Бульвер-Литтон Эдуард-Джордж
Мой роман

Lib.ru/Классика: [Регистрация] [Найти] [Рейтинги] [Обсуждения] [Новинки] [Обзоры] [Помощь]
Скачать FB2

 Ваша оценка:
  • Аннотация:
    или Разнообразие английской жизни.
    (My Novel, or Varieties in English Life)    .
    Текст издания: журнал "Современникъ", тт. 38-42, 1853, тт. 43-45, 1854.

МОЙ РОМАНЪ
ИЛИ
РАЗНООБРАЗІЕ АНГЛІЙСКОЙ ЖИЗНИ

Э. Л. БУЛЬВЕРА

САНКТПЕТЕРБУРГѢ.
ВЪ ТИПОГРАФІИ ЭДУАРДА ПРАЦА.
1853.

  

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ.

ГЛАВА І.

   -- Чтобы вамъ не уклоняться отъ предмета, сказалъ мистеръ Гэзельденъ: -- я только попрошу васъ оглянуться назадъ и сказать мнѣ по совѣсти, видали ли вы когда нибудь болѣе странное зрѣлище.
   Говоря такимъ образомъ, сквайръ Гезельденъ {Squire, esquire -- сквайръ; первоначально этимъ словомъ назывался рыцарскій щитоносецъ, теперь оно означаетъ титулъ одной ступенью ниже кавалера,-- въ общемъ же употребленіи оно служитъ для означенія въ Англіи по большей части тѣхъ лицъ, которыя владѣютъ поземельною собственностію. Прим. Пер.} всею тяжестію своего тѣла облокотился на лѣвое плечо пастора Дэля и протянулъ свою трость параллельно его правому глазу, такъ что направлялъ его зрѣніе именно къ предмету, который онъ такъ невыгодно описалъ.
   -- Я сознаюсь, сказалъ пасторъ: -- что если смотрѣть чувственнымъ окомъ, то это такая вещь, которая, даже въ самомъ выгодномъ свѣтѣ, не можетъ нравиться. Но, другъ мои, если смотрѣть внутренними очами человѣка -- глазами сельскаго философа и добраго прихожанина -- то я скажу, что отъ такого небреженія и забвенія дѣлается грустно.
   Сквайръ сурово взглянулъ на пастора, не переставая смотрѣть на указанный предметъ. Это была поросшая мхомъ, провалившаяся посрединѣ, съ окнами, лишенными рамъ и похожими на глаза безъ вѣкъ, колода {Такъ называется механизмъ особеннаго устройства, употребляемый въ англійскихъ деревняхъ какъ вѣра наказанія. Колода устроивается такъ, что виновный, посаженный въ нее, остается весь на виду, лишаясь только свободнаго употребленія рукъ и ногъ, и такимъ образомъ подвергается стыду публичнаго ареста, на долгій или кратчайшій срокъ, смотря по мѣрѣ вины своей. Прим. пер.}, съ репейникомъ и крапивой на всякой трещинѣ, разросшимися точно лѣсъ. Въ добавокъ, тутъ помѣстился проѣзжій мѣдникъ съ своимъ осломъ, который принялся завтракать, обрывая траву по краямъ оконъ и дверей разрушеннаго зданія.
   Сквайръ опять сурово посмотрѣлъ на пастора, но какъ умѣлъ, въ нѣкоторой мѣрѣ, владѣть собою, то укротилъ на нѣкоторое время свое негодованіе, и потомъ, съ быстротою, бросился на осла.
   У осла, переднія ноги были сцѣплены веревкою, къ которой былъ привязанъ чурбанъ, и подъ вліяніемъ этого снаряда, называемаго техниками путы, животное не могло избѣжать нападенія. Но оселъ, повернувшись съ необыкновенною быстротою, при первомъ ударѣ тростью, задѣлъ веревкой ногу сквайра и потащилъ его, кувыркая, между кустами крапивы; потомъ съ важностію нагнулся, въ продолженіе этой процедуры, понюхалъ и полизалъ своего распростертаго врага; наконецъ, убѣждаясь, что хлопотать больше нечего, и что всего лучше предоставить развязку дѣла самой судьбѣ, онъ, въ ожиданіи ея, сорвалъ зубами цвѣтущую и рослую крапиву вплоть къ уху сквайра,-- до такой степени вплоть, что пасторъ подумалъ, что вмѣстѣ съ крапивой откушено и ухо, каковое предположеніе было тѣмъ правдоподобнѣе, что сквайръ, почувствовавъ горячее дыханіе животнаго закричалъ всѣми силами своихъ мощныхъ легкихъ.
   -- Ну что, откусилъ? спросилъ пасторъ, становясь между осломъ и сквайромъ.
   -- Тысячи проклятій! кричалъ сквайръ, вставая и вытираясь.
   -- Фу, какое неприличное выраженіе! сказавъ пасторъ кротко.
   -- Неприличное выраженіе! попробовалъ бы я васъ одѣтъ въ нанку, сказалъ сквайръ продолжая вытираться: -- одѣть въ нанку да бросить въ самую чащу крапивы, съ ослиными зубами вплоть къ вашему уху....
   -- Такъ значитъ онъ не откусилъ его? прервалъ пасторъ.
   -- Нѣтъ то есть по крайней мѣрѣ мнѣ кажется, что нѣтъ, сказалъ сквайръ, голосомъ, полнымъ сомнѣнія.
   И вслѣдъ за тѣмъ схватился онъ за слуховой органъ.
   -- Нѣтъ, не откушено: тутъ.
   -- Слава Богу, сказалъ пасторъ съ участіемъ.
   -- Мм, проворчалъ сквайръ, который все продолжалъ вытираться.-- Слава Богу! Только посмотрите, я весь облѣпленъ репейникомъ. Вотъ ужь желалъ бы знать, для чего созданы крапива и репейникъ.
   -- Для питанія ословъ, если только вы позволите имъ, сквайръ, отвѣчалъ пасторъ.
   -- Ахъ, проклятыя животныя! вскричалъ мистеръ Гэзельденъ, снова закипѣвъ гнѣвомъ, въ отношеніи ли ко всей породѣ ословъ, или по чувству человѣка, уязвленнаго сквозь нанковую одежду крапивой, которая теперь заставляла его ежиться и потирать разные пункты своего выпачканнаго платья.-- Животное! продолжалъ онъ, снова поднявъ палку на осла., который почтительно отступилъ на насколько, шаговъ и теперь стоялъ, поднявъ свой тощій хвостъ, и тщетно стараясь двигнуть передней ногой, которую кусали мухи.
   -- Бѣдный сказалъ пасторъ съ состраданіемъ.-- Посмотрите, у него стерто плечо, и безжалостныя мухи именно тутъ и напали.
   -- А я такъ радуюсь этому, сказалъ сквайръ злобно.
   -- Фи, фи!
   -- Вамъ хорошо говорить, фи, фи. Не вы, небось, попали въ крапиву. Вотъ толкуй послѣ этого съ людьми!
   Пасторъ пошелъ къ каштану, росшему на ближнемъ краю деревни, сломилъ сучокъ, возвратился къ ослу, прогналъ мухъ и потомъ бережно положилъ листъ на стертое мѣсто, въ защиту отъ насѣкомыхъ. Оселъ поворотилъ головою и смотрѣлъ на него съ кроткимъ удивленіемъ.
   -- Я готовъ прозакладывать шиллингъ, что это первая ласка, которую тебѣ оказываютъ въ продолженіе многихъ дней. А какъ легко, кажется, приласкать животное!
   Съ этими словами, пасторъ опустилъ руку въ карманъ и вынулъ оттуда яблоко.
   Это была большое, краснощокое яблоко, одно изъ яблоковъ прошлогодняго урожая отъ знаменитой яблони въ саду пастора, и которое онъ принесъ теперь какому-то деревенскому мальчику, отличившемуся въ послѣдній разъ въ школѣ.
   -- Да, по всей справедливости Ленни Ферфильдъ долженъ имѣть предъ другими преимущество, пробормоталъ пасторъ.
   Оселъ подрядъ ухо и робко придвинулъ голову.
   -- Но Ленни Ферфильдъ можетъ точно также удовольствоваться двумя пенсами; а тебѣ для чего два пенса?
   Носъ осла коснулся теперь яблока.
   -- Возьми его, во имя состраданія, произнесъ пасторъ.
   Оселъ взялъ яблоко.
   -- Неужели у васъ достаетъ духу? спросилъ пасторъ, указывая на трость сквайра, которая снова поднималась.
   Оселъ стоялъ, жуя яблоко и искоса поглядывая на сквайра.
   -- Полно, кушай; онъ не будетъ тебя бить болѣе.
   -- Нѣтъ, не буду, произнесъ сквайръ въ отвѣтъ.-- Но дѣло вотъ въ чемъ: онъ не нашъ здѣшній оселъ: онъ пришлецъ, и потому его нужно загнать къ намъ въ околицу. Но околица у насъ въ самомъ дурномъ положеніи.
   -- Колода завтра должна быть поправлена... да! заборъ тоже,-- и первый оселъ, который забредетъ сюда, будетъ загнанъ въ стойло безвозвратно. Все это такъ же вѣрно, какъ то, что я называюсь Гэзельденъ.
   -- Въ такомъ случаѣ, сказалъ пасторъ съ важностію: -- мнѣ остается только надѣяться, что другіе прихожане не послѣдуютъ вашему примѣру, и пожелать, чтобы мы какъ можно рѣже встрѣчались другъ съ другомъ.
  

ГЛАВА II.

   Пасторъ Дэль и сквайръ Гэзельденъ разстались; послѣдній пошелъ посмотрѣть своихъ овецъ, а первый -- навѣстить прихожанъ, въ томъ числѣ и Ленни Ферфилда, котораго оселъ лишилъ яблока.
   Ленни Ферфилда, по всей вѣроятности, не будетъ дома, потому что мать его наняла у помѣщика нѣсколько десятинъ луговъ, а теперь самое время сѣвокоса. Леонардъ, болѣе извѣстный подъ именемъ Ленни, былъ единственный сынъ у матери, которая была вдова. Домикъ ихъ стоялъ отдѣльно и въ нѣкоторомъ отдаленіи отъ длинной, зеленѣющей садами деревенской улицы. Это былъ настоящій англійскій коттэджъ, выстроенный, по меньшей мѣрѣ, три столѣтія тому назадъ со стѣнами, выложенными изъ бутоваго камня, съ дубовыми связями, и покрываемыми всякое лѣто новымъ слоемъ штукатурки, съ соломенной кровлей, маленькими окнами и развалившеюся дверью, которая возвышается отъ земли только на двѣ ступеньки. Въ этомъ скромномъ жилищѣ замѣтна была всевозможная роскошь, какую только допускаетъ бытъ крестьянина: надъ дверью извивалась вѣтка козьяго листа, на окнахъ, стояло нѣсколько горшковъ цвѣтовъ; небольшая площадка земли передъ домомъ была содержима въ необыкновенномъ, порядкѣ и опрятности; по обѣимъ сторонамъ дороги къ дому лежали довольно крупные камни, представляя такимъ образомъ родъ маленькаго шоссе, обросшаго цвѣтущими кустарниками и ползучими растеніями. Гряды картофеля скрывались за душистымъ горошкомъ и волчьими бобами. Все это довольно скромныя украшенія, но они много говорятъ въ пользу крестьянъ и помѣщика: вы видите, что крестьянинъ любитъ свой домъ, привязанъ къ нему и имѣетъ довольно свободнаго времени и охоты, чтобы заняться исключительно украшеніемъ своего жилища. Такой крестьянинъ, конечно, плохой посѣтитель кабаковъ и вѣрный защитникъ пользъ сквайра.
   Подобное зрѣлище было такъ же восхитительно для пастора, какъ самый изысканный итальянскій ландшафтъ для какого нибудь дилетанта. Онъ остановился на минуту у калитки, осмотрѣлся кругомъ и съ наслажденіемъ вдыхалъ упоительный запахъ горошка, смѣшаный съ запахомъ вновь-скошеннаго сѣна, который легкій вѣтерокъ приносилъ къ нему съ луга, бывшаго позади. Потомъ онъ поднялся на крыльцо, бережно отеръ свои башмаки, которые всегда были особенно чисты и свѣтлы, потому что мистеръ Дэль считался щеголемъ между своею братіею, прошелъ подошвами раза два по скобкѣ, бывшей снаружи, и взялся за ручку двери. Какой нибудь художникъ съ артистическимъ восторгомъ смотритъ на фигуру нимфы, изображенной на этрусской вазѣ, какъ будто она выжимаетъ сокъ изъ кисти винограда въ классическую урну. И пасторъ почувствовалъ столь же усладительное, если не столь же утонченное, удовольствіе, при видѣ вдовы Ферфилдъ, которая наполняла водою, наравнѣ съ краями, блестящую чистотою чашку, для утоленія жажды трудолюбивыхъ косарей.
   Мистриссъ Ферфилдъ была опрятная женщина среднихъ лѣтъ, съ тою проворною точностію въ движеніяхъ, которая происходитъ отъ дѣятельности и быстроты ума, и когда она теперь обернулась, услыхавъ за собою шаги пастора, то показала физіономію вполнѣ приличную; хотя и не особенно красивую,-- физіономію, на которой расцвѣтшая въ эту минуту добродушная улыбка изгладила нѣкоторые слѣды горя, но горя прошедшаго, и ея щоки, бывшія блѣднѣе чѣмъ у большей части особъ прекраснаго пола и ея комплекціи, родившихся и выросшихъ посреди сельскаго населенія, скорѣе заставляли предполагать, что первая половина ея жизни протекла въ удушливомъ воздухѣ какого нибудь города, посреди комнатныхъ затворническихъ трудовъ.
   -- Пожалуете, не стѣсняйтесь, сказалъ пасторъ, отвѣчая на ея поклонъ и замѣтивъ, что она хочетъ надѣть фартукъ: -- если вы пойдете на сѣнокосъ, я пойду съ вами; мнѣ нужно кое-что сказать Ленни.... славный мальчикъ!
   -- Вы очень добры, сэръ; но, въ самомъ дѣлѣ, онъ добрый ребенокъ.
   -- Онъ читаетъ необыкновенно хорошо, пишетъ сносно; онъ первый ученикъ въ школѣ по предметамъ катехизиса и библейскаго чтенія, и повѣрьте, что когда я вижу, какъ онъ стоитъ въ церкви, прислушиваясь внимательно къ службѣ, то мнѣ кажется, что я читалъ бы проповѣди вдвое лучше, если бы у меня были все такіе слушатели.
   Вдова (отирая глаза концомъ своего фартука). Въ самомъ дѣлѣ, сэръ, когда мой бѣдный Маркъ умиралъ, я не могла себѣ представить, что проживу и такъ, какъ прожила. Но этотъ мальчикъ до того ласковъ и добръ, что когда я смотрю ни него, сидя на креслѣ моего малаго Марка, я припоминаю, какъ Маркъ любилъ его, что онъ говорилъ ему обыкновенно, то мнѣ кажется, что будто самъ покойный улыбается мнѣ и говоритъ, что пора и мнѣ къ нему, потому что мальчикъ подростаетъ и я ему не нужна болѣе.
   Пасторъ (смотря въ сторону и послѣ нѣкотораго молчанія). Вы ничего не слыхали о старикахъ Лэнсмерахъ?
   -- Ничего, сэръ; съ тѣхъ поръ, какъ бѣдный Маркъ умеръ, ни я, ни сынъ мой не имѣли отъ нихъ никакой вѣсточки. Но, прибавила вдова съ нѣкотораго рода гордостію: -- это я не къ тому говорю, чтобы нуждалась въ ихъ деньгахъ, только тяжело видѣть, что отецъ и мать для насъ точно чужіе.
   Пасторъ. Вы должны извинить имъ. Вашъ отецъ, мистеръ Эвенель, сдѣлался совершенно другимъ человѣкомъ послѣ этого несчастнаго происшествія; но вы плачете, мой другъ! простите меня... ваша матушка немножко горда, но и вы не безъ гордости, только въ другомъ отношеніи.
   Вдова. Я горда! Богъ съ вами, сэръ! во мнѣ нѣтъ и тѣни гордости! отъ этого-то они такъ и смотрятъ на меня высокомѣрно.
   Пасторъ. Ваши родители еще не уйдутъ отъ насъ; я пристану къ нимъ черезъ годъ или два насчетъ Ленни, потому что они обѣщали содержать его, когда онъ выростетъ, да и должны по справедливости.
   Вдова (разгорячившись). Я увѣрена, сэръ, что вы не захотите этого сдѣлать: я бы не желала, чтобы Лении былъ отданъ на руки къ тѣмъ, которые съ самого рожденія его не сказали ему ласковаго слова.
   Пасторъ съ важностію улыбнулся и поникъ головою, видя, какъ бѣдная мистриссъ Ферфильдъ обличила себя, противъ воли, въ гордости; но, понимая, что теперь не время примирять самую упорную вражду,-- вражду въ отношеніи къ близкимъ родственникамъ, онъ поспѣшилъ прервать разговоръ и сказалъ:
   -- Хорошо! еще будетъ время подумать о судьбѣ Ленни; а теперь мы совсѣмъ забыли нашихъ косарей. Пойдемте.
   Вдова отворила дверь, которая вела чрезъ маленькій яблочный садъ къ лугу.
   Пасторъ. У васъ здѣсь прелестное мѣсто, и я вижу, что другъ мой Ленни не будетъ имѣть недостатка въ яблокахъ. Я несъ было ему яблочко, да отдалъ его на дорогѣ.
   Вдова. О, сэръ, не подарокъ дорогъ, а доброе желаніе. Я очень цѣню, напримѣръ, что сквайръ -- да благословитъ его Господь!-- приказалъ сбавить мнѣ два фунта съ арендной платы въ тотъ годъ, какъ онъ, то есть Маркъ, скончался.
   Пасторъ. Если Ленни будетъ вамъ такъ же помогать впередъ, какъ теперь, то сквайръ опять наложитъ два фунта.
   -- Да, сэръ, отвѣчала вдова простодушно: -- я думаю, что наложитъ.
   -- Странная женщина! проворчалъ пасторъ.-- Вѣдь вотъ, окончившая курсъ въ школѣ дама не сказала бы этого. Вы не умѣете ни читать, ни писать, мистриссъ Ферфильдъ, а между тѣмъ выражаетесь довольно отчетливо.
   -- Вы знаете, сэръ, что Маркъ былъ въ школѣ, точно такъ же, какъ и моя бѣдная сестра, и хотя я до самого замужства была тупой, безтолковой дѣвочкой, но, выйдя замужъ, я старалась, сколько могла, образовать свой умъ.
  

ГЛАВА III.

   Они пришли теперь на самое мѣсто сѣнокоса, и мальчикъ лѣтъ шестнадцати, но которому, на видъ, какъ это бываетъ съ большею частію деревенскихъ мальчиковъ, казалось менѣе, смотрѣлъ на нихъ, держа въ рукахъ грабли, живыми голубыми глазами, блестѣвшими изъ подъ густыхъ темно-русыхъ, вьющихся волосъ. Леонардъ Ферфилдъ былъ, въ самомъ дѣлѣ, красивый мальчикъ, не довольно, можетъ быть, плечистый и румяный для того, чтобы представить изъ себя идеалъ сельской красоты, но и не столь жидкій тѣлосложеніемъ и нѣжный лицомъ, какъ бываютъ дѣти, воспитанныя въ городахъ, у которыхъ умъ развивается на счетъ тѣла; онъ не былъ въ то же время лишенъ деревенскаго румянца на щекахъ и городской граціи въ лицѣ и вольныхъ, непринужденныхъ движеніяхъ. Въ его физіономіи было что-то невыразимо-интересное, по свойственному ей характеру невинности и простоты. Вы бы тотчасъ угадали, что онъ воспитанъ женщиною, и притомъ въ нѣкоторомъ отдаленіи отъ другихъ мальчиковъ его лѣтъ; что тотъ запасъ умственныхъ способностей, который былъ развитъ въ немъ, созрѣлъ не подъ вліяніемъ шутокъ и шалостей его сверстниковъ, а подъ вліяніемъ родительскихъ совѣтовъ, серьёзныхъ разговоровъ и нравственныхъ уроковъ, находимыхъ въ хорошихъ дѣтскихъ книгахъ.
   Пасторъ. Поди сюда, Ленни. Ты знаешь цѣль всякаго ученья: съумѣй извлечь изъ него, пользу и сдѣлаться подпорою своей матери.
   Ленни (скромно опустивъ глаза и съ нѣкоторымъ жаромъ). Дай Богъ, сэръ, чтобы я скорѣе былъ въ состояніи это исполнить.
   Пасторъ. Правда, Ленни. Позволь-ка. И думаю, ты скоро сдѣлаешься взрослымъ человѣкомъ. Сколько тебѣ лѣтъ?
   (Ленни смотритъ вопросительно на свою мать.)
   Ты долженъ самъ знать, Ленни; говори самъ за себя. Поудержите свой язычекъ, мистриссъ Ферфилдъ.
   Ленни (вертя свою шляпу и съ сильнымъ замѣшательствомъ). Да, такъ точно: у сосѣда Деттона есть Флопъ, старая овчарка. Я думаю, она уже очень стара.
   Пасторъ. Я справляюсь о лѣтахъ не Флопа, а о твоихъ.
   Ленни. Точно такъ, сэръ! я слышалъ, что мы съ Флопомъ родились вмѣстѣ. Это значитъ, мнѣ.... мнѣ....
   Пасторъ начинаетъ хохотать, мистриссъ Ферфилдъ также, а вслѣдъ за ними и косари, которые стояли кругомъ и прислушивались къ разговору. Бѣдный Ленни совершенно растерялся, и по лицу его было замѣтно, что онъ готовъ заплакать.
   Пасторъ (ободрительно поглаживая его кудрявую голову). Ничего, ничего; ты довольно умно разсчиталъ. Ну, сколько же лѣтъ Флопу?
   Ленни. Ему должно быть пятнадцать лѣтъ слишкомъ.
   Пастогь. Сколько же тебѣ лѣтъ?
   Ленни (со взглядомъ, полнымъ живого остроумія). Слишкомъ пятнадцать лѣтъ.
   Вдова вздыхаетъ и поникаетъ головой.
   -- Да, видите ли, это по вашему значитъ, что мы родилисъ вмѣстѣ, сказалъ пасторъ. Или, говоря другими словами,-- и здѣсь онъ величественно поднялъ взоры, обращаясь къ косарямъ,-- другими словами; благодаря его любви къ чтенію, нашъ простачокъ Ленни Ферфильдъ, который стоитъ здѣсь, доказалъ, что о въ способенъ къ умозаключенію по законамъ наведенія.
   При этихъ словахъ, произнесенныхъ ore rotundo, косари перестали хохотать, потому что, какой бы ни былъ предметъ разговора, они считали своего пастора оракуломъ и слова его всегда и вездѣ непреложными.
   Ленни гордо поднялъ голову.
   -- А ты, кажется, очень любишь Флопа?
   -- Очень любитъ, сказала вдова:-- больше, чѣмъ всѣхъ другихъ животныхъ.
   -- Прекрасно! Представь себѣ, мой другъ, что у тебя въ рукѣ спѣлое, душистое яблоко, и что на дорогѣ съ тобою встрѣчается пріятель, которому оно нужнѣе, чѣмъ тебѣ: что бы ты сдѣлалъ въ такомъ случаѣ?
   -- Я бы отдалъ ему половину яблока, сэръ; не такъ ли?
   Пасторъ (нѣсколько опечалившись). А не цѣлое яблоко, Леини?
   Ленни (подумавъ). Если онъ мнѣ настоящій пріятель, то самъ не захочетъ взять цѣлое яблоко.
   -- Браво, мастэръ Леонардъ! ты говоришь такъ хорошо, что нельзя не сказать тебѣ всей правды. Я принесъ было тебѣ яблоко, въ награду за твое благонравіе въ школѣ. Но я встрѣтилъ на дорогѣ бѣднаго осла, котораго нѣкто билъ за то, что онъ щипалъ крапиву; мнѣ пришло въ голову, что я вознагражу его за побои, если дамъ ему яблоко. Долженъ ли я былъ дать ему только половину?
   Простодушное лицо Ленни освѣтилось улыбкой; интересъ настоящаго вопроса затронулъ его за-живое.
   -- А этотъ оселъ любилъ яблоки?
   -- Очень, отвѣчалъ пасторъ, шаря у себя въ карманѣ.
   Но въ то же время, размышляя о лѣтахъ и способностяхъ Леопарда Ферфилида, замѣтивъ, кромѣ того, къ своему сердечному удовольствію, что онъ окруженъ толпою зрителей, ожидающихъ развязки этой сцены, онъ подумалъ, что двухъ-пенсовой монеты, приготовленной имъ, было бы недостаточно, а потому и вынулъ серебряную въ шесть пенсовъ,
   -- Вотъ тебѣ, мой разумникъ, за половину яблока, которую ты оставилъ бы себѣ.
   Пасторъ опять погладилъ курчавую голову Ленни, и, послѣ двухъ-трехъ привѣтливыхъ словъ къ нѣкоторымъ изъ косарей и желанія добраго дня мистриссъ Ферфильдъ, онъ пошелъ по дорогѣ, ведущей къ его дому. Онъ уже подошелъ къ забору своего жилища, когда услыхалъ за собою торопливые, но вмѣстѣ и боязливые шаги. Онъ обернулся и увидалъ своего пріятеля Ленни.
   Ленни (держа шести-пенсовую монету въ рукѣ и протягивая ее къ пастору, кричалъ): не за что, сэръ! я отдалъ бы все яблоко Недди.
   Пасторъ. Въ такомъ случаѣ ты имѣешь еще болѣе права на эти шесть пенсовъ.
   Ленни. Нѣтъ, сэръ; вы дали мнѣ ихъ за полъ-ябдока. А если бы я отдалъ цѣлое, какъ и надо было сдѣлать, то я не могъ бы уже получить шести пенсовъ. Возьмите назадъ; не сердитесь, но возьмите назадъ.... Ну что же, сэръ?
   Пасторъ медлилъ. И мальчикъ положилъ ему монету въ руку, такъ же, какъ, не задолго до того, оселъ протягивался къ этой же рукѣ, имѣя виды на яблоко.
   Въ самомъ дѣлѣ, обстоятельство было затруднительно.
   Состраданіе, какъ незваная гостья, которая всегда заступаетъ вамъ дорогу и отнимаетъ у другихъ яблоки для того, чтобы испечь свой собственный пирогъ, лишило Ленни должной ему награды; а теперь чувствительность пыталась отнять у него и вторичное возмездіе. Положеніе было затруднительно; пасторъ высоко цѣнилъ чувствительность и не рѣшался противорѣчить ей, боясь, чтобы она не убѣжала навсегда. Такимъ образомъ, мистеръ Дэль стоялъ въ нерѣшимости, смотря на монету и Ленни, на Ленни и монету, по очереди.
   -- Bueno giorno -- добрый день! сказалъ сзади ихъ голосъ, отзывавшійся иностраннымъ акцентомъ,-- и какая-то фигура скоро показалась у забора.
   Представьте себѣ высокаго и чрезвычайно худого мужчину, одѣтаго въ изношенное черное платье: панталоны, которые обжимали ноги у колѣнъ и икръ и потомъ расходились въ видѣ, стиблетовъ надъ толстыми башмаками, застегнутыми поверхъ ступни; старый плащъ, подбитый краснымъ, висѣлъ у него на плечѣ, хотя день былъ удушливо-жарокъ; какой-то уродливый, красный, иностранный зонтикъ, съ кривою желѣзною ручкою, былъ у него подъ мышкой, хотя на небѣ не видно было ни облачка; густые черные волосы, въ вьющихся пукляхъ, мягкихъ какъ шолкъ, выбивались изъ подъ его соломенной шляпы, съ чудовищными полями; лицо нѣсколько болѣзненное и смуглое, съ чертами, которыя хотя и показались бы изящными для глаза артиста, но которыя не соотвѣтствовали понятію о красотѣ, господствующему между англичанами, а скорѣе были бы названы страшными; длинный, съ горбомъ, носъ, впалыя шоки, черные глаза, которыхъ проницательный блескъ принималъ что-то магическое, таинственное отъ надѣтыхъ на нихъ очковъ: ротъ, на которомъ играла ироническая улыбка, и въ которомъ физіономистъ открылъ бы слѣды хитрости, скрытности, дополняли картину.
   Представьте же, что этотъ загадочный странникъ, который каждому крестьянину могъ показаться выходцемъ изъ ада,-- представьте, что онъ точно выросъ изъ земли близъ дома пастора, посреди зеленѣющихся полей и въ виду этой патріархальной деревни; тутъ онъ сѣлъ, протянувъ свои длинныя ноги, покуривая германскую трубку и выпуская дымъ изъ уголка сардоническихъ губъ; глаза его мрачно смотрѣли сквозь очки на недоумѣвающаго пастора и Ленни Ферфилда. Ленни Ферфилдъ, замѣтивъ его, испугался.
   -- Вы очень кстати пожаловали, докторъ Риккабокка, сказалъ мистеръ Дэль, съ улыбкою:-- разрѣшите намъ запутанный тяжебный вопросъ.
   И при этомъ пасторъ объяснилъ сущность разбираемаго дѣла.
   -- Должно ли отдать Ленни Ферфилду шесть пенсовъ, или нѣтъ? спросилъ онъ въ заключеніе.
   -- Cospetto! сказалъ докторъ.-- Если курица будятъ держать языкъ на привязи, то никто не узнаетъ, когда она снесеть яйцо.
   -- Прекрасно, скакалъ пасторъ: -- но что же изъ того слѣдуетъ? Изреченіе очень остроумно, но я не вижу, какъ примѣнить его къ настоящему случаю.
   -- Тысячу извиненій! отвѣчалъ докторъ Риккабокка, съ свойственною итальянцу учтивостію: -- но мнѣ кажется, что если бы вы дали шесть пенсовъ fancullo, то есть этому мальчику, не разсказывая ему исторіи объ ослѣ, то ни вы, ни онъ не попался бы въ такую безвыходную дилемму.
   -- Но, мой милый сэръ, прошепталъ, съ кротостію, пасторъ, приложивъ губы къ уху доктора: -- тогда я потерялъ бы удобный случай преподать урокъ нравственности.... вы понимаете меня?
   Докторъ Риккабокка пожалъ плечами, поднесъ трубку къ губамъ и сильно затянулся. Это была краснорѣчивая затяжка,-- затяжка, свойственная по преимуществу философамъ,-- затяжка, выражавшая совершенную, холодную недовѣрчивость къ нравственному уроку пастора.
   -- Однако, вы все-таки не разрѣшили насъ, сказалъ пасторъ, послѣ нѣкотораго молчанія.
   Докторъ вынулъ трубку изо рта.
   -- Cospetto! сказалъ онъ.-- Кто мылитъ голову ослу, тотъ только теряетъ мыло понапрасну.
   -- Если бы вы мнѣ пятьдесятъ разъ сряду вымыли голову своими загадочными пословицами, то я не сдѣлался бы оттого ни на волосъ умнѣе.
   -- Мой добрый сэръ, сказалъ докторъ, облокотясь на заборъ,-- я вовсе не подразумѣвалъ, чтобы въ моей исторія было болѣе одного осла; но мнѣ казалось, что лучше нельзя было выразить моей мысли, которая очень проста -- вы мыли голову ослу, не удивляйтесь же, что вы потратили мыло. Пусть fanciullo возьметъ шесть пенсовъ; но надо правду сказать, что для маленькаго мальчика это значительная сумма. Онъ истратитъ ее какъ разъ на какіе нибудь вздоры.
   -- Слышишь, Ленни? сказалъ пасторъ, протягивая ему монету.
   Но Ленни отступилъ, бросивъ на судью своего взглядъ, выражавшій неудовольствіе и отвращеніе.
   -- Нѣтъ, сдѣлайте милость, мистеръ Дэль, сказалъ онъ, упорно.-- Я ужь лучше не возьму.
   -- Посмотрите: теперь мы дошли до чувствъ, ппоизнесъ пасторъ, обращаясь къ судьѣ; -- а, того и гляди, что мальчикъ правъ.
   -- Если уже разъигралось чувство, сказалъ докторъ Риккабокка: -- то нечего тутъ и толковать. Когда чувство влѣзетъ въ дверь, то разсудку только и остается, что выпрыгнуть въ окно.
   -- Ступай, добрый мальчикъ, сказалъ пасторъ, кладя монету въ карманъ: -- но постой и дай мнѣ руку.... ну вотъ, теперь прощай.
   Глаза Ленни заблестѣли, когда пасторъ пожалъ ему руку, и, не смѣя промолвить ни слова, онъ поспѣшно удалился. Пасторъ отеръ себѣ лобъ и сѣлъ у околицы, возлѣ итальянца. Передъ ними разстилался прелестный видъ, и они оба, любуясь имъ -- хотя не одинаково -- нѣсколько минутъ молчали.
   По другую сторону улицы, сквозь вѣтви дубовъ и каштановъ, которые поднимались изъ за обросшей мхомъ ограды Гэзельденъ-парка, виднѣлись зеленые холмы, пестрѣвшіе стадами козъ и овецъ; влѣво тянулась длинная аллея, которая оканчивалась лужайкой, дѣлившей паркъ на двѣ половины и украшенной кустарникомъ и грядами цвѣтовъ, росшихъ подъ сѣнію двухъ величественныхъ кедровъ. На этой же платформѣ, виднѣвшейся отсюда лишь частію, стоялъ старинный домъ сквайра, съ красными кирпичными стѣнами, каменными рамами у оконъ, фронтонами и чудовищными трубами на крышѣ. По эту сторону, прямо противъ сидѣвшихъ у околицы собесѣдниковъ, извивалась улица деревни, съ своими хижинами, то выглядывавшими, то прятавшимися, одна за другую; наконецъ, на заднемъ планѣ, разстилался видъ на отдаленную синеву неба, на поля, покрытыя волнующимися отъ вѣтра колосьями, съ признаками сосѣднихъ деревень и фермъ на горизонтѣ. Позади, изъ чащи сирени и акацій, выставлялся домъ пастора, съ густымъ стариннымъ садомъ и шумнымъ ручейкомъ, который протекалъ передъ окнами. Птицы порхали по саду и по живой изгороди, опоясывавшей его, и изъ отдаленной части лѣса отъ времени до времени долеталъ сюда унылый отзывъ кукушки.
   -- Надо правду сказать, произнесъ мистеръ Дэль, съ восторгомъ: -- мнѣ досталось на долю прелестное убѣжище.
   Итальянецъ надѣлъ на себя плащъ и вздохнулъ едва слышно. Можетъ быть, ему пришла въ голову его родная полуденная страна, и онъ подумалъ, что, при всей свѣжести и роскоши сѣверной зелени, не было посреди ея отраднаго пріюта для чужестранца.
   Но