къ смиреннымъ занятіямъ, которыя недавно оставилъ; да и горе тому молодому человѣку, который не станетъ прислушиваться, съ ускореннымъ біеніемъ сердца и пылающимъ взоромъ, къ словамъ, пробуждающимъ въ его душѣ надежду на блестящія отличія. Несмотря на то, спустя нѣсколько часовъ послѣ описаннаго нами разговора между дядей и племянникомъ, Леонардъ, обманутый въ своихъ ожиданіяхъ, находился подъ вліяніемъ холоднаго, мрачнаго унынія. Безъ всякой цѣли, онъ вышелъ за городъ и углубился въ размышленія объ открывающейся передъ нимъ перспективѣ. Онъ стремился къ усовершенствованію своего умственнаго образованія, къ развитію тѣхъ душевныхъ силъ, которыя могли бы вывести его на обширное литературное поприще, а его противъ всякаго желанія направляли на избитую коммерческую дорогу. Впрочемъ, отдавая полную справедливость Леонарду, мы должны сказать, что онъ мужественно боролся съ неожиданнымъ разочарованіемъ и постепенно пріучилъ себя радостно смотрѣть на тропу, указываемую ему долгомъ и окончательно избираемую благороднымъ чувствомъ, составлявшимъ основу его характера.
   Я полагаю, что это самоотверженіе, эта побѣда надъ своими чувствами обнаруживала въ юношѣ истинный геній. Ложный геній пустился бы писать сонеты и предался бы отчаянію.
   Какъ бы то ни было, Ричардъ Эвенель оставилъ своего племянника въ затруднительномъ положеніи касательно труднаго вопроса, послужившаго поводомъ къ разговору объ ихъ будущности,-- вопроса о томъ: должно ли отвѣчать на письмо мистера Дэля и разсѣять всѣ опасенія матери Леонарда? Сдѣлать это безъ согласія Ричарда не было никакой возможности, потому что Ричардъ съ перваго раза рѣшительно объявилъ, что если Леонардъ напишетъ домой, то за это Ричардъ ни подъ какимъ видомъ не исполнитъ того, что въ душѣ своей положилъ сдѣлать для бѣдной вдовы. Соображаясь съ своей совѣстью, какъ поступить въ этомъ случаѣ, Леонардъ долго стоялъ, прислонясь къ забору, окружавшему зеленый лугъ, какъ вдругъ онъ выведенъ былъ изъ своихъ размышленій громкимъ восклицаніемъ. Леонардъ взглянулъ по тому направленію, откуда раздался крикъ, и увидѣлъ мистера Спротта, странствующаго мѣдника.
   Мистеръ Спроттъ, чернѣе и угрюмѣе обыкновеннаго, съ величайшимъ удивленіемъ смотрѣлъ на измѣнившуюся особу своего стараго знакомца и протянулъ ему грязные пальцы, какъ будто посредствомъ осязанія хотѣлъ удостовѣриться въ томъ, что подъ этимъ изящнымъ и необыкновенно щегольскимъ платьемъ онъ дѣйствительно видѣлъ Леонарда.
   Леонардъ механически отклонился отъ прикосновенія къ грязной рукѣ и въ то же время съ непритворнымъ изумленіемъ произнесъ:
   -- Вы здѣсь, мистеръ Спроттъ! Что за причина принудила васъ забраться отъ вашего дома въ такую даль?
   -- Отъ моего дома! возразилъ мѣдникъ.-- У меня нѣтъ дома, или, лучше сказать, мастэръ Ферфильдъ, домъ мой тамъ, куда я пріѣзжаю. Я брожу съ одного мѣста на другое; гдѣ встрѣтится починка котловъ и случай продавать мои книжечки, тамъ мой и домъ.
   Сказавъ это, мѣдникъ сбросилъ на землю новыя корзинки, свободно вздохнулъ и съ самодовольнымъ видомъ сѣлъ на заборъ, отъ котораго Леонардъ нарочно отступилъ.
   -- Такъ-то, мастэръ Леонардъ, снова началъ мистеръ Спроттъ, еще разъ осмотрѣвъ Леонарда съ ногъ до головы: -- вы сдѣлались настоящимъ джентльменомъ! Что за хитрости такія.... э?
   -- Хитрости! повторилъ Леонардъ: -- я не понимаю васъ, мистеръ Спроттъ.
   Вслѣдъ затѣмъ, сообразивъ, что, съ одной стороны, нѣтъ никакой необходимости и совсѣмъ неумѣстно продолжать знакомство съ мистеромъ Спроттомъ, и, съ другой, что безразсудно было бы подвергать себя батареѣ вопросовъ, которая, какъ онъ предвидѣлъ, при дальнѣйшемъ разговорѣ неизбѣжно разразилась бы надъ нимъ, Леонардъ протянулъ мѣднику руку, держа въ ней серебряную монету.
   -- Извините меня, мистеръ Спроттъ: я долженъ оставить васъ, сказалъ онъ, съ принужденной улыбкой: -- у меня есть дѣло въ городѣ; сдѣлайте одолженіе, примите отъ меня эту бездѣлицу.
   Сказавъ это, Леонардъ быстро удалился.
   Мѣдникъ долго разсматривалъ принятую крону.
   -- Деньги всегда пригодятся! сказалъ онъ, опуская монету въ карманъ.-- А ты, голубчикъ мой, не торопись: ты не уйдешь отъ меня!
   Послѣ этой коротенькой угрозы, онъ молча просидѣлъ на заборѣ нѣсколько минутъ, пока Леонардъ не совсѣмъ еще скрылся изъ виду. Потомъ онъ всталъ, поднялъ свою ношу и быстро пошелъ по окраинѣ забора, вслѣдъ за удаляющимся Леонардомъ. Заглянувъ черезъ заборъ, окружавшій послѣднее поле, мѣдникъ увидѣлъ, что Леонардъ встрѣтился съ джентльменомъ пріятной, но вмѣстѣ съ тѣмъ и надмѣнной наружности и довольно стройной осанки. Джентльменъ этотъ, сказавъ нѣсколько словъ Леонарду, громко засвисталъ и пошелъ по тропинкѣ прямо къ забору, гдѣ проходилъ странствующій мѣдникъ. Мистеръ Спроттъ оглянулся кругомъ; но заборъ былъ слишкомъ гладокъ, чтобъ доставить ему удобное прикрытіе, а потому онъ смѣло продолжалъ свое шествіе, взявъ направленіе къ тропѣ, принадлежавшей городу. Но не успѣлъ еще онъ достигнуть этой тропы, какъ законный владѣтель земли, по которой проходилъ мѣдникъ, и именно мистеръ Эвенель, увидѣлъ нарушителя чужихъ правъ и окликнулъ его такимъ голосомъ, который вполнѣ обнаруживалъ достоинство человѣка, владѣющаго поземельною собственностію и сдѣлавшаго открытіе, что акры его такъ дерзко попираются чужими ногами.
   Мѣдникъ остановился, и мистеръ Эвенель подошелъ къ нему.
   -- Кой чортъ ты дѣлаешь на моей землѣ? къ чему ты шатаешься около забора? Вѣрно, ты какой нибудь бездѣльникъ, бродяга!
   -- Я не бездѣльникъ: я честный ремесленникъ! спокойно отвѣчалъ мѣдникъ.
   Руки мистера Эвенеля такъ и порывались сбить шляпу съ дерзкаго прохожаго, но онъ удержался отъ этого, унижающаго его достоинство, поступка, и вмѣсто того еще глубже опустилъ руки въ карманы своихъ панталонъ.
   -- Какой ты ремесленникъ! вскричалъ онъ: -- ты бродяга, ты поджигатель; а я мэръ здѣшняго города, и мнѣ чрезвычайно какъ хочется запрятать тебя въ рабочій домъ, да и запрячу. Говори, что ты дѣлаешь здѣсь? Ты еще не отвѣтилъ мнѣ на этотъ вопросъ!
   -- Что я дѣлаю здѣсь? сказалъ мистеръ Спроттъ:-- спросите объ этомъ молодого джентльмена, съ которымъ сію минуты вы встрѣтились и говорили. Онъ очень хорошо знаетъ меня.
   -- Какъ! мой племянникъ знаетъ тебя?
   -- Фю-фю! просвисталъ мѣдникъ:-- такъ это вашъ племянникъ, сэръ? въ такомъ случаѣ извините меня, сэръ. Я очень уважаю вашу фамилію. Съ мистриссъ Ферфильдъ, гэзельденской прачкой, вотъ уже нѣсколько лѣтъ, какъ я знакомъ. Покорнѣйше прошу васъ, сэръ, извините меня.
   И вмѣстѣ съ этимъ мистеръ Спроттъ учтиво снялъ свою шляпу.
   Лицо мистера Эвенеля страшно измѣнилось. Оно то блѣднѣло, то покрывалось румянцемъ. Онъ проворчалъ нѣсколько невнятныхъ словъ, быстро повернулся и ушелъ. Странствующій мѣдникъ провожалъ его взорами точно такъ же, какъ провожалъ Леонарда, и потомъ произнесъ такую же угрозу дядѣ, какая произнесена была племяннику.
   Я не думаю, чтобы въ происшествіи наступившей ночи заключалось слѣдствіе прихода мѣдника; скорѣе это происшествіе можно приписать, какъ говорится, "стеченію неблагопріятныхъ обстоятельствъ". Наканунѣ этой ночи, мистеръ Эвенель назвалъ мистера Спротта бродягой-поджигателемъ, а въ самую ночь сгорѣла одна изъ ригъ мистера Эвенеля. Правда, подозрѣніе сильно падало на странствующаго мѣдника, потому что мистеръ Спроттъ принадлежалъ къ разряду людей, которые не такъ-то легко забываютъ обиды. Его натура была скоровоспалительная, какъ и самыя спички, которыя онъ постоянно носилъ при себѣ для продажи, вмѣстѣ съ книжечками и паяльнымъ приборомъ.
   На другое утро по всѣмъ окрестностямъ начались поиски странствующаго мѣдника, но слѣдъ его давно уже простылъ.
  

ГЛАВА XLII.

   Ричардъ Эвенель до такой степени углубленъ былъ въ приготовленія къ танцовальному завтраку, что даже самый пожаръ риги не могъ разсѣять обольстительные и поэтическіе образы, тѣсно связанные съ этимъ пасторальнымъ пиршествомъ. Онъ даже слегка и безпечно сдѣлалъ Леонарду нѣсколько вопросовъ насчетъ бродяги-мѣдника. Мало того: онъ не хотѣлъ употребить надлежащей и законной власти для преслѣдованія этого подозрительнаго человѣка. Надобно правду сказать, Ричардъ Эвенель уже привыкъ видѣть въ низшемъ сословіи своихъ враговъ; и хотя онъ сильно подозрѣвалъ въ мистерѣ Спроттѣ виновника пожара, но въ то же время у него являлось множество едва ли не болѣе основательныхъ причинъ, по которымъ онъ могъ подозрѣвать еще человѣкъ пятьдесятъ. Да и какой человѣкъ на бѣломъ свѣтѣ станетъ думать долго о своихъ ригахъ и странствующихъ мѣдникахъ, когда всѣ идеи его, всѣ заботы и вся энергія сосредоточены на приготовленіяхъ къ танцовальному завтраку? Ричардъ Эвенель поставилъ себѣ за правило -- впрочемъ, этого правила придерживается каждый благоразумный человѣкъ -- "никогда не дѣлать двухъ дѣлъ въ одно время", и, на основаніи этого правила, онъ отложилъ исполненіе всѣхъ прочихъ дѣлъ до благополучнаго окончанія déjeuné dansant. Въ число этихъ дѣлъ включалось и письмо, которое Леонардъ намѣревался писать къ мистеру Дэлю.
   -- Повремени немножко, говорилъ Ричардъ, въ самомъ пріятномъ расположеніи духа: -- мы вмѣстѣ напишемъ, какъ только кончится танцовальный завтракъ.
   Задуманный пиръ не имѣлъ ни малѣйшаго сходства съ обыкновеннымъ провинціальнымъ церемоніаломъ. Ричардъ Эвенель былъ изъ числа тѣхъ людей, которые если задумаютъ что сдѣлать, то сдѣлаютъ хорошо. Мало по малу его первые замыслы распространялись, и балъ, которому предназначалось быть только изящнымъ и отнюдь не роскошнымъ, требовалъ теперь огромныхъ издержекъ и становился великолѣпнымъ. Изъ Лондона прибыли художники, знакомые съ устройствомъ подобныхъ баловъ: имъ предстояло помогать, управлять и создавать. Изъ Лондона же были выписаны венгерскіе музыканты, тирольскіе пѣвцы и пѣвицы, швейцарскія крестьянки, которыя должны были пѣть Ranz des Vaches, доить коровъ или приготовлять для ни гья свѣжее молоко съ виномъ и сахаромъ. Главная палатка въ саду украшена была въ готическомъ вкусѣ; самый завтракъ приготовлялся изъ лучшихъ дорогихъ продуктовъ, соотвѣтствующихъ сезону. Короче сказать, самъ Ричардъ Эвенель выражался о своемъ праздникѣ такимъ образомъ: "балъ, на который я не жалѣю денегъ, долженъ быть въ строгомъ смыслѣ слова балъ!"
   Гораздо большаго труда стоило набрать общество достойное такого пиршества, потому что Ричардъ Эвенель не довольствовался посредственною знатью провинціяльнаго города: вмѣстѣ съ издержками возростало и его честолюбіе.
   -- Ужь если на то пошло, говорилъ Ричардъ: -- я могу пригласить ближайшихъ сквайровъ.
   Правда, Ричардъ былъ лично знакомъ съ весьма немногими сквайрами. Но все же, когда человѣкъ становится замѣчательнымъ въ огромномъ городѣ и имѣетъ въ виду сдѣлаться современемъ представителемъ этого города въ Парламентѣ, и когда, кромѣ того, этотъ человѣкъ намѣренъ дать такой отличный и оригинальный въ своемъ родѣ ниръ, на которомъ старые могутъ бражничать, а молодые танцовать, то повѣрьте, во всей Британіи не найдется ни одного округа, въ которомъ богатыя фамиліи не приняли бы приглашенія такого человѣка. Точно также и Ричардъ, замѣтивъ, что о его приготовленіяхъ разнеслась молва по всему городу, и послѣ того, какъ жена декана, мистриссъ Помплей и многія другія знаменитыя особы благосклонно замѣтили Ричарду, что сквайръ и милордъ такіе-то остались бы весьма довольны, получивъ его приглашеніе, онъ, нисколько не задумываясь, разослалъ пригласительные билеты въ Паркъ, въ ректорство,-- словомъ сказать, во всѣ мѣста въ окружности отъ города на двадцать миль. Весьма немногіе отказались отъ такого приглашенія, и Ричардъ уже насчитывалъ до пяти-сотъ гостей.
   -- Началъ съ пенни, а свелъ на фунтъ, говорилъ мистеръ Эвенель.-- Начатое надобно и кончить. Посмотримъ, что-то скажетъ мистриссъ М'Катьчлей?
   И дѣйствительно, если говорить всю правду, такъ мистеръ Ричардъ Эвенель не только давалъ этотъ déjeuné dansant въ честь мистриссъ М'Катьчлей, но въ душѣ своей рѣшился при этомъ случаѣ, въ полномъ блескѣ своего величія и при помощи обольстительныхъ ухищреній Терпсихоры и Бахуса, проворковать мистриссъ М'Катьчлей нѣжныя слова любви.
   Наконецъ наступилъ и торжественный день. Мистеръ Ричардъ Эвенель смотрѣлъ изъ окна своей уборной на сцену въ саду, какъ смотрѣлъ Аинибалъ или Наполеонъ съ вершины Альповъ на Италію. Эта сцена совершенно соотвѣтствовала мысли о побѣдѣ и представляла полное возмездіе честолюбивымъ подвигамъ. На небольшомъ возвышеніи помѣщались пѣвцы съ горъ тирольскихъ; высокія шляпы ихъ, металлическія пуговицы, шитые серебромъ и золотомъ широкіе кушаки ярко освѣщались солнцемъ. За ширмой изъ лавровыхъ деревьевъ и американскихъ растеній скрывались венгерскіе музыканты. Вдали, направо отъ этихъ двухъ группъ, находилось то, что нѣкогда называлось (horresco referens) гусинымъ прудомъ, гдѣ Duke sonant ienui gutture carmen aves. Но геніальная изобрѣтательность главнаго декоратора превратила помянутый гусиный прудъ въ швейцарское озеро, несмотря на горькую обиду и печаль простыхъ и безвредныхъ обитателей, изгнанныхъ съ поверхности водъ, на которыхъ они, быть можетъ, родились и выросли. Высокіе шесты, обвитые сосновыми сучьями и густо натыканные вокругъ озера, придавали мутно-зеленоватой водѣ приличную гельветическую мрачность. Тутъ же, подлѣ трехъ огромныхъ коровъ, увѣшанныхъ лентами, стояли швейцарскія дѣвицы. Налѣво отъ озера, на широкой полянѣ, красовалась огромная готическая палатка, разбитая на два отдѣленія: одно -- для танцевъ, другое -- для завтрака.
   Все благопріятствовало празднику, даже самая погода: на небѣ ни облачка. Музыканты уже начали настроивать инструменты; лакеи, щегольски одѣтые, въ черныхъ панталонахъ и бѣлыхъ жилетахъ, ходили взадъ и впередъ по пространству, отдѣлявшему палатку отъ дома. Ричардъ долго любовался этой сценой и между тѣмъ механически направлялъ бритву; наконецъ онъ весьма неохотно повернулся къ зеркалу и началъ бриться. Въ это счастливое, дышащее блаженствомъ утро онъ такъ былъ занятъ, что некогда было даже и подумать о своей бородѣ.
   Любопытно смотрѣть иногда, какъ мужчина совершаетъ операцію бритья. Иногда по ходу этой операціи можно дѣлать заключенія о характерѣ брѣющагося. О, если бы видѣли, какъ брился Ричардъ Эвенель! Быстрота размаховъ бритвы, аккуратность и чистота, съ которыми брился онъ, дали бы вамъ вѣрное понятіе о томъ, какъ ловко онъ умѣетъ отбрить при случаѣ ближняго. Борода и шоки его были гладки какъ стекло. При встрѣчѣ съ нимъ вы бы инстинктивно застегнули ваши карманы.
   Зато остальная часть туалета мистера Эвенеля совершилась не такъ быстро. На постели, на стульяхъ, на комодахъ лежали панталоны, жилеты, галстухи, въ такомъ огромномъ выборѣ, что разбѣжались бы глаза у человѣка съ самымъ неразборчивымъ вкусомъ. Примѣрена была одна пара панталонъ, потомъ другая, одинъ жилетъ, потомъ другой, третій. Ричардъ Эвенель постепенно превращался въ chef-d'oeuvre цивилизаціи, въ человѣка одѣтаго и наконецъ явился на бѣлый свѣтъ. Онъ былъ счастливъ въ своемъ костюмѣ -- онъ чувствовалъ это. Его костюмъ шелъ не ко всякому ни по цвѣту, ни по покрою, но къ нему шелъ какъ нельзя лучше.
   О, какой эпическій поэтъ не захотѣлъ бы описать одежды героя при такомъ торжественномъ случаѣ! Мы представимъ нашимъ читателямъ только весьма слабый очеркъ этой одежды.
   Фракъ мистера Эвенеля былъ синій, темно-синій, съ пурпуровымъ отливомъ,-- фракъ однобортный, изящно обнимавшій формы Эвенеля; во второй петличкѣ его торчала пышная махровая роза. Жилетъ былъ бѣлый; панталоны перло-дымчатаго цвѣта, съ "косымъ швомъ", какъ выражаются портные. Голубой, съ бѣлыми клѣточками, галстухъ свободно обхватывалъ шею; широкое поле манишки съ гладкими золотыми пуговками; лайковыя перчатки лимоннаго цвѣта, бѣлая шляпа, слегка, но выразительно нагнутая на сторону, дополняютъ наше описаніе. Пройдите вы по цѣлому городу, по цѣлому государству, и, право, вы не нашли бы такого прекраснаго образца мужчины, какой представлялъ собою нашъ пріятель Ричардъ Эвенель, съ его легкимъ, твердымъ и правильнымъ станомъ, съ его чистымъ цвѣтомъ лица, его свѣтлыми, проницательными глазами и чертами лица, которыя говорили о смѣлости, точности, опредѣлительности и живости его характера,-- чертами смѣлыми, некрупными и правильными.
   Прекрасный собой, съ полнымъ сознаніемъ своей красоты, богатый, съ полнымъ убѣжденіемъ въ своемъ богатствѣ, первенствующее лицо торжественнаго праздника, съ полною увѣренностію въ своемъ первенствѣ, Ричардъ Эвенель вышелъ въ садъ.
   Вотт, начала подниматься пыль на дорогѣ, и въ отдаленіи показались кареты, коляски, фіакры и фаэтоны; всѣ они длинной вереницей тянулись къ подъѣзду Эвенеля. Въ то же время многіе начинали являться пѣшкомъ, какъ это часто дѣлается въ провинціяхъ: да наградитъ ихъ небо за такое смиреніе!
   Ричардъ Эвенель чувствовалъ себя какъ-то неловко, принимая гостей, особливо такихъ, съ которыми имѣлъ удовольствіе видѣться въ первый разъ. Но когда навались танцы и Ричардъ получилъ прекрасную ручку мистриссъ М'Катьчлей на первую кадриль, его смѣлость и присутствіе духа возвратились къ нему. Замѣтивъ, что многіе гости, которыхъ онъ вовсе не встрѣчалъ, вполнѣ предавались удовольствіямъ, онъ заблагоразсудилъ не встрѣчать и тѣхъ, которые пріѣзжали послѣ первой кадрили, и такимъ образомъ ни та, ни другая сторона не чувствовали ни малѣйшаго стѣсненія.
   Между тѣмъ Леонардъ смотрѣлъ на эту одушевленную сцену съ безмолвнымъ уныніемъ, которое онъ тщетно старался сбросить съ себя,-- уныніе, встрѣчаемое между молодыми людьми при подобныхъ сценахъ гораздо чаще, нежели мы въ состояніи предположить. Такъ или иначе, но только Леонардъ на этотъ разъ былъ чуждъ всякаго удовольствія: подлѣ него не было мистриссъ М'Катьчлей, которая придавала бы особенную прелесть этому удовольствію; онъ знакомъ былъ съ весьма немногими изъ посѣтителей; онъ былъ робокъ, онъ чувствовалъ, что въ его отношеніяхъ къ дядѣ было что-то неопредѣленное, сомнительное; онъ совершенно не привыкъ находиться въ кругу шумнаго общества; до его слуха долетали язвительныя замѣчанія насчетъ Ричарда Эвенеля и его празднества. Онъ испытывалъ въ душѣ своей сильное негодованіе и огорченіе. Леонардъ былъ несравненно счастливѣе въ тотъ періодъ своей жизни, когда онъ кушалъ редисы и читалъ книги подлѣ маленькаго фонтана въ саду Риккабокка. Онъ удалился въ самую уединенную часть сада, сѣлъ подъ дерево, склонилъ голову на обѣ руки, задумался и вскорѣ носился уже въ мірѣ фантазій. Счастливый возрастъ: каково бы ни было наше настоящее, но въ эту счастливую пору нашей жизни будущее всегда улыбается намъ отрадной улыбкой, всегда кажется такимъ прекраснымъ и такимъ безпредѣльнымъ!
   Но вотъ наконецъ первые танцы смѣнились завтракомъ: шампанское лилось обильно, и пиръ былъ въ полномъ своемъ блескѣ.
   Уже солнце начинало замѣтно склоняться къ западу, когда, въ теченіе непродолжительныхъ промежутковъ отъ одного танца до другого, всѣ гости или собирались на небольшомъ пространствѣ, оставленномъ палаткой на лугу, или разсыпались по аллеямъ, смежнымъ съ палаткой. Пышные и пестрые наряды дамъ, веселый смѣхъ, раздававшійся со всѣхъ сторонъ, яркій свѣтъ солнца, озарявшій всю сцену, сообщалъ даже и Леонарду мысль не объ одномъ только притворномъ удовольствіи, но о дѣйствительномъ счастіи. Леонардъ выведенъ былъ изъ задумчивости и робко вмѣшался въ ликующія группы. Но въ то время, какъ Леонардъ приближался къ сценѣ общаго веселья, Ричардъ Эвенель, съ обворожительной мистриссъ М'Катьчлей, которой цвѣтъ лица былъ гораздо живѣе, блескъ глазъ ослѣпительнѣе, поступь граціознѣе и легче обыкновеннаго, удалялся отъ этой сцены и находился уже на томъ самомъ мѣстѣ, уединенномъ, уныломъ и отѣненномъ весьма немногими деревьями, которое молодой человѣкъ только что покинулъ.
   Но вдругъ, въ минуту, столь благопріятную для нѣжныхъ объясненій, въ мѣстѣ столь удобномъ для робкаго признанія въ любви,-- въ эту самую минуту, съ муравы, разстилающейся впереди палатки, до слуха Ричарда Эвенеля долетѣлъ невыразимый, невнятный зловѣщій звукъ,-- звукъ, имѣющій сходство съ язвительнымъ смѣхомъ многолюдной толпы, съ глухимъ, злобнымъ, подавленнымъ хохотомъ. Мистриссъ М'Катьчлей распускаетъ зонтикъ и боязливо спрашиваетъ своего кавалера:
   -- Ради Бога, мистеръ Эвенель, почему всѣ гости столпились около одного мѣста?
   Бываютъ звуки, бываютъ зрѣлища,-- звуки неясные, зрѣлища, основанныя на неопредѣленныхъ догадкахъ, которые, хотя мы угадываемъ ихъ по инстинкту, предвѣщаютъ, предзнаменуютъ какое-то демонски-пагубное вліяніе на наши дѣла. И если кто нибудь дастъ блестящій пиръ и услышитъ вдали всеобщій, дурно подавленный, язвительный хохотъ, увидитъ, что всѣ его гости спѣшатъ къ одному какому нибудь мѣсту, то не знаю, останется ли тотъ человѣкъ неподвижнымъ и не обнаружитъ ли своего любопытства. Тѣмъ болѣе трудно допустить предположеніе, чтобы тотъ человѣкъ избралъ именно этотъ самый случай для того, чтобъ граціозно преклониться на правое колѣно передъ очаровательнѣйшей въ мірѣ мистриссъ М'Катьчлей и признаться ей въ любви! Сквозь стиснутые зубы Ричарда Эвенеля вырвалось невнятное проклятіе, и, вполовину догадываясь о случившемъ происшествіи, которое ни подъ какимъ видомъ не должно было дойти до свѣдѣнія мистриссъ М'Катьчлей, онъ торопливо сказавъ ей:
   -- Извините меня. Я схожу туда и узнаю, что тамъ случилось; пожалуста, не уходите отсюда до моего возвращенія.
   Вмѣстѣ съ этимъ онъ бросился впередъ и въ нѣсколько секундъ достигнулъ группы, которая съ особеннымъ радушіемъ разступилась, чтобъ дать ему дорогу.
   -- Что такое случилось здѣсь? спрашивалъ онъ съ нетерпѣніемъ и въ то же время съ боязнію.
   Изъ толпы никто не отвѣчалъ. Онъ сдѣлалъ еще нѣсколько шаговъ и увидѣлъ племянника своего въ объятіяхъ женщины!
   -- Праведное небо! воскликнулъ Ричардъ Эвенель.
  

ГЛАВА XLIII.

   И въ объятіяхъ какой еще женщины!
   На ней надѣто было простое ситцовое платье,-- весьма опрятное -- это правда, но котораго не надѣла бы другая служанка изъ хорошаго дома; и какіе толстые, ужасные башмаки! На ней была черная соломенная шляпка; вмѣсто шали, ея станъ повязанъ былъ бумажнымъ платкомъ, который не стоилъ и шиллинга! Наружность ея была почтенная, въ этомъ нѣтъ никакого сомнѣнія, но зато страшно запыленная! И эта женщина повисла на шею Леонарда, кротко выговаривала ему, нѣжно ласкала и громко, очень громко рыдала.
   -- Праведное небо! воскликнулъ мистеръ Ричардъ Эвенель.
   И въ то время, какъ онъ произносилъ эти слова, женщина быстро обернулась къ нему. Кончивъ съ Леонардомъ, она бросилась на Ричарда Эвенеля и, сжимая въ объятіяхъ своихъ и синій фракъ, и махровую розу, и бѣлый жилетъ, громко восклицала, не прекращая рыданій:
   -- Братъ мой Дикъ! дорогой мой, неоцѣненный братъ Дикъ! и я дожила до того, что снова вижу тебя!
   И вмѣстѣ съ этимъ раздались два такіе поцалуя, которые вы бы навѣрно услышали за цѣлую милю.
   Положеніе брата Дика было убійственное. Толпа гостей, которая до этого, соблюдая приличія, только подсмѣивалась, теперь не въ силахъ была бороться съ вліяніемъ этого неожиданнаго, внезапнаго объятія. По всему саду раздался всеобщій взрывъ хохота! Это не былъ хохотъ, а оглушительный ревъ, который убилъ бы слабаго человѣка; но въ душѣ Ричарда Эвенеля онъ отзывался какъ вызовъ врага на бой и въ одинъ моментъ уничтожалъ все, что служило условной преградой неустрашимому отъ природы духу англо-саксонца.
   Ричардъ Эвенель величественно поднялъ свою прекрасную, мужественную голову и окинулъ взоромъ толпу неучтивыхъ посѣтителей,-- взоромъ, въ которомъ выражались и упрекъ и удивленіе.
   -- Лэди и джентльмены! сказалъ онъ весьма хладнокровно.-- Я не вижу въ этомъ ничего смѣшного. Братъ и сестра встрѣчаются послѣ долголѣтней разлуки, и сестра плачетъ при этой встрѣчѣ; мнѣ кажется весьма натуральнымъ, что она плачетъ; но смѣяться надъ ея чувствами -- непростительно.
   Въ одинъ моментъ весь позоръ какъ гора свалился съ плечь Ричарда Эвенеля и всею тяжестію легъ на окружающихъ. Невозможно описать, какое глупое, пристыженное выраженіе приняли ихъ физіономіи, и какъ каждый изъ нихъ старался украдкой уйти въ сторону.
   Ричардъ Эвенель воспользовался своимъ преимуществомъ съ быстротою человѣка, который нѣсколько лѣтъ прожилъ въ Америкѣ и слѣдовательно привыкъ извлекать лучшее изъ самыхъ, по видимому, обыкновенныхъ обстоятельствъ. Онъ взялъ мистриссъ Ферфильдъ за руку и увелъ ее въ домъ. Но когда онъ достигъ благополучно своей комнаты -- Леонардъ шелъ вслѣдъ за матерью и дядей -- когда дверь затворилась за всѣми ими, тогда бѣшенство Ричарда вырвалось наружу со всею силою.
   -- Ахъ ты безумная, неблагодарная, дерзкая шлюха!
   Да, да! Ричардъ употребилъ именно это слово. Я содрагаюсь писать его; но долгъ историка непреклоненъ: Ричардъ произнесъ слово -- шлюха!
   -- Шлюха! едва слышнымъ голосомъ повторила несчастная Джэнъ Ферфильдъ и крѣпко ухватилась за руку Леонарда: она съ трудомъ могла держаться на ногахъ.
   -- Вы забываетесь, сэръ! возразилъ Леонардъ, въ свою очередь приведенный въ бѣшенство.
   Но какъ бы громки ни были ваши восклицанія, въ эту минуту для Ричарда они были бы тѣмъ же самымъ, что и для горнаго потока. Ричардъ спѣшилъ излить первые порывы изступленнаго гнѣва въ самыхъ дерзкихъ, оскорбительныхъ выраженіяхъ.
   -- Гадкая, грязная, пыльная неряха! какъ ты смѣла явиться сюда? какъ ты смѣла позорить меня въ моемъ собственномъ домѣ, послѣ того, какъ я послалъ тебѣ пятьдесятъ фунтовъ? какъ ты смѣла выбрать такое время, когда.... когда....
   Ричардъ задыхался; язвительный смѣхъ его гостей еще звучалъ въ его ушахъ, переливался въ грудь и душилъ его. Джэнъ Ферфильдъ выпрямилась; слезы на глазахъ ея засохли.
   -- Я не думала позорить тебя: я пришла повидаться съ нимъ, и....
   -- Ха, ха! прервалъ Ричардъ: -- ты пришла повидаться съ нимъ? Значитъ ты писалъ къ этой женщинѣ?
   Послѣднія слова относились къ Леонарду.
   -- Нѣтъ, я не писалъ къ ней ни слова.
   -- Ты лжешь!
   -- Онъ не лжетъ; онъ такъ же честенъ, какъ и ты, даже честнѣе тебя, Ричардъ Эвенель! воскликнула мистриссъ Ферфильдъ: -- я не хочу ни минуты оставаться здѣсь, не хочу слышать, какъ ты оскорбляешь его,-- не хочу, не хочу! Что касается до твоихъ пятидесяти фунтовъ, то вотъ тутъ сорокъ-пять, и пусть отсохнутъ мои пальцы, если я не заработаю и не пришлю тебѣ остальныхъ пяти. Ты не бойся, что я буду позорить тебя: во всю жизнь свою я не захочу взглянуть на тебя; ты дурной, злой, порочный человѣкъ; я не ожидала отъ тебя этого.
   Голосъ несчастной женщины поднятъ былъ до такой высокой ноты, до такой степени онъ былъ пронзителенъ, что всякое другое чувство, близкое къ угрызенію совѣсти, хотя и могло бы пробудиться въ душѣ Ричарда, заглушалось опасеніемъ, что крикъ его сестры будетъ услышанъ слугами или гостями,-- опасеніе, свойственное однимъ только мужчинамъ, которое рѣдко проявляется въ женщинахъ и считается ими за низкую трусость со стороны ихъ притѣснителей.
   -- Пожалуста, замолчи! перестань кричать во все горло! сказалъ мистеръ Эвепель, тономъ, который казался ему ласковымъ.-- Сиди въ этой комнатѣ, и ни съ мѣста, покуда я не возвращусь и не буду въ состояніи спокойно говорить съ тобой. Леонардъ, пойдемъ со мной: ты поможешь объяснить гостямъ это происшествіе.
   Но Леонардъ стоялъ неподвижно и вмѣсто отвѣта отрицательно покачалъ головой.
   -- Что вы хотите сказать этимъ, сэръ? спросилъ Ричардъ, голосомъ, предвѣщающимъ новую грозу.-- Что вы качаете своей головой? Не намѣрены ли вы ослушаться меня? Смотри, Леонардъ, берегись!
   Терпѣніе Леонарда лопнуло. Одной рукой обвилъ онъ ставъ матери.
   -- Сэръ! сказалъ онъ: -- вы оказали мнѣ милость, вы были великодушны ко мнѣ, и одна мысль объ этомъ удерживала мое негодованіе, когда я слышалъ слова, съ которыми вы обращались къ моей матери. Я чувствовалъ, что еслибъ я началъ говорить, то высказалъ бы многое. Теперь я начинаю говорить, и начинаю съ того, что....
   -- Оставь, Леонардъ, сказала испуганная мистриссъ Ферфильдъ: -- не безпокойся обо мнѣ. Я не затѣмъ пришла, чтобъ принести съ собой бѣду для тебя, не затѣмъ, чтобъ погубить твою будущность. Я сейчасъ же уйду отсюда.
   -- Не угодно ли вамъ, мистеръ Эвенель, просить прощенія у нея? сказалъ Леонардъ, рѣшительнымъ тономъ, и въ то же время подступилъ къ дядѣ своему на нѣсколько шаговъ.
   Вспыльчивый отъ природы и нетерпѣвшій противорѣчія, Ричардъ взволнованъ былъ не только гнѣвомъ, который, надобно признаться, произвелъ бы ощутительное вліяніе на каждаго человѣка, до такой степени уничиженнаго въ самую восторженную минуту, но и виномъ, котораго Ричардъ употребилъ на этотъ разъ болѣе обыкновеннаго. И когда Леонардъ приблизился къ нему, онъ истолковалъ это движеніе въ дурную сторону и видѣлъ въ немъ дерзкую угрозу.
   Ричардъ поднялъ руку на воздухъ.
   -- Подойди еще на шагъ, сказалъ онъ: -- и я тебя однимъ ударомъ положу на мѣстѣ!
   Несмотря на эту угрозу, Леонардъ сдѣлалъ запрещенный шагъ. Но въ то время, какъ взоръ Ричарда встрѣтился со взоромъ Леонарда, въ которомъ выражалось не презрѣніе или дерзкая настойчивость, но благородство души и неустрашимость, такъ хорошо знакомая Ричарду и уважаемая имъ,-- въ это время, говорю я, рука Ричарда механически опустилась.
   -- Вы можете ударить меня, мистеръ Эвенель, сказалъ Леонардъ: -- вы очень хорошо убѣждены, что за эту дерзость моя рука не поднимется на брата моей матери. Но какъ сынъ ея, я еще разъ говорю вамъ: просите у нея прощенія.
   -- Десять тысячь молній! вскричалъ Ричардъ.-- Или ты самъ съ ума сошелъ, или намѣренъ свести меня съ ума! Ты, ничтожный мальчишка, наглый нищій, котораго я кормилъ и одѣвалъ изъ состраданія,-- ты смѣешь говорить мнѣ, чтобъ я просилъ у нея прощенія! да за что, желалъ бы я знать? Развѣ за то, что она сдѣлала меня предметомъ насмѣшекъ и поруганій -- этимъ презрѣннымъ ситцевымъ платьемъ и этими вдвойнѣ презрѣнными толстыми башмаками! Я готовъ побожиться, что эти башмаки подбиты у нея гвоздями! Послушай, Леонардъ, довольно и того, что она нанесла мнѣ такое оскорбленіе, но я не такой человѣкъ, чтобы слушать отъ тебя угрозы. Иди со мною сію минуту, или долой съ моихъ глазъ: до конца жизни моей ты не получишь отъ меня ни шиллинга. Предоставляю тебѣ на выборъ -- быть простымъ поденщикомъ или...
   -- Да, да, милостивый государь, я скорѣе соглашусь быть поденьщикомъ, чѣмъ принимать милостыню изъ рукъ низкаго честолюбца, презирающаго своихъ кровныхъ! спокойно сказалъ Леонардъ; его грудь тяжело поднималась и щоки пылали.-- Матушка, уйдемте отсюда. Не бойтесь, родная: у меня еще много и силы и молодости; мы по прежнему будемъ вмѣстѣ трудиться.
   Но бѣдная мистриссъ Ферфильдъ, обремененная такимъ множествомъ сильныхъ ощущеній, опустилась на прекрасное кресло Ричарда и оставалась безмолвна и неподвижна.
   -- Сидите же здѣсь, презрѣнные! проворчалъ Ричардъ. Въ настоящую минуту васъ невозможно выпустить изъ моего дома. Смотри за ней, неблагодарный змѣенокъ,-- смотри, покуда я не возвращусь; и тогда, если ты захочешь убраться отсюда, то убирайся и будь....
   Не кончивъ своей сентенціи, Ричардъ Эвенель выбѣжалъ изъ комнаты, заперъ дверь на замокъ и ключъ положилъ въ карманъ. Проходя мимо залы, онъ остановился на минуту, чтобы собраться съ мыслями, втянулъ въ себя глотка четыре воздуха, поправилъ платье, и, рѣшившись оставаться вѣрнымъ своему правилу -- дѣлать дѣло однимъ разомъ, онъ удалилъ отъ себя тревожное воспоминаніе о мятежныхъ плѣнникахъ. Грозный, какъ Ахиллесъ передъ троянцами, Ричардъ Эвенель явился на сцену пиршества.
  

ГЛАВА XLIV.

   Несмотря на кратковременность своего отсутствія, Ричардъ Эвенель не могъ не замѣтить, что въ теченіе этого періода произошла значительная перемѣна въ одушевленіи общества. Тѣ изъ гостей, которые жили въ городѣ, приготовились уйти домой пѣшкомъ; тѣ, которые жили въ отдаленіи, и экипажи которыхъ еще не прибыли по ненаступленію назначеннаго часа, собрались въ небольшіе кружки и группы. Всѣ обнаруживали неудовольствіе и всѣ по инстинктивному чувству отворачивались отъ хозяина дома въ то время, какъ онъ проходилъ мимо ихъ. Въ непріятной сценѣ они видѣли униженіе собственнаго своего достоинства и считали себя оскорбленными не менѣе самого Ричарда. Они опасались повторенія какой нибудь подобной сцены. Отъ этого площадного человѣка всего можно было ожидать, по ихъ мнѣнію!
   Проницательный умъ Ричарда въ одинъ моментъ предъусмотрѣлъ всю затруднительность подобнаго положенія. Несмотря на то, онъ смѣло и прямо шелъ къ мистриссъ М'Катьчлей, стоявшей почти подлѣ самой палатки, вмѣстѣ съ Помплеями и женою декана. Особы эти, замѣтивъ смѣлое шествіе Ричарда, начали колебаться.
   -- Взгляните, какая дерзость! сказалъ полковникъ, углубляясь въ галстухъ: -- онъ идетъ сюда. Это низко, это ужасно! Что мы станемъ дѣлать теперь? Пойдемте прочь.
   Но Ричардъ замѣтилъ это и заслонилъ имъ дорогу.
   -- Мистриссъ М'Катьчлей, весьма серьёзно сказалъ онъ и въ то же время протянулъ къ ней руку: -- позвольте мнѣ просить васъ на три слова.
   Бѣдная вдова не знала, что отвѣчать, что дѣлать. Мистриссъ Помплей украдкой дернула ее за рукавъ. Ричардъ стоялъ передъ ней съ протянутой рукой и пристально вглядываясь въ ея лицо. Она колебалась, впрочемъ, недолго и приняла протянутую руку.
   -- Чудовищное безстыдство! вскричалъ полковникъ.
   -- Не мѣшай, мой другъ, возразила мистриссъ Помплей.-- Повѣрь, что мистриссъ М'Катьчлей найдется, какъ отдѣлать этого вульгаріанца!
   -- Сударыня, сказалъ Ричардъ, едва только удалились они на такое разстояніе, откуда слова ихъ не могли долетать до слуха Помплеевъ: -- я предоставляю вамъ оказать мнѣ величайшую милость.
   -- Мнѣ?
   -- Вамъ, и однѣмъ только вамъ. Вы имѣете большое вліяніе на всѣхъ эгихъ людей: одно слово ваше произведетъ то дѣйствіе, котораго я желаю. Мистриссъ М'Катьчлей, прибавилъ Ричардъ, такимъ торжественнымъ тономъ, который даже на самаго грубаго слушателя произвелъ бы сильное впечатлѣніе: -- позвольте мнѣ льстить себя надеждою, что вы имѣете ко мнѣ дружеское расположеніе, чего я не могу сказать о всѣхъ другихъ лицахъ, пирующихъ въ моемъ саду,-- согласитесь ли вы оказать мнѣ эту милость,-- да или нѣтъ?
   -- Чего же вы хотите отъ меня, мистеръ Эвенель? спросила М'Катьчлей, все еще сильно встревоженная, но замѣтно смягченная.
   Мистриссъ М'Катьчлей ни подъ какимъ видомъ нельзя было назвать женщиной нечувствительной; она даже считала себя слабонервной.
   -- Уговорите всѣхъ вашихъ друзей,-- короче сказать, уговорите все общество собраться въ бесѣдку, подъ какимъ бы то ни было предлогомъ. Я хочу сказать нѣсколько словъ моимъ гостямъ.
   -- Что вы это! мистеръ Эвенель, вы хотите сказать имъ нѣсколько словъ! вскричала вдова: -- вы не знаете, что этого-то именно всѣ и опасаются! Нѣтъ ужь, вы извините меня, а я должна вамъ признаться откровенно, что нигдѣ не водится приглашать порядочныхъ людей на танцовальный завтракъ и потомъ.... потомъ браниться съ ними!
   -- Кто вамъ сказалъ, что я хочу браниться съ ними! сказалъ мистеръ Эвенель, весьма серьёзно: -- клянусь честью, я даже и не думалъ объ этомъ. Я хочу только поправить дѣло, даже надѣюсь, что танцы наши будутъ продолжаться, и чтобы удостоите меня вашей руки на туръ вальса. Сдѣлайте мнѣ это одолженіе, и повѣрьте, что вы видите передъ собой человѣка, который умѣетъ быть признательнымъ.
   Мистеръ Эвенель, кончивъ, поклонился, не безъ нѣкотораго достоинства, и скрылся въ отдѣленіе палатки, назначенное для завтрака. Здѣсь онъ дѣятельно началъ распоряжаться приведеніемъ стола и буфета въ возможный порядокъ. Мистриссъ М'Катьчлей, которой любопытство и интересъ были затронуты, исполнила порученіе съ необыкновеннымъ умѣньемъ и тактомъ свѣтской, образованной женщины, такъ что, менѣе чѣмъ черезъ четверть часа, палатка наполнилась, пробки защелкали, шампанское полилось и заискрилось; гости пили молча, кушали плоды и пирожное, поддерживали свою храбрость увѣренностью въ превосходство силъ на своей сторонѣ и испытывали непреодолимое желаніе узнать, что будетъ дальше. Мистеръ Эвенель, сидѣвшій во главѣ стола, внезапно всталъ.
   -- Лэди и джентльмены! сказалъ онъ: -- я осмѣлился пригласить васъ еще разъ въ эту палатку, съ тѣмъ, чтобы пожалѣть вмѣстѣ со мной о происшествіи, которое едва не послужило поводомъ къ разстройству общаго нашего удовольствія. Безъ сомнѣнія, вамъ всѣмъ извѣстно, что я человѣкъ новый,-- человѣкъ, который самъ устроилъ свою судьбу, составивъ хорошій капиталъ.
   Большая часть слушателей, по невольному чувству, склонила свои головы. Слова произнесены были мужественно; все общество проникнуто было чувствомъ уваженія къ оратору.
   -- Вѣроятно, продолжалъ мистеръ Эвенель: -- не безъизвѣстно вамъ также и то, что я сынъ весьма честныхъ торговопромышленниковъ. Я говорю: честныхъ, и потому имъ нечего стыдиться меня,-- я говорю: торгово-промышленниковъ, и мнѣ нечего стыдиться ихъ. Сестра моя вышла замужъ и поселилась въ отдаленной отсюда провинціи. Я взялъ на свое попеченіе ея сына, съ тѣмъ, чтобы дать ему приличное воспитаніе, и потомъ, какъ говорится, вывести въ люди. Но надобно замѣтить, я не говорилъ ей, гдѣ находился ея сынъ, не говорилъ даже о своемъ возвращеніи изъ Америки. По собственному своему желанію,-- пожалуй, если хотите, по прихоти, отложилъ я это до болѣе благопріятнаго случая, и именно до той поры, когда бы я могъ неожиданно представить ей, въ видѣ сюрприза, не только богатаго брата, но и сына, котораго я намѣренъ былъ сдѣлать джентльменомъ, на сколько позволяли то воспитаніе, изящныя манеры и благородное обращеніе его. Но бѣдная моя родственница отъискала насъ гораздо ранѣе, чѣмъ я ожидалъ, и предупредила меня сюрпризомъ своего собственнаго изобрѣтенія. Умоляю васъ, простите замѣшательство, которое надѣлала эта маленькая семейная сцена; и хотя, признаюсь, она была довольно забавна въ свое время и несправедливо было бы съ моей стороны отозваться о ней иначе, но все же я не смѣю судить дурно о вашемъ добросердечіи; я увѣренъ, что вы сами можете оцѣнить чувства, которыя должны испытывать братъ и сестра при встрѣчѣ, послѣ того, какъ они разстались другъ съ другомъ въ самые ранніе годы своего возраста. Для меня (и Ричардъ испустилъ продолжительный вздохъ: онъ чувствовалъ, что одинъ только подобный вздохъ могъ поглотить отвратительную ложь, которую онъ произносилъ),-- для меня эта встрѣча была, по истинѣ, самой счастливой встрѣчей! Я -- человѣкъ простой; въ моихъ словахъ ничего нѣтъ дурного. Пожелавъ вамъ отъ всей души того же счастія въ кругу вашего семейства, какимъ наслаждаюсь я въ кругу моего, хотя и весьма смиреннаго, я съ особенномъ удовольствіемъ пью, лэди и джентльмены, ваше здоровье.
   Громкія рукоплесканія заключили рѣчь мистера Эвенеля. Съ его простодушнымъ воззрѣніемъ на предметъ онъ такъ вѣрно достигъ своей цѣли, что большая половина изъ присутствовавшихъ, которая до этой рѣчи не чувствовала къ Ричарду никакого влеченія, даже пренебрегала имъ, вдругъ перемѣнила свое мнѣніе о немъ и съ этой минуты стала гордиться его знакомствомъ. Надобно замѣтить, что высшее британское сословіе, при всей возвышенности понятій о своемъ достоинствѣ, еще сильнѣе обнаруживающемся въ провинціяхъ и маленькихъ обществахъ, ни къ кому не имѣетъ такого уваженія, какъ къ человѣку, который возвысился изъ ничего и который откровенно признается въ томъ. Сэръ Комптонъ Дарлей, старый баронетъ, съ родословной длиннѣе каждаго валлійца, который весьма неохотно явился на балъ, по неотступной просьбѣ трехъ незамужнихъ дочерей своихъ (изъ которыхъ ни одна не удостоила мистера Эвенеля даже самымъ маленькимъ поклономъ), всталъ съ мѣста и приготовился произнести приличную рѣчь; это право принадлежало исключительно ему: но званію своему и по мѣсту, занимаемому въ обществѣ, онъ былъ первое лицо между гостями,
   -- Лэди и джентльмены! началъ сэръ Комптонъ, обращаясь къ собранію: -- я увѣренъ, что всѣ присутствующіе согласятся съ моимъ мнѣніемъ, съ выраженіемъ чувствъ моихъ, если скажу, что всѣ мы, съ особеннымъ удовольствіемъ и восхищеніемъ, выслушали слова, съ которыми обращался къ намъ многоуважаемый хозяинъ дома. (Рукоплесканіе огласило палатку.) И если кто-нибудь изъ насъ, какъ весьма справедливо замѣчаетъ мистеръ Эвенель, увлеченъ былъ неожиданной сценой въ неумѣстный смѣхъ надъ... надъ... ("тѣмъ, что дорого для каждаго изъ насъ" -- подсказываетъ жена декана).... надъ тѣмъ, что дорого для каждаго изъ насъ, повторилъ сэръ Комптонъ, смѣшался и сталъ, какъ говорится, въ тупикъ ("надъ тѣмъ, что называемъ мы священными чувствами" -- снова прошептала жена декана)... да, именно, надъ тѣмъ, что называемъ мы священными чувствами,-- я, отъ лица всего собранія, прошу мистера Эвенеля принять наше чистосердечное извиненіе. Съ своей стороны, я могу сказать одно, что съ удовольствіемъ признаю мистера Эвенеля достойнымъ стать на ряду съ джентльменами нашего округа (при этомъ сэръ Комптонъ громко ударилъ по столу) и долгомъ считаю выразить ему мою признательность за блестящій пиръ, присутствовать на которомъ выпало на мою долю въ первый разъ въ жизни. Если онъ умѣлъ честнымъ образомъ стяжать себѣ богатство, то, надобно отдать ему справедливость, онъ благородно умѣетъ и расточать его.
   Шампанское полилось обильнѣе прежняго.
   -- Я не привыкъ говорить передъ публикой, не умѣю краснорѣчиво изъясняться, но не умѣю также и скрывать моихъ чувствъ. Мнѣ остается теперь предложить тостъ за здоровье хозяина дома, Ричарда Эвенеля, сквайра, и вмѣстѣ съ тѣмъ за здоровье его уважаемой сестры.... да здравствуютъ они на многія лѣта!
   Послѣднія слова заглушились громомъ рукоплесканій и восклицаній, которыя слились наконецъ въ троекратное ура въ честь Ричарда Эвенеля, сквайра, и его уважаемой сестры.
   "Какъ славно обманулъ я ихъ!-- подумалъ Ричардъ Эвенель.-- Впрочемъ, обманывать въ натурѣ человѣка. Почемъ знать, можетъ быть, и они, въ свою очередь, обманываютъ меня."
   Вмѣстѣ съ этимъ онъ взглянулъ на мистриссъ М'Катьчлей и, къ величайшему своему удовольствію, увидѣлъ, что она платочкомъ утирала глаза.
   Можно сказать, что хотя прекрасная вдова и думала иногда о возможности сдѣлаться женою мистера Эвенеля, но до этой поры въ душѣ своей она не чувствовала къ нему никакого расположенія: теперь же она была влюблена въ него. Чистосердечіе и мужество всегда нравятся женщинамъ, а Ричардъ Эвенель хотя и обманывалъ все собраніе, какъ самъ объ сознавался въ томъ, но въ глазахъ мистриссъ М'Катьчлей казался настоящимъ героемъ.
   Ричардъ Эвенель торжествовалъ.
   -- Теперь мы можемъ продолжать наши танцы, весело сказалъ онъ.
   И въ то время, какъ онъ протянулъ руку къ мистриссъ М'Катьчлей, сэръ Комптонъ Дарлей схватилъ эту руку и, дружески пожавъ ее, воскликнулъ:
   -- Мистеръ Эвенель, вы еще ни разу не танцевали съ моей старшей дочерью. Если вамъ не угодно было пригласить ее на туръ вальса, то я самъ долженъ предложить вамъ ее.-- Сара, вотъ тебѣ кавалеръ на танцы.
   Миссъ Сара Дарлей, рослая и по росту своему стройная дѣвица; сдѣлала граціозный поклонъ и приблизилась къ изумленному Ричарду Эвенелю. При выходѣ въ танцовальное отдѣленіе палатки, Ричарду предстояло пройти мимо джентльменовъ, которые выстроились въ рядъ нарочно затѣмъ, чтобъ пожать руку хозяину дома. Ихъ горячія англійскія сердца не могли бы успокоиться до тѣхъ поръ, пока они не увѣрились, что недавняя надменность и неумѣстныя насмѣшки совершенно забыты. Въ эту минуту Ричардъ Эвенель преспокойно могъ бы ввести въ общество гостей свою сестру, въ ея ситцевомъ платьѣ, пестромъ платкѣ и толстыхъ башмакахъ; но онъ не хотѣлъ даже и подумать объ этомъ. Отъ искренняго сердца онъ благодарилъ небо, что она находилась въ эту минуту подъ замкомъ.
   Не ранѣе третьяго тура вальса Ричардъ Эвенель могъ воспользоваться случаемъ протанцовать съ мистриссъ М'Катьчлей, и тогда наступили уже сумерки. Экипажи давно стояли у подъѣзда; но никто еще не думалъ уѣзжать. Гости наслаждались удовольствіемъ вполнѣ. Съ теченіемъ времени созрѣвали всѣ планы Эвенеля, предназначенные имъ къ довершенію того торжества, которое такъ неожиданно доставило ему прибытіе сестры и котораго онъ чуть-чуть не лишился, благодаря тому же самому прибытію. Смѣлость и рѣшительность много помогли ему въ этомъ случаѣ. Вино и подавленный гнѣвъ еще болѣе возбуждали въ немъ отвагу и даже дерзость, и въ то время, какъ восторженность начинала мало по малу ослабѣвать въ немъ, когда мистриссъ М'Катьчлей перешла на сторону Помплеевъ, вліяніе которыхъ на избранницу своего сердца Ричардъ всего болѣе желалъ бы теперь устранить,-- въ это время онъ гораздо спокойнѣе вспоминалъ о своихъ бѣдныхъ деревенскихъ родственникахъ. Время для исполненія задуманныхъ плановъ было самое удобное. Желѣзо накалилось: стоило только начать ковку и ковать самую прочную цѣпь.
   -- Я не знаю, какъ выразить вамъ мою благодарность, мистриссъ М'Катьчлей, за величайшее благодѣяніе съ вашей стороны, сказалъ Ричардъ, выходя изъ палатки.
   -- Помилуйте! сказала мистриссъ М'Катьчлей: -- какое тутъ благодѣяніе!... я такъ рада, что..
   И она замолчала.
   -- Значитъ, вы еще не стыдитесь меня, несмотря на непріятное происшествіе?
   -- Стыдиться васъ! Напротивъ, я гордилась бы вами, еслибъ я была....
   -- Окончите вашу мысль, скажите: "еслибъ я была вашей женой!" Мистриссъ М'Катьчлей, я богатъ, вамъ извѣстно это,-- и я пламенно люблю васъ. Съ вашей помощью, я могъ бы выйти изъ обыкновеннаго круга моихъ дѣйствій и могъ бы разъигрывать не послѣднюю роль въ высшемъ кругу общества. Кто бы ни былъ мой отецъ, я увѣренъ, что внукъ его былъ бы по крайней мѣрѣ.... впрочемъ, объ этомъ еще рано говорить. Что вы скажете на это? вы отворачиваетесь отъ меня. Я не хочу безпокоить васъ длинными объясненіями: это не въ моемъ характерѣ. Давича я просилъ васъ помочь мнѣ, и просилъ васъ сказать мнѣ на это: да или нѣтъ? теперь же, надѣясь на вашу снисходительность ко мнѣ, я снова осмѣливаюсь просить сказать мнѣ: да или нѣтъ?
   -- Но, мистеръ Эвенель, это такъ неожиданно, такъ... ахъ, Боже мой! Мистеръ Эвенель, вы такъ спѣшите.... что я...
   И вдова раскраснѣлась: румянецъ стыдливости заигралъ на ея ланитахъ.
   "О, эти ужасные Помплеи!" подумалъ Ричардъ, увидѣвъ, что полковникъ торопился съ плащемъ къ мистриссъ М'Катьчлей.
   -- Я жду вашего отвѣта немедленно, продолжалъ пламенный любовникъ, весьма торопливо.-- Завтра я уѣду отсюда, если вы не дадите мнѣ отвѣта.
   -- Вы уѣдете отсюда? и оставите меня?
   -- Согласитесь быть моей, и я не оставлю васъ.
   -- Ахъ, мистеръ Эвенель! томно сказала вдова, сжимая его руку: -- кто можетъ противиться вамъ?
   Полковникъ Помплей подошелъ. Ричардъ взялъ отъ него шаль.
   -- Не торопитесь, полковникъ, сказалъ онъ: -- мистриссъ М'Катьчлей можетъ располагать своимъ временемъ какъ ей угодно: здѣсь она какъ у себя въ домѣ.
   Ричардъ Эвенель распорядился такъ умно, что черезъ десять минутъ почти всѣ гости уже знали, что высокопочтеннѣйніая мистриссъ М'Катьчлей приняла его предложеніе. Всѣ единодушно говорили, что "онъ очень умный, очень добрый человѣкъ",-- всѣ, исключая Помплеевъ, которые отъ бѣшенства выходили изъ себя. И въ самомъ дѣлѣ, возможно ли допустить, чтобъ Ричардъ Эвенель насильно втерся въ кругъ аристократіи! возможно ли, чтобы, сдѣлавшись мужемъ высокопочтеннѣйшей лэди, онъ сталъ на ряду съ британскими лордами!
   -- Чего добраго! онъ еще будетъ представителемъ нашего города,-- этотъ вулгаріанецъ! восклицалъ полковникъ.
   -- И мнѣ придется итти за хвостомъ его жены, этой отвратительной женщины!
   Сказавъ это, мистриссъ Помплей заплакала.
   Гости разъѣхались. Ричардъ имѣлъ теперь полную свободу подумать о томъ, какія принять мѣры касательно сестры своей и племянника.
   Побѣда надъ гостями замѣтно смягчила сердце Ричарда въ отношеніи къ его родственникамъ; но, несмотря на то, онъ все еще считалъ себя сильно оскорбленнымъ неумѣстнымъ появленіемъ мистриссъ Ферфильдъ. Гордость его была унижена дерзкой выходкой Леонарда. До этой поры онъ никакъ не могъ допустить идеи, чтобы человѣкъ, которому онъ оказалъ услугу или намѣренъ былъ оказать ее, могъ имѣть свою собственную волю, могъ смѣло не повиноваться ему. Онъ чувствовалъ также, что слова, сказанныя имъ и Леонардомъ другъ другу, нескоро ими забудутся, и что, вслѣдствіе этого, тѣсная дружба ихъ, по необходимости, должна охладѣть. Ему, великому Ричарду Эвенелю, просить прощенія у мистриссъ Ферфильдъ, у деревенской прачки! о нѣтъ! этому не бывать! Она и Леонардъ должны просить у него прощенія.
   -- Съ этого я и начну, сказалъ Ричардъ Эвенель: -- я полагаю, они успѣли теперь надуматься.
   Вмѣстѣ съ этимъ ожиданіемъ, онъ отперъ дверь -- и, къ неописанному изумленію, очутился въ пустой комнатѣ. Взошедшая луна смотрѣла прямо въ окна и ярко освѣщала каждый уголъ. Ричардъ окинулъ взоромъ всю комнату и пришелъ въ недоумѣніе: птички улетѣли.
   "Неужели они ушли сквозь замочную скважину? сказалъ онъ.-- А! понимаю: они ушли въ окно."
   И дѣйствительно, окно, поднимавшееся отъ земли на половину человѣческаго роста, было открыто. Мистеръ Эвенель, въ припадкѣ бѣшенства, совершенно упустилъ изъ виду этотъ легкій способъ къ побѣгу.
   -- Ну, ничего, проговорилъ онъ, бросаясь на кушетку.-- Надѣюсь, они не замедлятъ отозваться о себѣ: они непремѣнно захотятъ воспользоваться моими деньгами.
   Въ эту минуту взоръ его остановился на письмѣ, лежавшемъ на столѣ. Онъ развернулъ его и увидѣлъ нѣсколько ассигнацій на пятьдесятъ фунтовъ; изъ нихъ сорокъ пять принадлежали вдовѣ, а новенькая пяти-фунтовая -- Леонарду. Ричардъ самъ за нѣсколько дней подарилъ ему эту ассигнацію. Вмѣстѣ съ деньгами было написано нѣсколько строчекъ, смѣлымъ и красивымъ почеркомъ Леонарда, хотя нѣкоторыя слова и обнаруживали, что рука Леонарда дрожала.
   Вотъ что писалъ онъ:
   "Благодарю васъ за все, что вы сдѣлали тому, кого считали предметомъ вашего состраданія и милосердія. Моя мать и я прощаемъ вамъ прошедшее. Я ухожу вмѣстѣ съ ней. Вы предоставили на мой произволъ сдѣлать выборъ касательно моей будущности, и я сдѣлалъ его.

"Леонардъ Ферфильдъ."

   Письмо выпало изъ рукъ Ричарда. Въ теченіе двухъ-трехъ минутъ онъ оставался безмолвнымъ. Замѣтно было, что угрызеніе совѣсти производило на него сильное вліяніе. Онъ видѣлъ, однако же, что поправить дѣло не было возможности.
   -- Въ цѣломъ свѣтѣ не найдется, вскричалъ онъ, сильно топнувъ ногой: -- не найдется такихъ непріятныхъ, дерзкихъ и неблагодарныхъ людей, какъ бѣдные родственники. Съ этой минуты я прекращаю съ ними всякія сношенія.
  

ГЛАВА XLV.

   Леонардъ и его мать, освободясь отъ заточенія, на которое осудилъ ихъ мистеръ Эвенель, направили путь къ небольшой гостинницѣ, расположенной въ недальнемъ разстояніи отъ города, при окраинѣ большой дороги. Обвивъ одной рукой станъ своей матери, Леонардъ поддерживалъ ее и въ то же время старался ее успокоить. Дѣйствительно, къ сильному потрясенію нервовъ бѣдной женщины, она чувствовала угрызеніе совѣсти при мысли, что неумѣстнымъ появленіемъ своимъ въ домѣ Ричарда она совершенно разрушила всѣ планы Леонарда на его блестящую будущность. Проницательный читатель, вѣроятно, уже догадался, что главнымъ виновникомъ всего зла въ этомъ критическомъ оборотѣ дѣлъ юноши былъ никто другой, какъ странствующій мѣдникъ. Возвратясь въ окрестности Гэзельденскаго парка и казино, мѣдникъ не замедлилъ увѣдомить мистриссъ Ферфильдъ о своемъ свиданіи съ Леонардомъ, и, увидѣвъ, что бѣдная вдова оставалась въ совершенномъ невѣдѣніи касательно пребыванія Леонарда подъ кровомъ его дяди, негодный бродяга, быть можетъ, изъ злобнаго чувства къ мистеру Эвенелю, а можетъ быть, изъ особеннаго расположенія дѣлать зло ближнему, составлявшее отличительную черту въ его характерѣ, такъ сильно подѣйствовалъ на бѣдную вдову описаніемъ надменности мистера Эвевеля и щегольского платья его племянника, что въ душѣ ея пробудилось горькое и невыносимое чувство ревности. "По всему видно, что они хотѣли отнять отъ меня мальчика!" думала вдова.-- Молчаніе его служило тому вѣрнымъ доказательствомъ. Этотъ родъ ревности, всегда обнаруживаемый женскимъ поломъ въ большей или меньшей степени, часто оказывается весьма сильнымъ между бѣдными. Въ мистриссъ Ферфильдъ это чувство проявлялось еще сильнѣе, потому что въ ея одиночествѣ Леонардъ служилъ для нея единственной отрадой. Хотя она примирилась съ потерею его присутствія, но ничто не могло примирить ее съ мыслію о потерѣ сыновней любви. Кромѣ того, въ душѣ ея образовались нѣкоторыя убѣжденія, о справедливости которыхъ читатель станетъ судить лучше впослѣдствіи,-- что Леонардъ обязанъ былъ ей болѣе, чѣмъ сыновнею привязанностью. Короче сказать, ей не хотѣлось, употребляя ея собственное выраженіе, "получить незаслуженный щелчокъ". Проведя безсонную ночь, она рѣшилась дѣйствовать по своему соображенію, много побуждаемая къ этому непріязненнымъ внушеніемъ мистера Спротта, утѣшавшаго себя мыслію объ униженіи джентльмена, который такъ непочтительно грозилъ ему рабочимъ домомъ. Вдова немало сердилась на мистера Дэля и Риккабокка: она полагала, что и эти достойные джентльмены были въ одномъ заговорѣ противъ нея. Поэтому, не объявивъ своего намѣренія ни одной душѣ въ Гэзельденскомъ приходѣ, она отправилась въ путь и совершила его частію снаружи дилижанса, частію пѣшкомъ. Неудивительно, Это она явилась на пиръ Эвенеля такая запыленная.
   -- О, Леонардъ! говорила она, стараясь подавить свои рыданія.-- Когда я прошла въ ворота и очутилась на лугу, гдѣ собралось такъ много знатныхъ особъ, я и сказала про себя: "взгляну на моего голубчика да и уйду". Но когда я увидѣла тебя, мой Ленни, такого красавчика, когда ты обернулся ко мнѣ и закричалъ: "матушка!" я не могла не обнять тебя, моего ненагляднаго, даже если бы пришлось мнѣ умереть за это. Ты показался мнѣ такимъ добренькимъ, что я въ одну минуту забыла все сказанное мистеромъ Спроттомъ насчетъ гордости Дика; я въ ту же минуту подумала, что это все былъ вздоръ, точно такой же вздоръ, какой онъ выдумалъ насчетъ тебя и хотѣлъ меня увѣрить въ томъ. Спустя немного подошелъ и Дикъ; я не видѣла его вотъ ужь десятка два лѣтъ.... мы вѣдь одного отца и матери.... и потому.... потому....
   Рыданія заглушили голосъ бѣдной вдовы.
   -- И что я сдѣлала теперь, сказала она наконецъ, обнимая Леонарда, въ то время, какъ оба они сидѣли въ небольшой комнаткѣ трактира.-- Я совсѣмъ погубила тебя. Иди назадъ, Леопардъ, ступай къ Ричарду и, пожалуста, не думай обо мнѣ.
   Немалаго труда стоило Леонарду успокоить бѣдную мистриссъ Ферфильдъ и принудить ее лечь въ постель и отдохнуть, потому что она какъ нельзя болѣе была утомлена. Послѣ этого Леонардъ, задумчивый, вышелъ на большую дорогу. Звѣзды ярко горѣли на темномъ небосклонѣ; а юность, въ минуты горести и въ затруднительномъ положеніи, инстинктивно обращается къ этимъ свѣтиламъ. Скрестивъ руки на груди, Леонардъ смотрѣлъ на небо, и, по движенію губъ его, можно было замѣтить, что онъ произносилъ какія-то слова.
   Громкій голосъ, съ чистымъ лондонскимъ акцентомъ, вывелъ Леонарда изъ этого положенія: онъ обернулся и увидѣлъ камердинера мистера Эвенеля. Первая мысль, блеснувшая въ головѣ Леонарда, была та, что дядя его раскаялся и послалъ отъискать его. Но камердинеръ, въ свою очередь, былъ изумленъ встрѣчей не менѣе самого Леонарда: эта изящная особа, утомленная дневными трудами, провожала въ трактиръ своего стараго пріятеля, открытаго въ числѣ лакеевъ, пріѣхавшихъ изъ Лондона, съ тѣмъ, чтобы за стаканомъ добраго грогу забыть свою усталость и, безъ всякаго сомнѣнія, погорѣвать о споемъ печальномъ положеніи въ домѣ провинціальнаго джентльмена.
   -- Мистеръ Ферфильдъ! воскликнулъ камердинеръ, между тѣмъ какъ лондонскій лакей разсудилъ за лучшее продолжать свое шествіе.
   Леонардъ взглянулъ и не сказалъ ни слова. Камердинеръ подумалъ, что нелишнимъ было бы представить Леонарду какое нибудь извиненіе въ томъ, что онъ оставилъ свой буфетъ и серебро, и что не мѣшало при этомъ случаѣ воспользоваться вліяніемъ Леонарда на его господина.
   -- Сдѣлайте одолженіе, сэръ, извините, сказалъ онъ, дотрогиваясь до шляпы.-- Я на минуту отлучился изъ дому, собственно затѣмъ, чтобъ показать дорогу мистеру Джэйльзу въ "Васильки", гдѣ онъ намѣренъ переночевать. Надѣюсь, что господинъ мой не будетъ сердиться за это. Если вы идете домой, сэръ, то потрудитесь сказать ему.
   -- Я не иду домой, Джервисъ, отвѣчалъ Леонардъ, послѣ непродолжительнаго молчанія.-- Я оставилъ домъ мистера Эвенеля, чтобъ проводить мою матушку, и оставилъ внезапно. Я бы очень былъ обязанъ тебѣ, Джервисъ, еслибъ ты принесъ въ "Васильки" нѣкоторыя изъ моихъ вещей. Потрудись войти вмѣстѣ со мной въ трактиръ, и я дамъ тебѣ списокъ этихъ вещей.
   Не дожидаясь отвѣта, Леонардъ повернулся къ трактиру и составилъ тамъ скромную опись своего имущества. Въ эту опись включено было платье, привезенное изъ казино, чемоданчикъ, въ которомъ помѣщалось это платье, книги, старинные часы доктора Риккабокка, различныя рукописи, на которыхъ молодой человѣкъ основывалъ всѣ свои надежды на славу и богатство. Окончивъ этотъ списокъ, онъ вручилъ его Джервису.
   -- Сэръ, сказалъ Джервисъ, повертывая лоскуткомъ бумаги между указательнымъ и большимъ пальцами: -- надѣюсь, вы уѣзжаете отъ насъ не надолго.
   И, вспомнивъ о сценѣ, происшедшей на лугу, толки о которой неясно достигли его слуха, онъ взглянулъ на лицо молодого человѣка, который всегда "учтиво обращался съ нимъ", такъ внимательно и съ такимъ состраданіемъ, какое только могла испытывать столь холодная и величественная особа при случаяхъ, оскорбляющихъ достоинство фамиліи даже менѣе аристократической въ сравненіи съ той, которую мистеръ Джервисъ удостоивалъ своими услугами.
   -- Напротивъ, очень надолго, отвѣчалъ Леонардъ простосердечно.-- Впрочемъ, господинъ твой, безъ всякаго сомнѣнія, извинитъ тебя за то, что ты окажешь мнѣ эту услугу.
   Не дѣлая дальнѣйшихъ возраженій, мистеръ Джервисъ отложилъ на нѣсколько минутъ начало пріятной бесѣды съ пріятелемъ за стаканомъ грогу и немедленно отправился въ домъ мистера Эвепеля. Джентльменъ этотъ все еще сидѣлъ въ библіотекѣ, вовсе не подозрѣвая объ отсутствіи своего камердинера, и когда мистеръ Джервисъ вошелъ и сказалъ ему о встрѣчѣ съ мистеромъ Ферфильдомъ и сообщилъ ему о порученіи, возложенномъ на него молодымъ джентльменомъ, мистеръ Эвенель чувствовалъ непріятное положеніе отъ проницательнаго взора своего лакея, а вслѣдствіе этого гнѣвъ противъ Леонарда снова закипѣлъ въ немъ за новое уничиженіе его гордости. Онъ чувствовалъ, до какой степени неловко было не сдѣлать никакого объясненія по поводу отъѣзда своего племянника, но еще болѣе было неловко объяснить это.
   Послѣ непродолжительнаго молчанія, мистеръ Эвенель весьма угрюмо сказалъ:
   -- Мой племянникъ уѣзжаетъ на нѣкоторое время по дѣламъ; дѣлай то, что онъ приказываетъ.
   Вмѣстѣ съ этимъ онъ отвернулся и закурилъ сигару.
   -- Этотъ негодный мальчишка, сказалъ онъ про себя:-- или намѣренъ еще болѣе меня оскорбить такимъ посланіемъ, или дѣлаетъ предложеніе на мировую: если тутъ оскорбленіе, то, конечно, онъ счастливъ тѣмъ, что убрался отсюда, а если предложеніе на мировую, то надобно надѣяться, что въ самомъ скоромъ времени онъ пришлетъ другое, болѣе почтительное и дѣльное. Впрочемъ, получивъ полное согласіе мистриссъ М'Катьчлей, я не вижу теперь причины чуждаться моихъ родственниковъ. Да, можно смѣло сказать, что это высокопочтеннѣйшая лэди! Неужели бракъ съ ней доставитъ мнѣ право называться также высокопочтеннѣйшимъ? У этого пошлаго Дерретта рѣшительно нѣтъ никакихъ практическихъ изъясненій по этому предмету.
   На другое утро, платье и часы, которые мистеръ Эвенель подарилъ Леонарду, были возвращены молодымъ человѣкомъ при запискѣ, предназначенной выразить чистосердечную признательность, но замѣтно написанной съ весьма малымъ знаніемъ свѣтскаго приличія и до такой степени проникнутой чувствомъ оскорбленнаго достоинства и гордости, которое въ самый ранній періодъ жизни Леонарда принудило его бѣжать изъ Гэзельдена и отказаться отъ извиненія передъ Рандалемъ Лесли,-- до такой степени, говорю я, что нисколько не покажется удивительнымъ, если потухающее въ душѣ мистера Эвенеля чувство угрызенія совѣсти совершенно погасло и наконецъ замѣнилось изступленнымъ гнѣвомъ.
   -- Надѣюсь, что онъ умретъ съ голоду! сказалъ разсвирѣпѣвшій дядя, съ злобной усмѣшкой.
   -- Послушайте, дорогая матушка, говорилъ Леонардъ въ то же самое утро, въ то время, какъ, съ чемоданчикомъ на плечѣ, онъ шелъ подъ руку съ мистриссъ Ферфильдъ по большой дорогѣ: -- увѣряю васъ отъ чистаго сердца, что я нисколько не сожалѣю о потерѣ милостей, которыя, сколько я могу предвидѣть, лишили бы меня возможности располагать собою. Ради Бога, не безпокойтесь обо мнѣ: я получилъ нѣкоторое воспитаніе, у меня есть энергія; повѣрьте, что я успѣю сдѣлать для себя многое. Возвратиться домой въ нашу скромную хижину я не могу ни за что на свѣтѣ: я не могу быть снова садовникомъ. Не просите меня объ этомъ если не хотите, чтобы я остался на всю жизнь мою недовольнымъ.... мало того: несчастнымъ. Въ Лондонъ, въ Лондонъ! Вотъ мѣсто, которое можетъ доставить и славу и богатство. Я пріобрѣту то и другое. О, да, повѣрьте мнѣ, пріобрѣту. Вы скоро станете гордиться вашимъ Леонардомъ, и тогда, мы снова будемъ жить вмѣстѣ, и жить безъ разлуки! Не плачьте, родная.
   -- Но что ты можешь сдѣлать въ Лондонѣ, въ такомъ огромномъ городѣ?
   -- Какъ что! Развѣ не уходятъ изъ нашей деревни молодые люди искать счастія въ этомъ городѣ? и что они берутъ съ собой, какъ не одно только здоровье и сильныя руки? У меня есть то и другое, и даже больше: у меня есть умъ, здравый разсудокъ, надежды Нѣтъ, матушка, не просите меня; ради Бога, не бойтесь за меня.
   Леонардъ гордо откинулъ голову; въ его твердой увѣренности въ будущность было что то величественное, торжественное.
   -- Нечего дѣлать, мой милый Ленни.... Однако, ты будешь писать къ мистеру Дэлю или ко мнѣ? Я попрошу мистера Дэля или добраго синьора читать твои письма; я знаю, что они не будутъ сердиться на меня.
   -- Буду, матушка, непремѣнно буду.
   -- Но, Ленни, вѣдь у тебя нѣтъ ни гроша въ карманѣ. Что было лишняго у насъ, то отдали мы Дику; вотъ тебѣ мои собственныя деньги; я оставлю только на дилижансъ.
   И добрая мать всунула въ жилетный карманъ Леонарда соверенъ и нѣсколько шиллинговъ.
   -- Возьми вотъ и эту шести-пенсовую монету съ дырочкой. Пожалуста, Ленни, береги ее: она принесетъ тебѣ счастіе.
   Разговаривая такимъ образомъ, они дошли до постоялаго двора, гдѣ встрѣчались три дороги и откуда дилижансъ отправлялся прямо въ казино. Не входя въ покои, они, въ ожиданіи дилижанса, сѣли на лужайкѣ, подъ тѣнію живой изгороди. Замѣтно было, что мистриссъ Ферфильдъ упала духомъ, и что въ душѣ ея происходило сильное волненіе,-- вѣрнѣе: сильная борьба съ совѣстью. Она не только упрекала себя за безразсудное посѣщеніе брата, но боялась вспомнить о своемъ покойномъ мужѣ. Что бы сказалъ онъ о ней, еслибъ могъ увидѣть ее изъ предѣловъ вѣчности?
   -- Въ этомъ поступкѣ обнаруживается величайшее самолюбіе съ моей стороны, повторяла она.
   -- Зачѣмъ говорить это! Развѣ мать не имѣетъ права надъ своимъ сыномъ?
   -- Да, да, мой Ленни! воскликнула мистриссъ Ферфильдъ.-- Ты говоришь совершенную правду. Я люблю тебя, какъ сына, какъ родного сына. Но еслибъ я не была тебѣ матерью, Ленни, и поставила бы тебя въ такое положеніе, что бы ты сказалъ мнѣ тогда?
   -- Еслибъ вы не были мнѣ матерью! повторилъ Леонардъ, засмѣявшись и заключая свой смѣхъ поцалуемъ.-- Не знаю, съумѣлъ ли бы я сказать вамъ и тогда что нибудь другое, кромѣ того, что вы, которая вскормила меня, выростила и взлелѣяла, всегда имѣете полное право на мой домъ и мое сердце, гдѣ бы я ни находился.
   -- Господь надъ тобой, дитя мое! вскричала мистриссъ Ферфильдъ, крѣпко прижимая Леонарда къ сердцу.-- Но здѣсь у меня,-- здѣсь тяжелый камень, прибавила она, показывая на сердце и вставая съ мѣста.
   Въ эту минуту показался дилижансъ. Леонардъ побѣжалъ къ нему на встрѣчу -- узнать, есть ли снаружи свободное мѣсто. Во время перемѣны лошадей происходила небольшая суматоха, среди которой мистриссъ Ферфильдъ поднялась на самую вершину кареты. Разговоръ между вдовой и Леонардомъ касательно будущности совершенію прекратился. Но въ то время, когда дилижансъ покатился по гладкому шоссе и когда мистриссъ Ферфильдъ посылала рукой послѣдній прощальный привѣтъ Леонарду, который стоялъ подлѣ дороги и взорами провожалъ удалявшійся экипажъ, мистриссъ Ферфильдъ все еще продолжала произносить въ полголоса: "здѣсь у меня,-- здѣсь тяжелый камень!"
  

ГЛАВА XLVI.

   Смѣло и твердо шелъ Леонардъ по большой дорогѣ къ великому городу. День былъ тихій и солнечный. Съ отдаленныхъ горъ, покрытыхъ синеватымъ туманомъ, прилеталъ легкій прохладный вѣтерокъ. Съ каждой милей, которую проходилъ Леонардъ, его поступь становилась тверже и лицо его значительнѣе. О, какая радость, какое счастіе для юноши находиться наединѣ съ своими повседневными мечтами! Какую удивительную бодрость ощущаетъ онъ въ сознаніи собственныхъ силъ своихъ, даже и тогда, еслибъ предстояло бороться съ цѣлымъ міромъ! Удаленный отъ холодной, оледеняющей всѣ чувства счетной конторы, отъ вліянія повелительной воли покровителя-эгоиста, безъ друзей, но поддерживаемый юношескою бодростію, молодой авантюристъ чувствовалъ новое бытіе. И вотъ передъ этимъ-то человѣкомъ явился геній, такъ долго отъ него отстраняемый,-- явился передъ нимъ при первомъ дыханіи злополучія, чтобы утѣшать... нѣтъ, впрочемъ! этотъ человѣкъ не нуждался въ утѣшеніи... явился воспламенять, одушевлять, приводить его въ восторгъ. Если есть въ мірѣ созданіе, заслуживающее нашей зависти, то созданіе это не какой нибудь пресыщенный сластолюбецъ, не великій литераторъ или художникъ, уже увѣнчанный лавровымъ вѣнкомъ, котораго листья столько же годятся для отравы, сколько и для украшенія: совсѣмъ нѣтъ! это -- юный ребенокъ, одаренный предпріимчивымъ духомъ и безпредѣльною надеждой. Чѣмъ пустѣе кошелекъ этого юноши, тѣмъ богаче его сердце и обширнѣе владѣнія, въ которыхъ витаетъ его фантазія, въ то время, какъ самъ онъ гордо и смѣло подвигается къ своей будущности.
   Не ранѣе вечера нашъ авантюристъ уменьшилъ свой шагъ и началъ помышлять объ отдыхѣ и подкрѣпленіи силъ. И вотъ передъ нимъ, по обѣимъ сторонамъ дороги, разстилаются обширныя пространства незагороженной земли, которыя въ Англіи часто обозначаютъ близкое сосѣдство деревни. Спустя нѣсколько минутъ, передъ нимъ открылись два коттэджа, потомъ небольшая ферма, съ ея дворами и амбарами. Еще немного дальше онъ увидѣлъ вывѣску, качавшуюся передъ постоялымъ дворомъ, съ нѣкоторыми претензіями на городскую гостинницу,-- дворомъ, часто встрѣчаемымъ на протяженіи длинной станціи между двумя большими городами и обыкновенно называемымъ "Перепутьемъ". Впрочемъ, главное зданіе постоялаго двора расположено было въ нѣкоторомъ разстояніи отъ дороги. Передъ нимъ разстилался зеленый лугъ, съ огромнымъ столѣтнимъ букомъ по срединѣ (къ которому прикрѣплялась вывѣска) и съ лѣтней бесѣдкой сельской архитектуры, такъ что дилижансы, которые останавливались у этого постоялаго двора, заранѣе сворачивали съ дороги и подъѣзжали къ нему сбоку. Между нашимъ пѣшеходомъ и постоялымъ дворомъ стояла открытая для взора и одинокая приходская церковь. Предки наши никогда не выбирали для церкви открытаго мѣста; слѣдовательно, эта церковь сооружена была новѣйшимъ поколѣніемъ, въ новѣйшемъ готическомъ вкусѣ, прекрасная на глазъ неопытный въ атрибутахъ церковной архитектуры,-- весьма непривлекательная для опытнаго взора. Такъ или иначе, но только церковь эта носила какой-то холодный, сырой видъ. Она имѣла черезчуръ огромные размѣры для разбросаннаго селенія. Въ ней не было замѣтно тѣхъ принадлежностей, которыя придаютъ особенную, невыразимую, внушающую благоговѣніе прелесть церквамъ, въ которыхъ нѣсколько поколѣній, слѣдовавшихъ одно за другимъ, падали ницъ и поклонялись. Леонардъ остановился и окинулъ зданіе не взоромъ знатока въ архитектурѣ, но взоромъ поэта: оно не понравилось ему. Въ то время, какъ онъ разсматривалъ церковь, мимо него медленнымъ шагомъ прошла дѣвочка, отворила дверь, ведущую на кладбище, и исчезла. Леонардъ не успѣлъ замѣтить лица этой дѣвочки; но въ движеніяхъ ея было столько невыразимой печали и невниманія ко всему окружающему, что сердце его было тронуто. Что она дѣлала тамъ? Леонардъ тихонько подошелъ къ невысокой оградѣ и устремилъ черезъ нее внимательный взоръ.
   На кладбищѣ, подлѣ свѣжей могилы, безъ всякаго на ней памятника, дѣвочка бросилась на землю и громко заплакала. Леонардъ отворилъ дверцы и тихо подошелъ къ ней. Сквозь горькія рыданія онъ услышалъ несвязныя выраженія, напрасныя, какъ и всѣ человѣческія скорби, изливаемыя надъ могилой потеряннаго друга.
   -- Батюшка! неужели ты и въ самомъ дѣлѣ не слышишь меня?.. О, какъя одинока.... какъ несчастна я!... Возьми меня къ себѣ.... возьми!
   И лицо ея скрылось въ глубокой травѣ.
   -- Бѣдный ребенокъ! сказалъ Леонардъ, въ полголоса.-- Его нѣтъ здѣсь! обратись лучше къ небу!
   Несчастная дѣвочка не оказала Леонарду ни малѣйшаго вниманія. Одной рукой онъ нѣжно обнялъ станъ ея; дѣвочка сдѣлала жестъ, выражавшій досаду и гнѣвъ, но при этомъ она не повернулась къ нему лицомъ, а еще крѣпче прильнула къ могилѣ.
   Послѣ свѣтлыхъ, солнечныхъ дней всегда обильнѣе выпадаетъ роса; такъ точно и теперь, вмѣстѣ съ захожденіемъ солнца вся зелень окрестныхъ полей подернулась синеватымъ паромъ, который, удаляясь къ горизонту, поднимался слоемъ густого тумана. Леонардъ сѣлъ подлѣ сироты и старался отвлечь ее отъ изліянія горести и успокоить ее на своей груди; но она съ негодованіемъ оттолкнула его отъ себя и отвернуласъ. Въ глубинѣ своей непорочной, поэтической души, онъ понималъ всю скорбь несчастнаго ребенка и не хотѣлъ отстать отъ него, не сказавъ ему ни слова въ утѣшеніе. Леонардъ всталъ. Наступило молчаніе.
   Леонарду первому пришлось нарушить его.
   -- Пойдемъ вмѣстѣ домой, дитя мое, и дорогой поговоримъ о немъ.
   -- О немъ! Да кто вы такой? Вы не знали его! сказала дѣвочка, все еще съ замѣтнымъ гнѣвомъ.-- Уйдите отсюда.... зачѣмъ вы пристали ко мнѣ? И, кажется, никому не дѣлаю вреда. Уйдите.... отстаньте отъ меня.
   -- Но ты себѣ дѣлаешь вредъ, и это будетъ сокрушать его, если онъ увидитъ, вонъ оттуда. Пойдемъ домой, дитя мое!
   Дѣвочка взглянула на Леонарда сквозь слезы, и его лицо какъ будто смягчило ея горесть и успокоило ее.
   -- Оставьте меня! сказала она, плачевнымъ голосомъ, но уже безъ гнѣва.-- Я пробуду здѣсь еще одну минуту. Мнѣ такъ много еще нужно высказать.
   Леонардъ оставилъ кладбище и за оградой началъ дожидаться. Перезъ нѣсколько минутъ сирота также вышла оттуда, и когда Леонардъ хотѣлъ подойти къ ней, она сдѣлала знакъ, чтобъ онъ не приближался, и почти бѣжала отъ него. Онъ слѣдовалъ за ней въ нѣкоторомъ разстояніи и увидѣлъ, что предметъ его состраданія скрылся во внутренніе предѣлы постоялаго двора.
   -- Гип-гип-гип.... ура!
   Вотъ звуки, которыми встрѣченъ былъ нашъ молодой путешественникъ при входѣ въ трактиръ,-- звукъ радостный, выражающій веселье: но онъ отнюдь не согласовался съ чувствами, которыя ребенокъ, рыдая на могилѣ отца, испытывалъ въ душѣ. Этотъ звукъ вылеталъ изъ внутреннихъ покоевъ и сопровождался громкимъ крикомъ, топаньемъ ногъ и брянчаньемъ стакановъ. Сильный табачный запахъ поражалъ обоняніе Леонарда. Онъ остановился на минуту на порогѣ. Передъ нимъ, на скамейкахъ, подъ букомъ и внутри бесѣдки, группировались мужчины атлетическихъ формъ: они пили и курили. Хозяйка дома, проходя по коридору въ буфетъ, замѣтила Леонарда и тотчасъ подошла къ нему. Леонардъ все еще стоялъ въ нерѣшимости. Онъ, можетъ быть, пошелъ бы дальше, еслибъ не встрѣча съ этой дѣвочкой: она сильно заинтересовала его.
   -- У васъ, кажется, очень много гостей, сказалъ онъ.-- Могу ли я пріютиться у васъ на ночь?
   -- Почему же нельзя! мои;но, отвѣчала хозяйка, весьма учтиво: -- на ночь я могу дать вамъ комнату, а до того времени рѣшительно не знаю, куда васъ помѣстить. Двѣ комнаты, столовая и кухня биткомъ набиты народомъ. Въ окрестностяхъ происходила большая ярмарка рогатымъ скотомъ, и я полагаю, что у насъ остановилось теперь до полу-сотни фермеровъ да столько же погонщиковъ.
   -- Не безпокойтесь, ма'мъ: я могу посидѣть въ комнаткѣ, которую вамъ угодно будетъ отвести мнѣ на ночь, и если не составитъ вамъ большого труда подать мнѣ туда чаю, я былъ бы очень радъ; впрочемъ, я могу подождать: для меня, пожалуете, не безпокойтесь.
   Хозяйка дома была тронута такой вѣжливостью, которой она не привыкла видѣть отъ грубыхъ, по большей части угрюмыхъ посѣтителей.
   -- Вы говорите, сэръ, такъ пріятно и учтиво, что мы готовы сдѣлать для васъ все лучшее; только не будьте взыскательны. Пожалуйте сюда!
   Леонардъ спустилъ съ плечь чемоданчикъ, вступилъ въ коридоръ, съ нѣкоторымъ затрудненіемъ пробрался сквозь толпу плечистыхъ, въ огромныхъ сапогахъ или въ кожаныхъ штиблетахъ, гигантовъ, которые безпрестанно входили и выходили изъ буфета, и пошелъ за хозяйкой, по лѣстницѣ, въ маленькую спаленку, въ самомъ верху дома.
   -- Ужь извините, эта комната мала, сказала хозяйка, стараясь оправдаться передъ Леонардомъ.-- У насъ есть и внизу комнаты, но онѣ всѣ заняты заблаговременно. Мы ждемъ четырехъ фермеровъ, которые пріѣдутъ издалека. Впрочемъ, здѣсь вамъ будетъ покойнѣе: вы не услышите шума.
   -- Ничего не можетъ быть лучше этой комнатки. Но позвольте, сударыня... извините меня -- и Леонардъ, взглянувъ на платье хозяйки дома, замѣтилъ, что на ней и нитки не было траурной.-- Маленькая дѣвочка, которую я видѣлъ на кладбищѣ, гдѣ она такъ горько плакала, скажите, она родственница ваша? Бѣдняжка! мнѣ кажется, такой глубокой горести нельзя испытывать въ ея возрастѣ.
   -- Ахъ, сэръ! отвѣчала хозяйка, прикладывая къ глазамъ уголокъ передника.-- Это очень печальная исторія. Я не знаю, что мнѣ дѣлать теперь. Отецъ ея, проѣзжая въ Лондонъ, захворалъ, остановился въ нашемъ домѣ, и вотъ четыре дня, какъ мы похоронили его. У этой бѣдной дѣвочки, по видимому, ни души нѣтъ родственниковъ,-- и куда она, бѣдняжка, пойдетъ теперь! Судья Джонсъ говоритъ, что мы должны отправить ее въ Мэрибонскій приходъ, гдѣ отецъ ея проживалъ въ послѣднее время; но что же будетъ съ ней тогда? Право, сердце такъ и обливается кровью, какъ только подумаешь объ этомъ.
   Въ эту минуту поднявшійся внизу ужасный крикъ ясно говорилъ, что тамъ завязалась сильная ссора. Хозяйка дома поспѣшила внести туда свое благодѣтельное вліяніе.
   Леонардъ, задумавшись, сѣлъ подлѣ окна. Здѣсь, подъ одной кровлей съ нимъ, находилось такое же одинокое созданіе, какъ и онъ самъ. Положеніе сироты было еще печальнѣе въ сравненіи съ его положеніемъ. У нея не было непоколебимаго сердца мужчины, чтобъ бороться съ судьбой своей, не было золотыхъ рукописей, которыя бы служили ей магическими словами къ пріобрѣтенію сокровище Алладина. Черезъ нѣсколько минутъ хозяйка дома снова явилась къ Леонарду, съ чайнымъ приборомъ, и Леонардъ не замедлилъ начать свои разспросы.
   -- Такъ вы говорите, что у нея ни души нѣтъ родственниковъ? сказалъ онъ.-- Неужели и въ Лондонѣ нѣтъ никого, кто бы пріютилъ ее? Развѣ отецъ не сдѣлалъ передъ смертью никакихъ распоряженій?... Впрочемъ, можетъ статься, онъ и не могъ ихъ сдѣлать....
   -- Точно такъ, сэръ. Онъ былъ въ памяти до послѣдней минуты. Когда я спросила его, нѣтъ ли у него чего нибудь на душѣ, онъ сказалъ, что есть. Я опять спросила его: "вѣрно, что нибудь насчетъ дочери?" Онъ отвѣчалъ мнѣ: "да" и, Склонивъ голову на подушку, тихо заплакалъ. Я не могла болѣе говорить съ нимъ, не могла видѣть эти тихія, но горячія слезы. Мужъ мой въ этомъ отношеніи потверже меня: "полноте плакать, мистеръ Дигби -- сказалъ онъ -- не унывайте: грѣшно! Не лучше ли написать что нибудь къ вашимъ друзьямъ.
   "-- Къ друзьямъ -- сказалъ джентльменъ, такимъ тихимъ, печальнымъ голосомъ -- у меня одинъ только другъ, и къ нему я скоро отойду! Мнѣ нельзя взять ее съ собой!" При этомъ словѣ онъ внезапно вспомнилъ о чемъ-то, велѣлъ подать свое платье и долго искалъ въ карманахъ чьего-то адреса, но не могъ найти его. По видимому, онъ былъ очень забывчивый джентльменъ, и руки у него были такія неловкія, что изъ нихъ все валилось. Послѣ этого онъ вздохнулъ. "Позвольте -- сказалъ онъ -- позвольте! я совсѣмъ забылъ, что у меня не было его адреса. Все равно: потрудитесь написать къ лорду Лес...." Онъ сказалъ что-то похожее на имя лорда Лестера, но никто изъ насъ не разслышалъ этого имени. Онъ не могъ кончить своихъ словъ, потому что сильно закашлялся, и хотя черезъ нѣсколько минутъ онъ успокоился, узнавалъ всѣхъ насъ и свою маленькую дочь, кротко улыбался намъ до послѣдней минуты, но говорить не могъ ни слова.
   -- Несчастный человѣкъ, сказалъ Леонардъ, утирая глаза.-- Но, вѣроятно, маленькая дѣвочка помнитъ имя, котораго не могъ кончить ея отецъ?
   -- О, нѣтъ. Она говоритъ, что, должно быть, отецъ ея хотѣлъ назвать джентльмена, съ которымъ они не задолго передъ тѣмъ встрѣтились въ Паркѣ,-- который былъ очень внимателенъ къ ея отцу и дѣйствительно назывался лордомъ; но что имени его она не помнитъ, потому что всего только разъ и видѣла его; отецъ же въ послѣднее время вообще очень мало говорилъ съ нею. По ея словамъ, мистеръ Дигби надѣялся отъискать добрыхъ друзей въ Скрюстоунѣ и потому вмѣстѣ съ ней отправился туда изъ Лондона. Она полагаетъ, однако, что старикъ обманулся въ своихъ ожиданіяхъ, потому что въ тотъ же день отправился вмѣстѣ съ ней обратно въ Лондонъ. На дорогѣ онъ захворалъ и -- умеръ. Постойте! что это такое? Я думаю, что она не можетъ услышать насъ. Мы говоримъ, кажется, очень тихо. Ея комната подлѣ вашей, сэръ. Мнѣ послышалось, какъ будто она плачетъ. Слышите?
   -- Ея комната подлѣ моей? Я ничего не слышу. Съ вашего позволенія, сударыня, передъ уходомъ отсюда, я поговорю съ ней. Скажите, пожалуста, осталось ли хоть сколько нибудь денегъ у ея отца?
   -- Какже, сэръ, осталось нѣсколько совереновъ. Изъ нихъ заплатили за похороны, но и затѣмъ осталось столько, что можно свезти маленькую дѣвочку въ Лондонъ. Мужъ мой человѣкъ равнодушный, сэръ, однако, и тотъ жалѣетъ бѣдную сиротку; а ужь про себя я не хочу и говорить.
   -- Позвольте мнѣ вашу руку, сударыня. Богъ наградитъ за это и васъ и вашего мужа.
   -- Благодарю васъ покорно, сэръ. Намъ говорилъ то же самое и докторъ Дозвеллъ, хотя и не такъ откровенно, какъ вы. "Не безпокойтесь о моемъ счетѣ -- говорилъ онъ -- только, пожалуста, въ другой разъ не поднимайте меня въ шесть часовъ утра, не узнавъ сначала людей, къ которымъ зовете." А надобно признаться, сэръ, я никогда не слышала, чтобы докторъ Дозвеллъ отказался отъ счета. Онъ говорилъ, что это была шутка другого доктора, который хотѣлъ подсмѣяться надъ нимъ.
   -- Какого же это другого доктора?
   -- Предобрѣйшаго джентльмена, сэръ. Онъ вышелъ изъ катеты вмѣстѣ съ мистеромъ Дигби, когда тотъ захворалъ, и пробылъ у больного до утра. Нашъ докторъ говоритъ, что его зовутъ Морганомъ, и что онъ живетъ въ Лондонѣ, и не то, чтобы докторъ, а называется какъ-то иначе -- какое то длинное, не англійское названіе. Отъѣзжая, онъ оставилъ для маленькой дѣвочки крошечные-прекрошечные шарики и велѣлъ ей дать, когда она будетъ слишкомъ много плакать; однакожь, они нисколько не помогли ей... да и согласитесь сами, могутъ ли помочь такіе пустяки?
   -- Крошечные шарики! о, теперь я понимаю: это былъ гомеопатъ. И вы говорите, что этотъ докторъ былъ очень вниматетеленъ къ нимъ и добръ; быть можетъ, не согласится ли онъ помочь ей. Писали ли вы къ нему?
   -- Да мы не знаемъ его адреса а вѣдь Лондонъ, вы сами знаете, большой городокъ.
   -- Я самъ иду въ Лондонъ и постараюсь отъискать этого человѣка.
   -- Ахъ. сэръ, вы очень добры, и ужь если ей нужно итти въ Лондонъ.... да и то сказать, что она станетъ дѣлать здѣсь? для тяжелой работы она не годится... такъ я бы желала, чтобъ она отправилась съ вами.
   -- Со мной! сказалъ изумленный Леонардъ: -- со мной! Почему же нѣтъ! я очень буду радъ.
   -- Я увѣрена, что она изъ хорошей фамиліи, сэръ. Еслибъ мы видѣли ея отца, такъ вы бы сказали, что это настоящій джентльменъ. Онъ умеръ такъ тихо и до послѣдней минуты такой былъ учтивый, какъ будто ему совѣстно было, что онъ безпокоитъ насъ: ужь можно сказать, что это былъ настоящій джентльменъ. Да вотъ хоть бы и про васъ сказать, сэръ: вы тоже не какой нибудь простой человѣкъ. Я умѣю отличать благородныхъ людей, сказала хозяйка дома, присѣдая: -- я знаю, что значитъ джентльменъ. Я служила ключницей въ лучшихъ фамиліяхъ здѣшняго округа, хотя не могу сказать, что служила въ Лондонѣ. А такъ какъ благородные люди знаютъ другъ друга, то я нисколько не сомнѣваюсь, что вы найдете ея родственниковъ.... Ахъ, Боже мой! опять за мной идутъ.
   При этомъ на крыльцѣ раздались призывные крики, и хозяйка поспѣшила уйти. Фермеры и погонщики начинали расходиться и дожидались расчета. Въ этотъ вечеръ Леонардъ больше уже не видѣлъ хозяйки дома. Раздалось послѣднее гип-гип... ура! Быть можетъ, это былъ заключительный тостъ за здоровье провинціальныхъ властей, и комната, находившаяся подъ комнатой Леонарда, огласилась громкимъ крикомъ. Мало но малу тишина смѣняла невнятные звуки внизу. Телѣги и кареты укатились, стукъ лошадиныхъ копытъ прекратился; слышенъ былъ только одинъ глухой стукъ отъ желѣзныхъ запоровъ и задвижекъ, невнятный шумъ нѣсколькихъ голосовъ въ нижнихъ комнатахъ да неровные шаги по лѣстницамъ, сопровождаемые икотой и глупымъ смѣхомъ -- признаки, по которымъ можно было заключить, что провожали на покой какого нибудь побѣжденнаго поклонника Бахуса.
   Наконецъ все замолкло, почти въ то самое время, когда на церковной башнѣ пробило одиннадцать.
   Между тѣмъ Леонардъ разсматривалъ свои рукописи. Первая изъ нихъ заключала проэктъ объ улучшеніи паровыхъ машинъ,-- проэктъ, зрѣло обдуманный, и которому начало было положено вмѣстѣ съ первыми познаніями о механикѣ, почерпнутыми изъ маленькихъ брошюрокъ, купленныхъ у странствующаго мѣдника. Онъ отложилъ его въ сторону. Чтобы вполнѣ разсмотрѣть этотъ проэктъ, требовалось особенное напряженіе разсудка -- усиленное напряженіе. Не такъ быстро пробѣжалъ онъ собраніе статей но различнымъ предметамъ. Нѣкоторыя изъ нихъ, по его мнѣнію, не заслуживали особеннаго вниманія, другія онъ считалъ довольно интересными и хорошо выполненными. Наконецъ Леонардъ остановился надъ собраніемъ стиховъ, написанныхъ лучшимъ его почеркомъ,-- стиховъ, написанныхъ подъ вліяпіемъ перваго вдохновенія, пробужденнаго въ душѣ его чтеніемъ грустныхъ воспоминаніи Норы. Эти стихи служили собраніемъ ощущеній его сердца и мечтаній, тои глубокой, никѣмъ неподмѣченной борьбы, которую юность, одаренная чувствительной и воспріимчивой душой, переноситъ при медленномъ, едва замѣтномъ переходѣ въ мужество, хотя рѣдко кто изъ юношей рѣшается передавать этотъ замѣчательный кризисъ. И эта первая, слабая, неопытная, неправильная борьба съ убѣгающими воздушными призраками, которые наполняютъ темныя палаты юношескаго ума, становилась съ каждымъ новымъ усиліемъ дѣйствительнѣе и могучѣе, такъ что призраки исчезали наконецъ или останавливались подъ обаяніемъ здраваго разсудка, теряли свою невещественность и принимали видимыя, доступныя для осязанія формы. Взглянувъ на это послѣднее свое усиліе, Леонардъ чувствовалъ, что наконецъ въ немъ все предвѣщало великаго поэта. Это было твореніе, хотя вполовину еще неконченное, но вышедшее изъ подъ твердой руки; оно уже не было похоже на тѣнь, дрожащую и принимающую уродливыя формы на зыблющейся поверхности водъ, на тѣнь, которая служитъ однимъ только тусклымъ отраженіемъ и подражаніемъ какого нибудь свѣтлаго ума: нѣтъ! это было твореніе оригинальное, созданіе творческаго ума, проникнутое дыханіемъ той жизни, отъ которой оно получило свое существованіе. Во время пребыванія Леопарда въ домѣ мистера Эвенеля, твореніе это остановилось и если получало легкое движеніе впередъ, то это случалось очень рѣдко, и то украдкой, по ночамъ. Въ эту минуту Леонардъ пробѣгалъ его свѣжимъ взоромъ и съ тѣмъ страннымъ, невиннымъ восхищеніемъ, вовсе непроистекающимъ изъ эгоистическаго чувства, понятнымъ однимъ только поэтамъ,-- восхищеніемъ, которое составляетъ для нихъ чистый, искренній восторгъ и часто служитъ имъ единственной наградой. И за тѣмъ, съ болѣе горячимъ и болѣе земнымъ біеніемъ сердца, онъ, на крыльяхъ послушной мечты, упосился въ великій городъ, гдѣ всѣ притоки славы встрѣчаются не для того, чтрбы изсякнуть и исчезнуть, но чтобы снова раздѣлиться и съ новыми силами, съ громкими названіями протекать по обширному пространству, называемому свѣтомъ.
   Леонардъ свернулъ свои бумаги и открылъ окно, что, по обыкновенію, дѣлалъ онъ передъ отправленіемъ ко сну. Надобно замѣтить, что Леонардъ имѣлъ привычку смотрѣть на небо во время молитвы. Его душа, по видимому, покидала на время свою земную оболочку, витала по воздуху, съ быстротою молніи уносилась въ предѣлы недосягаемыхъ міровъ -- къ престолу Предвѣчнаго,-- между тѣмъ какъ дыханіе его смѣшивалось съ дыханіемъ вѣтра, и его взоры останавливались на звѣздахъ, миріадами разсѣянныхъ по темно голубому небу.
   Такъ точно и теперь молился одинокій юноша; и, намѣреваясь, по окончаніи молитвы, закрыть окно, онъ ясно услышалъ вблизи тихое рыданіе. Леонардъ остановился притаилъ дыханіе, потомъ выглянулъ изъ окна; ближайшее къ нему окно было также открыто. Кто-то смотрѣлъ изъ него и, быть можетъ, подобно ему, также молился. Еще внимательнѣе онъ началъ вслушиваться, и до него долетѣли нѣжныя, тихія слова:
   -- Батюшка! батюшка!... теперь все тихо здѣсь!... Слышишь ли ты меня въ эту минуту?
   Леонардъ отперъ свою дверь и тихо приблизился къ двери, ведущей въ сосѣднюю комнату: его первымъ и весьма натуральнымъ побужденіемъ было -- войти туда и принести съ собой утѣшеніе. Но едва только рука его коснулась ручки замка, какъ онъ быстро отдернулъ ее. Хотя ребенокъ и находился подъ вліяніемъ глубокой горести, но тѣмъ священнѣе должна быть скорбь его, въ его беззащитномъ положеніи. Что-то особенное -- въ своемъ юношескомъ невѣдѣніи, онъ не зналъ, что именно -- удаляло его отъ порога. Переступить черезъ него въ эту минуту казалось ему преступленіемъ. Поэтому онъ воротился въ свою комнату; въ теченіе нѣсколькихъ часовъ рыданія все еще долетали до его слуха, наконецъ замолкли, и безпечная юность покорилась могущественному обаянію сна.
   На другое утро, услышавъ движеніе въ сосѣдней комнатѣ, Леонардъ тихо постучался въ дверь. Отвѣта не было; но Леонардъ рѣшился войти. Вчерашняя печальная незнакомка сидѣла на стулѣ по срединѣ комнаты; ея руки свисли на колѣни, ея взоры безъ всякаго выраженія устремлены были на полъ. Леонардъ подошелъ къ ней и началъ говорить.
   Гэленъ находилась въ сильномъ уныніи и оставалась безмолвною. Ея слезы, по видимому, изсякли; и прошло нѣсколько минутъ прежде, чѣмъ она замѣтила присутствіе Леонарда. Наконецъ онъ успѣлъ обратить на себя ея вниманіе, и первыми признаками этого успѣха были движеніе ея губъ и выступившія на глазахъ крупныя слезы.
   Мало по малу онъ вкрался наконецъ въ ея довѣрчивость: печальная исторія была разсказана. Кромѣ горькаго одиночества сироты, Леонардъ всего болѣе былъ тронутъ тѣмъ, что она, по видимому, не понимала, не чувствовала своего беззащитнаго положенія. Она оплакивала человѣка, котораго нянчила, лелѣяла, наблюдала за каждымъ шагомъ котораго; для покойнаго отца своего она скорѣе была защитница, чѣмъ слабое созданіе, требующее защиты. Касательно друзей и будущихъ видовъ Леонардъ не узналъ отъ нея болѣе того, что было разсказано хозяйкой дома; впрочемъ, она позволила ему пересмотрѣть нѣкоторыя вещи, оставшіяся послѣ отца. Между ними находилось множество очищенныхъ векселей на имя капитана Дигби, старые, пожелтѣвшіе отъ времени лоскутки нотъ для флейты, выписки ролей изъ тетради суфлёра, комическія роли изъ водевилей, въ которыхъ герои такъ благородно обнаруживаютъ презрѣніе къ деньгамъ; вмѣстѣ съ этими бумагами находилось нѣсколько билетовъ на заложенныя вещи и два-три письма, не сложенныя гладко, но измятыя и скомканныя, какъ будто они вложены были туда дряхлыми, слабыми руками, дрожавшими отъ сильнаго негодованія. Въ надеждѣ, что эти письма наведутъ его на слѣды родственниковъ сироты, Леонардъ попросилъ позволенія прочитать ихъ. Гэленъ согласилась молча, однимъ лишь наклоненіемъ головы. Оказалось, что письма эти были не иное что, какъ коротенькіе, холодные отвѣты, по видимому, дальнихъ родственниковъ илй прежнихъ друзей, къ которымъ покойный обращался о предоставленіи ему какого нибудь занятія. Содержаніе этихъ писемъ и тонъ, въ которомъ они были написаны, произвели въ душѣ Леонарда уныніе. Ни одинъ изъ документовъ, оставленныхъ мистеромъ Дигби, не сообщалъ никакихъ свѣдѣній о родственныхъ или дружескихъ связяхъ покойнаго. Леонарду оставалось только пробудить въ памяти Гэленъ имя нобльмена, которое было произнесено ея отцомъ въ послѣднія минуты его жизни; но и тутъ оказалась неудача. Надобно замѣтить, что лордъ л'Эстренджъ, предлагая мистеру Дигби принять отъ него небольшую сумму денегъ и, впослѣдствіи, обращаться къ нему въ домъ мистера Эджертона, по весьма естественной деликатности, удалилъ отъ себя невинную дочь стараго воина, съ тѣмъ, чтобы она не имѣла даже и малѣйшаго подозрѣнія насчетъ милостыни, поданной ея отцу. Кромѣ того Гэленъ говорила правду, что мистеръ Дигби въ послѣднее время не говорилъ ни слова о своихъ дѣлахъ. Быть можетъ, она и разслышала имя лорда, произнесенное отцомъ передъ самой кончиной, но не считала за нужное сохранить его въ памяти, Все, что она могла сообщить Леонарду, заключалось въ томъ, что, при встрѣчѣ, она узнала бы этого джентльмена и его прекрасную собаку. Замѣтивъ, что дитя совершенно успокоилось, Леонардъ собрался оставить комнату, съ тѣмъ, чтобы переговорить съ хозяйкой дома; но едва только сдѣлалъ онъ первое движеніе, какъ Гэленъ встала и тихо взяла его за руку. Она не сказала ни слова: ея движеніе краснорѣчиво говорило за нее.
   -- Сирота, сказалъ Леонардъ, наклоняясь надъ ней и цалуя ее въ щоку: -- согласишься ли ты итти со мной?... У насъ обоихъ одинъ отецъ. Онъ будетъ руководить вами на землѣ. Я такой же сирота, какъ и ты: у меня тоже нѣтъ отца
   Гэленъ устремила на Леонарда свои взоры, долго глядѣла на него и потомъ довѣрчиво склонила голову на сильное плечо ноши.
  

ГЛАВА XLVII.

   Въ тотъ же день, около полудня, Леонардъ и Гэленъ находились на дорогѣ въ Лондонъ. Содержатель гостинницы долю колебался отдать Гэленъ на попеченіе юноши; но Леонардъ, въ своемъ счастливомъ невѣдѣніи, съ такою самоувѣренностію доказывалъ, что непремѣнно отъищетъ этого лорда, и если нѣтъ, то доставитъ несчастной сиротѣ и пріютъ и защиту,-- съ такою гордостію и, вмѣстѣ съ тѣмъ, съ такимъ чистосердечіемъ говорилъ онъ о своихъ блестящихъ надеждахъ, которымъ суждено осуществиться въ столицѣ,-- что будь онъ самый хитрый обманщикъ, то лучше этого и тогда не удалось бы ему убѣдить деревенскаго трактирщика. Между тѣмъ хозяйка дома все еще лелѣяла обманчивую мечту, что всѣ джентльмены должны узнавать другъ друга по одному только взгляду, какъ это ведется въ провинціяхъ, такъ что трактирщикъ, сообразивъ всѣ обстоятельства дѣла, убѣдился наконецъ, что молодой человѣкъ хотя и отправлялся въ Лондонъ пѣшкомъ, но зато онъ такъ респектабельно одѣтъ, говоритъ такимъ увѣреннымъ тономъ и такъ охотно принимаетъ на себя довольно тяжелую обязанность заботиться о сиротѣ,-- обязанность, отъ которой онъ самъ не зналъ, какъ бы отдѣлаться,-- что, вѣроятно, онъ имѣетъ друзей въ столицѣ постарше его и поумнѣе, которые непремѣнно найдутъ средства пристроить сироту.
   Да и то сказать: что бы сталъ съ ней дѣлать трактирщикъ? Она связывала его по рукамъ и ногамъ. Гораздо лучше согласиться на это добровольное отсутствіе ея, чѣмъ пересылать ее отъ одного прихода къ другому и, наконецъ, безъ всякой защиты оставить ее на улицахъ Лоудона. Съ другой стороны, и сама Гэленъ въ первый разъ улыбнулась, когда спрашивали ея желанія, и она снова взяла Леонарда за руку. Короче сказать, дѣло было рѣшено по желанію молодыхъ людей.
   Гэленъ собрала небольшой узелокъ изъ вещей, которыя она всего болѣе цѣнила или считала необходимыми. Леопардъ, уложивъ ихъ въ свой чемоданчикъ, не чувствовалъ въ немъ прибавочной тяжести. Остальной багажъ поручено доставить въ Лондонъ, по первому письму Леонарда, присылкою котораго онъ обѣщалъ не замедлить.
   На предстоящую дорогу въ Лондонъ требовалось нѣсколько дней. Въ теченіе этого времени Леонардъ и Гэленъ успѣли сблизиться, такъ что еще къ концу второго дня они уже называли другъ друга братомъ и сестрой. Леонардъ, къ особенному своему удовольствію, замѣтилъ, что, вмѣстѣ съ движеніемъ и перемѣною сцены, глубокая горесть Гэленъ, подъ вліяніемъ новыхъ впечатлѣній, уступала мѣсто тихой грусти. Леонардъ замѣтилъ въ ней проницательный умъ и, не по лѣтамъ, быстроту соображеній. Бѣдное дитя! эти способности развиты были въ ней необходимостью! Въ свою очередь, и Гэленъ очень хорошо понимала Леопарда въ ею утѣшеніяхъ, въ половину поэтическихъ, въ половину религіозныхъ. Внимательно и съ участіемъ выслушала она его личную исторію -- его одинокую борьбу въ стремленіи къ познаніямъ; она и это понимала въ немъ. Но когда Леонардъ увлекался своимъ энтузіазмомъ, своими свѣтлыми надеждами, своею увѣренностью въ блестящую участь, которая ожидала его, Гэленъ спокойно и печально качала своей маленькой головкой. Неужели она и это понимала?-- Увы! она понимала, быть можетъ, слишкомъ хорошо. Она гораздо болѣе его знала все, что касалось дѣйствительной жизни. Но, несмотря на то, Леонардъ и Гэленъ какъ нельзя болѣе были счастливы. Скучная дорога къ грознымъ Ѳермопиламъ казалась для нихъ цвѣтущей Аркадіей.
   -- Будемъ ли мы также счастливы, когда сдѣлаемся людьми великими? говорилъ Леонардъ, въ простотѣ души своей.
   Гэленъ вздохнула и снова покачала своей умной маленькой головкой.
   Наконецъ мечтатели наши приблизились къ Лондону на нѣсколько миль. Но Леонардъ не хотѣлъ войти въ столицу утомленнымъ, изнемогающимъ отъ усталости, какъ скиталецъ, ищущій пріюта,-- онъ хотѣлъ казаться свѣжимъ и ликующимъ, какъ входитъ побѣдитель, чтобы принять во владѣніе завоеванный городъ и несмѣтныя богатства. Вслѣдствіе этого, наканунѣ дня, въ который должно было совершиться торжественное вшествіе, они остановились, рано вечеромъ, около шести миль отъ столицы, въ ближайшемъ сосѣдствѣ съ небольшимъ мѣстечкомъ Илингъ. Войдя на постоялый дворъ, они не чувствовали ни малѣйшей усталости. Погода была необыкновенно пріятная. Воздухъ, проникнутый запахомъ полевыхъ цвѣтовъ, былъ недвиженъ; чистое, ясное небо было прозрачно; зеленѣющая окрестность какъ будто дремала. Это былъ одинъ изъ тѣхъ настоящихъ лѣтнихъ дней Англіи, которыхъ едва ли можно насчитать до шести въ теченіе года,-- дней, о которыхъ остались у насъ неясныя воспоминанія съ тѣхъ поръ, когда, расположившись подъ тѣнію столѣтняго дуба и любуясь оленями въ Арденскихъ долинахъ, мы созерцали плѣнительныя картины природы, представленныя намъ въ романахъ Вальтеръ-Скотта или въ поэмахъ Спенсера. Послѣ непродолжительнаго отдыха на постояломъ дворѣ, путешественники вышли, не для окончанія своей дороги, но для прогулки. Солнце приближалось къ горизонту; вечерняя прохлада замѣняла тяжелый зной. Проходя по полянамъ, нѣкогда принадлежавшимъ герцогу кентскому, и останавливаясь изрѣдка полюбоваться кустарниками и лугами этого прекраснаго имѣнія, представлявшимися взору ихъ за рѣшотчатой оградой, они очутились наконецъ на берегу небольшой рѣчки, называемой Брента. Въ этотъ день Гэленъ была печальнѣе обыкновеннаго,-- быть можетъ, потому, что съ приближеніемъ къ Лондону воспоминанія объ отцѣ становились живѣе, а можетъ быть, вслѣдствіе ея ранняго познанія жизни или предчувствій о томъ, что впереди ожидали ихъ не радости, а тяжелыя испытанія. Напротивъ того, Леонардъ какъ нельзя болѣе былъ доволенъ; онъ занимался въ тотъ день исключительно самимъ собою: печаль его подруги не имѣла на него никакого вліянія. Онъ былъ весь проникнутъ сознаніемъ своею бытія; онъ уже успѣлъ вдохнуть изъ атмосферы ту лихорадку, которая исключительно принадлежитъ шумнымъ столицамъ.
   -- Присядь здѣсь, сестра, сказалъ онъ, повелительнымъ тономъ, бросаясь подъ тѣнь густого дерева, нависшаго надъ извивающимся источникомъ: -- присядь и поговоримъ о чёмъ-нибудь.
   Вмѣстѣ съ этимъ онъ снялъ свою шляпу, откинулъ назадъ волнистыя кудри, плеснулъ на лицо нѣсколько пригоршней воды изъ холоднаго ручья, который крутился около обнаженныхъ корней дерева, сѣтью выступавшихъ изъ берега и исчезавшихъ въ водѣ.
   Гэленъ спокойно повиновалась ему и сѣла подлѣ него.
   -- Такъ ты говоришь, что Лондонъ великъ? и даже очень великъ? сказалъ Леонардъ, бросая на Гэленъ вопросительный взглядъ.
   -- Очень великъ, отвѣчала Гэленъ, безпечно срывая ближайшіе къ ней полевые цвѣтки и бросая ихъ въ рѣчку.-- Взгляни, какъ быстро уносятся эти цвѣтки! Вотъ уже ихъ и нѣтъ: они погибли навсегда. Лондонъ, въ отношеніи къ намъ, то же самое, что эта рѣка къ брошеннымъ цвѣтамъ -- огромный въ своихъ размѣрахъ, сильный... жестокій! прибавила Гэленъ, послѣ минутнаго молчанія.
   -- Жестокій!... Да, можетъ быть, онъ былъ жестокимъ прежде и только для тебя; но теперь!... теперь я буду заботиться о тебѣ!
   И на лицѣ Леонарда показалась самодовольная, торжественная улыбка. Надобно замѣтить, что Леонардъ удивительно измѣнился съ тѣхъ поръ, какъ оставилъ своего дядю: онъ сдѣлался въ одно и то же время и моложе и старѣе. Сознаніе своего достоинства, своего генія дѣлаетъ насъ и старѣе и умнѣе въ отношеніи къ міру, къ которому геній паритъ, моложе и слѣпѣе -- къ міру, который онъ покидаетъ.
   -- Неужели же въ этомъ городѣ, по крайней мѣрѣ хоть въ его наружности, ничего нѣтъ хорошаго?
   -- Сколько я знаю его, такъ это самый безобразный городъ, отвѣчала Гэленъ, съ горячностію.
   -- Но, вѣроятно, въ немъ есть части, которыя лучше, красивѣе другихъ? Ты сама говорила, что тамъ есть парки: почему бы, напримѣръ, не нанять намъ квартиры вблизи этихъ парковъ, чтобы любоваться зелеными деревьями?
   -- Конечно, это было бы очень мило, отвѣчала Гэленъ, необыкновенно живо и радостно:-- но.... и при этомъ она печально покачала головкой:-- для насъ тутъ не можетъ быть квартиры: мы должны поселиться гдѣ нибудь внутри мрачнаго двора или въ глухомъ переулкѣ.
   -- Это почему?
   -- Почему? повторила Гэленъ и подняла кверху кошелекъ.
   -- Вѣчно этотъ ужасный кошелекъ! Развѣ мы не затѣмъ идемъ въ Лондонъ, чтобы наполнить его? Кажется, я разсказывалъ тебѣ маленькую исторію о фортунѣ? Впрочемъ, шутки въ сторону! первымъ дѣломъ намъ нужно отправиться въ тѣ части Лондона, гдѣ вы жили въ послѣднее время, и узнать все, что только возможно; послѣ завтра я увижусь съ докторомъ Морганомъ, отъищу лорда....
   На томныхъ глазахъ Гэленъ выступили слезы.
   -- Леонардъ, неужели ты скоро оставишь меня?
   -- При тебѣ я былъ такъ счастливъ! Казалось, я тосковалъ о тебѣ цѣлую жизнь, и наконецъ ты явилась. У меня не было ни брата, ни сестры,-- словомъ сказать, ни души однихъ со мной лѣтъ, кого бы могъ а полюбить, никого, кромѣ...
   -- Кромѣ молоденькой лэди, о которой ты сказывалъ, подхватила Гэленъ, повертывая въ сторону свое личико: дѣти всегда бываютъ очень ревнивы.
   -- Да, я любилъ ее, люблю и теперь. Но это чувство совсѣмъ не похоже на то, которое я испытываю теперь, сказалъ Леонардъ, раскраснѣвшись.-- Я никогда не могъ говорить съ ней такъ откровенно, какъ съ тобой. Тебѣ я открываю мою душу: ты, Гэленъ, моя маленькая муза. Я сообщаю тебѣ всѣ чувства мои, всѣ мои фантазіи такъ непринужденно, какъ будто пишу въ это время стихи.
   При этихъ словахъ, послышались чьи-то шаги, и на свѣтлую поверхность ручья упала тѣнь человѣка. На самой окраинѣ берега показался запоздалый рыболовъ: съ величайшей досадой онъ тащилъ по водѣ свою удочку, какъ будто стараясь поддѣть на крючокъ дремлющую рыбку, прежде чѣмъ она окончательно расположится на ночной покой. Углубленный въ свое занятіе и вовсе не замѣчая молодыхъ людей подъ деревомъ, рыболовъ остановился чрезвычайно близко отъ нихъ.
   -- Проклятый окунь! сказалъ онъ, весьма громко.
   -- Осторожнѣй, сэръ! вскричалъ Леонардъ: -- потому что рыбакъ, сдѣлавъ шагъ назадъ, чуть-чуть не наступилъ на Гэленъ.
   Рыболовъ повернулся.
   -- Что это значитъ? Тс! Вы испугали моего окуня. Пожалуете, молчите.
   Гэленъ тихонько отодвинулась. Леонардъ оставался неподвиженъ. Онъ вспомнилъ Джакеймо и почувствовалъ къ рыболову состраданіе.
   -- Удивительный этотъ окунь,-- право, удивительный! ворчалъ про себя незнакомецъ.-- У него удивительное счастіе! Вѣрно, этотъ негодный окунь родился съ серебряной ложечкой во рту! Мнѣ никогда не поймать его,-- рѣшительно никогда! А! вотъ онъ, постой, постой! нѣтъ! трава. Кончено, не хочу больше ловить.
   Вмѣстѣ съ этимъ онъ выдернулъ лёсу и съ замѣтной досадой началъ разбирать свою уду. Занимаясь этимъ свободно, онъ обернулся къ Леонарду.
   -- Гм! такъ вотъ какъ! а хорошо ли вы знакомы съ этой рѣчкой, сэръ?
   -- Нѣтъ, отвѣчалъ Леонардъ.-- Я въ первый разъ ее вижу.
   -- Въ такомъ случаѣ, примите мой совѣтъ, сказалъ рыболовъ, торжественнымъ тономъ: -- никогда не поддавайтесь чарующимъ прелестямъ этой рѣчки. Въ отношеніи къ ней я настоящій мученикъ: она Далила моего существованія.
   -- Далила! вы говорите, Далила! возразилъ Леонардъ, весьма заинтересованный: ему показалось, что въ послѣднихъ словахъ незнакомца заключалась поэтическая мысль.
   -- Да, милостивый государь, я сказалъ: Далила. Выслушайте меня, молодой человѣкъ; пусть примѣръ мой послужитъ вамъ предостереженіемъ. Вотъ какъ разъ въ ваши лѣта, я впервые пришелъ на эту рѣчку удить. Въ этотъ роковой день, около трехъ часовъ пополудни, я поймалъ рыбу, и преогромную -- вѣсомъ по крайней мѣрѣ фунта полтора.... повѣрите ли, сэръ? вотъ какой длины (и рыбакъ приложилъ палецъ къ сгибу локтя). Когда я вытянулъ ее на берегъ, почти къ самому тому мѣсту, гдѣ вы сидите теперь, вотъ на самый этотъ откосъ, вдругъ лёса моя лопнула, и этотъ демонъ, а не рыба, сдѣлалъ прыжокъ, другой, забрался вотъ въ эти коренья, еще сдѣлалъ прыжокъ и юркнулъ въ воду, и съ крючкомъ и съ остаткомъ лёсы. Ну ужь, признаюсь вамъ, этакой рыбины я никогда не видывалъ. Попадались мнѣ на Темзѣ и миноги, ипискари, и плотва; но такой рыбы -- такого окуня, съ распущенными перьями, какъ парусъ на военномъ кораблѣ,-- такого чудовищнаго окуня, словомъ сказать, кита-окуня, никогда, никогда не вытаскивалъ! До той поры я не смѣлъ подозрѣвать, чтобы въ нашихъ маленькихъ рѣчкахъ скрывались такіе левіоѳаны. Я не могъ спать цѣлую ночь, на другой день рано пришелъ на это мѣсто и, какъ бы вы думали, снова поймалъ того же окуня. На этотъ разъ я вытащилъ его изъ воды,-- и, можете вообразить, онъ опять ушелъ; только какъ онъ ушелъ, если бы вы знали! вздумалъ оставить лѣвый глазъ на крючкѣ... а? какъ вамъ это покажется? Голы, долгіе годы, прошли съ тѣхъ поръ; по никогда, никогда не забуду; агоніи той минуты....
   -- Агоніи, которую испытывалъ окунь?
   -- Окунь! вы думаете, что онъ испытывалъ агонію! Онъ наслаждался ею: а я.... нѣтъ! не найти словъ выразить мое мученіе... Я взглянулъ на окуневый глазъ, а глазъ этотъ смотрѣлъ на меня такъ лукаво, съ такой злобной радостью, какъ будто онъ смѣялся мнѣ прямо въ лицо. Ничего -- самъ себѣ думаю -- я слышалъ, что нѣтъ лучше приманки для окуня, какъ окуневый глазъ. Вотъ, знаете, я и насадилъ этотъ глазъ на крючокъ и тихонько забросилъ удочку. Вода на этотъ разъ была необыкновенно прозрачна; и черезъ двѣ минуты я увидѣлъ, какъ окунь началъ подходить. Онъ приблизился къ крючку: узналъ свой глазъ, замахалъ хвостомъ, сдѣлалъ прыжокъ и какъ живой человѣкъ, увѣряю васъ, унесъ свой глазъ, не коснувшись крючка. Я видѣлъ потомъ, какъ онъ остановился, вонъ подлѣ той водяной лиліи, переваривать свою добычу. Злобный демонъ! Съ тѣхъ поръ семь разъ въ теченіе разнообразной и полной событіями жизни ловилъ я этого окуня, и семь разъ этотъ окунь срывался.
   -- Не можетъ быть, чтобъ это былъ тотъ же самый окунь, замѣтилъ Леоцардъ, крайне изумленный. Окунь очень нѣжная рыба: проглотить крючокъ, лишиться глаза! да этого никакой окунь не перенесетъ, какъ бы онъ ни былъ великъ.
   -- Да, это хоть кому такъ покажется сверхъестественнымъ, сказалъ рыболовъ, съ замѣтнымъ страхомъ.-- Но смѣю увѣрить васъ, сэръ, что это именно былъ одинъ и тотъ же окунь, потому что во всей это рѣчкѣ не найдешь кромѣ его ни единаго окуня! Въ теченіе многихъ лѣтъ, что я удилъ здѣсь, мнѣ не попадалось другого окуня; и, кромѣ того, этого одинокаго обитателя влажной стихіи я узнаю съ перваго взгляда и помню его гораздо лучше, чѣмъ моего покойнаго родителя. Каждый разъ, что я вытаскивалъ его изъ воды, его профиль всегда обращался ко мнѣ, и я съ ужасомъ усматривалъ, что у него былъ только одинъ глазъ! Этотъ окунь, въ моихъ глазахъ, какой-то загадочный, демонскій феноменъ! Онъ послужилъ гибелью моимъ видамъ на блестящую будущность. Мнѣ предлагали прекрасное мѣсто въ Ямайкѣ, и я не могъ отправиться туда, оставивъ этого окуня торжествовать. Впослѣдствіи я бы могъ получить назначеніе въ Индію, но мнѣ не хотѣлось, чтобы Океанъ раздѣлялъ меня и этого окуня. Такимъ образомъ, я влачилъ дни мои въ этой пагубной столицѣ моего отечества. Разъ въ недѣлю, начиная съ февраля и кончая ноябремъ, я постоянно являлся сюда. Праведное небо! еслибъ только могъ я поймать этого окуня, то цѣль моего существованія была бы достигнута.
   Леонардъ съ любопытствомъ осматривалъ рыболова, въ то время, какъ послѣдній такъ печально заключилъ свою исповѣдь. Прекрасный оборотъ періодовъ разскащика вовсе не согласовался съ его костюмомъ. Платье его было замѣтно поношено, а въ нѣкоторыхъ мѣстахъ проглядывали лохмотья, но лохмотья, ни сколько неунижающіе достоинства оратора. Тонкіе и нѣсколько обращенные кверху углы губъ обнаруживали въ немъ юморъ; его руки хотя и не были совершенно чисты -- впрочемъ, при его занятіи, невозможно быть слишкомъ взыскательнымъ -- все же можно было заключить, что онѣ не знали черной работы. Его лицо было блѣдное и одутловатое, но кончикъ носа отличался краснотой. Казалось, что влажная стихія не такъ коротко была знакома ему, какъ его Далилѣ-окуню.
   -- Такова наша жизнь! снова началъ рыболовъ, собравъ всѣ свои орудія въ парусинный чехолъ.-- Еслибъ человѣкъ зналъ, что значитъ удить рыбу въ теченіе всей своей жизни въ маленькой рѣчкѣ, гдѣ всего на всего одинъ только окунь! девять разъ въ теченіе всей жизни подхватывать этого окуня на крючокъ -- и девять разъ видѣть, какъ онъ съ крючка ныряетъ въ воду,-- еслибъ человѣкъ зналъ, что значитъ подобная охота, тогда.... тогда --
   При этомъ рыболовъ обернулся и пристально взглянулъ въ лицо Леонарда.
   -- Тогда, молодой мой сэръ, человѣкъ узналъ бы весьма легко, что такое жизнь человѣческая въ отношеніи къ пустому тщеславію.... Добрый вечеръ, молодой человѣкъ!
   И онъ удалился, затаптывая по дорогѣ маргаритки и незабудки.
   Гэленъ внимательнымъ взоромъ провожала его.
   -- Какой странный человѣкъ! сказалъ Леонардъ, засмѣявшись.
   -- Мнѣ кажется, что онъ очень умный человѣкъ, возразила Гэленъ.
   И она еще ближе придвинулась къ Леонарду, взяла его руку въ свои обѣ руки, какъ будто она чувствовала, что онъ уже нуждался въ утѣшеніи: его лёса порвалась, и окунь пропалъ!
  

ГЛАВА XLVII.

   На другой день, около полудня, сквозь мрачную, густую, удушливую атмосферу, путешественникамъ началъ показываться Лондонъ. Нельзя при этомъ случаѣ употребить выраженіе, что Лондонъ поразилъ ихъ взоры: нѣтъ! онъ показывался имъ по частичкамъ, по мѣрѣ того, какъ они приближались къ нему, по самой плѣнительной дорогѣ, сначала мимо великолѣпныхъ садовъ Кенингтона, потомъ по окраинѣ Гайдъ-Парка и такъ далѣе до Кумберландскихъ воротъ.
   Открывающійся Лондонъ не поражалъ Леонарда. Вблизи Эджверской дороги, Гэленъ взяла своего новаго брата за руку и сдѣлалась его провожатой. Она въ подробности знала эти окрестности и безъ всякаго затрудненія могла отъискать квартиру, когда-то занимаемую ея отцомъ, гдѣ они, за весьма сходную цѣну, могли бы пріютиться.
   Въ это время небо, пасмурное и подернутое тучами съ самого утра, обратилось, по видимому, въ одну массу чернаго облака и разразилось вскорѣ проливнымъ дождемъ. Леонардъ и Гэленъ укрылись подъ закрытыми стойлами, въ улицѣ, примыкавшей къ Эджверской дорогѣ. Этотъ пріютъ сдѣлался общимъ и въ нѣсколько секундъ былъ наполненъ народомъ. Молодые путники, въ сторонѣ отъ прочихъ, прислонились къ стѣнѣ, Леонардъ одной рукой обнималъ станъ Гэленъ и прикрывалъ ее отъ дождя, заносимаго въ стойла сильными порывами вѣтра. Внезапно молодой джентльменъ, прекрасной наружности и лучше одѣтый, чѣмъ другіе, вошелъ подъ навѣсъ, не торопясь, но медленно и гордой поступью, какъ будто онъ считалъ неприличнымъ взбѣжать въ это прикрытіе, хотя въ душѣ радовался ему. Надменнымъ взоромъ окинулъ онъ столпившуюся группу, прошелъ по самой серединѣ ея, остановился вблизи Леонарда, снялъ шляпу и стряхнулъ съ полей ея капли дождя. Открытая такимъ образомъ голова обнаруживала всѣ черты его лица, и деревенскій юноша съ перваго взгляда узналъ своего торжествующаго побѣдителя на Гэзельденскомъ лугу.
   Рандаль Лесли замѣтно измѣнился. Его смуглыя щоки были такъ же сухи, какъ и въ дѣтскіе годы, и даже еще болѣе впали, вслѣдствіе усиленныхъ занятій и ночныхъ бдѣній; но его лицо было въ то же время пріятно и мужественно. Въ большихъ глазахъ его отражался спокойный, сосредоточенный свѣтъ, подобный тому, который усматривается въ глазахъ человѣка, сдѣлавшаго привычку устремлять всѣ свои мысли на одинъ предметъ. Онъ казался старѣе прежняго. Одѣтъ онъ былъ просто, въ черное платье -- цвѣтъ, который, какъ нельзя болѣе шелъ къ нему. Вообще, вся наружность его, вся фигура хотя и не бросались въ глаза, но были замѣчательны. Для обыкновеннаго взгляда онъ казался джентльменомъ, для болѣе наблюдательнаго -- студентомъ.
   Но вдругъ въ толпѣ дѣлается страшная суматоха, народъ то давитъ другъ друга, то разсыпается въ стороны, стремится къ противоположному концу сарая и останавливается у глухой стѣны. Подъ навѣсъ примчала лошадь. Наѣздникъ, молодой человѣкъ прекрасной наружности, одѣтъ былъ съ той особенной изъисканностью, которую мы, обыкновенно, называемъ дэндизмомъ.
   -- Ради Бога, не безпокойтесь! вскричалъ онъ, весьма простодушно: -- моя лошадь смирная. Прошу у васъ тысячу извиненій.
   Наѣздникъ погладилъ свою лошадь, которая, какъ статуя, стояла въ самомъ центрѣ сарая.
   Группы успокоились; Рандаль подошелъ къ наѣзднику.
   -- Франкъ Гэзельденъ!
   -- Ахъ! неужели я вижу Рандаля Лесли!
   Франкъ въ одинъ моментъ спрыгнулъ съ лошади и передалъ уздечку долговязому мастеровому, съ огромнымъ узломъ подъ мышкой.
   -- Какъ радъ я видѣть тебя, дорогой мой товарищъ! Какое счастье, что я завернулъ сюда, хотя скрываться отъ дождя вовсе не въ моемъ характерѣ.-- Ну что, Рандаль, живешь въ городѣ?
   -- Да, въ домѣ твоего дяди, мистера Эджертона. Ты знаешь, вѣдь я оставилъ университетъ.
   -- Совсѣмъ?
   -- Совсѣмъ.
   -- Однако, ты не получилъ еще степени. Мы, итонцы, убѣждены были, что ты не остановишься на этомъ. Если бы ты зналъ, какъ восхищались мы твоей славой: вѣдь всѣ призы достались тебѣ.
   -- Не всѣ, но большая часть изъ нихъ,-- это правда. Мистеръ Эджертонъ предоставилъ на мой выборъ: оставаться въ университетѣ до полученія степени или немедленно вступить въ Министерство Иностранныхъ Дѣлъ. Я выбралъ послѣднее. Согласись, къ чему служатъ всѣ эти академическія почести, если только не къ одному вступленію въ свѣтъ? Вступить теперь, по моему мнѣнію, значитъ сократить длинную дорогу.
   -- Да, да, мнѣ помнится, ты всегда былъ честолюбивъ, и я увѣренъ, ты сдѣлаешь большіе успѣхи на новомъ поприщѣ; ты выйдешь современемъ замѣчательнымъ человѣкомъ.
   -- Быть можетъ, быть можетъ; стоитъ только потрудиться. Знаніе есть сила.
   Леонардъ вздрогнулъ.
   -- Какого рода твои планы? началъ въ свою очередь Рандаль, съ любопытствомъ осматривая школьнаго товарища.-- Я помню, ты никогда не имѣлъ расположенія къ Оксфордскому университету, и не такъ давно еще слышалъ, что ты хочешь поступить въ военную службу.
   -- Я уже въ гвардіи, сказалъ Франкъ, стараясь при этомъ признаніи не обнаружить своего ребяческаго тщеславія.-- Отецъ мой поворчалъ немного: ему сильно хотѣлось, чтобы я поселился въ деревнѣ и занялся сельскимъ хозяйствомъ. Но для этого впереди еще есть много времени,-- не такъ ли? Клянусь Юпитеромъ, Рандаль, а лондонскую жизнь невозможно промѣнять на деревенскую!... Гдѣ ты проводишь вечеръ сегодня? не поѣдешь ли на балъ въ Собраніе?
   -- Нѣтъ. Середа -- это праздникъ въ Парламентѣ. Сегодня большой парламентскій обѣдъ у мистера Эджертона. Ты знаешь, что онъ недавно сдѣланъ членомъ Государственнаго Совѣта. Впрочемъ, можетъ быть, для тебя это новость, потому что ты такъ рѣдко навѣщаешь своего дядю.
   -- Наши общества совершенно различны, сказалъ молодой джентльменъ, такимъ тономъ, которому позавидовалъ бы самый отъявленный дэнди.-- Всѣ эти парламентскіе члены чрезвычайно какъ скучны.... Однако, дождь пересталъ.... Не знаю, пріятно ли будетъ моему отцу, если я заѣду къ нему на Гросвеноръ-Сквэръ. Сдѣлай милость, Рандаль, пріѣзжай ко мнѣ; чтобъ не забыть, такъ потрудись взять эту карточку. Да смотри, Рандаль, ты долженъ обѣдать у насъ за общимъ столомъ. Ты увидишь, какіе чудные товарищи въ нашемъ полку. Какой же день ты думаешь назначить?
   -- На дняхъ я побываю у тебя и скажу... Какъ ты находишь службу въ гвардіи, не дорога ли она по твоему состоянію? Мнѣ помнится, ты часто жаловался на своего отца, за то, что онъ сердился, когда ты просилъ высылать тебѣ карманныхъ денегъ больше того, что высылалось. Я еще не забылъ твоихъ горькихъ слезъ, когда мистеръ Гэзельденъ, приславъ тебѣ пять фунтовъ, напомнилъ, что онъ еще не сдѣлалъ тебя наслѣдникомъ своего имѣнія, что оно находится еще въ полномъ его распоряженіи, и что такой расточительный сынъ ни подъ какимъ видомъ не долженъ быть его наслѣдникомъ. Согласись, Франкъ, вѣдь это слишкомъ непріятная угроза.
   -- О! въ этомъ случаѣ, вскричалъ Франкъ, сильно раскраснѣвшись: -- меня не столько огорчала подобная угроза, сколько мысль о томъ, что отецъ мой до такой степени неблагородно думалъ обо мнѣ, что.... что.... впрочемъ, вѣдь то были еще школьныя, ребяческія времена.-- Отецъ мой, надобно сказать правду, всегда былъ гораздо великодушные и щедрѣе, чѣмъ я заслуживалъ.... Такъ я надѣюсь, Рандаль, что мы почаще будемъ, видѣться. Какъ добръ ты былъ ко мнѣ, выкупая меня въ Итонѣ изъ всѣхъ моихъ ученическихъ прегрѣшеній! я никогда не забуду этого. Пріѣзжай же, какъ можно скорѣе.
   Франкъ вскочилъ на сѣдло и наградилъ долговязаго юношу полу-кроной -- награда вчетверо болѣе той, какую отецъ его счелъ бы весьма достаточною. Онъ слегка дернулъ за поводъ, слегка коснулся лошади шпорами, и горячій скакунъ умчалъ безпечнаго молодого наѣздника. Рандаль задумался. Дождь теперь совершенно прекратился, и пѣшеходы разсѣялись по разнымъ направленіямъ. Подъ навѣсомъ остались одни только Рандаль, Леонардъ и Гэленъ. Спустя немного, углубленный въ свои думы, Рандаль приподнялъ глаза, и они остановились прямо на лицѣ Леонарда. Рандаль вздрогнулъ, быстро провелъ руки по лицу и снова бросилъ на Леонарда пристальный и проницательный взглядъ. Быстрая перемѣна на блѣдномъ лицѣ его, сдѣлавшемся въ этотъ моментъ еще блѣднѣе, быстрое сжатіе и нервическій трепетъ губъ обнаруживали, что и онъ узналъ своего стариннаго врага. Послѣ этого взглядъ Рандаля перешелъ на одежду Леонарда, которая хотя и была покрыта слоями пыли, прибитой въ нѣкоторыхъ мѣстахъ крупными каплями дождя, но далеко отличалась отъ одежды, употребляемой крестьянами. Рандаль, еще разъ взглянувъ на Леонарда съ изумленіемъ и въ нѣкоторой степени съ надменной, полу-презрительной улыбкой,-- улыбкой, которая кольнула Леонарда прямо въ сердце, медленно вышелъ на улицу и направилъ свой путь къ Гросвеноръ-Сквэру.
   Вслѣдъ за тѣмъ маленькая дѣвочка снова взяла Леонарда подъ руку и повела его по узкимъ, мрачнымъ, унылымъ улицамъ. Это шествіе изображало, въ нѣкоторомъ родѣ, олицетворенную аллегорію: печальный, безмолвный ребенокъ велъ подъ руку геніальнаго, но неимѣющаго ни гроша денегъ путника, мимо грязныхъ лавокъ, по извилистымъ переулкамъ, становившимся въ отдаленномъ концѣ перспективы и мрачнѣе и сжатѣе, такъ что обѣ фигуры совершенно исчезали изъ виду.
  

ЧАСТЬ ПЯТАЯ.

ГЛАВА XLIX.

   -- Сдѣлай милость, поѣдемъ. Перемѣни платье, пріѣзжай опять сюда, и мы вмѣстѣ отобѣдаемъ: времени еще довольно, Гарлей. Ты встрѣтишь тамъ замѣчательнѣйшихъ людей изъ нашей партіи. Повѣрь, что они заслуживаютъ твоихъ наблюденій, заслуживаютъ того, чтобы обратить на нихъ вниманіе философа, какимъ ты хочешь казаться.
   Такъ говорилъ Одлей Эджертонъ лорду л'Эстренджу, съ которымъ они только что кончили прогулку верхомъ,-- само собою разумѣется, послѣ парламентскихъ занятій мистера Эджертона. Оба джентльмена находились въ библіотекѣ Одлея. Мистеръ Эджертонъ, по обыкновенію, застегнутый на всѣ пуговки, сидѣлъ, въ своемъ креслѣ, въ вытянутой позѣ человѣка, презирающаго "позорную нѣгу". Гарлей, по обыкновенію, лежалъ на диванѣ. Его длинныя кудри разсыпались по подушкѣ; шейный платокъ его былъ распущенъ, платье разстегнуто. Въ немъ обнаруживалась во всемъ и ко всему небрежность; но въ этой небрежности не замѣчалось ни малѣйшаго неприличія,-- напротивъ того, много было граціи, непринужденной вездѣ и при всѣхъ, даже съ мистеромъ Одлеемъ Эджертономъ, въ присутствіи котораго непринужденность весьма многихъ людей, можно сказать, оледенялась, цѣпенѣла.
   -- Нѣтъ, мой добрый Одлей, извини меня. Всѣ ваши замѣчательнѣйшіе люди заняты одной идеей, и идеей весьма незанимательной. Политика, политика и политика! это, по моему мнѣнію, все равно, что буря въ полоскательной чашкѣ.
   -- Но скажи на милость, Гарлей, что же такое твоя собственная жизнь? полоскательная чашка безъ бури? не такъ ли?
   -- Знаешь ли, Одлей, вѣдь ты выразился прекрасно. Я никакъ не подозрѣвалъ въ тебѣ такой быстроты возраженій. Ты хочешь знать, что такое жизнь, то есть моя жизнь! о, это самая пустая вещь! Въ нее нельзя углубляться; въ моей полоскательной чашкѣ негдѣ разгуляться кораблямъ.... Одлей, у меня явилась весьма странная мысль --
   -- Это не диковинка! замѣтилъ Одлей, весьма сухо: -- другихъ мыслей у тебя никогда не бывало.... Однако, не мѣшаетъ узнать, нѣтъ ли чего нибудь новенькаго въ этой?
   -- Скажи откровенно, сказалъ Гарлей серьёзно: -- вѣришь ли ты въ месмеризмъ?
   -- Конечно, нѣтъ.
   -- Еслибъ было во власти животнаго магнитизера перевесть меня изъ моей кожи въ чью нибудь другую! вотъ въ чемъ заключается моя мысль! Я такъ наскучилъ самимъ собою, такъ тягостенъ сталъ для себя! Я перебралъ, перечиталъ всѣ мои идеи, знаю каждую изъ нихъ наизусть. Когда какая нибудь обманщица-идея принарядится и скажетъ мнѣ: "взгляни на меня: я совершенно новенькая; познакомься со мной", я тотчасъ кивну ей головой и отвѣчаю: "Не совсѣмъ-то новенькая: на тебя только надѣто новое платьице, а сама ты остаешься той же старой бродягой, которая надоѣдала мнѣ въ теченіе двадцати лѣтъ.... Убирайся прочь!" Если бы я хоть съ полчаса могъ поносить новенькую шкурку! Если бы я хоть на полчаса сдѣлался твоимъ высокимъ швейцаромъ или однимъ изъ вашихъ фактическихъ замѣчательныхъ людей,-- о! тогда для моихъ странствованій открылся бы новый свѣтъ! Не правда ли, что умъ человѣческій самъ въ себѣ уже долженъ представлять особенный міръ?... Еслибъ я могъ сдѣлаться временнымъ обитателемъ даже твоей головы, Одлей, еслибъ я могъ только пробѣжать по всѣмъ твоимъ мыслямъ и чувствамъ!... Клянусь жизнью, непремѣнно пойду поговорить объ этомъ съ французскимъ магнитизеромъ.
   -- Какой вздоръ! Говори, Гарлей, какъ человѣкъ здравомыслящій, сказалъ Одлей, которому слишкомъ не понравилась идея, чтобы на его мысли и чувства сдѣлано было нападеніе, даже его другомъ.
   -- Какъ челбвѣкъ здравомыслящій! Желалъ бы я найти образецъ такого человѣка? Я никогда не видалъ подобныхъ людей, никогда не встрѣчался съ такими существами. Не вѣрю даже въ ихъ существованіе. Бѣдный Одлей: какая кислая сдѣлалась твоя физіономія! Ну хорошо, хорошо: я постараюсь говорить что нибудь дѣльное, чтобъ сдѣлать тебѣ одолженіе. И, во первыхъ.... (при этомъ Гарлей приподнялся и оперся на локоть) во первыхъ, скажи мнѣ, справедливы ли слухи, которые долетѣли до меня, что ты неравнодушенъ къ сестрѣ этого низкаго итальянца?
   -- Мадамъ ди-Негра? Неправда: я совершенно равнодушенъ къ ней, отвѣчалъ Одлей, съ холодной улыбкой.-- Впрочемъ, она очень хороша собой, очень умна и очень полезна для меня; не считаю за нужное объяснять тебѣ, какъ и почему она полезна: это входитъ въ составъ моихъ обязанностей, какъ политическаго человѣка. Однако, я думаю, если ты согласишься принять мой совѣтъ или убѣдишь къ тому своего друга, я могъ бы, посредствомъ моего вліянія на эту женщину, вынудить весьма значительныя уступки твоему изгнаннику. Она всячески старается узнать, гдѣ онъ живетъ.
   -- Надѣюсь, что ты не сказалъ ей.
   -- Конечно, нѣтъ: я обѣщалъ тебѣ хранить эту тайну.
   -- И я увѣренъ, что ты сохранишь ее: повѣрь, что въ этомъ желаніи открыть убѣжище несчастнаго человѣка скрываются какіе нибудь новые коварные замыслы. Уступки!-- вздоръ! Не объ уступкахъ должна итти рѣчь, но о правахъ!
   -- Полагаю, что ты предоставишь судить объ этомъ твоему другу.
   -- Конечно, я напишу ему объ этомъ. А между тѣмъ берегись этой женщины. За границей я слышалъ о ней очень многое, и между прочимъ то, что она имѣетъ характеръ своего брата по своему двуличію и....
   -- И красотѣ, прервалъ Одлей, воспользовавшись, съ ловкостію опытнаго человѣка, случаемъ перемѣнить разговоръ.-- Мнѣ сказывали, что графъ считается однимъ изъ красивѣйшихъ людей въ Европѣ,-- гораздо красивѣе своей сестры, хотя лѣтами онъ почти вдвое старше ея. Полно, полно, Гарлей! не дѣлай возраженій: за меня тебѣ нечего бояться. Я сдѣлался недоступнымъ для женскихъ прелестей: это сердце давно уже мертво.
   -- Напрасно. Ты не долженъ говорить подобнымъ образомъ: предоставь мнѣ это право. Но даже и я не хочу отзываться о своемъ сердцѣ по твоему. Сердце никогда не умираетъ, а твое -- въ особенности. Скажи, что ты потерялъ?-- жену! Правда, это была превосходная, великодушная женщина. Но, я сомнѣваюсь, была ли въ твоемъ сердцѣ любовь къ этой женщинѣ? любилъ ли ты когда нибудь?
   -- Быть можетъ, нѣтъ, сказалъ Одлей, съ пасмурнымъ видомъ и печальнымъ голосомъ: -- соображаясь съ твоими понятіями объ этомъ словѣ, немногіе могутъ похвастать тѣмъ, что они испытывали чувство любви. Замѣть, однако, что есть другія страсти, кромѣ любви, которыя убиваютъ наше сердце и обращаютъ насъ въ механическія орудія, въ какую-то машину.
   Въ то время, какъ Эджертонъ говорилъ эти слова, Гарлей отвернулся въ сторону: его грудь сильно волновалась Наступило молчаніе. Одлей первый долженъ былъ нарушить его.
   -- Заговоривъ о покойной женѣ моей, мнѣ очень жаль, что ты ни слова не сказалъ въ похвалу того, что сдѣлалъ я для ея молодого родственника Рандаля Лесли.
   -- Неужли ты считаешь свой поступокъ за истинное благодѣяніе? спросилъ Гарлей, съ трудомъ оправляясь отъ сильнаго душевнаго волненія.-- Приказать Лесли промѣнять свое положеніе на протекцію оффиціальнаго человѣка!
   -- Я вовсе не приказывалъ ему: я предоставилъ ему на выборъ. И повѣрь, что въ его лѣта, съ его умомъ я сдѣлалъ бы то же самое.
   -- Не думаю: я имѣю гораздо лучшія о тебѣ понятія. Согласишься ли ты чистосердечно отвѣтить мнѣ на одинъ вопросъ, и тогда я сдѣлаю тебѣ другой? Намѣренъ ли ты сдѣлать этого молодого человѣка своимъ наслѣдникомъ?
   -- Наслѣдникомъ! повторилъ Одлей, съ легкимъ замѣшательствомъ: -- никогда! Я самъ еще молодъ. Я могу прожить столько же, сколько и онъ... Впрочемъ, много еще времени впереди, чтобы подумать объ этомъ.
   -- Второй вопросъ мой слѣдующій. Говорилъ ли ты этому юношѣ рѣшительно, что онъ долженъ разсчитывать на твое вліяніе, а не на богатство?
   -- Кажется, что говорилъ; впрочемъ я повторю это опредѣлительнѣе.
   -- Въ такомъ случаѣ я остаюсь доволенъ твоимъ, но не его поступкомъ. Онъ имѣетъ слишкомъ острый, проницательный умъ, чтобы не знать, что значитъ пріобрѣсть независимость; и повѣрь, что онъ уже сдѣлалъ свои исчисленія и готовъ прикинуть тебя ко всякому итогу, который можетъ послужить ему въ пользу. Ты судилъ о людяхъ по опыту, а я -- по инстинктивному чувству. Природа точно такъ же предостерегаетъ насъ, какъ и безсловесныхъ животныхъ; только мы, двуногіе, бываемъ слишкомъ высокомѣрны, слишкомъ самонадѣянны, чтобъ обращать вниманіе на ея предостереженія. Мой инстинктъ, какъ воина и джентльмена, отталкиваетъ меня отъ этого утарѣлаго молодого человѣка. Въ немъ душа іезуитская. Я вижу это въ его взорѣ, слышу въ его походкѣ. Въ немъ нѣтъ того, что итальянцы называютъ volto sciolto, а у него -- i pensieri stretti... Тс! я слышу, что это онъ идетъ черезъ залу. Я узналъ бы его походку изъ тысячи. Вотъ это его прикосновеніе къ замочной ручкѣ.
   Рандаль Лесли вошелъ. Гарлей, который, несмотря на неуваженіе ко всякаго рода формальностямъ, несмотря на нерасположеніе къ Рандалю, былъ слишкомъ благовоспитанъ, чтобъ не казаться вѣжливымъ передъ младшими себя по лѣтамъ и низшими по званію, всталъ и поклонился. Но его свѣтлые, проницательные взоры потеряли всю свою мягкость при встрѣчѣ со взорами Рандаля, въ которыхъ горѣлъ какой-то тусклый, скрытный огонь. Гарлей не занялъ прежняго своего мѣста: онъ отошелъ къ камину и прислонился.
   -- Я исполнилъ ваше порученіе, мистеръ Эджертонъ: я прежде всего побывалъ на Мэйда-Гиллѣ и видѣлся съ мистеромъ Борлеемъ. Я отдалъ ему вексель, но онъ сказалъ, что этого слишкомъ много для него, и что онъ возвратитъ половину вашему банкиру. Статью онъ непремѣнно напишетъ по вашему плану. Послѣ того я....
   -- Довольно, Рандаль! намъ не должно утомлять лорда л'Эстренджа такими мелочными подробностями жизни, которая ему не нравится,-- жизни политической.
   -- Напротивъ, такія подробности мнѣ очень нравятся: онѣ примиряютъ меня съ моей собственной жизнью. Пожалуста, продолжайте, мистеръ Лесли.
   Но Рандаль на столько имѣлъ такта, что не заставилъ мистера Эджертона вторично бросить на себя предостерегающій взглядъ. Онъ не продолжалъ, но, вмѣсто того, весьма мягкимъ голосомъ сказалъ:
   -- Вы думаете, лордъ л'Эстренджъ, что созерцаніе образа жизни, которую ведутъ другіе, можетъ примирить человѣка съ своей собственной жизнью, если только онъ подумалъ прежде, что его жизнь нуждается въ примирительныхъ средствахъ?
   Гарлей оказался довольнымъ, потому что этотъ вопросъ отзывался ироніей; и если что всего болѣе ненавидѣлъ онъ въ мірѣ, такъ это лесть.
   -- Вспомните вашего Лукреція, мистеръ Лесли: Suave mare etc,-- "пріятно смотрѣть съ высокой скалы на моряковъ, качающихся на волнахъ океана". Правда, мнѣ кажется, этотъ видъ примиряетъ зрителя со скалой, хотя, до этого, брызги и пѣна были для него несносны и пронзительный визгъ чаекъ оглушалъ его... Однако, я долженъ оставить тебя, Одлей. Странно, что до сихъ поръ я ничего не слышу о моемъ воинѣ. Не забудь, Одлей, ты далъ мнѣ обѣщаніе, и при первомъ моемъ требованіи долженъ исполнить его... До свиданія, мистеръ Лесли! Надѣюсь, что статья мистера Борлея будетъ вполнѣ соотвѣтствовать векселю....
   Лордъ л'Эстренджъ сѣлъ на лошадь, все еще стоявшую у подъѣзда, и отправился въ паркъ. Къ величайшей досадѣ его, онъ не могъ уже болѣе носить инкогнито: его всѣ узнавали. Поклоны и привѣтствія осаждали его со всѣхъ сторонъ.
   -- Значитъ меня всѣ знаютъ здѣсь, сказалъ онъ про себя:-- значитъ даже и эта ужасная дюшесса Кнэрсборо.... Я долженъ снова бѣжать изъ отечества.
   Пустивъ свою лошадь легкимъ галопомъ, онъ вскорѣ выѣхалъ изъ парка. Въ то время, какъ онъ слѣзалъ съ лошади, подлѣ отдаленнаго дома своего отца, вы бы съ трудомъ могли узнать въ немъ причудливаго, мечтательнаго, но въ тоже время умнаго и проницательнаго юмориста, который находилъ особенное удовольствіе приводить въ замѣшательство матеріальнаго Одлея: выразительное лицо его сдѣлалось необыкновенно серьёзно. Но едва только очутился онъ въ присутствіи своихъ родителей, и лицо его приняло свѣтлое, радостное выраженіе. Какъ солнечный свѣтъ озаряло оно всю гостиную.
  

ГЛАВА L.

   -- Мистеръ Лесли, сказалъ Эджертонъ, когда Гарлей оставилъ библіотеку: -- вы поступили несообразно съ вашимъ благоразуміемъ, коснувшись политическаго дѣла въ присутствіи третьяго лица.
   -- Я уже самъ понялъ это, сэръ, и въ извиненіе приношу вамъ то, что я всегда считалъ лорда л'Эстренджа за вашего самаго искренняго друга.
   -- Государственный человѣкъ, мистеръ Лесли, весьма дурно служилъ бы своему отечеству, еслибъ былъ слишкомъ откровененъ съ своими искренними друзьями, особливо, если эти друзья не принадлежатъ къ его партіи.
   -- Въ такомъ случаѣ, сэръ, простите моему невѣдѣнію. Лордъ Лэнсмеръ, какъ всѣмъ извѣстно, одинъ изъ главныхъ защитниковъ вашей партіи, и потому я вообразилъ, что сынъ его долженъ раздѣлять его мнѣніе и пользоваться вашей довѣренностью.
   Брови Эджертона слегка нахмурились и придали лицу его, всегда холодному и спокойному, суровое выраженіе. Какъ бы то ни было, онъ отвѣчалъ на слова Лесли довольно мягкимъ и и даже ласковымъ тономъ:
   -- При вступленіи въ политическую жизнь, мистеръ Лесли, для молодого человѣка съ вашими талантами ничто такъ не рекомендуется, какъ быть болѣе осторожнымъ во всемъ, безъ исключенія, и менѣе надѣяться на свои умозаключенія: они всегда бываютъ ошибочны. И я увѣренъ, что это главная причина, по которой талантливые молодые люди такъ часто обманываютъ ожиданія своихъ друзей... и остаются такъ долго безъ должности.
   На лицѣ Рандаля отразилась надменность и быстро исчезла. Онъ молча поклонился.
   Эджертонъ снова началъ, какъ будто въ поясненіе своихъ словъ и даже въ извиненіе:
   -- Взгляните на самого лорда л'Эстренджа. Какой молодой человѣкъ могъ бы открыть себѣ болѣе блестящую карьеру, при такихъ благопріятныхъ обстоятельствахъ? Званіе, богатство, возвышенная душа, храбрость, непоколебимое присутствіе духа, ученость, обширность которой не уступитъ вашей,-- и что же? посмотрите, какую жизнь онъ проводитъ! А почему? потому, что онъ слишкомъ былъ увѣренъ въ своемъ умѣ. Не было никакой возможности надѣть на него упряжь, да и никогда не будетъ. Государственная колесница, мистеръ Лесли, требуетъ, чтобы всѣ лошади везли ее дружно,
   -- Со всею покорностію, сэръ, отвѣчалъ Рандаль: -- я осмѣливаюсь думать, что есть совершенно другія причины, почему лордъ л'Эстренджъ, при всѣхъ своихъ талантахъ, которыхъ вы, безъ всякаго сомнѣнія, должны быть проницательный судья, никогда бы не былъ способенъ къ государственной службѣ.
   -- Это почему? быстро спросилъ Эджертонъ.
   -- Во первыхъ, потому, отвѣчалъ Лесли, съ лукавымъ видомъ: -- что частная жизнь представляетъ ему множество выгодъ. Во вторыхъ, лордъ л'Эстренджъ, кажется мнѣ такимъ человѣкомъ, въ организаціи котораго чувствительность занимаетъ слишкомъ большую долю для того, чтобы вести жизнь практическаго человѣка.
   -- У васъ, мистеръ Лесли, очень проницательный взглядъ, сказалъ Одлей, съ нѣкоторымъ восхищеніемъ: -- слишкомъ острый для молодого человѣка, какъ вы.-- Бѣдный Гарлей!
   Мистеръ Эджертонъ произнесъ послѣднія два слова про себя.
   -- Знаете ли что, молодой мой другъ, снова началъ онъ, не позволивъ Рандалю сдѣлать возраженіе: -- я давно собираюсь поговорить съ вами о дѣлѣ, которое исключительно касается только насъ двоихъ. Будемъ откровенны другъ съ другомъ. Я поставилъ вамъ на видъ всѣ выгоды и невыгоды выбора, предоставленнаго вамъ. Получить степень съ такими почестями, какія, безъ всякаго сомнѣнія, вы бы заслужили, сдѣлаться членомъ университета и, при тѣхъ аттестатахъ, которые такъ много говорятъ въ пользу вашихъ талантовъ, занять каѳедру -- это была для васъ одна дорога. Вступить немедленно въ государственную службу, руководствоваться моею опытностію, пользоваться моимъ вліяніемъ, не упускать изъ виду паденія или возвышенія партіи и также извлекать изъ этого существенную пользу -- это была другая дорога. Вы избрали послѣднюю. Но, сдѣлавъ этотъ шагъ, вы, вѣроятно, имѣли въ виду еще что нибудь, и, объясняя мнѣ причины, по которымъ избираете эту дорогу, вы умолчали объ этомъ.
   -- Что же это такое, сэръ?
   -- Вы, можетъ статься, разсчитывали на мое богатство, въ случаѣ, если избранная вами дорога не принесетъ ожидаемыхъ выгодъ. Скажите мнѣ, правда ли это, и скажите откровенно, безъ всякаго стыда. Имѣть это предположеніе весьма естественно для молодого человѣка, происходящаго отъ старшей отрасли дома, наслѣдницей которой была моя жена.
   -- Сэръ! вы оскорбляете меня, сказалъ Рандаль, отвернувшись въ сторону.
   Холодный взглядъ мистера Эджертона слѣдилъ за движеніемъ Рандаля. Лицо молодого человѣка скрывалось отъ этого взгляда; онъ остановился на фигурѣ, которая такъ же часто измѣняла себѣ, какъ и самое лицо. При этомъ случаѣ Рандаль успѣлъ обмануть проницательность Эджертона: душевное волненіе молодого человѣка можно было приписать или благородной душѣ, или же чему нибудь другому. Эджертонъ, какъ будто не обращая на это вниманія, продолжалъ протяжнымъ голосомъ:
   -- Разъ и навсегда долженъ сказать вамъ,-- сказать ясно и опредѣлительно, чтобъ вы не разсчитывали на это; разсчитывайте на все другое, что могу я сдѣлать для васъ, и простите меня, если я иногда довольно грубо подаю вамъ совѣтъ и строго сужу ваши поступки: припишите это моему искреннему участію въ вашей карьерѣ. Кромѣ того, прежде чѣмъ рѣшимость ваша сдѣлается непреложною, я бы желалъ, чтобъ вы узнали на практикѣ все, что есть непріятнаго и труднаго въ первыхъ шагахъ того, кто, безъ всякаго состоянія и обширныхъ связей, пожелаетъ возвыситься въ общественной жизни. Я не хочу, и даже не могу считать вашъ выборъ рѣшительнымъ, по крайней мѣрѣ до конца слѣдующаго года: до тѣхъ поръ имя ваше все еще будетъ оставаться въ университетскихъ спискахъ. Если, по прошествіи этого срока, вы пожелаете возвратиться въ Оксфордъ и продолжать медленную, но самую вѣрную дорогу къ отличію, я нисколько не буду препятствовать вашему желанію. Теперь дайте мнѣ вашу руку, мистеръ Лесли, въ знакъ того, что вы прощаете мое прямодушіе; мнѣ пора одѣваться.
   Рандаль, съ лицомъ, все еще обращеннымъ въ сторону, протянулъ руку. Мистеръ Эджертонъ, подержавъ нѣсколько секундъ, опустилъ ее и вышелъ изъ комнаты. Рандаль повернулъ лицо вмѣстѣ съ тѣмъ, какъ затворилась дверь. На этомъ мрачномъ лицѣ столько отражалось злобнаго чувства и столько скрытности, что предположенія Гарлея оправдывались вполнѣ. Губы его шевелились, но безъ всякихъ звуковъ; потомъ, какъ будто пораженный внезапной мыслью, онъ пошелъ за Эджертономъ въ залу.
   -- Сэръ, сказалъ онъ: -- я забылъ вамъ сказать, что, на возвратномъ пути изъ Мэйда-Гиллъ, я принужденъ былъ укрыться отъ дождя подъ какимъ-то навѣсомъ и тамъ встрѣтился съ вашимъ племянникомъ Франкомъ Гэзельденомъ.
   -- Право! сказалъ Эджертонъ, весьма равнодушно.-- Прекрасный молодой человѣкъ! служитъ въ гвардіи. Очень жаль, что братъ мой имѣетъ такія устарѣлыя понятія о политикѣ: ему бы непремѣнно должно было опредѣлить своего сына въ Парламентъ, подъ мое руководство: я могъ бы выдвинуть его. Прекрасно.... что же говорилъ вамъ Франкъ?
   -- Онъ убѣдительно просилъ меня къ себѣ. Я помню, что вы нѣкогда предостерегали меня отъ слишкомъ короткаго знакомства съ людьми, которымъ не предстоитъ самимъ прокладывать дорогу къ счастію.
   -- Потому, что эти люди болѣе или менѣе бываютъ лѣнивы, а лѣность -- заразительна. Дѣйствительно, я бы и теперь не совѣтовалъ вамъ сближаться съ молодымъ гвардейцемъ.
   -- Значитъ, самъ не угодно сэръ, чтобы я побывалъ у него? Мы были хорошими друзьями въ Итонѣ; и если я рѣшительно стану уклоняться отъ подобныхъ предложеній, не подумаетъ ли онъ, что вы....
   -- Я! прервалъ Эджертонъ: -- ахъ да, весьма справедливо: мой братъ можетъ подумать, что я чуждаюсь его: это довольно глупо. Поѣзжайте къ молодому человѣку и просите его сюда. Все же я не совѣтую вамъ сближаться съ нимъ.
   И мистеръ Эджертонъ вошелъ въ свою уборную.
   -- Сэръ, сказалъ камердинеръ: -- мистеръ Леви желаетъ васъ видѣть: говоритъ, что явился сюда по вашему назначенію; а мистеръ Гриндерсъ только что пріѣхалъ изъ деревни.
   -- Впусти сюда сначала Гриндерса, сказалъ Эджертонъ, опускаясь на стулъ.-- Ты можешь остаться въ пріемной: я одѣнусь безъ тебя. Мистеру Леви скажи, что я увижусь съ нимъ черезъ пять минутъ.
   Мистеръ Гриндерсъ былъ управляющій Одлея Эджертона.
   Мистеръ Леви былъ человѣкъ прекрасной наружности; въ петличкѣ его фрака всегда торчала камелія; ѣздилъ онъ въ своемъ кабріолетѣ, имѣлъ прекрасную лошадь, которая стоила не менѣе 200 фунтовъ; онъ извѣстенъ былъ всѣмъ молодымъ фэшіонебельнымъ людямъ и считался родителями этихъ молодыхъ людей за самаго опаснаго товарища для своихъ возлюбленныхъ сынковъ.
  

ГЛАВА LI.

   Въ то время, какъ гости собирались въ гостиныхъ, мистеръ Эджертонъ рекомендовалъ Рандаля Лесли своимъ избраннымъ друзьямъ тономъ, представлявшимъ разительный контрастъ съ холоднымъ и увѣщательнымъ тономъ, который былъ обнаруженъ во время откровенной бесѣды дяди и племянника въ библіотекѣ. Рекомендація совершалась съ той искренностію и тѣмъ снисходительнымъ уваженіемъ, которыми люди, занимающіе высокое положеніе въ обществѣ, стараются обратить вниманіе на людей, желающихъ занять современемъ такое же положеніе.
   -- Неоцѣненный лордъ, позвольте представить вамъ родственника моей покойной жены (шопотомъ), прямого наслѣдника старшей отрасли ея фамиліи. Стонморъ, вотъ мистеръ Лесли, о которомъ я уже говорилъ съ вами. Вы, который были такъ замѣчательны въ Оксфордскомъ университетѣ, вѣроятно, не менѣе полюбите моего родственника, за то, что онъ получалъ тамъ всѣ призы. Графъ, позвольте представить вамъ мистера Лесли. Графиня сердита на меня за то, что я не являюсь на ея балы: надѣюсь, что мы помиримся съ ней, если я представлю вмѣсто себя болѣе молодого и ловкаго кавалера. Ахъ, мистеръ Говардъ! вотъ вамъ молодой джентльменъ только что изъ университета: онъ сообщитъ вамъ о новой партіи, которая образовалась тамъ. Онъ не успѣлъ еще научиться убивать время около бильярдовъ и лошадей.
   Лесли былъ принятъ съ очаровательной любезностью.
   Послѣ обѣда разговоръ перешелъ на политику. Рандаль слушалъ съ напряженнымъ вниманіемъ, не вмѣшиваясь въ этотъ разговоръ до тѣхъ поръ, пока самъ Эджертонъ не вовлекъ его, и вовлекъ на столько, на сколько считалъ нужнымъ, на сколько требовалось, чтобъ обнаружить его умъ и въ то же время не подвергать себя обвиненію въ нарушеніи законовъ приличія. Эджертонъ умѣлъ выставлять на видъ молодыхъ людей,-- наука въ нѣкоторомъ отношеніи весьма трудная. Знаніе этой науки составляло одну изъ главныхъ причинъ, почему Эджертонъ былъ до такой степени популяренъ между возвышающимися членами его партіи.
   Общество простилось съ Эджертономъ довольно рано.
   -- Теперь самая лучшая пора отправляться въ собраніе, сказалъ Эджертонъ, взглянувъ на часы: -- я имѣю билетъ и для васъ; поѣдемте вмѣстѣ.
   Рандаль отправился съ своимъ покровителемъ въ одной каретѣ. По дорогѣ Эджертонъ прочиталъ ему слѣдующее наставленіе:
   -- Я намѣренъ рекомендовать васъ главнымъ членамъ собранія, и слѣдовательно замѣчательнѣйшимъ людямъ высшаго лондонскаго общества. Старайтесь узнать и изучить ихъ. Я не совѣтую вамъ дѣлать попытки казаться болѣе того, чѣмъ вы должны быть, то есть дѣлать попытки сдѣлаться человѣкомъ фэшіонебельнымъ. Этотъ способъ выказать себя сопряженъ съ большими издержками; нѣкоторымъ людямъ онъ приноситъ выгоды, другимъ -- раззореніе. Во всякомъ случаѣ, карты въ вашихъ рукахъ. Хотите танцовать -- танцуйте, или нѣтъ, это какъ вамъ будетъ угодно,-- но не совѣтую заводить интриги. Замѣтьте, что вмѣстѣ съ этимъ поступкомъ начнутся справки насчетъ вашего состоянія,-- справки, которыя окажутся для васъ не совсѣмъ благопріятными; а этого не должно быть. Вотъ мы и пріѣхали.
   Черезъ двѣ минуты они находились въ обширной залѣ. Глаза Рандаля ослѣплены были освѣщеніемъ, блескомъ драгоцѣнныхъ камней и красоты. Одлей представилъ его въ быстрой послѣдовательности дамамъ и потомъ скрылся въ толпѣ. Рандаль не потерялся: онъ не былъ застѣнчивъ, а если и имѣлъ этотъ недостатокъ, то умѣлъ хорошо скрывать его. Онъ отвѣчалъ на бѣглые вопросы съ нѣкоторымъ одушевленіемъ, которое поддерживало разговоръ поставляло пріятное впечатлѣніе. Лэди, съ которой онъ успѣлъ сблизиться въ самое короткое время, и у которой не было дочерей, была прекрасная и умная свѣтская женщина, лэди Фредерика Коньеръ.
   -- Значитъ, мистеръ Лесли, это вашъ первый балъ въ собраніи?
   -- Первый.
   -- И у васъ нѣтъ дамы для танцевъ? Не хотите ли я помогу вамъ отъискать. Напримѣръ, что вы думаете объ этой миленькой дѣвицѣ въ розовомъ платьѣ?
   -- Я вижу ее, но ничего не могу думать о ней.
   -- Знаете что: вы похожи на дипломата при новомъ Дворѣ, гдѣ первый подвигъ вашъ состоитъ въ томъ, чтобы узнать лицъ, которыя васъ окружаютъ.
   -- Признаюсь, что, начиная изучать исторію моей жизни, я долженъ умѣть сначала пріучиться узнавать портреты, которыми украшено описаніе событій.
   -- Дайте мнѣ руку, и мы пойдемъ въ другую комнату. Мы увидимъ, какъ всѣ знаменитости будутъ входить туда по одиначкѣ. Замѣчайте ихъ, но, пожалуете, такъ, чтобъ самому не быть замѣченнымъ. Вотъ малѣйшая услуга, которую я могу оказать для друга мистера Эджертона.
   -- Поэтому мистеръ Эджертонъ, сказалъ Рандаль, въ то время, какъ они проходили пространство внѣ круга, назначеннаго для танцевъ: -- поэтому мистеръ Эджертонъ имѣетъ особенное счастіе пользоваться уваженіемъ даже для своихъ друзей, какъ бы они ни были безъизвѣстны?
   -- Если говорить правду, то мнѣ кажется, что тотъ, кого мистеръ Эджертонъ называетъ своимъ другомъ, не можетъ долго оставаться въ безъизвѣстности. У мистера Эджертона поставлено за непремѣнное правило: никогда не забывать друга или оказанной ему услуги.
   -- Въ самомъ дѣлѣ! сказалъ Рандаль съ изумленіемъ.
   -- И потому, продолжала лэди Фредерика: -- въ то время, какъ мистеръ Эджертонъ проходитъ трудную дорогу жизни, друзья собираются вокругъ него. Но черезъ это онъ еще болѣе возвысится. Признательность, мистеръ Лесли, есть самая лучшая политика.
   -- Гм! произнесъ мистеръ Лесли.
   Въ это время они вошли въ комнату, гдѣ чай и хлѣбъ съ масломъ составляли весьма нероскошное угощеніе для гостей, которыхъ можно было назвать избраннѣйшимъ обществомъ въ Лондонѣ. Не обращая на себя вниманія, они пріютились въ глубокой нишѣ окна, и лэди Фредерика исполняла обязанность чичероне весьма непринужденно и съ остроуміемъ, присовокупляя къ каждому замѣчанію о различныхъ особахъ, панорамически проходившихъ мимо, или біографическій очеркъ, или анекдотъ, иногда отъ добраго сердца, чаще всего сатирически и вообще весьма натурально и остроумно.
   Между прочими къ чайному столу подошелъ Франкъ Гэзельденъ. Съ нимъ была дама надменной наружности, съ рѣзкими, по въ то же время пріятными чертами лица.
   -- Наконецъ передъ вами молодой гвардеецъ, сказала лэди Фредерика: -- онъ очень недуренъ собой и не совсѣмъ еще испорченной нравственности. Жаль только, что онъ попалъ въ очень опасное общество.
   -- Мнѣ кажется, молодая лэди, которую онъ провожаетъ, не довольно хороша собой, чтобы можно было считать ее опасною.
   -- Ахъ, съ этой стороны, онъ совершенно безопасенъ, сказала лэди Фредерика со смѣхомъ: -- по крайней мѣрѣ въ настоящее время. Лэди Мери, дочь графа Кнэрсборо, всего второй годъ какъ выѣзжаетъ въ общество. Въ первый годъ она ни на кого и смотрѣть не хотѣла, кромѣ однихъ герцоговъ, во второй -- кромѣ бароновъ. Пройдетъ, быть можетъ, слишкомъ четыре года, прежде чѣмъ она удостоитъ своимъ вниманіемъ члена Нижней Палаты. Мистеру Гэзельдену грозитъ опасность совершенно съ другой стороны. Большую часть своего времени онъ проводитъ съ людьми, которые не совсѣмъ еще, какъ говорится, mauvais ton, но и не принадлежатъ къ разряду изящныхъ молодыхъ людей. Впрочемъ, онъ очень молодъ: онъ можетъ еще отдѣлаться отъ подобнаго общества,-- но, само собою разумѣется, не иначе, какъ оставивъ за собою половину своего состоянія. Посмотрите, онъ киваетъ вамъ. Вы знакомы съ нимъ?
   -- Даже очень коротко; онъ племянникъ мистера Эджертона.
   -- Неужели! Я не знала этого. Имя Гэзельденъ совершенно новое въ Лондонѣ. Я слышала, что отецъ его очень простой провинціальный джентльменъ, имѣетъ хорошее состояніе, но никто не говорилъ мнѣ, что онъ родственникъ мистеру Эджертону.
   -- Онъ двоюродный братъ.
   -- Значитъ мистеръ Эджертонъ охотно выплатитъ долги молодого джентльмена? не такъ ли? тѣмъ болѣе, что у него нѣтъ сыновей.
   -- Мистеръ Эджертонъ пріобрѣлъ себѣ большое состояніе отъ жены, изъ моей фамиліи,-- изъ фамиліи Лесли, а не Гэзельденъ.
   Лэди Фредерика быстро обернулась, взглянула на лицо Рандаля съ вниманіемъ большимъ противъ того, сколько она намѣревалась удостоить его, и начала говорить о фамиліи Лесли. Отвѣты Рандаля по этому предмету были весьма неудовлетворительны.
   Спустя часъ послѣ этого разговора, Рандаль все еще находился въ чайной комнатѣ, но лэди Фредерика уже давно оставила его. Онъ бесѣдовалъ съ старинными своими итонскими товарищами, которые узнали его, какъ вдругъ въ ту же самую комнату вошла лэди весьма замѣчательной наружности, и при ея появленіи по всей комнатѣ распространился ропотъ одобренія.
   Нельзя было положить ей болѣе двадцати-четырехъ лѣтъ. На ней надѣто было черное бархатное платье, которое представляло удивительный контрастъ съ алебастровой бѣлизной ея плечь и прозрачной блѣдностью ея лица, особливо при блескѣ брильянтовъ, которыми она украшена была въ изобиліи. Волосы ея были черны какъ смоль и очень просто причесаны. Ея глаза -- также черные и блестящіе, черты лица правильныя и рѣзкія; впрочемъ, въ то время, какъ взоры ея оставались неподвижны, въ нихъ не выражалось того преобладающаго чувства любви, той тишины и нѣги, которыя мы часто усматриваемъ во взорахъ хорошенькой женщины. Но когда она говорила и улыбалась, въ лицѣ ея столько обнаруживалось одушевленія, столько чувства, въ ея улыбкѣ столько чарующей прелести, что непріятное впечатлѣніе, которое до этого вредило эффекту ея красоты, какъ-то странно и внезапно исчезало.
   -- Скажите, кто эта хорошенькая женщина? спросилъ Рандаль.
   -- Итальянка, какая-то маркиза, отвѣчалъ одинъ изъ его товарищей.
   -- Маркиза ди-Негра, подсказалъ другой изъ нихъ, бывавшій за границей: -- она вдова; мужъ ея былъ изъ знаменитой генуэзской фамиліи, происходилъ отъ младшей отрасли ея.
   Въ это время прекрасную итальянку окружила толпа обожателей. Нѣсколько дамъ лучшихъ аристократическихъ фамилій обмѣнялись съ ней нѣсколькими словами, но при этомъ случаѣ не обнаружили той любезности, которую дамы высшаго круга обыкновенно оказываютъ такимъ знатнымъ чужеземкамъ, какъ мадамъ ди-Негра. Дамы безъ особенныхъ притязаній на почетнѣйшее мѣсто въ обществѣ обѣгали ее, какъ будто пугались ея; впрочемъ, легко можетъ статься, эта боязливость была слѣдствіемъ ревности. Въ то время, какъ Рандаль смотрѣлъ на прелестную маркизу съ такимъ восхищеніемъ, какого не пробуждала въ немъ до этой минуты ни одна изъ ея соотечественницъ, позади его раздался мужской голосъ:
   -- Неужели маркиза ди-Негра рѣшилась поселиться въ нашемъ отечествѣ и выйти замужъ за англичанина?
   -- Почему же и нѣтъ? если только найдется человѣкъ, у котораго бы достало на столько твердости духа, чтобъ сдѣлать ей предложеніе, возразилъ женскій голосъ.
   -- Она, кажется, имѣетъ сильное желаніе поймать въ свои сѣти Эджертона; а у этого человѣка достанетъ твердости духа на что угодно....
   -- Мистеръ Эджертонъ, отвѣчалъ женскій голосъ, со смѣхомъ: -- знаетъ свѣтъ слишкомъ хорошо и умѣлъ удержаться отъ множества искушеній, чтобъ....
   -- Тс! онъ самъ идетъ сюда.
   Эджертонъ вошелъ въ комнату, по обыкновенію, твердымъ шагомъ и съ сохраненіемъ своей величественной осанки. Рандаль успѣлъ подмѣтить быстрый взглядъ, которымъ Эджертонъ обмѣнялся съ маркизой, хотя онъ и прошелъ мимо ея молча, сдѣлавъ одинъ только поклонъ.
   Несмотря на то, Рандаль продолжалъ свои наблюденія, и десять минутъ спустя Эджертонъ и маркиза сидѣли уже въ сторонѣ отъ общества, въ томъ самомъ удобномъ уголкѣ, который Рандаль и лэди Фредерика занимали за часъ передъ этимъ.
   -- Неужели это и есть причина, по которой мистеръ Эджертонъ, къ оскорбленію моего достоинства, предупреждалъ меня не разсчитывать на его богатства? говорилъ про себя Рандаль.-- Неужели онъ намѣренъ снова жениться?
   Неосновательное, несправедливое подозрѣніе! потому что въ тотъ самый моментъ съ неподвижныхъ губъ Одлея Эджертона слетѣли слѣдующія слова:
   -- Пожалуста, прекрасная маркиза, не думайте, чтобы, въ моемъ непритворномъ восхищеніи вами скрывалось другое, болѣе возвышенное, священное чувство. Вашъ разговоръ чаруетъ меня, ваша красота приводитъ меня въ восторгъ, ваше присутствіе служитъ для меня отраднымъ отдыхомъ въ моей жизни, убиваемой трудами; но съ сердцемъ моимъ, съ чувствомъ любви я уже давно все кончилъ, и, повѣрьте, что больше уже я не женюсь.
   -- Знаете что: вы какъ будто нарочно заставляете меня употреблять всѣ усилія, чтобъ одержать надъ вами побѣду, но только для того, чтобъ потомъ отвергнуть васъ, сказала итальянка, и въ свѣтлыхъ глазахъ ея сверкнула молнія.
   -- Извольте, я не боюсь даже и васъ вызвать на бой, отвѣчалъ Одлей, съ своей холодной, чорствой улыбкой.-- Впрочемъ, возвратимтесь лучше къ главному предмету нашей бесѣды. Вы, я увѣренъ, болѣе всѣхъ другихъ имѣете вліяніе на этого пронырливаго, хитраго посланника: на васъ однѣхъ надѣюсь я, что вы разузнаете для меня тайну, о которой мы говорили. Ахъ, маркиза, останемтесь по прежнему друзьями. Вы видите, что я успѣлъ разсѣять всѣ несправедливыя предубѣжденія противъ васъ; вы приняты и торжествуете повсюду: это, по моему мнѣнію, справедливая дань вашему происхожденію и вашей красотѣ. Положитесь на меня во всемъ, точно такъ, какъ полагаюсь я на васъ. Однако, оставаясь здѣсь дольше, я легко могу пробудить зависть въ весьма многихъ, и кромѣ того во мнѣ на столько есть гордости, чтобъ дозволить себѣ подумать, что вы будете оскорблены, если ясдѣлаюсь виновникомъ непріятныхъ для васъ толковъ. Какъ преданный другъ, я готовъ служить вамъ,-- какъ предполагаемый обожатель, я ничего не сдѣлаю для васъ.
   Сказавъ это, Одлей всталъ и, оставаясь еще подлѣ стула, съ безпечнымъ видомъ прибавилъ:
   -- Кстати: деньги, которыя вы занимаете у меня, оказавъ мнѣ этимъ особенную честѣ, будутъ завтра же переданы вашему банкиру.
   -- Тысяча благодарностей; мой братъ не замедлитъ заплатить вамъ эту сумму.
   Одлей поклонился.
   -- Надѣюсь, что братъ вашъ разсчитается со мной не прежде, какъ при личномъ свиданіи. Скажите, когда онъ прибудетъ сюда?
   -- Онъ опять отложилъ свою поѣздку въ Лондонъ: его присутствіе такъ необходимо въ Вѣнѣ. Кстати, мистеръ Эджертонъ: заговоривъ о немъ, позвольте мнѣ спросить, неужели лордъ л'Эстренджъ все еще по прежнему жестокъ къ моему бѣдному брату?
   -- Онъ все тотъ же.
   -- Какъ это стыдно! вскричала итальянка, съ замѣтной досадой: -- я не понимаю, что такое сдѣлалъ братъ мой лорду л'Эстренджу, если интрига противъ графа ведется даже и при вашемъ Дворѣ.
   -- Интрига! Мнѣ кажется, вы весьма несправедливо судите о лордѣ л'Эстренджѣ: онъ ничего больше не сдѣлалъ, какъ только обнаружилъ то, что, по его мнѣнію, была несомнѣнная истина, и обнаружилъ единственно въ защиту несчастнаго изгнанника.
   -- Не можете ли вы сообщить мнѣ, гдѣ находится этотъ изгнанникъ, или, по крайней мѣрѣ, жива ли его дочь?
   -- Прекрасная маркиза, я назвалъ васъ другомъ, поэтому не рѣшусь помогать лорду л'Эстренджу, нанести оскорбленіе вамъ или вашимъ родственникамъ. Кромѣ того я называю также и лорда л'Эстренджа своимъ другомъ, и потому не смѣю нарушить довѣріе, которое....
   Одлей вдругъ остановился и прикусилъ себѣ губы.
   -- Вы понимаете меня, сказалъ онъ послѣ минутнаго молчанія, съ улыбкой пріятнѣе обыкновенной, и удалился.
   Брови прекрасной итальянки хмурились въ то время, какъ она взорами провожала удалявшагося Одлея. Спустя нѣсколько секундъ она встала, и взоры ея встрѣтились съ взорами Рандаля. Они осмотрѣли другъ друга; каждый изъ нихъ почувствовалъ какое-то странное влеченіе другъ къ другу -- влеченіе не сердца, но ума. -- У этого молодого человѣка взглядъ итальянца, сказала маркиза про себя.
   И, проходя мимо Рандаля въ танцовальную залу, она еще разъ взглянула на него и улыбнулась.
  

ГЛАВА LII.

   Леонардъ и Гэленъ помѣстились въ двухъ маленькихъ комнатахъ, въ какомъ-то глухомъ переулкѣ. Сосѣдняя часть города имѣла весьма угрюмый видъ; помѣщеніе было тѣсное, но зато съ лица хозяйки дома никогда не сходила улыбка. Быть можетъ, это видимое радушіе и послужило поводомъ къ тому, что Гэленъ выбрала квартирку въ такомъ скучномъ мѣстѣ: улыбку не всегда можно встрѣтить на лицѣ хозяйки дома, къ которой являются бѣдные постояльцы. Изъ оконъ ихъ комнатъ виднѣлся зеленый вязъ, величественно возвышавшійся цо срединѣ сосѣдняго двора. Это дерево давало другую улыбку скучному мѣстопребыванію молодыхъ людей. Они видѣли, какъ птицы прилетали, прятались въ густой зелени вяза и вылетали оттуда; до нихъ долеталъ пріятный шелестъ листьевъ, когда поднимался легкій вѣтерокъ.
   Въ тотъ же вечеръ Леонардъ отправился на прежнюю квартиру капитана Дигби, но не могъ получить, тамъ никакого извѣстія касательно родственниковъ или покровителей рсиротѣвшей Гэленъ. Народъ былъ тамъ все грубый и суровый. Леонардъ узналъ одно только, что капитанъ остался долженъ въ домѣ около двухъ фунтовъ стерлинговъ -- показаніе, по видимому, весьма неосновательное, тѣмъ болѣе, что Гэленъ сильно опровергала его. На другое утро Леонардъ отправился отъискивать доктора Моргана. Онъ разсудилъ за самое лучшее узнать о мѣстѣ жительства доктора въ ближайшей аптекѣ; аптекарь весьма учтиво заглянулъ въ адресную книжку и предложилъ Леонарду отправиться въ Булстродъ-Стритъ, на Манчестерскомъ Сквэрѣ. Леонардъ направилъ свой путь въ указанную улицу, удивляясь по дорогѣ неопрятности Лондона: Скрюстоунътказался ему во всѣхъ отношеніяхъ превосходнѣе столицы Британіи.
   Оборванный лакей отперъ дверь, и Леонардъ замѣтилъ, что весь коридоръ загромозженъ былъ чемоданами, сундуками и другими дорожными принадлежностями. Лакей провелъ его въ небольшую комнату, посрединѣ которой стоялъ круглый столъ, и на немъ въ безпорядкѣ лежало множество книгъ, трактующихъ о гомеопатіи, и нѣсколько нумеровъ воскресной газеты. Гравированный портретъ Ганнемана занималъ почетное мѣсто надъ каминомъ. Спустя нѣсколько минутъ, дверь изъ сосѣдней комнаты отворилась, показался докторъ Морганъ и ласковымъ тономъ сказалъ:
   -- Пожалуйте сюда.
   Докторъ сѣлъ за письменный столъ, бросилъ быстрый взглядъ сначала на Леонарда, а потомъ на огромный, лежавшій передъ нимъ хронометръ.
   -- Мое время разсчитано, сэръ: я ѣду за границу, и паціенты осаждаютъ меня. Но теперь ужь поздно. Лондонъ не разъ пожалѣетъ о мнѣ -- раскается въ своей апатіи. Пускай его -- таковскій!
   Докторъ сдѣлалъ торжественную паузу и, не замѣчая крайняго недоумѣнія на лицѣ Леонарда, съ угрюмымъ видомъ повторилъ:
   -- Да, рѣшено: я ѣду за границу, сэръ.... впрочемъ, постараюсь сдѣлать описаніе вашей болѣзни и передать моему преемнику. Гм! волосы каштановые, глаза -- позвольте посмотрѣть, какого цвѣта ваши глаза? взгляните сюда -- голубые, темноголубые. Гм! Молодой человѣкъ нервнаго сложенія. Какіе же симптомы вашей болѣзни?
   -- Сэръ, началъ Леонардъ: -- маленькая дѣвочка....
   -- Маленькая дѣвочка? повторилъ докторъ Морганъ съ замѣтной досадой: -- Сдѣлайте милость, мнѣ не нужно исторіи вашихъ страданій; скажите мнѣ только, какіе симптомы вашей болѣзни?
   -- Извините меня, докторъ, сказалъ Леонардъ: -- мнѣ кажется, вы не такъ понимаете меня.-- Благодаря Бога, я ничѣмъ не страдаю. Маленькая дѣвочка....
   -- Тьфу ты пропасть! опять дѣвочка! А! понимаю теперь, понимаю! Значитъ эта дѣвочка нездорова. Что же, вы хотите, чтобы я пошелъ къ ней? Да, я и долженъ итги: она сама должна описать мнѣ симптомы своей болѣзни: я не могу судить о состояніи здоровья больной по вашимъ словамъ. Пожалуй вы мнѣ наговорите такую чепуху, что и Боже упаси: скажете, что у нея чахотка, или завалы, или какой нибудь другой недугъ, которыхъ никогда не существовало: это однѣ только аллопатическія выдумки -- мнѣ нужны симптомы, сэръ, симптомы!
   -- Вы лечили ея бѣднаго отца, говорилъ Леонардъ, не обращая вниманія на слова доктора: -- вы лечили капитана Дигби, когда онъ захворалъ, ѣхавъ съ вами въ дилижансѣ. Онъ умеръ, и дочь его осталась сиротой.
   -- Сирота! сказалъ докторъ, перелистивая памятную медицинскую книжку.-- Для сиротъ, особливо неутѣшныхъ, ничего не можетъ быть лучше аконито и хамомиллы. {Необходимо замѣтить здѣсь, что гомеопаты занимаются леченіемъ не только физическихъ недуговъ, но и душевныхъ страданій: у нихъ для всякой скорби есть особенныя крупинки.}
   Большого труда стоило Леонарду привести на память гомеопата бѣдную Гэленъ, объяснить ему, какимъ образомъ онъ взялъ ее на свое попеченіе и зачѣмъ явился къ доктору Моргану.
   Докторъ былъ тронутъ.
   -- Рѣшительно не могу придумать, чѣмъ бы помочь ей. Я ни души не знаю ея родственниковъ. Этотъ лордъ Лес.... Лес.... какъ его зовутъ тамъ.... да, впрочемъ, у меня нѣтъ знакомыхъ лордовъ.-- Будучи жалкимъ аллопатомъ, я знавалъ многихъ лордовъ. Напримѣръ, я зналъ лорда Лэнсмера; часто бралъ онъ отъ меня голубыя пилюли моего изобрѣтенія.... шарлатанъ я былъ тогда порядочный. Сынъ этого лорда былъ умнѣе своего родителя: никогда не принималъ лекарства. Очень умный былъ мальчикъ лордъ л'Эстренджъ.... не знаю только, такъ ли онъ добръ, какъ и уменъ.
   -- Лордъ л'Эстренджъ! да вотъ это имя начинается съ Лес....
   -- Вздоръ! онъ постоянно живетъ за границей, щеголяетъ тамъ своимъ умомъ. Я тоже ѣду за границу. Въ этомъ ужасномъ городѣ для науки нѣтъ ни малѣйшаго поощренія: предразсудковъ бездна, весь народъ преданъ самымъ варварскимъ аллопатическимъ средствамъ и кровопусканію. Я ѣду, сэръ, въ отечество Ганнемана, продалъ свою практику и мебель, передалъ контрактъ на этотъ домъ и нанялъ небольшой домикъ на Рейнѣ. Тамъ жизнь натуральная; а гомеопатіи необходима натура: обѣдаютъ въ часъ, встаютъ по утру въ четыре, чай мало извѣстенъ,-- зато наука цѣнится высоко. Впрочемъ, я чуть было не позабылъ о дѣлѣ. Клянусь Юпитеромъ! Скажите мнѣ, что могу я сдѣлать для этой сироты?
   -- Въ такомъ случаѣ, сэръ, сказалъ Леопардъ, вставая: -- я надѣюсь, что Богъ подастъ мнѣ силы оказать помощь этому ребенку.
   Докторъ внимательно поглядѣлъ на молодого человѣка.
   -- Но, молодой человѣкъ, судя по вашимъ словамъ, сказалъ онъ: -- вы сами здѣсь совсѣмъ чужой или по крайней мѣрѣ были такимъ въ то время, когда рѣшались привести эту сироту въ Лондонъ. Знаете ли что: у васъ доброе сердце; постарайтесь сохранить его. Доброе сердце, сэръ, очень много служитъ къ сохраненію здоровья.... конечно, въ томъ только случаѣ, когда доброта въ немъ не становится чрезмѣрною. Вѣдь у васъ у самихъ нѣтъ здѣсь ни друзей, ни знакомыхъ?
   -- Полуда еще нѣтъ, но я надѣюсь современемъ пріобрѣсти ихъ.
   -- Вы надѣетесь пріобрѣсти здѣсь друзей? Скажите, пожалуста, какимъ это образомъ? Знаете ли, что у меня ихъ нѣтъ и по сіе время, хотя мои надежды, можетъ статься, были пообширнѣе вашихъ.
   Леонардъ покраснѣлъ и повѣсилъ голову. Ему хотѣлось сказать, что "писатели находятъ друзей въ своихъ читателяхъ, а я намѣренъ сдѣлаться писателемъ", но онъ видѣлъ, что въ подобномъ отвѣтѣ обнаружилась бы величайшая самонадѣянность, и потому разсудилъ за лучшее промолчать.
   Докторъ продолжалъ разсматривать Леонарда, и уже съ участіемъ друга.
   -- Вы говорите, что пришли въ Лондонъ пѣшкомъ: какъ это было сдѣлано -- по вашему желанію или въ видахъ экономіи?
   -- Тутъ участвовало то и другое.
   -- Присядьте пожалуста и поговоримъ. Мнѣ можно еще удѣлить для васъ четверть часика; въ теченіе этого времени я посмотрю, чѣмъ могу помочь вамъ,-- но только непремѣнно разскажите мнѣ всѣ симптомы, то есть всѣ подробности вашего положенія.
   Вслѣдъ за тѣмъ, съ особенной быстротой, составляющею исключительную принадлежность опытныхъ медиковъ, докторъ Морганъ, который на самомъ дѣлѣ былъ человѣкъ проницательный и съ большими способностями, приступилъ разспрашивать Леонарда и вскорѣ узналъ всю исторію мальчика и его надежды. Но когда докторъ, восхищенный простосердечіемъ юноши, составлявшимъ очевидный контрастъ съ его умомъ, въ заключеніе всего спросилъ объ его имени и родствѣ, и когда Леонардъ отвѣтилъ ему, гомеопатъ выразилъ непритворное удивленіе.
   -- Леонардъ Фэрфильдъ! вскричалъ онъ: -- внукъ моего стариннаго пріятеля Джона Эвенеля! Позволь мнѣ пожать твою руку, воспитанникъ мистриссъ Фэрфильдъ! Да, да! теперь я замѣчаю сильное фамильное сходство,-- весьма сильное....
   Глаза доктора наполнились слезами.
   -- Бѣдная Нора! сказалъ онъ.
   -- Нора! неужели вы знали мою тетушку?
   -- Вашу тетушку! Ахъ да, да! Бѣдная Нора! Она умерла почти на моихъ рукахъ -- такая молоденькая, такая красавица. Я помню эту сцену, какъ будто только вчера видѣлъ ее!
   Докторъ провелъ по глазамъ рукой, проглотилъ крупинку и, подъ вліяніемъ сильнаго душевнаго волненія, всунулъ другую крупинку въ дрожащія губы Леонарда съ такой быстротой, что юноша не успѣлъ даже сообразить, къ чему это дѣлалось.
   Въ эту минуту послышался легкій стукъ въ дверь.
   -- А! это мой знаменитый паціентъ, вскричалъ докторъ, совершенно успокоенный; -- мнѣ должно непремѣнно повидаться съ нимъ.-- Хроническій недугъ.... отличный паціентъ у него тикъ, милостивый государь, тикъ -- болѣзнь, въ своемъ родѣ, весьма интересная. О, если бы я могъ взять съ собой этого больного, я ничего больше не сталъ бы и просить у Неба. Зайдите ко мнѣ въ понедѣльникъ: къ тому времени, быть можетъ, я успѣю, что нибудь сдѣлать для васъ. Маленькой дѣвочки нельзя оставаться въ этомъ положеніи: это нейдетъ. Похлопочу и о ней. Оставьте мнѣ вашъ адресъ.... напишите его вотъ сюда. Мнѣ кажется, что у меня есть знакомая лэди, которая возьметъ сироту на свое попеченіе. Прощайте. Не забудьте же, я жду васъ въ понедѣльникъ, къ десяти часамъ.
   Вмѣстѣ съ этимъ докторъ выпустилъ изъ кабинета Леонарда и впустилъ туда своего знаменитаго паціента, котораго онъ всѣми силами старался убѣдить отправиться вмѣстѣ съ нимъ на берега Рейна.
   Леонарду оставалось теперь отъискать нобльмена, котораго имя такъ невнятно произнесено было бѣднымъ капитаномъ Дигби. Онъ еще разъ принужденъ былъ прибѣгнуть къ адресъ-календарю, и, отъискавъ въ немъ нѣсколько именъ лордовъ, имена которыхъ начинались со слога Ле, онъ отправился въ ту часть города, гдѣ жили эти особы, и тамъ, употребивъ въ дѣло свой природный умъ, освѣдомился у ближайшихъ лавочниковъ о личной наружности тѣхъ нобльменовъ. Благодаря простотѣ своей, онъ вездѣ получалъ вѣжливые и ясные отвѣты; но ни одинъ изъ этихъ лордовъ не согласовался съ описаніемъ, сдѣланнымъ бѣдной сиротой. Одинъ -- былъ старъ, другой -- чрезвычайно толстъ, третій лежалъ въ параличѣ, и, въ добавокъ, никто изъ нихъ не держалъ огромной собаки. Не нужно, кажется, упоминать здѣсь, что имя л'Эстренджа, какъ временного жителя Лондона, въ адресъ-календарь не было включено; къ тому же, замѣчаніе доктора Моргана, что этотъ человѣкъ постоянно живетъ за границей, къ несчастію, совершенно отвлекло отъ вниманія Леонарда имя, такъ случайно упомянутое гомеопатомъ. Впрочемъ, Гэленъ не была опечалена, когда молодой защитникъ ея возвратился въ концѣ дня домой и сообщилъ ей, о своихъ неудачахъ. Бѣдный ребенокъ! въ душѣ своей она какъ нельзя болѣе оставалась довольна отъ одной мысли, что ее не разлучатъ съ ея новымъ братомъ. Съ своей стороны, Леонардъ былъ очень тронутъ ея стараніемъ придать, во время его отсутствія, нѣкоторый комфортъ и пріятный видъ совершенно пустой комнатѣ, занятой имъ: она такъ аккуратно разложила его книги и бумаги, подлѣ окна, въ виду одинокаго зеленаго вяза; она упросила улыбающуюся хозяйку дома удѣлить что нибудь изъ мебели -- особливо орѣховаго дерева бюро -- и нѣсколько обрывковъ старыхъ лентъ, которыми подвязала занавѣсы. Даже истертые стулья, при новой разстановкѣ, придавали комнатѣ особенную прелесть. Казалось, что благодѣтельныя феи одарили прекрасную Гэленъ искусствомъ украшать семейный домъ и вызывать улыбку изъ самыхъ мрачныхъ угловъ какой нибудь хижины или чердака.
   Леонардъ удивлялся и хвалилъ. Съ чувствомъ признательности, онъ поцаловалъ свою подругу и, вмѣстѣ съ ней, съ неподдѣльною радостью, сѣлъ за скудную трапезу. Но вдругъ лицо его опечалилось: въ его ушахъ отозвались слова доктора Моргана: "маленькой дѣвочкѣ нельзя оставаться въ этомъ положеніи: это нейдетъ."
   -- Не понимаю, произнесъ Леонардъ, печальнымъ тономъ:-- какимъ образомъ я могъ забыть объ этомъ.
   И онъ разсказалъ Гэленъ причину своей грусти. Сначала Гэленъ вскричала, что она "не понимаетъ его". Леонардъ радовался, по обыкновенію, заговорилъ о своихъ блестящихъ видахъ и, наскоро пообѣдавъ, какъ будто каждая минута была теперь дорога для него, немедленно сѣлъ за свои бумаги. Гэленъ задумчиво смотрѣла на него, въ то время, какъ онъ сидѣлъ углубленный въ свои занятія. И когда, приподнявъ глаза отъ рукописи, воскликнулъ онъ, съ необыкновеннымъ одушевленіемъ:
   -- Нѣтъ, Гэленъ, ты не должна покидать меня. Это должно увѣнчаться полнымъ успѣхомъ, и тогда.... тогда мы будемъ жить вмѣстѣ въ хорошенькомъ коттэджѣ, гдѣ увидимъ мы болѣе, чѣмъ одно дерево.
   При этихъ словахъ она вздохнула, но уже не отвѣчала: "я не покину тебя."
   Спустя нѣсколько минутъ, она вышла въ свою комнату и тамъ, павъ на колѣни, молилась; ея молитва была слѣдующая:
   "Творецъ міра! молю Тебя, сохрани меня отъ побужденій моего самолюбиваго сердца: да не буду я бременемъ тому, кто принялъ меня подъ свою защиту."
  

ГЛАВА LIII.

   На другой день Леонардъ вышелъ изъ дому вмѣстѣ съ своими драгоцѣнными рукописями. Онъ весьма достаточно знакомъ былъ съ современной литературой, чтобъ знать имена главныхъ лондонскихъ издателей. Къ нимъ-то онъ и направилъ свой путь, твердыми шагами, но съ сильно бьющимся сердцемъ.
   Въ этотъ день путешествія его совершались продолжительнѣе предшедшаго дня; и когда онъ воротился и вошелъ въ свою миніатюрную комнатку, Гэленъ вскрикнула: она съ трудомъ узнала его. На лицѣ его выражалось такое глубокое, такое безмолвное уныніе, что оно заглушало, по видимому, всѣ другія чувства. Не сказавъ ни слова, онъ опустился на стулъ и на этотъ разъ даже не поцаловалъ Гэленъ, когда она боязливо подошла къ нему. Онъ чувствовалъ себя униженнымъ. Онъ былъ раззорившійся милліонеръ! онъ, который принялъ на себя всѣ заботы о другомъ созданіи!
   Мало по малу ласки Гэленъ успѣли произвести на Леонарда благодѣтельное вліяніе, и онъ рѣшился наконецъ разсказать свои похожденія. Читатель, вѣроятно, самъ догадается, какого рода должны быть эти похожденія, и потому я не считаю нужнымъ описывать ихъ въ подробности. Большая часть изъ книгопродавцевъ не хотѣли даже взглянуть на рукописи Леонарда; человѣка два были столько добры, что посмотрѣли ихъ и въ ту же минуту возвратили, сдѣлавъ при этомъ рѣшительный отказъ, въ весьма учтивыхъ выраженіяхъ. Одинъ только издатель, занимающійся самъ литературой, и который въ юности своей испыталъ тотъ же самый горькій процессъ обманутыхъ обольстительныхъ надеждъ, какой ожидалъ теперь деревенскаго генія, вызвался на полезный, хотя и суровый совѣтъ несчастному юношѣ. Этотъ джентльменъ прочиталъ большую часть лучшей поэмы Леопарда, съ особеннымъ вниманіемъ и даже съ искреннимъ удовольствіемъ. Онъ умѣлъ въ этой поэмѣ оцѣнить рѣдкое дарованіе поэта. Онъ сочувствовалъ положенію мальчика и даже его весьма основательнымъ надеждамъ и, при прощаніи, сказалъ ему:
   -- Если я, какъ человѣкъ, занимающійся исключительно торговлей, напечатаю эту поэму собственно для васъ, тогда мнѣ придется понести величайшій убытокъ. Еслибъ я вздумалъ издавать книги изъ одного сочувствія къ авторамъ, то, повѣрьте, я давно бы раззорился. Но положимъ, что, убѣжденный изъ этой поэмы въ дѣйствительности вашихъ дарованій, я напечатаю ее, не какъ обыкновенный торгашъ, а какъ любитель литературы, то мнѣ кажется, что и тогда я, вмѣсто услуги, сдѣлаю вамъ величайшій вредъ и, можетъ статься, совершенно отвлеку васъ на всю жизнь отъ занятій, на которыхъ должна основываться ваша будущность.
   -- Какимъ же это образомъ, сэръ? спросилъ Леонардъ.-- Я вовсе не хочу, чтобы изъ за меня вы понесли потери, прибавилъ онъ.
   И въ глазахъ его навернулись слезы: гордость его была затронута.
   -- Вы хотите знать, мой молодой другъ, какимъ образомъ? Я сейчасъ объясню вамъ. Въ эгихъ стихахъ обнаруживается столько таланта, что многіе наши журналы дадутъ о нихъ весьма лестные отзывы. Вы прочитаете эти отзывы, сочтете себя за провозглашеннаго поэта и съ восторгомъ воскликнете:
   -- Теперь я на дорогѣ къ славѣ.
   Вы придете ко мнѣ и спросите:
   -- Ну, что, каково идетъ моя поэма?
   Я укажу вамъ на полку, изгибающуюся подъ тяжестію вашей поэмы, и отвѣчу:
   -- Не продано еще и двадцати экземпляровъ! Журналы могутъ похвалить, но публику не заставишь покупать то, что ей не нравится.
   -- Но вы могли бы доставить мнѣ извѣстность, скажете вы.
   -- Да, конечно, я могъ бы доставить вамъ такую извѣстность, которой было бы весьма достаточно, чтобъ пробудить въ каждомъ практическомъ человѣкѣ нерасположеніе отдать настоящую цѣну вашимъ талантамъ, примѣняя ихъ къ какому нибудь занятію въ жизни положительной -- замѣтьте, что никто не любитъ принимать къ себѣ въ службу поэтовъ; я могъ бы доставить вамъ имя, которое ни гроша не принесетъ вашему карману,-- даже хуже: оно будетъ служить преградой ко всѣмъ тѣмъ путямъ, гдѣ люди пріобрѣтаютъ богатство. Испытавши разъ всю прелесть похвалы своимъ талантамъ, вы не перестанете вздыхать о нихъ. Быть можетъ, въ другой разъ, вы уже не явитесь къ издателю съ просьбою напечатать поэму, а напротивъ, будете стремиться къ музамъ, станете марать что нибудь для періодическихъ журналовъ и наконецъ обратитесь въ труженика для какого нибудь книгопродавца. Выгоды будутъ до такой степени невѣрны и ненадежны, что избѣжать долговъ не будетъ никакой возможности; послѣ того, вы, который считалъ себя такимъ умницей, такимъ гордымъ, погрузитесь еще глубже въ литературнаго нищаго, будете просить, занимать....
   -- Никогда! никогда! никогда! вскричалъ Леонардъ, закрывая лицо обѣими руками.
   -- Такая точно была и моя карьера, продолжалъ издатель.-- Но, къ счастію, я имѣлъ богатаго родственника, купца, котораго ремесло я, будучи еще мальчикомъ, ненавидѣлъ. Онъ великодушно простилъ мое заблужденіе, принялъ меня въ число своихъ прикащиковъ, и вотъ какъ видите, теперь я могу и сочинять книги и продавать ихъ. Молодой человѣкъ, у васъ должны быть почтенные родственники: поступайте по ихъ совѣту -- примитесь за какое нибудь дѣльное занятіе. Будьте въ этомъ городѣ чѣмъ нибудь, но не поэтомъ по призванію.
   -- Но какимъ же образомъ, сэръ, существовали у насъ другіе поэты? Неужли всѣ они имѣли другія призванія?
   -- Читайте ихъ біографіи и потомъ завидуйте имъ.
   Леонардъ съ минуту оставался безмолвнымъ, и, послѣ того, приподнявъ голову, онъ отвѣчалъ громко и быстро:
   -- Я уже читалъ ихъ біографіи. Правда, ихъ участь -- нищета, быть можетъ, голодъ; но все же, сэръ, я завидую имъ!
   -- Нищета и голодъ -- это еще небольшія несчастія, отвѣчалъ книгопродавецъ, съ серьёзной, но вмѣстѣ съ тѣмъ и снисходительной улыбкой.-- Бываютъ несчастія и хуже этихъ, какъ-то: долги, тюрьма и.... отчаяніе.
   -- Нѣтъ, сэръ, этого не можетъ быть, вы преувеличиваете: отчаяніе никогда не выпадаетъ на долю всѣхъ поэтовъ.
   -- Справедливо, потому что большая часть нашихъ знаменитѣйшихъ поэтовъ имѣли свои собственныя средства, которыя обезпечивали ихъ существованіе. Что касается другихъ, то, конечно, не всѣмъ выпадалъ изъ этой лоттереи пустой билетъ. Но скажите, какой человѣкъ посовѣтуетъ своему ближнему поставить свою надежду на пріобрѣтеніе богатства на невѣрный случай выиграть въ лоттереѣ богатый призъ? И въ какой еще лоттереѣ! прибавилъ книгопродавецъ, бросивъ печальный взглядъ на цѣлыя кипы мертвыхъ авторовъ, тяготившихъ полки, какъ свинецъ.
   Леонардъ схватилъ свои рукописи, прижалъ ихъ къ сердцу и почти бѣгомъ вышелъ изъ лавки.
   -- Да, говорилъ онъ, въ то время, какъ Гэленъ, прильнувъ къ нему, старалась утѣшить его: -- да, ты была права, Гэленъ: Лондонъ обширный, очень сильный и жестокій городъ.
   И голова его ниже и ниже склонялась на грудь.
   Но вдругъ дверь въ ихъ комнату растворилась, и въ нее, безъ всякаго предъувѣдомленія, вошелъ докторъ Морганъ.
   Гэленъ повернулась къ нему, и при видѣ лица его, она вспомнила о своемъ отцѣ. Слезы, подавленныя изъ сожалѣнія къ Леонарду, полились ручьемъ.
   Добрый докторъ очень скоро пріобрѣлъ всю откровенность этихъ двухъ юныхъ сердецъ. Выслушавъ разсказъ Леонарда о его потерянномъ раѣ въ теченіе минувшаго дня, онъ ласково потрепалъ его по плечу и сказалъ:
   -- Не унывай, мой другъ; приходи ко мнѣ въ понедѣльникъ, и тогда мы посмотримъ, какъ лучше поправить дѣло. Между тѣмъ возьми отъ меня вотъ это.
   И докторъ хотѣлъ было всунуть въ руки юноши три соверена.
   Негодованіе отразилось на лицѣ Леонарда. Предостереженіе книгопродавца какъ молнія блеснуло передъ нимъ. "Нищенство!" О, нѣтъ, онъ еще не дошелъ до этой степени!" Его отказъ принять деньги былъ даже очень грубъ; но, несмотря на то, расположеніе доктора нисколько не уменьшилось отъ этого.
   -- Ты, любезный мой, упрямъ какъ вьючный мулъ, сказалъ гомеопатъ, весьма неохотно помѣщая въ карманъ соверены.-- Скажи по крайней мѣрѣ, не хочешь ли ты заняться чѣмъ нибудь практически-прозаическимъ и оставить на время поэзію свою въ покоѣ?
   -- До, отвѣчалъ Леонардъ, довольно сухо: -- я хочу трудиться.
   -- И прекрасно! Я знаю одного честнаго книгопродавца, который можетъ доставить тебѣ какое нибудь занятіе. Во всякомъ случаѣ, ты будешь находиться между книгами, а это въ своемъ родѣ утѣшеніе.
   Глаза Леонарда загорѣлись.
   -- Сэръ, это для меня будетъ величайшимъ утѣшеніемъ.
   И онъ прижалъ къ признательному сердцу своему руку, которую за минуту передъ этимъ оттолкнулъ съ негодованіемъ.
   -- Неужели и въ самомъ дѣлѣ ты чувствуешь сильное расположеніе писать стихи?
   -- Это истина, сэръ.
   -- Весьма нехорошій симптомъ: необходимо нужно прекратить дальнѣйшее его развитіе! Вотъ это прекрасное и между тѣмъ новѣйшее средство, я излечилъ имъ трехъ безумныхъ мечтателей и десять поэтовъ.
   Говоря это, онъ вынулъ изъ кармана походную аптеку и взялъ оттуда нѣсколько крупинокъ.
   -- Agaricus muscarius въ стаканѣ очищенной воды; принимать по чайной ложкѣ при первомъ появленіи припадка. Повѣрите ли, сэръ, это средство излечило бы самого Мильтона. Что касается до васъ, дитя мое, сказалъ онъ, обращаясь къ Гэленъ: -- я отъискалъ почтенную лэди, которая будетъ весьма великодушна къ вамъ. Вы не будете находиться у нея въ услуженіи. Она нуждается въ дѣвицѣ, которая могла бы читать для нея и находиться при ней. Она стара и не имѣетъ дѣтей. Словомъ сказать, ей нужна компаньонка, и для этого она ищетъ дѣвицы не старше вашего возраста. Нравится ли вамъ это предложеніе?
   Леонардъ удалился въ противоположный уголъ.
   Гэленъ прильнула къ уху доктора и прошептала;
   -- Нѣтъ, сэръ, въ настоящее время я не могу оставить его: видите сами, какой онъ печальный.
   -- Клянусь Юпитеромъ! въ полголоса произнесъ докторъ: -- вы, должно быть, читали "Павла и Виргинію". Еслибъ мнѣ можно было остаться на нѣкоторое время въ Англіи, я непремѣнно постарался бы узнать, какое лучшее средство употребить въ этомъ случаѣ -- интереснѣйшій опытъ! Выслушайте меня, моя милая, а вамъ, милостивый государь, не угодно ли выйти изъ комнаты.
   Леонардъ, отвернувъ въ сторону лицо, повиновался. Гэленъ сдѣлала невольный шагъ, чтобы выйти вслѣдъ за нимъ; но докторъ удержалъ ее.
   -- Какъ зовутъ тебя, дитя мое? я забылъ твое имя.
   -- Гэленъ.
   -- Такъ послушай же, Гэленъ. Черезъ годъ, много черезъ два ты сдѣлаешься взрослой дѣвушкой, какъ говорится, невѣстой, и тогда неблагоразумно было бы жить тебѣ вмѣстѣ съ этимъ молодымъ человѣкомъ. Между тѣмъ ты не имѣешь, душа моя, никакого права разрушать энергію въ молодомъ человѣкѣ. Нельзя допускать, чтобы онъ постоянно поддерживалъ тебя своими плечами: они потеряютъ свою натуральную силу и мощность. Я уѣзжаю за границу, и когда уѣду, то уже никто не поможетъ тебѣ, если ты отвергнешъ друга, котораго я предлагаю. Пожалуста, сдѣлай такъ, какъ я совѣтую; маленькая дѣвочка съ такимъ чувствительнымъ сердцемъ не можетъ имѣть упрямства или эгоизма.
   -- Дайте мнѣ сначала увидѣть его, что онъ обезпеченъ и счастливъ, твердо сказала Гэленъ: -- и тогда я пойду куда вамъ угодно.
   -- Это непремѣнно будетъ сдѣлано. И завтра, когда его не будетъ дома, я пріѣду и увезу тебя. Я знаю, ничего не можетъ быть грустнѣе разлуки: она разстроиваегъ нервную систему и служитъ къ одному только ущербу животной экономіи.
   Гэленъ громко заплакала. Освободясь отъ руки доктора, она громко воскликнула:
   -- Но, вѣроятно, вы скажете ему, гдѣ я буду находиться? Вѣроятно, намъ будетъ позволено видѣться другъ съ другомъ? Ахъ, сэръ, вы не знаете, что первая встрѣча наша была на могилѣ моего отца, какъ будто само Небо послало его мнѣ. Ради Бога, не разлучайте насъ навсегда.
   -- У меня было бы каменное сердце, еслибы я сдѣлалъ это, отвѣчалъ докторъ, съ горячностью.-- Я увѣренъ, что миссъ Старкъ позволитъ ему видѣться съ тобой по крайней мѣрѣ разъ въ недѣлю. Я дамъ ей нѣсколько крупинокъ, которыя, принудятъ ее сдѣлать это. Надобно сказать правду, она отъ природы равнодушна къ страданіямъ ближняго. Но я постараюсь измѣнить всю ея организацію и пробудить въ ней чувство состраданія: стоитъ только пустить въ дѣло rhododendron.
  

ГЛАВА LIV.

   До ухода своего, докторъ Морганъ написалъ насколько строчекъ къ мистеру Приккету, лондонскому Книгопродавцу, и приказалъ Леонарду доставить эту записку по адресу.
   -- Сегодня я самъ побываю у Приккета и приготовлю его къ вашему посѣщенію. Впрочемъ, я надѣюсь и увѣренъ, что вы пробудете у него всего нѣсколько дней.
   Послѣ этого онъ перемѣнилъ разговоръ, чтобъ сообщить свои планы насчетъ Гэленъ.
   Миссъ Старкъ жила въ Хэйгетѣ, была очень достойная женщина, строгая къ самой себѣ и чрезвычайно аккуратная -- качества, свойственныя вообще всѣмъ устарѣлымъ дѣвицамъ. Жизнь въ ея домѣ какъ нельзя болѣе соотвѣтствовала Гэленъ, тѣмъ болѣе, что Леонарду обѣщано было позволеніе видѣться съ своей подругой.
   Леонардъ выслушалъ доктора, не сдѣлавъ никакихъ возраженій; впрочемъ, теперь, когда повседневныя мечты его были разсѣяны, онъ уже не имѣлъ права считать себя покровителемъ Гэленъ. Онъ могъ бы предложить ей раздѣлить его богатство, его славу,-- но нищету, труженичество -- никогда!
   Для молодого авантюриста и простодушнаго ребенка наступилъ самый печальный вечеръ. Они сидѣли до поздней ночи, до тѣхъ поръ, пока не догорѣла вся свѣтильня сальной свѣчи: бесѣда ихъ не была многорѣчива, но въ теченіе ея рука Гэленъ лежала въ рукѣ Леонарда, и голова ея покоилась на его плечѣ. Я боюсь, что наступившая ночь не принесла для нихъ отраднаго сна.
   И поутру, когда Леонардъ вышелъ изъ дому, Гэленъ стояла на крыльцѣ и долго, долго слѣдила за его удаленіемъ. Безъ всякаго сомнѣнія, въ томъ переулкѣ, гдѣ жили молодые люди, много было сердецъ, угнетенныхъ печалью, но ни одного столь унылаго, какъ сердце непорочнаго ребенка, особливо въ ту минуту, когда любимый образъ скрылся изъ виду. Гэленъ долго стояла на опустѣломъ крылечкѣ; она пристально смотрѣла въ даль, но тамъ все было пусто, безотрадно.
   Мистеръ Приккетъ былъ однимъ изъ усерднѣйшихъ почитателей гомеопатіи и утверждалъ, къ величайшему негодованію всего медицинскаго сословія, наполнявшаго Голборнъ.что докторъ Морганъ излечилъ его отъ хроническаго ревматизма. Добрякъ докторъ, оставивъ Леонарда, посѣтилъ, согласно своему обѣщанію, мистера Приккета и просилъ у него, какъ милости, дать юношѣ необременительное занятіе, которое могло бы доставить ему небольшое содержаніе.
   -- Это не будетъ надолго, сказалъ докторъ: -- его родственники люди почтенные и имѣютъ хорошее состояніе. Я напишу къ его дѣду и черезъ нѣсколько дней надѣюсь освободить васъ отъ этого бремени. Само собою разумѣется, если вы не желаете принять его на этихъ условіяхъ, я готовъ заплатить вамъ за всѣ издержки на его содержаніе.
   Приготовленный такимъ образомъ, мистеръ Приккетъ принялъ Леонарда весьма радушно и, послѣ нѣсколькихъ вопросовъ, объявилъ ему, что онъ давно уже искалъ подобнаго человѣка для приведенія въ порядокъ своихъ каталоговъ, и за это занятіе предложилъ фунтъ стерлинговъ въ недѣлю.
   Брошенный такъ неожиданно въ книжный міръ, обширнѣйшій въ сравненіи съ тѣмъ, къ которому деревенскій юноша имѣлъ когда либо доступъ, онъ почувствовалъ во всей силѣ неутомимую жажду къ познаніямъ, изъ которой возникла и самая поэзія. Коллекція мистера Приккета не была многочисленна, но зато она состояла не только изъ главнѣйшихъ произведеній англійской литературы, но изъ многихъ весьма любопытныхъ и рѣдкихъ ученыхъ книгъ. Леонардъ не спѣшилъ составленіемъ каталога: онъ просматривалъ содержаніе каждаго тома, проходившаго черезъ его руки. Книгопродавецъ, большой любитель старинныхъ книгъ, съ особеннымъ удовольствіемъ замѣчалъ сходство чувствъ своихъ съ наклонностями новаго помощника, чего не обнаруживалось ни въ одномъ изъ его прикащиковъ; онъ часто бесѣдовалъ съ нимъ о драгоцѣнныхъ изданіяхъ и рѣдкихъ экземплярахъ и посвящалъ Леонарда въ тайны опытнаго библіографа.
   Ничто, по видимому, не могло быть мрачнѣе книжной лавки мистера Приккета. Снаружи ея находился прилавокъ, на которомъ разложены были дешевыя книги и разноцвѣтные томы, и около котораго всегда толпились группы любопытныхъ; внутри газовый фонарь горѣлъ ночь и день.
   Для Леонарда время проходило чрезвычайно быстро. Онъ уже не думалъ болѣе о цвѣтущихъ лугахъ, забылъ свои неудачи и рѣже сталъ вспоминать о Гэленъ. Такова жажда познанія! Что можетъ сравниться съ силой твоей и съ преданностію, которую ты пробуждаешь къ себѣ въ душѣ молодою человѣка?
   Мистеръ Приккетъ былъ старый холостякъ и часто приглашалъ Леонарда раздѣлить его скромную трапезу. Въ теченіе обѣда наблюденіе за лавкой поручалось прикащику. Мистеръ Криккетъ былъ пріятный и словоохотливый собесѣдникъ. Онъ отъ души полюбилъ Леонарда, и Леонардъ не замедлилъ разсказать ему свои предпріятія въ отношеніи лондонскихъ издателей; при чемъ мистеръ Криккетъ, въ избыткѣ удовольствія, потиралъ себѣ руки и смѣялся отъ чистаго сердца, какъ будто ему разсказывали какую нибудь забавную исторію.
   -- Бросьте вы вашу поэзію, молодой человѣкъ, и посвятите себя занятіямъ въ книжной лавкѣ, сказалъ онъ, когда Леонардъ кончилъ свою исповѣдь: -- а чтобъ излечить васъ совершенно отъ сумасбродной мысли сдѣлаться сочинителемъ, я дамъ вамъ на время "Жизнь и творенія Чаттертона". Вы можете взять эту книгу съ собой на домъ и понемногу прочитывать на сонъ грядущій. Я увѣренъ, что завтра же вы явитесь ко мнѣ совсѣмъ другимъ человѣкомъ.
   Уже поздно вечеромъ, когда лавку запирали на ночь, Леонардъ возвратился на квартиру. При входѣ въ свою комнату, онъ пораженъ былъ въ самое сердце безмолвіемъ и пустотой. Гэленъ уже не было!
   На письменномъ столѣ стоялъ розовый кустъ и подлѣ него лоскутокъ бумаги, съ слѣдующими словами:
   "Милый, неоцѣненный братъ Леонардъ! Богъ да благословитъ тебя! Я непремѣнно напишу тебѣ, когда намъ можно будетъ свидѣться. Побереги этотъ цвѣтокъ, милый мой братъ, и не забудь бѣдную

"Гэленъ."

   Надъ словомъ не забудь находилось выпуклое пятно, которымъ уничтожалось это слово.
   Леонардъ склонилъ лицо свое на обѣ руки и въ первый разъ въ жизни узналъ на самомъ дѣлѣ, что значитъ одиночество. Онъ не могъ долѣе оставаться въ свой комнатѣ. Онъ вышелъ изъ дому и безъ всякой цѣли бродилъ по улицамъ. То удалялся онъ въ спокойныя части города, то мѣшался съ толпами людей, какъ въ муравейникѣ снующихъ по многолюднѣйшимъ улицамъ. Сотни и тысячи проходили мимо, но одиночество какъ тяжелый камень давило его.
   Наконецъ онъ воротился домой, зажегъ свѣчу и съ рѣшаемостью принялся читать "Чаттертона". Это было старинное изданіе и все сочиненіе заключалось въ одномъ толстомъ томѣ. Очевидно было, что книга принадлежала кому нибудь изъ современниковъ поэта и вдобавокъ жителю Бристоля, человѣку, который собралъ множество анекдотовъ касательно привычекъ Чаттертона, и который, по видимому, не только видалъ его, но и бесѣдовалъ съ нимъ. Книга переложена была листами писчей бумаги, покрытыми выписками и замѣтками, доказывавшими личное знакомство съ несчастнымъ пѣвцомъ. Сначала Леонардъ читалъ съ усиліемъ; но потомъ біографія поэта начала производить на юношу какія-то странныя и сильныя чары. Леонардъ находился подъ вліяніемъ мучительнаго ощущенія: унынія и ужаса. Чаттертонъ, однихъ лѣтъ съ Леонардомъ, умираетъ самымъ жалкимъ образомъ. Этотъ удивительный мальчикъ -- геній свыше всякаго сравненія, который когда либо развивался и исчезалъ въ осьмнадцатилѣтнемъ возрастѣ, геній, самъ себя образовавшій, самъ себя повергнувшій въ борьбу, самъ себя сокрушившій. Можно себѣ представить, какъ все это интересовало Леонарда!
   Съ глубокимъ вниманіемъ Леонардъ прочиталъ періодъ блестящаго подражанія, которое такъ жестоко и такъ несправедливо истолковано было въ дурную сторону, принято за преступную поддѣлку, и которое если и не было совершенно невинно, зато имѣло весьма близкое сходство съ литературными произведеніями, во всѣхъ другихъ случаяхъ принимаемыми весьма снисходительно, а въ этомъ случаѣ обнаруживающими умственныя дарованія до такой степени удивительныя, такое терпѣніе, такую предусмотрительность, такой трудъ, бодрость духа и такія обширныя способности, которыя, при хорошемъ направленіи, часто дѣлаютъ людей великими не только въ литературѣ, но и въ общественномъ быту. Окончивъ періодъ подражанія и перейдя къ самимъ поэмамъ, молодой читатель преклонялся передъ ихъ красотой и величіемъ, буквально, притаивъ дыханіе. Какимъ образомъ этотъ странный бристольскій юноша укрощалъ и приводилъ въ порядокъ свои грубые и разнообразные матеріалы въ музыку, заключавшую въ себѣ всѣ тоны и ноты, отъ самыхъ низкихъ до самыхъ возвышенныхъ? Леонардъ снова обратился къ біографіи, снова прочитывалъ ее: онъ видѣлъ въ ней гордаго, отважнаго, убитаго духомъ молодого человѣка, одинокаго, подобно ему самому, внутри громадной столицы. Онъ слѣдилъ за каждымъ шагомъ въ его несчастной каррьерѣ: видѣлъ, какъ она съ избитыми и отяжелѣвшими крыльями погружалась въ грязь,-- потомъ обращался къ послѣднимъ его сочиненіямъ, написаннымъ изъ за куска насущнаго хлѣба, къ сатирамъ, неимѣющимъ моральнаго достоинства, къ поэмамъ, непроникнутымъ сердечною теплотою. Читая эти мѣста, Леопардъ трепеталъ: онъ испытывалъ какое-то болѣзненное чувство. Правда, даже и въ этихъ мѣстахъ его поэтическая душа открывала (что доступно, мнѣ кажется, для однихъ только поэтовъ) небесный огонь, который отъ времени до времени выбрасывалъ пламя изъ простого, грязнаго топлива. Леонардъ видѣлъ въ нихъ неотдѣланныя, торопливыя, горькія приношенія ужасной нуждѣ, видѣлъ руку гиганта-юноши, созидавшаго величественные стихи Роулея. Но -- увы!-- какая ощутительная разница усматривалась въ холодномъ подражаніи съ звучными стихами знаменитаго поэта! Все спокойствіе и радость какъ будто улетѣли изъ этихъ послѣднихъ произведеній юнаго поэта, доведеннаго неумолимой нуждой до поденщины. Ужасная катастрофа быстро приближалась.... Воображеніе Леонарда рисовало бѣдную комнату, съ запертыми дверями, отчаяніе, смерть, разорванныя рукописи вокругъ несчастнаго трупа. Картина ужасная! Призракъ титана-юноши, съ его гордымъ челомъ, его цинической улыбкой, его свѣтлыми взорами, тревожилъ въ теченіе всей ночи смущеннаго и одинокаго юношу-поэта.
   Иногда случается, что примѣры, которые должны бы отвращать человѣка отъ нѣкоторыхъ исключительныхъ наклонностей, производятъ совершенно обратное дѣйствіе. Такъ точно и теперь: судьба Чаттертона заронила въ душу Леонарда темную мысль, которая безвыходно осталась тамъ, какъ блѣдный, зловѣщій призракъ, собирая вокругъ себя облака мрачнѣе и мрачнѣе. Въ характерѣ покойнаго поэта, его тяжкихъ испытаніяхъ, его судьбѣ было многое, что являлось Леонарду какъ смѣлая и колоссальная тѣнь его самого и его судьбы! Книгопродавецъ въ одномъ отношеніи сказалъ истину: Леонардъ явился къ нему на слѣдующій день совершенно другимъ человѣкомъ. Лишившись Гэленъ, Леонарду казалось, что онъ лишился въ ней ангела-хранителя.
   "О, если бы она была при мнѣ!-- думалъ онъ.-- Если бы я могъ чувствовать прикосновеніе ея руки, если бы, взглянувъ на гибельное и мрачное разрушеніе этой жизни, такъ быстро возвысившейся надъ обыкновеннымъ уровнемъ, такъ самонадѣянно созидавшей столпъ, чтобъ спастись отъ потопа,-- ея кроткій взоръ говорилъ мнѣ о непорочномъ, смиренномъ, невозмутимомъ дѣтствѣ! Если бы я могъ быть необходимымъ для нея, быть ея единственнымъ попечителемъ, тогда бы я смѣло сказалъ себѣ: "ты не долженъ отчаяваться и помышлять о смерти! ты долженъ бороться со всѣми неудачами, чтобы жить для нея!" Но нѣтъ! нѣтъ! Только подумать объ этомъ огромномъ и ужасномъ городѣ, объ этомъ одиночествѣ на скучномъ чердакѣ, объ этихъ сверкающихъ взорахъ, которые представляются мнѣ на каждомъ шагу...."
  

ГЛАВА LV.

   Въ назначенный понедѣльникъ, оборванный лакей доктора Моргана отперъ дверь молодому человѣку, въ которомъ онъ не узналъ прежняго посѣтителя. За нѣсколько дней передъ тѣмъ Леонардъ стоялъ на порогѣ цвѣтущій здоровьемъ, съ спокойной душой, отражавшейся въ его свѣтлыхъ взорахъ, съ довѣрчивой, безпечной улыбкой на лицѣ. Теперь онъ опять находился на томъ же порогѣ, блѣдный и изнуренный; полныя щоки его впали, на нихъ образовались линіи, такъ вѣрно говорившія о ночахъ, проведенныхъ въ безсонницѣ, о продолжительныхъ размышленіяхъ; мрачное уныніе тяжелымъ камнемъ лежало на немъ.
   -- Я пришелъ сюда по назначенію, угрюмо сказалъ юноша, въ то время, какъ лакей, остановившись въ дверяхъ, не зналъ что ему дѣлать, впустить молодого человѣка или нѣтъ.
   При этихъ словахъ Леонарда, онъ рѣшился дать ему дорогу.
   -- Мой баринъ ушелъ сію минуту къ паціенту. Не угодно ли вамъ, сэръ, подождать немного?
   И вмѣстѣ съ этимъ онъ проводинъ Леопарда въ небольшую комнату. Черезъ нѣсколько минутъ были впущены еще два паціента. Это были женщины, и между ними завязался громкій разговоръ. Онѣ встревожили размышленія Леонарда, неимѣвшія ничего общаго съ дѣйствительнымъ міромъ. Онъ замѣтилъ, что дверь въ кабинетъ доктора была отворена, и, не имѣя ни малѣйшаго понятія объ этикетѣ, по которому для посторонняго человѣка подобныя комнаты остаются неприкосновенными, онъ вошелъ туда, чтобы избавиться отъ болтовни. Леонардъ опустился на любимое кресло доктора и началъ разсуждать про себя:
   "Къ чему онъ велѣлъ мнѣ явиться? Что новаго онъ можетъ придумать для меня? Если онъ хочетъ оказать мнѣ милость, то слѣдовало бы узнать сначала, приму ли я ее. Онъ доставилъ мнѣ случай выработывать насущный хлѣбъ,-- и это все, на что я могъ имѣть право, все, что я рѣшился принять."
   Ко время этого монолога, глаза его остановились на письмѣ, лежавшемъ на столѣ. Леонардъ вскочилъ съ кресла. Онъ узналъ почеркъ. Это тотъ же самый почеркъ, которымъ написано было письмо къ его матери съ приложенной къ нему ассигнаціей въ пятьдесятъ фунговъ. Письмо отъ его дѣда и бабушки. Онъ замѣтилъ свое имя, онъ увидѣлъ еще болѣе: увидѣлъ слова, отъ которыхъ біеніе сердца его прекратилось, и кровь въ его жилахъ, по видимому, оледенѣла. Въ то время, какъ онъ стоялъ, приведенный въ ужасъ, на письмо опустилась рука доктора, и вмѣстѣ съ тѣмъ раздался громкій и сердитый голосъ:
   -- Какъ ты смѣлъ войти въ мой кабинетъ и читать мои письма? Э!
   Леонардъ нисколько не смутился твердо положилъ свою руку на руку доктора и, полный негодованія, сказалъ:
   -- Это письмо касается меня оно принадлежитъ мнѣ.... уничтожаетъ меня. Я довольно замѣтилъ изъ него, чтобъ имѣть право говорить вамъ это. Я требую его отъ васъ: я долженъ узнать все.
   Докторъ оглянулся и, замѣтивъ, что дверь въ кабинетъ была отворена, толкнулъ ее ногой.
   -- Скажи мнѣ правду: что ты успѣлъ прочитать изъ этого письма? сказалъ онъ съ гнѣвомъ.
   -- Только двѣ строчки, въ которыхъ я названъ.... я названъ.ж..
   И Леопардъ затрепеталъ всѣмъ тѣломъ. Вены на лбу его посинѣли отъ налившейся крови. Онъ не могъ досказать своего признанія. Казалось, что въ головѣ его бушевалъ океанъ, ревущія волны котораго оглушали его. Докторъ съ перваго взгляда увидѣлъ, что Леонардъ находился въ опасномъ положеніи, и потому поспѣшилъ успокоить его нѣжными словами: -- присядь -- мой другъ -- присядь -- успокойся -- ты все узнаешь -- выпей сначала вотъ этой воды,-- и вмѣстѣ съ этимъ онъ налилъ въ стаканъ холодной воды нѣсколько капель изъ крошечной сткляночки.
   Леонардъ механически повиновался: онъ едва держался на ногахъ. Глаза его сомкнулись, и въ теченіе двухъ-трехъ минутъ казалось, что жизнь отлетѣла отъ него. Мало по малу онъ пришелъ въ чувство и увидѣлъ доктора, взоры котораго устремлены были на него и выражали самое глубокое состраданіе. Леонардъ молча протянулъ руку къ письму.
   -- Повремени еще нѣсколько секундъ, замѣтилъ докторъ, съ видомъ предостереженія: -- а между тѣмъ выслушай меня. Я считаю за величайшее несчастіе случай, по которому ты увидѣлъ это письмо. Этому письму ни подъ какимъ видомъ не предназначалось встрѣтиться съ твоими взорами: тайна, о которой упоминается въ немъ, никогда бы не должна быть знакома тебѣ. Но если мнѣ придется объяснить тебѣ многое, даешь ли ты честное слово свято сохранить отъ мистрисъ Ферфильдъ, отъ Эвенелей,-- отъ всѣхъ рѣшительно,-- то, что я открою тебѣ. Я самъ далъ клятву хранить эту тайну, и потому не иначе могу сообщить ее тебѣ, какъ на тѣхъ же условіяхъ.
   -- Въ этой тайнѣ, произнесъ Леонардъ инстинктивно и съ горькой улыбкой:-- въ этой тайнѣ, по видимому, нѣтъ ничего, чѣмъ могъ бы я съ гордостію похвалиться. Да, конечно! я обѣщаю вамъ, докторъ; но письмо дайте мнѣ письмо!
   Докторъ передалъ его въ правую руку Леонарда и въ ту же минуту преспокойно взялся за пульсъ лѣвой руки.
   -- Ну, слава Богу! произнесъ онъ про себя:.-- пульсъ упадаетъ. Удивительная вѣщь этотъ аконитъ!--драгоцѣнное средство!
   Между тѣмъ Леонардъ читалъ слѣдующее:
   "Милостивый государь! я получила ваше письмо въ надлежащее время и очень радуюсь, что бѣдный юноша находится въ добромъ здоровьи. Къ сожалѣнію моему, должна я сказать вамъ, что онъ поступилъ весьма нехорошо, выказавъ всю свою неблагодарность къ моему доброму сыну Ричарду, который дѣлаетъ честь всей нашей фамиліи,-- сдѣлался самъ джентльменомъ и былъ такъ великодушенъ къ мальчику, не зная, кто и что такое этотъ мальчикъ. Съ той поры я не хочу видѣть этого неблагодарнаго мальчишку. Бѣдный Джонъ былъ боленъ и сильно безпокоился въ теченіе нѣсколькихъ дней. Вы знаете, что Джонъ теперь жалкое созданіе -- онъ весь разбитъ параличемъ -- ни о чемъ не говоритъ больше, какъ только о Норѣ и о томъ, и что глаза у этого мальчика точь-въ-точь какъ у его матери. Я не могу, ни за что на свѣтѣ не могу видѣть этого негодяя! Онъ не можетъ, не долженъ пріѣхать сюда -- ради Бога! вы и не просите объ этомъ. Возможно ли допустить внести позоръ въ такое почтенное семейство, какъ наше!... Оставьте его тамъ, гдѣ онъ находится теперь; отдайте его въ ученики къ какому нибудь мастеру. Я съ своей стороны готова платить за него,-- но немного.... Вы пишете, сэръ, что онъ очень уменъ и способенъ къ наукамъ; то же самое говорилъ намъ и пасторъ Дэль и хотѣлъ опредѣлить его въ университетъ, хотѣлъ сдѣлать изъ него порядочнаго человѣка. Но тогда бы наша тайна неизбѣжно обнаружилась. Это непремѣнно убило бы меня, я не могла бы спокойно лежать въ моей могилѣ. Нора служила намъ радостью, утѣшеніемъ: мы, грѣшные люди, гордились ею. Норы, доброе имя которой мы успѣли сохранить, уже нѣтъ давно, на этомъ свѣтѣ. А Ричардъ, который держитъ себя такъ высоко, и который такъ нѣжно любилъ бѣдную Нору, онъ потерялъ бы о себѣ высокое мнѣніе.... Ради Бога, не позволяйте этой дряни высовываться въ люди. Пусть онъ будетъ лавочникомъ, чѣмъ мы и сами были,-- пусть выберетъ себѣ предметъ торговли, какой ему угодно, и не тревожитъ насъ въ теченіе всей своей жизни. Тогда я готова молиться за него и пожелать ему всякаго счастія. Мы и безъ того уже узнали, что значитъ воспитывать дѣтей выше положенія, какое они должны занимать въ обществѣ! Нора, какъ я часто говаривала, но воспитанію была первѣйшая лэди изъ нашего округа -- о! зато какже мы и наказаны! и наказаны справедливо!... Итакъ, сэръ, я предоставляю все вашему усмотрѣнію, и чего будетъ стоить содержаніе мальчика, я заплачу. Не забудьте, однако, что тайна должна сохраняться, Мы ничего не слышимъ объ отцѣ и до сихъ поръ никто не знаетъ, что Нора имѣла сына,-- никто, кромѣ меня, моей дочери Джэнъ, мистера Дэля и васъ; а вы оба джентльмены прекрасные,-- Дукэнъ сдержитъ свое слово,-- я стара и скоро надѣюсь лечь въ могилу не ранѣе, впрочемъ, того, какъ бѣдный Джонъ не будетъ нуждаться въ моихъ услугахъ. Да и что онъ можетъ сдѣлать безъ меня?... А если эта тайна разнесется въ народѣ, то это совершенно убьетъ меня. Писать больше нечего. Остаюсь съ истиннымъ почтеніемъ

М. Эвенель."

   Леонардъ очень спокойно положилъ письмо; исключая легкаго колебанія груди и мертвенной блѣдности губъ, незамѣтно было въ немъ душевнаго волненія. Доказательствомъ тому, сколько добрыхъ чувствъ находилось въ душѣ его, можетъ служить то, что первыя слова, сказанныя имъ, были: "Слава Богу!"
   Докторъ, неожидавшій подобнаго выраженія признательности, приведенъ былъ въ крайнее недоумѣніе.
   -- Что значитъ это восклицаніе? спросилъ онъ.
   -- Мнѣ не о чемъ сожалѣть и нечего извинять женщинѣ, которую я любилъ и почиталъ какъ мать. Я не ея сынъ... я...
   И Леонардъ вдругъ остановился.
   -- Я догадываюсь, что ты хотѣлъ сказать: это неправда. Ты не долженъ судить строго о своей родной матери -- о бѣдной Норѣ!
   Леонардъ молчалъ и потомъ горько заплакалъ.
   -- О, моя родная, моя покойная мать! ты, къ которой я питалъ въ душѣ таинственную любовь,-- ты, отъ которой я получилъ эту поэтическую душу, прости, прости меня!... Быть строгимъ къ тебѣ! нѣтъ, нѣтъ! О! еслибъ ты жила еще, чтобъ видѣть ласки и любовь твоего сына! Я понимаю, какъ много горестей, страданій перенесла ты въ этомъ мірѣ!
   Эти слова произнесены были несвязно, сквозь рыданія, выходившія изъ глубины его сердца. Вслѣдъ за тѣмъ онъ снова взялъ письмо, и чувства и мысли его приняли совершенно другое направленіе, когда взоры его встрѣтились со словами, выражавшими стыдъ и опасеніе писавшей, какъ будто она стыдилась и боялась его существованія. Вся его врожденная гордость возвратилась къ нему. Онъ принялъ серьезный видъ; слезы его высохли.
   -- Напишите ей, сказалъ онъ твердымъ голосомъ: -- напишите мистрисъ Эвенель, что я повинуюсь ея волѣ -- что я никогда не буду искать ея крова, никогда не перейду ей дороги, не нанесу безчестья ея богатому сыну. Но скажите ей также, что я самъ, по собственному моему произволу, выберу себѣ дорогу въ жизни. Я не возьму отъ нея ни гроша, чтобъ скрывать то, что считаетъ она позоромъ. Скажите ей, что я не имѣю теперь имени, но пріобрѣту его.
   Пріобрѣту имя! Была ли это пустая похвала, или это былъ одинъ изъ тѣхъ проблесковъ истиннаго убѣжденія, которые никогда не обманываютъ, которые, какъ молнія, освѣщаютъ на одно мгновеніе нашу будущность и потомъ исчезаютъ въ непроницаемомъ мракѣ?
   -- Я нисколько не сомнѣваюсь въ томъ, мой отважный другъ, сказалъ докторъ Морганъ, который, вмѣстѣ съ тѣмъ, какъ чувства его волновались сильнѣе и сильнѣе, становился валлійцемъ до того, что началъ примѣшивать въ разговоръ слова изъ родного нарѣчія: -- я надѣюсь даже, что современемъ ты отъищешъ своего отца, который
   -- Отца... кто онъ... и что онъ? Значитъ онъ живъ еще!... Но онъ отказался отъ меня... Самый законъ не даетъ мнѣ отца.
   Послѣднія слова были сказаны съ горькой улыбкой.
   -- Впрочемъ, я долженъ узнать его, сказалъ Леонардъ, послѣ минутнаго молчанія и болѣе спокойнымъ голосомъ: -- это будетъ другое лицо, которому я не долженъ переступать дороги.
   Докторъ Морганъ находился въ замѣшательствѣ. Онъ не отвѣчалъ на слова Леонарда и задумался.
   -- Да, сказалъ онъ наконецъ: -- ты узналъ такъ много, что я не вижу причины скрывать отъ тебя остальное.
   И докторъ началъ разсказывать всѣ подробности. Мы повторимъ его разсказъ въ болѣе сокращенномъ видѣ.
   Нора Эвенель въ самыхъ молодыхъ лѣтахъ оставила свою родную деревню, или, вѣрнѣе сказать, домъ лэди Лэнсмеръ, и отправилась въ Лондонъ, съ тѣмъ, чтобъ получить тамъ мѣсто гувернантки или компаньонки. Однажды вечеромъ она неожиданно явилась въ домъ отца своего и, при встрѣчѣ своихъ взоровъ съ лицомъ матери, безъ чувствъ упала на полъ. Ее снесли въ постель. Послали за докторомъ Морганомъ, бывшимъ тогда главнымъ городскимъ медикомъ. Въ ту ночь Леонардъ явился на свѣтъ, а его мать умерла. Съ минуты появленія въ родительскомъ домѣ, Нора не приходила въ чувство, не могла произнести ни слова и потому не могла назвать твоего отца -- сказалъ докторъ Морганъ.-- Изъ насъ никто не могъ догадаться, кто онъ былъ.
   -- Какимъ же образомъ, вскричалъ Леонардъ, съ негодованіемъ:-- какъ смѣли они позорить эту несчастную мать? Почему они знали, что я родился не послѣ брака.
   -- Потому, что на рукѣ Норы не было обручальнаго кольца,-- не было никакихъ слуховъ о ея бракѣ. Ея странное появленіе въ родительскомъ домѣ, ея душевное волненіе при входѣ въ этотъ домъ казались такъ ненатуральными, что все это говорило противъ нея. Мистеръ Эвенель считалъ эти доказательства весьма основательными,-- я съ своей стороны, тоже. Ты имѣешь полное право полагать, что приговоръ нашъ былъ слишкомъ строгъ: быть можетъ, это и правда.
   -- Неужели послѣ этого не сдѣлано было никакихъ освѣдомленіи? спросилъ Леонардъ, съ глубокой грустью и послѣ продолжительнаго молчанія: -- никакихъ освѣдомленій, кто такой былъ отецъ осиротѣвшаго ребенка?
   -- Освѣдомленіи! Мистриссъ Эвенель согласилась бы лучше умереть, чѣмъ начать освѣдомленія. Натура твоей бабушки черезчуръ суровая. Еслибъ она происходила отъ самого Кадвалладера, то и тогда она не страшилась бы такъ позора. Даже надъ трупомъ своей дочери,-- дочери, которую она любила болѣе всего на свѣтѣ, она думала только о томъ, какъ бы спасти имя и память этой несчастной отъ безчестія. Къ счастію, что въ домѣ Эвенеля не было постороннихъ ни души, кромѣ Марка Ферфильда и его жены (сестры Норы): они только что пріѣхали погостить. Мистриссъ Ферфильдь нянчила своего двухъ или трехмѣсячнаго ребенка. Она взяла тебя на свое попеченіе. Нору похоронили и сохранили тайну. Никто изъ семейства не зналъ объ этомъ, кромѣ меня и городского пастора, мистера Дэля. На другой день твоего рожденія, мистриссъ Ферфильдъ, чтобы устранить малѣйшее подозрѣніе и не подать повода къ открытію, уѣхала въ отдаленную деревню. Ребенокъ ея умеръ тамъ, и, по возвращеніи въ Гэзельденъ, гдѣ поселился ея мужъ, они выдавали тебя за своего сына. Маркъ, я знаю, во всѣхъ отношеніяхъ замѣнялъ тебѣ родного отца: онъ очень любилъ Нору; да и какъ было не любить? почти все дѣтство они провели на глазахъ другъ друга.
   "И она пріѣхала въ Лондонъ, говорилъ Леонардъ про себя.-- Лондонъ сильный и жестокій городъ. Она не имѣла здѣсь друзей, и ее обманули. Теперь я все вижу, больше мнѣ ничего не нужно знать. Этотъ отецъ -- о! онъ долженъ имѣть величайшее сходство съ тѣми отцами, о которыхъ я читалъ въ романахъ. Полюбить и потомъ оскорбить ее -- это я могу представить себѣ; мало того: оставить ее, бросить, не взглянуть на ея могилу, не знать угрызенія совѣсти, не отъискать своего родного дѣтища -- это такъ вѣрно. Мистриссъ Эвенель была права. Не будемте больше и думать о немъ."
   Въ эту минуту въ дверь кабинета постучался лакей и вслѣдъ за тѣмъ просунулъ въ нее голову.
   -- Сэръ, сказалъ онъ: -- лэди ждутъ васъ съ нетерпѣніемъ: онѣ говорятъ, что сію минуту уйдутъ.
   -- Простите меня, сэръ: я такъ много отнялъ у васъ времени, сказалъ Леонардъ, обращаясь къ окружавшимъ его предметамъ, съ страннымъ спокойствіемъ.-- Теперь мнѣ можно уйти. Повѣрьте, я ни слова не скажу ни моей ма.... то есть ни мистриссъ Ферфильдъ и никому другому. Такъ или иначе, но я постараюсь самъ проложитъ себѣ дорогу. Если мистеру Приккету угодно будетъ держать меня, то я останусь у него еще на нѣкоторое время; но повторяю, что я рѣшительно отказываюсь принимать деньги отъ мистриссъ Эвенель и не хочу сдѣлаться какимъ нибудь подмастерьемъ. Сэръ! вы были весьма великодушны ко мнѣ: да наградитъ васъ Богъ за ваше великодушіе.
   Докторъ былъ слишкомъ разстроганъ, чтобы сдѣлать на это какое нибудь возраженіе. Отъ искренняго сердца онъ пожалъ руку Леонарду, и спустя минуту дверь его дома затворилась за безроднымъ юношей. Леонардъ остановился на улицѣ. Теперь онъ былъ совершенно одинокъ. Только красное, пылающее солнце озаряло его.
  

ГЛАВА LVI.

   Въ этотъ день Леонардъ не являлся въ лавку мистера Приккета. Не считаю нужнымъ говорить здѣсь, гдѣ онъ скитался въ теченіе этого дня, что выстрадалъ, что передумалъ, что ощущалъ. Въ душѣ его бушевала буря. Уже поздно вечеромъ возвратился онъ въ свою одинокую квартиру. На столѣ, неубранномъ съ самого утра, стояло розовое дерево Гэленъ. Листья его опустились: оно просило воды. Болѣзненное чувство сжало сердце Леонарда: онъ полилъ бѣдное растеніе -- чуть ли не своими слезами.
   Между тѣмъ докторъ Морганъ, послѣ продолжительнаго размышленія о томъ, увѣдомлять или нѣтъ мистриссъ Эвенель объ открытіи, сдѣланномъ самимъ Леонардомъ, и его объясненіи, рѣшился пощадить ее отъ безпокойства и душевной тревоги, которыя могли бы оказаться весьма опасными для ея здоровья,-- и притомъ онъ не видѣлъ въ этомъ особенной необходимости. Въ немногихъ словахъ онъ отвѣтилъ ей, что Леонардъ никогда не явится къ ней въ домъ, что онъ отказался поступить въ какое нибудь ученье, что въ настоящее время онъ обезпеченъ, и наконецъ обѣщалъ ей написать изъ Германіи, когда получитъ нѣкоторыя свѣдѣнія отъ купца, къ которому Леонардъ поступилъ въ услуженіе. Послѣ этого онъ отправился къ мистеру Приккету, убѣдилъ добраго книгопродавца оставить Леонарда еще на нѣкоторое время, обращать на него вниманіе, наблюдать за его наклонностями и поведеніемъ и написать къ себѣ на Рейнъ, въ свое новое жилище, какое лучше всего занятіе будетъ соотвѣтствовать Леонарду, и къ чему онъ всего болѣе будетъ способенъ. Великодушный валліецъ принялъ на себя половину жалованья Леонарда и уплатилъ эту половину за нѣсколько мѣсяцевъ впередъ. Правда, онъ зналъ, что мистриссъ Эвенель, при первомъ требованіи, возвратитъ эти деньги; но, судя по себѣ, онъ до такой степени понималъ чувства Леонарда, что ему казалось, что онъ оскорбитъ юношу, если будетъ содержать его, хотя бы и въ тайнѣ, на деньги мистриссъ Эвенель,-- деньги, которыя предназначались не возвысить, но унизить его въ жизни. При томъ же сумма была такъ незначительна, что докторъ могъ удѣлить ее и сказать впослѣдствіи, что онъ самъ вывелъ юношу въ люди.
   Устроивъ такимъ образомъ, и устроивъ, какъ онъ полагалъ, превосходно, двухъ молодыхъ людей, Леонарда и Гэленъ, докторъ Морганъ занялся окончательными приготовленіями къ отъѣзду за границу. У мистера Приккета онъ оставилъ Леонарду коротенькую записку, заключающую нѣсколько добрыхъ совѣтовъ и утѣшительныхъ словъ. Въ припискѣ докторъ Морганъ упомянулъ, что касательно открытія, сдѣланнаго Леонардомъ, онъ не писалъ къ мистриссъ Эвенель ни слова, разсудивъ за лучшее оставить ее по этому предмету въ совершенномъ невѣдѣніи. Къ письму приложено было полдюжины миніатюрныхъ порошковъ, съ надписью: "Вѣрнѣйшее средство отъ унынія и для разсѣянія всякаго рода мрачныхъ мыслей: каждый порошокъ на стаканъ холодной воды и принимать черезъ часъ по чайной ложкѣ."
   На другой день вечеромъ докторъ Морганъ, сопровождаемый своимъ любимымъ паціентомъ съ хроническимъ тикомъ, котораго онъ успѣлъ наконецъ уговорить на добровольное изгнаніе, находился на пароходѣ, отправлявшемся въ Остенде.
   Леонардъ по прежнему началъ продолжать свою жизнь въ лавкѣ мистера Приккета; но перемѣна въ немъ не скрылась отъ проницательнаго книгопродавца. Неподдѣльное простодушіе исчезло въ немъ: онъ старался держать себя въ отдаленіи и быть молчаливымъ; по видимому, онъ вдругъ сдѣлался многими годами старѣе своего возраста. Я не беру на себя труда метафизически анализировать эту перемѣну. Съ помощію выраженій, которыя по временамъ слетали съ устъ Леопарда, читатель можетъ самъ углубиться въ сердце юноши и увидѣть тамъ, какимъ образомъ совершался процессъ этой перемѣны и все еще продолжаетъ совершаться. Счастливый своими мечтами, деревенскій геній, смотрѣвшій на славу свѣтлыми, выражавшими безпредѣльную надежду взорами, уже сдѣлался совсѣмъ не тотъ.Это былъ человѣкъ, внезапно отторгнутый отъ семейныхъ узъ,-- человѣкъ, окруженный со всѣхъ сторонъ преградами, одинокій въ мірѣ жестокой дѣйствительности и въ суровомъ Лондонѣ! Если для него и мелькнетъ иногда потерянный Геликонъ, то, вмѣсто Музы, онъ видитъ тамъ блѣдный, печальный призракъ, закрывающій отъ стыда лицо свое,-- призракъ несчастной матери, которой сынъ не имѣетъ имени,-- самаго скромнаго имени въ кругу многочисленнѣйшаго человѣческаго семейства.
   На другой вечеръ послѣ отъѣзда мистера Моргана, въ то время, какъ Леопардъ собирался уйти на квартиру, въ лавку мистера Приккета вошелъ покупатель, съ книгой въ рукѣ, которую онъ выхватилъ изъ рукъ прикащика, собиравшаго съ прилавка выставленныя для продажи изданія.
   -- Мистеръ Приккетъ! послушайте, мистеръ Приккетъ! сказалъ покупатель: -- мнѣ, право, стыдно за васъ: вы хотите взять за это сочиненіе, въ двухъ томахъ, восемь шиллинговъ.
   Мистеръ Приккетъ выступилъ изъ киммерійскаго мрака, закрывавшаго отдаленные предѣлы лавки.
   -- Ахъ, мистеръ Борлей! это вы? По голосу, мнѣ бы ни за что не узнать васъ.
   -- Человѣкъ все равно, что книга, мистеръ Приккетъ: обыкновенный людъ судитъ о книгѣ по ея переплету; а я переплетенъ, какъ видите, довольно изящно.
   Леонардъ взглянулъ на незнакомца, стоявшаго подъ самой лампой, и ему показалось, что онъ узналъ его. Онъ еще разъ взглянулъ на него. Да, такъ точно: это былъ тотъ самый рыболовъ, котораго онъ встрѣтилъ на берегахъ Бренты, и который сообщилъ ему исторію о потерянномъ окунѣ и оборванной удочкѣ.
   -- Однако, мистеръ Приккетъ, продолжалъ Борлей: -- скажите, по какому случаю вы назначили восемь шиллинговъ за "Науку Мышленія".
   -- А что же, мистеръ Борлей! вѣдь это довольно дешевая цѣна: экземпляръ очень чистенькій.
   -- Помилуйте! послѣ этого я смѣло могу назвать васъ ростовщикомъ! Я продалъ вамъ эту книгу за три шиллинга. Вѣдь это выходитъ, что вы намѣрены получить на нее полтораста процентовъ барыша.
   -- Неужели вы ее продали мнѣ? сказалъ мистеръ Приккетъ, замѣтно колеблясь и выражая изумленіе.-- Ахъ, да! теперь помню. Но вѣдь я заплатилъ вамъ болѣе трехъ шиллинговъ. А два стакана грогу.... вы забыли?
   -- Гостепріимство, сэръ, не должно быть продажнымъ. А если вы торгуете своимъ гостепріимствомъ, то не стоите того, чтобы имѣть этотъ экземпляръ. Я беру его обратно. Вотъ вамъ три шиллинга и еще шиллингъ въ придачу Впрочемъ, нѣтъ! вмѣсто этого шиллинга, я возвращу вамъ ваше угощеніе: при первой удобной встрѣчѣ со мной, вы получите два стакана грогу.
   Мистеру Приккету не нравилась эта выходка; но онъ не сдѣлалъ никакого возраженія. Мистеръ Борлей сунулъ книги въ карманъ и повернулся разсматривать полки. Онъ сторговалъ старинную юмористическую книгу, разрозненный томъ комедій и анекдотовъ Десіума, заплатилъ за нихъ, положилъ въ другой карманъ и уже намѣренъ былъ выйти изъ лавки, какъ вдругъ увидѣлъ Леонарда, стоявшаго въ самыхъ дверяхъ.
   -- Гм! Кто это такой? шопотомъ спросилъ онъ мистера Приккета.
   -- Молодой и весьма умный помощникъ мой.
   Мистеръ Борлей осмотрѣлъ Леонарда съ головы до ногъ.
   -- Мы встрѣчались съ вами прежде, сэръ. Но теперь вы, кажется, какъ будто возвратились на Брентъ и ловите моего окуня.
   -- Очень можетъ быть, отвѣчалъ Леонардъ:-- только съ той разницей, что леса моя натянута, но еще не оборвана, хотя окунь таскаетъ ее въ тростникѣ и прячется въ тинѣ.
   Вмѣстѣ съ этимъ Леонардъ приподнялъ свою шляпу, слегка поклонился и ушелъ.
   -- Онъ очень уменъ, сказалъ мистеръ Борлей книгопродавцу:-- онъ понимаетъ аллегорію.
   -- Бѣдный юноша! явился въ Лондонъ съ намѣреніемъ сдѣлаться сочинителемъ; а вамъ извѣстно, мистеръ Борлей, что значитъ сдѣлаться сочинителемъ.
   -- Да, господинъ книгопродавецъ, извѣстно! возразилъ Борлей, съ видомъ полнаго сознанія собственнаго своего достоинства.-- Сочинитель есть существо среднее между людьми и богами,-- существо, которое должно жить въ великолѣпномъ дворцѣ, питаться на счетъ публики ортоланами и пить токайское вино. Онъ долженъ нѣжиться на пуховыхъ оттоманахъ и закрываться драгоцѣнными тканями отъ житейскихъ заботъ и треволненій, ничего не дѣлать, какъ только сочинять книги на кедровыхъ столахъ и удить окуня съ кормы позлащенной галеры. Повѣрьте, что эта счастливая пора наступитъ, когда пройдутъ вѣка и люди сбросятъ съ себя варваризмъ. Между тѣмъ, сэръ, приглашаю васъ въ мои палаты, гдѣ намѣренъ угостить васъ превосходнымъ грогомъ, на сколько станетъ моихъ денегъ; а когда онѣ выйдутъ всѣ, надѣюсь, что вы въ свою очередь угостите меня.
   -- Нечего сказать, большой тутъ барышъ, проворчалъ мистеръ Приккетъ въ то время, какъ мистеръ Борлей, высоко вздернувъ носъ, вышелъ изъ лавки.
   Въ первое время своего пребыванія въ лавкѣ, Леонардъ обыкновенно возвращался домой по самымъ многолюднымъ улицамъ: столкновеніе съ народомъ ободряло его и въ нѣкоторой степени одушевляло. Но съ того дня, когда обнаружилась исторія его происхожденія, онъ направлялъ свой путь по тихимъ и, сравнительно, безлюднымъ переулкамъ.
   Едва только вступилъ онъ въ ту отдаленную часть города, гдѣ ваятели и монументщики выставляютъ на показъ свои разнохарактерныя работы, одинаково служащія украшеніемъ садовъ и могилъ, и когда, остановясь, онъ началъ разсматривать колонну, на которой была поставлена урна, полу-прикрытая погребальнымъ покровомъ, его слегка ударилъ кто-то по плечу. Леонардъ быстро обернулся и увидѣлъ передъ собой мистера Борлея.
   -- Извините меня, сэръ; но я сдѣлалъ это потому, что вы понимаете, какъ удить окуней. А такъ какъ судьба пустила насъ на одну и ту же дорогу, то мнѣ бы очень хотѣлось познакомиться съ вами покороче. Я слышалъ, вы имѣли намѣреніе сдѣлаться писателемъ. Рекомендуюсь вамъ, я самъ писатель.
   Леонардъ, сколько извѣстно было ему, никогда еще до этой минуты не встрѣчался съ писателемъ. Печальная улыбка пробѣжала по его лицу въ то время, какъ осматривалъ онъ рыболова.
   Мистеръ Борлей одѣтъ былъ совершенно иначе въ сравненіи съ тѣмъ разомъ, когда впервые встрѣтился онъ съ Леопардомъ на берегахъ Брента. Въ этой одеждѣ, впрочемъ, онъ менѣе похожъ былъ на автора, чѣмъ на рыбака. На немъ была новая бѣлая шляпа, надѣтая на бокъ, новое пальто зеленаго цвѣта, новые панталоны и новые сапоги. Въ рукѣ держалъ онъ трость изъ китоваго уса съ серебрянымъ набалдашникомъ. Ничто такъ не доказывало бродячей жизни этого человѣка и величайшей безпечности, какъ его наружность. При всемъ томъ, несмотря на его пошлый нарядъ, въ немъ самомъ не было ничего пошлаго, но зато много эксцентричнаго, даже чего-то выходящаго изъ предѣловъ благопристойности. Его лицо казалось блѣднѣе и одутловатѣе прежняго, кончикъ носа гораздо краснѣе; глаза его сверкали ярче, и на углахъ его насмѣшливыхъ, сластолюбивыхъ губъ отражалось полное самодовольствіе.
   -- Вы сами сочинитель, сэръ? повторилъ Леонардъ.-- Это прекрасно! Мнѣ бы хотѣлось знать вашъ отзывъ объ этомъ призваніи. Вонъ, эта колонна поддерживаетъ урну. Колонна высока, и урна сдѣлана очень мило, но подлѣ дороги онѣ совсѣмъ не на мѣстѣ: что вы укажите объ этомъ?
   -- Конечно, самое лучшее мѣсто для нея на кладбищѣ.
   -- Я тоже думаю.... Такъ вы сочинитель?
   -- Понимаю; я еще давича замѣтилъ, что вы большой охотникъ до аллегорій. Вы хотите сказать, что сочинитель гораздо выгоднѣе покажется на кладбищѣ, въ видѣ закрытой урны, при тускломъ свѣтѣ луны, чѣмъ въ бѣлой шляпѣ и съ краснымъ кончикомъ носа подъ яркой газовой лампой. Въ нѣкоторомъ отношеніи вы правы. Но, въ свою очередь, позвольте и мнѣ замѣтить, что самое выгодное освѣщеніе для сочинителя -- когда онъ бываетъ на своемъ мѣстѣ. Пойдемте со мной.
   Леонардъ и Борлей были заинтересованы другъ другомъ; нѣсколько шаговъ они сдѣлали молча.
   -- Возвратимся опять къ урнѣ, началъ Борлеи: -- я вижу, что вы мечтаете о славѣ и кладбищѣ. Это въ порядкѣ вещей. И вы будете мечтать, пока не исчезнутъ передъ вами обманчивые призраки. Въ настоящую минуту я занятъ своимъ существованіемъ и отъ души смѣюсь надъ славой. Слава сочинителей не стоитъ стакана холоднаго грогу! А если этотъ стаканъ будетъ заключать въ себѣ горячій грогъ, да еще съ сахаромъ, и если въ карманѣ будетъ находиться шиллинговъ пять денегъ, въ тратѣ которыхъ никому не слѣдуетъ давать отчета,-- о, могутъ ли тогда сравняться съ этимъ стаканомъ всѣ памятники внутри Вестминстерскаго аббатства!
   -- Продолжайте, сэръ; мнѣ очень пріятно слышать вашъ разговоръ. Позвольте мнѣ слушать и молчать.
   И Леонардъ еще болѣе надвинулъ шляпу на глаза; онъ, всей душой, унылой, ожидавшей отголоска въ душѣ другого человѣка,-- душой взволнованной, предался своему новому знакомцу.
   Джонъ Борлей не заставлялъ упрашивать себя: онъ продолжалъ говорить. Опасенъ и обольстителенъ былъ его разговоръ. Онъ похожъ былъ на змѣю, растянутую по землѣ во всю длину и, при малѣйшемъ движеніи, показывающую блестящіе, переливающіеся, великолѣпные оттѣнки своей кожи,-- на змѣю, но безъ змѣинаго жала. Если Джонъ Борлей обольщалъ и искушалъ, то онъ самъ не замѣчалъ того: онъ ползъ и красовался безъ всякаго преступнаго умысла. Простосердечнѣе его не могло быть созданія.
   Надсмѣхаясь надъ славой, Борлей съ восторженнымъ краснорѣчіемъ распространялся о наслажденіи, какое испытываете писатель, одаренный силою творчества.
   -- Какое мнѣ дѣло до того, что скажутъ и будутъ думать люди о словахъ, которыя изъ подъ пера моего выльются на бумагу! говорилъ Борлей.-- Если въ то время, когда вы сочиняете, ваши мысли будутъ заняты публикой, надгробными урнами и лавровыми вѣнками, тогда вы не геній -- вы неспособны даже быть писателемъ. Я пишу потому, что это доставляетъ мнѣ безпредѣльное удовольствіе,-- потому, что въ этомъ занятіи отражается моя душа. Написавъ какую нибудь статью, я столько же забочусь о ней, сколько жаворонокъ заботится о дѣйствіи, какое производитъ его пѣсня на крестьянина: пробуждаетъ ли она его къ дневнымъ занятіямъ, или нѣтъ -- ему все равно. Поэтъ тоже, что жаворонокъ: въ минуты пѣснопѣнія онъ паритъ подъ облаками.... Не правда ли?
   -- Совершенная правда!
   -- Кто и что можетъ лишить насъ этого наслажденіи? Неужели мы должны заботиться о томъ, купитъ ли наше произведеніе какой нибудь книгопродавецъ, или будетъ ли публика читать это произведеніе: пусть себѣ ихъ спятъ у подножія лѣстницы генія -- мы и безъ этого войдемъ на нее. Неужели вы думаете, что Бёрнсъ, засѣдая въ питейной лавкѣ, въ кругу всякаго сброда, пилъ, подобно своимъ собесѣдникамъ, обыкновенное, пиво и виски? Совсѣмъ нѣтъ! онъ пилъ нектаръ: онъ глоталъ свои мечты, мысли, напитанныя чистѣйшей амврозіей; онъ раздѣлялъ всю радость, все веселье цѣлаго сонма олимпійскихъ боговъ. Пиво или виски моментально превращаются въ напитокъ Гебы. Я вижу, молодой человѣкъ, вы не знаете этой жизни; вы еще не успѣли вглядѣться въ нее. Пойдемте со мной. Подарите мнѣ эту ночь. У меня есть деньги: я съ такой щедростью намѣренъ расточить ихъ, какъ расточалъ Александръ Великій, когда оставилъ на свою долю одну только надежду. Пойдемъ, пойдемъ!
   -- Но куда?
   -- Въ мои чертоги, гдѣ возсѣдалъ до меня Эдмундъ Кинъ, могущественный мимикъ. Я его наслѣдникъ. Мы увидимъ тамъ на самомъ дѣлѣ, что такое эти сыны генія, на которыхъ писатели ссылаются для того, чтобъ украсить свою повѣсть, и которые были ни болѣе, ни менѣе, какъ предметы состраданія. Мы увидимъ тамъ холодныхъ, серьёзныхъ гражданъ, которые невольнымъ образомъ заставятъ насъ оплакивать Саваджа и Морланда, Порсона и Бёрнса!...
   -- И Чаттертона, прибавилъ Леонардъ, въ мрачномъ расположеніи духа.
   -- Чаттертонъ былъ подражатель во всѣхъ отношеніяхъ: онъ былъ поэтъ-самозванецъ; онъ хотѣлъ изображать крайности, которыхъ самъ не испыталъ, и потому изобразилъ ихъ ложно. Ему ли быть... но зачѣмъ! мы послѣ поговоримъ о немъ. Пойдемъ со мной, пойдемъ!
   И Леонардъ пошелъ.
  

ГЛАВА LVII.

   Представьте себѣ комнату. Облака табачнаго дыму, проникнутыя яркими лучами горящаго газа, наполняютъ ее. Стѣны выбѣлены, и на нихъ развѣшены литографичискіе портреты актеровъ въ театральныхъ костюмахъ и театральныхъ позахъ,-- актеровъ, существовавшихъ въ ту эпоху, когда сцена служила олицетвореннымъ вліяніемъ на нравы и обычаи того вѣка. Тутъ находился Беттертонъ, въ огромномъ парикѣ и черной мантіи. Подлѣ него висѣлъ портретъ Вудварда, въ роли "Прекраснаго джентльмена"; далѣе -- веселый и безпечный Квинъ, въ роли Фальстафа, съ круглымъ щитомъ и толстымъ брюхомъ; Колли Сиббаръ, въ парчевой одеждѣ, нюхающій табакъ съ "Милордомъ"; большой и указательный пальцы правой руки его подняты на воздухъ, а самъ онъ смотритъ на васъ, какъ будто ожидая громкаго рукоплесканія. Далѣе вы видите Маклина, въ роли Шейлока; Кембля, въ глубокомъ траурѣ, и наконецъ Кина -- на самомъ почетномъ мѣстѣ, надъ каминомъ.
   Когда мы внезапно оставимъ практическую жизнь, съ ея