Брандес Георг
Новые веяния

Lib.ru/Классика: [Регистрация] [Найти] [Рейтинги] [Обсуждения] [Новинки] [Обзоры] [Помощь]
Скачать FB2

 Ваша оценка:

   

Георгъ Брандесъ.

НОВЫЯ ВѢЯНІЯ.

ЛИТЕРАТУРНЫЕ ПОРТРЕТЫ И КРИТИЧЕСКІЕ ОЧЕРКИ,

СЪ ПРИЛОЖЕНІЕМЪ
автобіографіи Г. Брандеса и его характеристики.

ПЕРЕВОДЪ
Э. К. Ватсона.

Изданіе журнала "Пантеонъ Литературы".

С.-ПЕТЕРБУРГЪ
Типографія Н. А. Лебедева, Невскій просп., д. No 8.
1889.

   

ОТЪ РЕДАКЦІИ.

   Желая, одновременно съ помѣщеніемъ настоящаго сборника этюдовъ знаменитаго датскаго критика, познакомить читателей и съ его біографіей, редакція обратилась, чрезъ посредство одного изъ своихъ сотрудниковъ, къ г. Брандесу съ просьбою оказать ей содѣйствіе къ осуществленію этого намѣренія. Съ обычною любезностью, г. Брандесъ указалъ намъ для этой цѣли составленную имъ автобіографическую замѣтку, до сихъ поръ нигдѣ не напечатанную, а въ качествѣ лучшей характеристики его литературной дѣятельности, назвалъ небольшую статью г. Акселя Гутмана, помѣщенную въ мало извѣстномъ у насъ въ Россіи журналѣ: "National Reformer". Въ виду этого обстоятельства, обѣ эти замѣтки получаютъ особенное значеніе, какъ характерный матеріалъ для оцѣнки самой личности Брандеса. Обѣ онѣ помѣщены во главѣ этого сборника, по возможности, безъ измѣненія.
   

Георгъ Брандесъ.
Автобіографическій очеркъ.

   Я родился 4-го февраля 1842 г. въ Копенгагенѣ, въ 1859 г. поступилъ въ тамошній университетъ, а въ 1864 г. окончилъ курсъ, выдержавъ съ отличіемъ экзаменъ по всѣмъ предметамъ. Въ 1862 г. я былъ удостоенъ золотой медали, въ 1870 г. я получилъ степень доктора, т.-е. по нашему приватъ-доцента. Нѣкоторое время я пытался было изучать юриспруденцію, но вскорѣ отказался отъ этого намѣренія и посвятилъ себя исключительно изученію философіи и эстетики.
   Особенно сильное вліяніе на меня въ крайней юности моей имѣли I. Л. Гейбергъ (датскій гегеліанецъ, выдающійся поэтъ) и Зёренъ Киркетгаардъ (самый оригинальный мыслитель Даніи, замѣчательный и въ области религіозной философіи). Будучи еще юношейстудентомъ, я страстно предался изученію Спинозы, Гегеля и Людвига Фейербаха. Съ 1859 г. по 1864 г. во мнѣ происходила непрерывная внутренняя религіозная и философская борьба, имѣвшая цѣлью выработку опредѣленнаго міровоззрѣнія; это былъ тяжелый, мучительный періодъ, изъ котораго я вышелъ въ началѣ 1865 г., приблизительно съ тѣми самыми основными взглядами на существованіе, которыхъ я придерживался впослѣдствіи, однако, направленіе ума моего было всецѣло метафизическое;: мнѣ удалось только сдѣлать первый шагъ къ эмансипаціи отъ господствовавшихъ вокругъ меня воззрѣній. Поэтому, какъ только окончилась первая внутренняя религіозная борьба и прежде чѣмъ началось развитіе мое въ новомъ направленіи, въ 1865 -- 1870 гг., во мнѣ произошла новая значительная перемѣна, такъ какъ войнѣ пробудилось психологически-историческое направленіе, и я началъ изучать французскихъ критиковъ и англійскихъ философовъ.
   Статьи, вошедшія въ мои "Эстетическіе этюды" (не переведенные съ датскаго), являются плодами моего самаго ранняго, эстетически-метафизическаго, направленія ума; моя шестилѣтняя борьба противъ господствовавшей въ Даніи философіи (полемика противъ, ученія философа Р. Нильсена), небольшое сочиненіе "Дуализмъ въ нашей новѣйшей философіи" и нѣкоторыя другія являются результатомъ этого ранняго кризиса. (Р. Нильсенъ, ученикъ Гегеля и Р. Киркетгаарда, который хотя еще живъ, но уже совершенна забытъ, былъ самый краснорѣчивый профессоръ въ Даніи, остроумный и блестящій софистъ, на половину теологъ, стремившійся къ примиренію интересовъ ортодоксальности съ изученіемъ философіи, и притомъ не безъ значительнаго внѣшняго успѣха). Мои переводы нѣкоторыхъ, наиболѣе важныхъ, сочиненій Стюарта Милля, мое сочиненіе о "Современной французской эстетикѣ", мой объемистый сборникъ "Критическихъ портретовъ", изъ которыхъ только небольшая статья объ Андерсенѣ переведена въ "Новыхъ Вѣяніяхъ", -- вотъ результатъ этого моего второго умственнаго кризиса. Я принадлежу къ числу тѣхъ людей, которые созрѣваютъ медленно, но за то. не скоро старѣются.
   До сихъ поръ, мнѣ приходилось лишь мало путешествовать;, будучи студентомъ, я пѣшкомъ исходилъ Данію, побывалъ въ Парижѣ и въ Швейцаріи, но подолгу мнѣ не приходилось оставаться за-границей. Въ 1870--1871 гг. я предпринялъ болѣе продолжительное путешествіе, съ болѣе продолжительнымъ пребываніемъ въ Парижѣ и въ Римѣ. Въ это время я пришелъ къ убѣжденію, что я нахожусь въ оппозиціи со всѣмъ господствовавшимъ въ Даніи направленіемъ идей, на что у меня прежде не хватало храбрости Бесѣды мои съ Тэномъ въ Парижѣ нанесли окончательный ударъ моей прежней вѣрѣ въ систематическую эстетику, а бесѣды съ Стюартомъ Миллемъ въ Лондонѣ повели къ окончательному разрыву моему съ метафизикой; пріобрѣтенное мною знакомство съ новѣйшей европейской поэзіей усилило мое нерасположеніе къ пользовавшемуся еще почетомъ въ Даніи романтизму. Ознакомленіе съ художествомъ эпохи Возрожденія и съ новой Франціей и Испаніей вызвало во мнѣ убѣжденіе, что искусство въ Даніи страдаетъ одышкой, будучи совершенно недоступно постороннимъ вліяніямъ. Изученіе политическаго положенія Европы и постояи мое общеніе съ иностранцами заставили меня увидѣть въ иномъ, самомъ благопріятномъ, свѣтѣ французскій цезаризмъ, находившій въ Даніи еще многихъ поклонниковъ, и вскорѣ у меня произошелъ разладъ какъ въ соціальномъ и политическомъ, такъ и въ литературномъ и эстетическомъ отношеніяхъ съ руководящими дѣятелями и руководящей прессой моей родины. Въ то-же, время я проникся новымъ довѣріемъ къ моимъ собственнымъ способностямъ; а такъ какъ я приближался уже къ тридцатилѣтнему возрасту, т.-е. къ тому возрасту, когда взоръ человѣка начинаетъ обращаться извнѣ, то весьма понятно, что я, по возвращеніи моемъ въ Данію, почувствовалъ потребность непосредственнѣе, чѣмъ прежде, вліять на другихъ; я поставилъ себѣ цѣлью произвести переворотъ въ господствовавшемъ въ Даніи умственномъ направленіи. Основной мой взглядъ на тогдашнее положеніе Даніи заключался въ томъ, что въ ту эпоху Данія все еще находилась въ томъ состояніи реакціи противъ 18-го столѣтія, изъ котораго другія страны уже давнымъ-давно вышли; поэтому, начавъ въ моихъ университетскихъ лекціяхъ изображеніемъ этой реакціи и борьбы противъ нея въ литературахъ главныхъ странъ Европы, я намѣревался вызвать къ жизни въ отечествѣ моемъ новую эру и новую литературу. Первую мою лекцію я прочелъ 3-го ноября 1871 г., и какъ она, такъ и послѣдующія мои лекціи произвели, какъ извѣстно, большой фуроръ: публика просто ломилась въ университетъ, чтобы слушать ихъ.
   Особенно сильное вліяніе на меня въ крайней юности моей имѣли I. Л. Гейбергъ (датскій гегеліанецъ, выдающійся поэтъ) и Зёренъ Киркетгаардъ (самый оригинальный мыслитель Даніи, замѣчательный и въ области религіозной философіи). Будучи еще юношей-студентомъ, я страстно предался изученію Спинозы, Гегеля и Людвига Фейербаха. Съ 1859 г. по 1864 г. во мнѣ происходила непрерывная внутренняя религіозная и философская борьба, имѣвшая цѣлью выработку опредѣленнаго міровоззрѣнія; это былъ тяжелый, мучительный періодъ, изъ котораго я вышелъ въ началѣ 1865 г., приблизительно съ тѣми самыми основными взглядами на существованіе, которыхъ я придерживался впослѣдствіи, однако, направленіе ума моего было всецѣло метафизическое; мнѣ удалось только сдѣлать первый шагъ къ эмансипаціи отъ господствовавшихъ вокругъ меня воззрѣній. Поэтому, какъ только окончилась первая внутренняя религіозная борьба и прежде чѣмъ началось развитіе мое въ новомъ направленіи, въ 1865--1870 гг., во мнѣ произошла новая значительная перемѣна, такъ какъ воинѣ пробудилось психологически-историческое направленіе, и я началъ изучать французскихъ критиковъ и англійскихъ философовъ.
   Статьи, вошедшія въ мои "Эстетическіе этюды" (не переведенные съ датскаго), являются плодами моего самаго ранняго, эстетически-метафизическаго, направленія ума; моя шестилѣтняя борьба противъ господствовавшей въ Даніи философіи (полемика противъ ученія философа Р. Нильсена), небольшое сочиненіе "Дуализмъ въ вашей новѣйшей философіи" и нѣкоторыя другія являются результатомъ этого ранняго кризиса. (Р. Нильсенъ, ученикъ Гегеля и Р. Киркетгаарда, который хотя еще живъ, но уже совершенно забытъ, былъ самый краснорѣчивый профессоръ въ Даніи, остроумный и блестящій софистъ, на половину теологъ, стремившійся къ примиренію интересовъ ортодоксальности съ изученіемъ философіи, и притомъ не безъ значительнаго внѣшняго успѣха). Мои переводы нѣкоторыхъ, наиболѣе важныхъ, сочиненій Стюарта Милля, мое сочиненіе о "Современной французской эстетикѣ", мой объемистый сборникъ "Критическихъ портретовъ", изъ которыхъ только небольшая статья объ Андерсенѣ переведена въ "Новыхъ Вѣяніяхъ", -- вотъ результатъ этого моего второго умственнаго кризиса. Я принадлежу къ числу тѣхъ людей, которые созрѣваютъ медленно, но за то. не скоро старѣются.
   До сихъ поръ, мнѣ приходилось лишь мало путешествовать;, будучи студентомъ, я пѣшкомъ исходилъ Данію, побывалъ въ Парижѣ и въ Швейцаріи, но подолгу мнѣ не приходилось оставаться за-границей. Въ 1870--1871 гг. я предпринялъ болѣе продолжительное путешествіе, съ болѣе продолжительнымъ пребываніемъ въ Трижѣ и въ Римѣ. Въ это время я пришелъ къ убѣжденію, что я нахожусь въ оппозиціи со всѣмъ господствовавшимъ въ Даніи направленіемъ идей, на что у меня прежде не хватало храбрости. Бесѣды мои съ Тэномъ въ Парижѣ нанесли окончательный ударъ моей прежней вѣрѣ въ систематическую эстетику, а бесѣды съ Стюартомъ Миллемъ въ Лондонѣ повели къ окончательному разрыву моему съ метафизикой; пріобрѣтенное мною знакомство съ новѣйшей европейской поэзіей усилило мое нерасположеніе къ пользовавшемуся еще почетомъ въ Даніи романтизму. Ознакомленіе съ художествомъ эпохи Возрожденія и съ новой Франціей и Испаніей вызвало во мнѣ убѣжденіе, что искусство въ Даніи страдаетъ одышкой, будучи совершенно недоступно постороннимъ вліяніямъ. Изученіе политическаго положенія Европы и постояи мое общеніе съ иностранцами заставили меня увидѣть въ иномъ, самомъ благопріятномъ, свѣтѣ французскій цезаризмъ, находившій въ Даніи еще многихъ поклонниковъ, и вскорѣ у меня произошелъ разладъ какъ въ соціальномъ и политическомъ, такъ и въ литературномъ и эстетическомъ отношеніяхъ съ руководящими дѣятелями и руководящей прессой моей родины. Въ то-же, время я проникся новымъ довѣріемъ къ моимъ собственнымъ способностямъ; а такъ какъ я приближался уже къ тридцатилѣтнему возрасту, т.-е. къ тому возрасту, когда взоръ человѣка начинаетъ обращаться извнѣ, то весьма понятно, что я, по возвращеніи моемъ въ Данію, почувствовалъ потребность непосредственнѣе, чѣмъ прежде, вліять на другихъ; я поставилъ себѣ цѣлью произвести переворотъ въ господствовавшемъ въ Даніи умственномъ направленіи. Основной мой взглядъ на тогдашнее положеніе Даніи заключался въ томъ, что въ ту эпоху Данія все еще находилась въ томъ состояніи реакціи противъ 18-го столѣтія, изъ котораго другія страны уже давнымъ-давно вышли; поэтому, начавъ въ моихъ университетскихъ лекціяхъ изображеніемъ этой реакціи и борьбы противъ нея въ литературахъ главныхъ странъ Европы, я намѣревался вызвать къ жизни въ отечествѣ моемъ новую эру и новую литературу. Первую мою лекцію я прочелъ 3-го ноября 1871 г., и какъ она, такъ и послѣдующія мои лекціи произвели, какъ извѣстно, большой фуроръ: публика просто ломилась въ университетъ, чтобы слушать ихъ.
   Послѣ того я нависалъ свои "Главныя теченія" (4 тома), "Датскихъ поэтовъ" (не переведено), "Зерена Киркетгаарда" (переведеновъ Лейпцигѣ въ 1879 г.); я считаю это лучшимъ изъ всего, что мнѣ удалось написать до тѣхъ поръ, а также издавалъ съ младшимъ братомъ моимъ, получившимъ впослѣдствіи немалую извѣстность, какъ политикъ и какъ драматургъ, журналъ, "Девятнадцатый Вѣкъ".
   Тѣмъ временемъ положеніе мое въ Даніи стало крайне-затруднительнымъ. Почти вся печать ополчилась на меня, подкапываясь подъ меня скорѣе какъ гражданина, чѣмъ какъ литератора. Откровенное заявленіе моихъ воззрѣній удалило меня, повидимому навсегда, съ занимаемой много каѳедры въ единственномъ университетѣ этой страны. Съ тѣхъ поръ, вотъ уже въ теченіе 16 лѣтъ, тамъ остается вакантной каѳедра исторіи литературы, такъ какъ мнѣ правительство не желаетъ, а кому-либо другому -- не рѣшается поручить ее, въ виду того, что общественное мнѣніе самымъ рѣшительнымъ образомъ высказалось въ мою пользу. Въ ноябрѣ 1875 года назначили-было конкурсъ для занятія этой каѳедры, но затѣмъ тотчасъ-же поспѣшили отмѣнить его, такъ какъ стало извѣстнымъ, что я желаю принять въ немъ участіе.
   Все это побудило меня покинуть мою родину и переселиться въ Германію, съ которою я ближе познакомился уже въ 1872 году и гдѣ я проживалъ иногда по полугоду, причемъ съ 1874 года сдѣлался сотрудникомъ журнала "Deutsche Rundschau". Совершивъ въ 1876 году два большихъ путешествія -- по Швеціи и Норвегіи и по Италіи до Неаполя, я въ 1877 году покинулъ Копенгагенъ и поселился въ Берлинѣ; тамъ, послѣ нѣсколькихъ лѣтъ усиленныхъ занятій для усвоенія себѣ нѣмецкаго языка, мнѣ удалось быть принятымъ въ сонмъ нѣмецкихъ литераторовъ.
   Тамъ я и оставался до самаго послѣдняго времени. Въ теченіе шестилѣтняго моего отсутствія, на сѣверѣ совершился крупный умственный переворотъ. Возникла цѣлая молодая школа датскихъ и норвежскихъ литераторовъ, шедшихъ именно по тому пути, на который я раньше указывалъ. Поэты болѣе стараго поколѣнія примкнули въ Норвегіи къ этому новому теченію. Бьёрнсонъ, бывшій прежде моимъ противникомъ, уже въ 1877 году публично высказалъ свое сочувствіе къ моимъ стремленіямъ. Съ Ибсеномъ я всегда находился въ дружескихъ отношеніяхъ. Важнѣйшими поэтами новѣйшей датской школы являются: Гольберъ Драхманъ, I. П. Якобсенъ, Шандорпъ, Эрикъ Скрамъ, Карлъ Гьеллерупъ, а норвежскими: Б. Бьёрнсонъ, Генрихъ Ибсенъ, Александръ Килландъ, Паульсонъ, Арне Гарборгъ. Послѣ продолжительной борьбы (приблизительно съ 1872 по 1882 годъ), новая школа одержала почти полную побѣду. Впрочемъ, изъ вышепоименованныхъ поэтовъ, съ тѣхъ поръ, Драхманъ, Гьеллерупъ и Б. Бьёрнсонъ уже успѣли снова измѣнить своему знамени и перейти въ ряды враговъ.
   Одновременно новыя начала проникли и въ область живописи, въ которой проявились совершенно новыя стремленія, имѣвшія много общаго съ такими-же стремленіями въ области литературы. Живописцы стали отправляться, для довершенія своего художественнаго образованія, уже не въ Римъ, а въ Парижъ; рушились преграды, отдѣлявшія до сихъ поръ сѣверныя страны отъ европейскаго искусства. И въ области политики движеніе также приняло то направленіе, котораго я желалъ и на которое указывалъ. До 1870 года крестьянская партія (лѣвая) и консервативная (правая) находились въ рѣзкомъ между собою антагонизмѣ, равно какъ городъ и деревня. Единственнымъ въ своемъ родѣ во всей Европѣ фактомъ является то, что столичные города трехъ скандинавскихъ государствъ держатся консервативнаго направленія. То поколѣніе, къ которому я принадлежу, полагало, что изъ столицы должно быть оказываемо интеллигентное воздѣйствіе на сельское населеніе. Не безъ вліянія съ моей стороны, значительная часть городского юношества, въ особенности столично-университетскаго, примкнула къ крестьянской партіи. Это повело къ значительному сокращенію могущества всевластной до тѣхъ поръ германофобской и датской бюрократіи. Во второй палатѣ риксдага (флькстингѣ) лѣвая сторона располагаетъ 75 голосами, а правая лишь 27.
   Въ Берлинѣ я издалъ на нѣмецкомъ языкѣ 5-й томъ моихъ "Главныхъ теченій", переработанный первый томъ того-же сочиненія, монографіи о лордѣ Биконсфильдѣ и о Лассалѣ, томъ моихъ "Новѣйшихъ вѣяній", и кромѣ того, рядъ болѣе мелкихъ статей въ журналѣ "Deutsche Rundschau" (напр. объ Эд. и Жюлѣ Гонкурахъ), а также въ "Гётевскомъ Ежегодникѣ" статью "Гёте и Данія".
   Въ прошломъ году, меня снова пригласили въ Данію частныя лица (преимущественно члены лѣвой стороны) Я послѣдовалъ этому приглашенію, такъ какъ никогда не переставалъ считать Данію и Норвегію настоящей моей ареной дѣятельности, хотя я и очень радъ, если меня не игнорируетъ остальная Европа. Сочиненія мои были переведены на разные европейскіе языки, въ томъ числѣ
   "Главныя теченія" -- также на русскій (1-й т.) и польскій. Книга моя о лордѣ Биконсфильдѣ была переведена на англійскій языкъ, въ трехъ различныхъ изданіяхъ.
   Въ зиму 1886--87 гг. я началъ читать въ Копенгагенѣ лекціи о датской литературѣ съ 1820 по 1848 гг. Мнѣ пришлось прочесть каждую лекцію дважды; я бы, пожалуй, могъ даже прочесть каждую лекцію трижды, еслибы не было такъ скучно по три раза повторять одно ито-же. Пока что, я нашелъ здѣсь (въ Копенгагенѣ) многочисленныхъ противниковъ и массу друзей. Очень сочувственный и торжественный пріемъ оказанъ былъ мнѣ здѣсь, вскорѣ послѣ моего прибытія, въ одной изъ самыхъ значительныхъ городскихъ гостинницъ. Ко мнѣ обращались съ рѣчами представители литераторовъ, художниковъ, рабочихъ -- которые послѣ появленія сочиненія моего о Лассалѣ считаютъ меня своимъ искреннимъ другомъ,-- далѣе отъ студентовъ, составившихъ въ прошломъ году общество, которое, въ противоположность ранѣе существовавшему студенческому обществу, заключаетъ въ себѣ болѣе прогрессивные элементы. Были тутъ и представительницы отъ учащихся женщинъ, такъ какъ я одинъ изъ первыхъ выступилъ въ Даніи поборникомъ правъ женщинъ.
   Такимъ образомъ, успѣхъ мой былъ далеко не незначителенъ. Тѣмъ не менѣе я не скрываю отъ себя, что меня ожидаетъ еще въ будущемъ сильная и упорная борьба, такъ какъ внѣшняя сила на сторонѣ моихъ противниковъ.
   Съ тѣхъ поръ, какъ мною написана была автобіографическая замѣтка, мною изданы еще на датскомъ языкѣ: "Mennesker og Vaerker", "Det moderne Gjennembruds Moend", "Ludvig Holberg", "Berlin", "Путевыя впечатлѣнія въ Польшѣ въ 1887 г.", "Путевыя впечатлѣнія въ Россіи въ 1887 г.".
   

Характеристика Георга Брандеса.

(Изъ "National Reformer").

   Георгъ Брандесъ, безспорно, является самымъ выдающимся и богато-одареннымъ человѣкомъ изъ всѣхъ современныхъ датчанъ. Его репутація настолько велика, что обезпечила ему блестящее положеніе и внѣ его родины, въ особенности въ Германіи; но любовь его къ маленькой родинѣ настолько сильна, что онъ счелъ своимъ долгомъ посвятить ей всѣ свои силы, хотя та и отплатила ему самой вопіющей неблагодарностью.
   Пусть читатель представитъ себѣ такое положеніе: Богато-одаренный человѣкъ родился въ небольшомъ государствѣ. Будучи еще очень молодымъ, онъ мечтаетъ посвятить себя служенію національному университету. Какъ разъ въ то время, когда должно состояться его назначеніе, въ немъ окончательно установились взгляды на жизнь, которые оказываются прямо-противоположными ходячимъ взглядамъ его эпохи и страны, оффиціально-патентованнымъ, въ которыхъ многіе видятъ единственное спасеніе. Вмѣсто того, чтобы въ утилитарныхъ видахъ хотя на время скрыть свои убѣжденія, онъ настолько честенъ, что громко проповѣдуетъ ихъ съ юношескимъ пыломъ, нимало не заботясь о послѣдствіяхъ. Тогда клерикализмъ и лицемѣріе вступаютъ между собою въ союзъ, чтобы закрыть передъ нимъ всѣ двери. Въ теченіе шестнадцати лѣтъ, каѳедра эстетики остается вакантной, но ее боятся поручить ненавистному новатору, хотя, съ другой стороны, не рѣшаются совершить такую крупную несправедливость, чтобы отдать ее другому, менѣе даровитому, человѣку.
   Развѣ не большое мужество съ его стороны -- работать на пользу общества, до такой степени предубѣжденнаго противъ него? Для того, чтобы бороться, не теряя при такихъ условіяхъ надежды на успѣхъ, нужно быть глубоко убѣжденнымъ въ правотѣ своего дѣла, нужно обладать никогда не ослабѣвающей энергіей и несокрушимой бодростью духа. Когда приходится говорить объ одномъ изъ героевъ мысли передъ аудиторіей, совершенно съ нимъ незнакомой, необходимо, прежде всего, сказать нѣчто о той аренѣ, на которой человѣку этому приходилось дѣйствовать, въ особенности когда и эта арена такъ мало знакома публикѣ, какъ въ настоящемъ случаѣ.
   Въ Даніи, какъ и во Франціи, съ 1850 г. по 1870 г., господствовалъ самый узкій шовинизмъ. Если большой, могущественной, удивительно-эластичной Франціи пришлось такъ дорого поплатиться за него, какъ то случилось въ 1870 г., то становится вполнѣ понятнымъ, что послѣдствія подобнаго заблужденія еще чувствительнѣе сказались на такой маленькой странѣ, какъ Данія, съ ея двухъ-милліоннымъ населеніемъ. Дуновеніе февральской революціи 1848 г. донеслось и до сѣвера и оказалось достаточно сильнымъ для того, чтобы пошатнуть абсолютизмъ, Данія получила свою либеральную конституцію въ 1849 г. и тогдашнее возбужденіе помогло ей съ честью выйти изъ этой борьбы, которая завязалась у нея съ ея нѣмецкими подданными въ Голштиніи, опиравшимися на Пруссію и Австрію. Но именно съ этого-то времени датчане предались самообожанію, стали съ утра до вечера любоваться на себя въ зеркало, распѣвать пѣсни, прославляющія датчанъ, какъ перлы творенія. Они сами себя изолировали отъ Европы. Матеріальнымъ результатомъ этого самообожанія было то, что Данія потерпѣла чувствительный ударъ при новомъ столкновеніи съ Германіей въ 1864 г. Тутъ наступилъ конецъ ликованію и начались ламентаціи; но вмѣстѣ съ тѣмъ датчане упрямо продолжали возводить китайскую стѣну, преграждавшую доступъ къ нимъ всякихъ иноземныхъ элементовъ. Они и среди мира продолжали ныть, жаловаться и видѣть надъ собою туманъ и мракъ, между тѣмъ какъ всюду небо было безоблачно. Тотъ, кто пытался мыслить, впадалъ въ метафизику и писалъ трактаты о "вѣрѣ и знаніи", усердно стараясь примирить ихъ. Люди представлялись пишущей братіи, смотря по темпераменту авторовъ, или сонмомъ ангеловъ, или сынами дьявола. Вся литература была насквозь пропитана ханжествомъ и неумѣреннымъ восхваленіемъ всего датскаго. Если бы въ тогдашнихъ романахъ, напр., не встрѣчалось порою упоминанія объ отправленной или полученной телеграммѣ, то трудно было бы сказать, когда написанъ такой-то романъ -- въ 1866 или же въ 1766 гИ вотъ среди такой-то атмосферы появляется Георгъ Брандесъ. Онъ сразу же сдѣлался крупнымъ вкладчикомъ въ наиболѣе выдающіеся журналы и газеты Даніи. Онъ писалъ статьи о датской поэтической школѣ, когда-то процвѣтавшей, но за послѣдніе годы пришедшей въ упадокъ, и принялъ живое участіе въ возгорѣвшейся полемикѣ о знаніи и вѣрѣ. Мало-по-малу, путемъ старательнаго изученія и не безъ внутренней борьбы, онъ дошелъ до тѣхъ воззрѣній, которыя, начиная съ 1871 г., привели его въ столкновеніе со всѣми господствовавшими партіями въ Даніи. Джонъ Стюартъ Милль имѣлъ, безъ сомнѣнія, громадное вліяніе на Брандеса; въ 1869 г. онъ перевелъ на датскій языкъ сочиненіе Милля "О подчиненности женщинъ". То же самое, что сдѣлалъ по отношенію къ нему Милль съ религіозной и философской стороны, Тэнъ сдѣлалъ въ отношеніи литературномъ. Съ обоими этими мыслителями Брандесъ вошелъ въ личныя сношенія во время своихъ путешествій въ 1870 и 1871 гг. Вообще эти годы оказали глубокое, неизгладимое вліяніе на его богато-одаренный и впечатлительный умъ. Вернулся онъ на родину съ твердымъ намѣреніемъ осуществить свои идеи въ общественной дѣятельности и въ жизни. Лекціи, читанныя имъ немедленно по возвращеніи, произвели болѣе сильное волненіе, чѣмъ какое могло бы произвести нашествіе непріятельской арміи. Онъ шелъ впередъ съ гордой, непреклонной энергіей, которая отозвалась, быть можетъ, нѣсколько невыгодно на научной цѣнности тогдашнихъ его твореній, но которая за то будила спящихъ.
   Онъ началъ лекціи съ извиненія за недостаточныя, быть можетъ, познанія свои, но затѣмъ тутъ же присовокупилъ: "Что же касается моихъ основныхъ взглядовъ, моихъ руководящихъ принциповъ и идей, то я не считаю нужнымъ просить о снисходительности для нихъ. Я считаю для себя долгомъ и дѣломъ чести относиться съ почтеніемъ къ исповѣдуемымъ мною принципамъ, -- къ убѣжденію въ правѣ свободнаго изслѣдованія и въ конечномъ торжествѣ свободы".
   Еще впервые въ Даніи слышалась такая нота съ высоты университетской каѳедры {Какъ докторъ философіи, Брандесъ имѣлъ право читать публичныя лекціи въ университетѣ.}, "она не преминула произвести скандалъ и ужасъ. Брандесъ наносилъ чувствительные удары лицемѣрамъ и піетистамъ, твердившимъ зады и пугавшимся всякаго новаго слова. Реакціонеры поспѣшили выступить на защиту этихъ послѣднихъ, будто бы не рѣшавшихся выступать публично для отпора Брандесу "изъ скромности". Брандесъ насмѣхался надъ этимъ предлогомъ, надъ этой "скромностью", будто бы мѣшающей открыто высказать свое мнѣніе, какъ то дѣлается въ другихъ странахъ. "Удивительно", -- говоритъ онъ,-- "что у нихъ не нашлось подъ рукой иныхъ основаній. Скромность! Какъ будто она когда-либо мѣшала защитникамъ устарѣлыхъ взглядовъ публично высказывать свои сокровеннѣйшія убѣжденія! Вѣдь они же имѣютъ правильную организацію, пользуются покровительствомъ государства, имѣютъ право проповѣдывать и издавать свои проповѣди, наполнять ими даже столбцы и страницы періодическихъ изданій. Нѣсколько подозрительно то, что скромность не мѣшаетъ имъ стяжать себѣ почетъ, прочное положеніе въ обществѣ и даже деньги, а съ другой стороны мѣшаетъ имъ открыто высказывать свои убѣжденія, точно послѣднія представляютъ собою нѣчто позорное, нѣчто такое, что является помѣхой ихъ успѣху".-- "Человѣкъ долженъ", -- говоритъ Брандесъ въ другомъ мѣстѣ, -- не обращая вниманія на оффиціальныхъ представителей и поставщиковъ правды, гарантированной клерикализмомъ и государствомъ, стремиться къ тому, чтобы собственными силами создать себѣ личныя, основныя, оригинальныя, положительныя, и по этому одному цѣнныя, убѣжденія. Всякій человѣкъ въ мірѣ, какъ бы высокороденъ онъ ни былъ, начинаетъ ходить и говорить такъ же, какъ начинаетъ ходить и говорить человѣкъ, родившійся въ самыхъ низкихъ сферахъ общества. То же самое замѣчается и въ области мышленія. Человѣкъ можетъ говорить на чужомъ языкѣ но онъ не можетъ думать чужимъ мозгомъ". Слово "мыслитель" долгое время было синонимомъ слова "еретикъ". И съ какой ѣдкой ироніей онъ говоритъ своимъ оппонентамъ изъ старшаго поколѣнія: "Почему же вы не дали намъ лучшаго воспитанія? Наши мысли требуютъ опроверженія? Прекрасно: почему же вы ихъ не опровергаете? Если возможно вооружить нынѣшнее поколѣніе для успѣшной борьбы противъ свободы, почему же вы насъ не вооружили такимъ же образомъ? Вы этого не сдѣлали, потому что не въ состояніи были этого сдѣлать, потому что наши мысли не могутъ быть опровергнуты. Поколѣніе, съ которымъ вы говорите, воспиталось на глубокихъ мыслителяхъ, видѣло нарожденіе сравнительной миѳологіи, знакомо съ религіозной критикой, было свидѣтелемъ ея борьбы и побѣды; оно вооружено знаніемъ, а вы все еще повторяете зады".
   Брандесъ велъ неустанную полемику противъ всяческаго рода ортодоксальности, будя спящихъ, выводя изъ себя людей ограниченныхъ и собирая вокругъ себя тѣхъ, кто раздѣлялъ его мнѣнія. Онъ зналъ, что въ его маленькой родинѣ было немало людей, скованныя мысли которыхъ слѣдовало освободить отъ узъ, ослабѣвшее мужество которыхъ слѣдовало поддержать и уснувшія мысли которыхъ слѣдовало пробудить. Нѣкоторые изъ этихъ людей когда-то пробовали возвышать свой робкій голосъ; но, испугавшись собственнаго своего голоса, раздававшагося въ пустынѣ, они поспѣшно и стыдливо замолчали. Они нуждались въ руководителѣ; и вотъ Георгъ Брандесъ сдѣлаіся этимъ руководителемъ интеллектуальной жизни, когда надъ Даніей впервые пронеслось новое освѣжающее дуновеніе, начиная съ 1871 г.
   Его вліяніе распространилось очень широко,-- на артистовъ, политическихъ дѣятелей, людей науки; по особенно сильно оно было въ литературномъ мірѣ, такъ какъ Георгъ Брандесъ прежде всего историкъ литературы и эстетикъ. Его полемика -- это тотъ-же снѣгоочиститель, который расчищаетъ путь передъ поѣздомъ, вагоны котораго наполнены величайшими писателями нашего столѣтія.
   "Главныя теченія литературы XIX столѣтія" -- являются самымъ выдающимся произведеніемъ Георга Брандеса. Въ немъ послѣдовательно изложены литературныя вѣянія во Франціи, Англіи и Германіи въ первую половину текущаго столѣтія, и подъ перомъ Брандеса всѣ они превращаются въ длинную цѣпь, отдѣльныя звѣнья которой крѣпко спаяны между собой. Здѣсь одна школа слѣдуетъ за другой, разнообразясь въ разныхъ странахъ, подъ вліяніемъ несходныхъ національныхъ и политическихъ условій, причемъ, однакоже, всякая новая формація обусловлена предшествующей.
   Вотъ, въ общихъ чертахъ, каково это движеніе: Сначала литература эмигрантовъ во Франціи, пропитанная духомъ реакціи противъ идей первой революціи; реакціонно-романтическая школа въ Германіи; реакція во Франціи -- Ламеннэ, Ламартинъ и Викторъ Гюго, въ первомъ, ортодоксально-легитимистскомъ періодѣ его литературной дѣятельности; "натурализмъ" въ Англіи, гдѣ Байронъ и его школа подняли голосъ свободы, раздавшійся по всей Европѣ и вызвавшій къ жизни дремлющіе инстинкты свободы; Байронъ повліялъ на Ламеннэ, Ламартина, Мюссэ, Жоржъ-Занда, Гюго и на другихъ, образовавшихъ всѣ вмѣстѣ свободолюбивую школу романтиковъ во Франціи; позднѣе всего движеніе это коснулось и Германіи, и самыми яркими представителями его здѣсь были Бёрне и Гейне. Подобно Тэну, Брандесъ утверждаетъ, что исторія, въ концѣ концовъ, сводится къ психологіи. "Если историческій документъ богатъ мыслями и если люди умѣютъ толковать его, они легко найдутъ въ немъ смыслъ человѣческой жизни, и часто смыслъ цѣлаго столѣтія, даже психологію цѣлаго племени". Вотъ ихъ-то именно Брандесъ и старается отъискать; его сочиненія доказываютъ, какъ часто одно какое-нибудь произведеніе можетъ отразить въ себѣ психологію цѣлаго народа, цѣлой страны, въ извѣстный данный періодъ. Цѣль его заключается не въ томъ, чтобы представлять намъ извѣстнаго автора скучнымъ и надоѣдливымъ способомъ, выбирая извѣстное мѣсто изъ его произведеній и характеризуя его, затѣмъ выхватывая мѣсто другое и привѣшивая къ нему ярлыкъ, и т. д. Планъ его заключался только въ томъ, чтобы изобразить главныя теченія европейской литературы и культуры въ первую половину текущаго столѣтія; сообразно съ этимъ, онъ останавливается лишь на самыхъ выдающихся писателяхъ и отмѣчаетъ у нихъ тѣ общія черты, которыя налагаютъ свою печать на извѣстный періодъ или извѣстную школу. Но при помощи частыхъ выносокъ,-- которыя однако не нарушаютъ общей связи, какъ то нерѣдко встрѣчается у нѣмецкихъ ученыхъ, но напротивъ придаютъ изложенію живость и ясность,-- онъ указываетъ на характеристическія особенности каждаго изъ разсматриваемыхъ имъ авторовъ, на то, почему, благо даря естественному психологическому развитію, такой-то авторъ долженъ былъ создать въ данный періодъ именно то произведеніе, которое имъ создано. Такимъ образомъ, факты, которые для большинства имѣютъ развѣ интересъ анекдотическій, въ рукахъ Брандеса дѣлаются руководящею нитью, съ помощью которой мы можемъ усвоить себѣ психологію выдающихся писателей.
   Возьмемъ, напримѣръ, извѣстныя любовныя отношенія между Мюссе и Жоржъ-Зандъ. Очень многіе видѣли въ этомъ не что иное, какъ пикантный эпизодъ въ жизни этихъ двухъ писателей. Но для Брандеса это нѣчто совсѣмъ иное: для него и Зандъ, и Мюссе являются "Адамомъ и Евой искусства", которые страстно стремятся къ тому, чтобы взаимно постигнуть свои натуры, которые живутъ и творятъ вмѣстѣ въ теченіе многихъ мѣсяцевъ. Для Брандеса вопросъ заключается въ слѣдующемъ: "Въ чемъ обѣ эти художественныя натуры вліяли одна на другую? Замѣчается ли какая-нибудь разница между тѣмъ, что оба они написали до и послѣ своего сближенія, и нельзя-ли найти въ ихъ отношеніяхъ нѣчто такое, что могло-бы пролить нѣкоторый свѣтъ на важный вопросъ о поэтическомъ дарованіи мужчины и женщины"? Вотъ подобныя-то особенности и придаютъ историко-литературнымъ трудамъ Брандеса особый интересъ и плодотворность.
   Брандесъ обладаетъ замѣчательнымъ даромъ схватывать характеръ извѣстнаго автора, находить самое существенное въ его произведеніяхъ, и затѣмъ, освѣщать это существенное яркимъ свѣтомъ, путемъ сопоставленія съ родственными, а иногда и съ совершенно противоположными личностями. Эти сравненія часто являются для читателя кольцами, которыя спаиваютъ въ его памяти отдѣльныя звѣнья цѣпи; но для успѣшности подобныхъ сравненій необходимы, кромѣ оригинальнаго таланта и остраго ума, еще громадная начитанность и обширная литературная память, которыя дѣлаютъ невозможнымъ то, чтобы писатель когда-либо могъ быть застигнутъ врасплохъ. Сочиненій Брандеса невозможно читать черезъ пятое слово -- въ десятое. Здѣсь нѣтъ ни одного лишняго слова, и каждое слово идетъ въ счетъ.
   Лекціи Брандеса отличаются тѣми-же достоинствами, какъ и сочиненія его. Въ нихъ мы находимъ ту же легкость изложенія, эластичность, гибкость ума; здѣсь онъ такъ-же любитъ прибѣгать, такъ сказать, къ выноскамъ, обозначая ихъ особыми интонаціями своего гибкаго голоса. Онъ говоритъ быстро, но внятно; голосъ его довольно слабъ, но пріятенъ. Его въ высшей степени нервное лицо оживляется, какъ только онъ начинаетъ говорить, но онъ избѣгаетъ прибѣгать къ ораторской мимикѣ; онъ тщательно избѣгаетъ всякой напыщенности и надутости. Въ своихъ лекціяхъ онъ является скорѣе разсказчикомъ, чѣмъ чтецомъ. Въ болѣе тѣсномъ кружкѣ онъ въ высшей степени пріятный собесѣдникъ, непринужденно-веселый и блестяще-остроумный. У него есть что поразсказать, такъ какъ онъ много путешествовалъ и близко сходился съ современными литературными знаменитостями, вслѣдствіе чего у него скопился громадный запасъ различныхъ анекдотовъ и эпизодовъ, касающихся этихъ знаменитостей. Память его, въ этомъ отношеніи, тоже поразительна; все одинаково легко укладывается въ его головѣ и подъ его перомъ. Онъ съ одинаковымъ мастерствомъ и очаровательной легкостью можетъ разговаривать и о любовномъ похожденіи, и о научномъ изслѣдованіи. Легкость слога, которую онъ усвоилъ себѣ усиленнымъ трудомъ, противники его выставляютъ поверхностностью. Вѣрно, однако, одно замѣчаніе,-- что онъ въ своихъ статьяхъ и лекціяхъ часто слишкомъ злоупотребляетъ мѣстоименіемъ я. Это, впрочемъ, недостатокъ, свойственный многимъ выдающимся людямъ.
   Цѣль, которую поставилъ себѣ Брандесъ въ своихъ историко-литературныхъ трудахъ,-- прежде всего, чисто-научная. Это, главнымъ образомъ, и вызвало переводъ ихъ на многіе иностранные языки, причемъ они повсюду встрѣчали немалое сочувствіе; вскорѣ они появятся и въ англійскомъ переводѣ. Но помимо общаго значенія своего, они имѣютъ болѣе тѣсное, а именно -- посредствомъ описанія европейскихъ литературныхъ теченій показать, насколько его соотечественники продолжаютъ коснѣть въ литературной реакціи противъ новѣйшихъ вѣяній, оставаясь при устарѣлыхъ взглядахъ прошлаго столѣтія, для другихъ народовъ давно уже отошедшихъ въ область прошедшаго. Его строгія, порою даже презрительныя сужденія о современной датской литературѣ вызвали у многихъ озлобленіе и ненависть къ нему, хотя, съ другой стороны, въ лучшихъ изъ его соотечественниковъ они пробудили энергію и энтузіазмъ, которые, въ свою очередь, обѣщаютъ поднять литературу на болѣе высокій уровень. И тѣ писатели, которые пошли рѣшительно вслѣдъ за Брандесомъ, вскорѣ одержали побѣду по всей линіи. На всѣхъ современныхъ скандинавскихъ писателяхъ, составившихъ себѣ за послѣднее время имя, несомнѣнно сказалось вліяніе Брандеса: или онъ поощрилъ ихъ талантъ, или же онъ направилъ его на новые пути. Бьёрнштернъ-Бьёрнсонъ говоритъ про него, что онъ первый внушилъ ему "уваженіе къ противнымъ мнѣніямъ"; "въ каждой новой книгѣ, публикуемой Брандесомъ, онъ расширяетъ мой кругозоръ, будитъ мое мышленіе; а своими великолѣпными характеристиками выдающихся людей и описаніемъ ихъ жизни онъ укрѣпляетъ мою волю. Онъ сдѣлалъ изъ меня болѣе увѣреннаго въ себѣ работника въ вѣчно-молодомъ, интеллектуальномъ обществѣ, къ которому я считаю себя принадлежащимъ".
   У Брандеса два лозунга, съ помощью которыхъ онъ дѣйствуетъ на умы. Одинъ изъ нихъ слѣдующій: "Литературой, въ истинномъ смыслѣ этого слова, должно считаться не то, что унаслѣдовано нами готовымъ отъ прошлыхъ временъ, а то, что создано нашимъ вѣкомъ самостоятельно"; а другой: -- "Литература должна поставить себѣ опредѣленныя, логическія задачи, непосредственно соприкасающіяся съ жизнью". Кромѣ того, Брандесъ, съ первыхъ же своихъ шаговъ и до самаго послѣдняго времени, не переставалъ требовать свободы изслѣдованія и мысли, вмѣсто ортодоксальности, реальныхъ описаній, вмѣсто романтическаго прикрашиванія жизненныхъ явленій, и правдивыхъ изображеній природы и душевныхъ движеній; для него вся суть заключается въ психологически-вѣрномъ описаніи. Вмѣсто романтической высокопарности, выдаваемой за вдохновенность, вмѣсто ожиданія того, что золотыя яблоки сами откуда-то свалятся намъ въ руки, онъ требуетъ упорнаго, энергическаго труда, непоколебимой твердости, которая одна можетъ повести къ желаемымъ результатамъ, безъ заботы о томъ, соотвѣтствуютъ ли они ходячимъ господствующимъ мнѣніямъ, или нѣтъ.
   Брандесъ собственно не ораторъ. Самъ преподавая эстетику, онъ, однакоже, не умѣетъ придать своему слогу красоту; сочиненія его недоступны пониманію массы публики, они слишкомъ серьезны для чтенія ихъ тѣми, кто привыкъ читать только для препровожденія времени въ долгіе зимніе вечера. Но Брандесъ, какъ онъ самъ себя называетъ,-- "учитель народныхъ учителей". Онъ сдѣлался учителемъ образованныхъ людей, которые, за послѣднее время, рѣшительно примкнули къ либеральному движенію и которые обратили серьезное вниманіе на распредѣленіе образованія среди рабочихъ и крестьянъ. Еще недавно Брандесъ говорилъ передъ собраніемъ 10,000 датскихъ крестьянъ. Происходило это въ вербное воскресенье, послѣ обѣда, когда крестьяне устроили торжество въ честь 100 студентовъ, приглашенныхъ ими въ качествѣ гостей. Ораторская трибуна была поставлена на вершинѣ лѣсистаго, слегка покатаго холма, вокругъ котораго тѣснилась густая толпа. День былъ пасмурный, и только передъ самымъ закатомъ солнце выглянуло изъ-за тучъ; красота мѣстности и прекрасный вечеръ сдѣлали аудиторію особенно впечатлительной и воспріимчивой. Сильное впечатлѣніе произвело на крестьянъ появленіе на трибунѣ Брандеса, -- того самаго Брандеса. о талантѣ и блестящемъ. краснорѣчіи котораго имъ раньше приходилось такъ много читать, но къ которому они относились съ невольнымъ ужасомъ, такъ какъ они были люди религіозные, а онъ слылъ вольнодумцемъ. Присутствовавшіе здѣсь студенты также были нѣсколько встревожены: они опасались какихъ-нибудь недоразумѣній и непріятныхъ инцидентовъ. Брандесъ отнюдь не дипломатъ; это пылкій отъ природы человѣкъ, никогда не затрудняющійся открыто высказать свое мнѣніе, безъ соображенія о томъ, понравится-ли оно, или не понравится. Онъ и теперь поступилъ такимъ же образомъ: рѣчь его была не что иное, какъ ѣдкая сатира на ханжей и горячая апологія свободы; онъ убѣждалъ свою аудиторію слѣдовать либеральному направленію во всѣхъ отношеніяхъ, и оставаться ему вѣрнымъ въ томъ случаѣ, если либеральная партія снова достигнетъ власти, утраченной ею уже много лѣтъ тому назадъ. "Мы должны любить свободу", -- говорилъ онъ, -- "и стараться доставить ей торжество. Дѣло въ томъ, друзья мои, что въ разныя времена свобода имѣла множество различныхъ наименованій. Въ средніе вѣка ее называли еретичествомъ, въ 16-мъ столѣтіи -- реформаціей, въ восемнадцатомъ -- философіей и революціей; а въ настоящее время тѣ, кто не имѣетъ о ней ни малѣйшаго понятія, называютъ ее радикализмомъ. Но существуетъ одно опредѣленіе, которое, конечно, никогда не примѣнялось и не будетъ примѣнено къ понятію о свободѣ: опредѣленіе это -- умѣренность. Мы слишкомъ любимъ и чтимъ свободу, для того чтобы примѣнить къ ней подобный эпитетъ. И мы не только любимъ, по обоготворяемъ ее, и потому мы всячески стараемся распространять ее, какъ нѣчто такое, въ благотворное вліяніе котораго мы безусловно вѣримъ". И свободный мыслитель Брандесъ вызвалъ всеобщее одобреніе среди собранія, состоящаго преимущественно изъ вѣрующихъ христіанъ; слова его вызвали взрывъ рукоплесканій и, что еще замѣчательнѣе, вызвали уваженіе къ нему со стороны людей совершенно иного образа мыслей и убѣжденій.
   Брандесу глубоко-ненавистна ограниченная, трусливая осторожность, съ вѣчнымъ своимъ припѣвомъ: "Съ одной стороны нельзя не признать, но съ другой стороны нельзя не согласиться". Онъ всегда избираетъ вполнѣ опредѣленную точку зрѣнія и продолжаетъ такъ твердо стоять на ней, что ему нерѣдко приходится выслушивать упреки въ односторонности и партійности. Онъ пишетъ свои картины широкою кистью, накладывая яркія и густыя краски и производя ими сильное впечатлѣніе. Возьмемъ для примѣра слѣдующее мѣсто изъ его сочиненія "Матеріализмъ въ Англіи", въ которомъ онъ описываетъ реакціонное направленіе первой четверти настоящаго столѣтія: "Народныя силы были направлены на ложные пути; силы народовъ были доведены да высшей степени напряженія -- ради борьбы противъ свободы другихъ націй; ихъ благородная любовь къ свободѣ была направлена сначала для ниспроверженія наполеоновскаго деспотизма, а затѣмъ для поддерживанія расшатанныхъ троновъ, причемъ Англія, еще покрытая Ватерлооскою пороховою копотью, старалась не отставать отъ континентальныхъ державъ. Отрицательныя свойства націи приняли особенно несимпатичный оттѣнокъ; ея самоуваженіе и твердость превратились въ аристократическую черствость и въ такой меркантильный эгоизмъ, который процвѣтаетъ только въ реакціонныя эпохи. Преданность королевскому дому перешла въ раболѣпіе; народное самоуваженіе выродилось въ національную ненависть, которая обыкновенно является результатомъ продолжительныхъ войнъ; и вообще всѣ дурные народные инстинкты получили необыкновенное развитіе. Страсть къ внѣшнимъ приличіямъ во что бы то ни стало,-- и сама по себѣ являющаяся уже худшимъ изъ всѣхъ моральныхъ инстинктовъ,-- развилась въ нравственное лицемѣріе; и послѣднее, въ связи съ государственной религіей, являющейся наименѣе привлекательнымъ проявленіемъ практическаго, не-философскаго ума, частью повело къ несносному ханжеству, частью къ нетерпимости и къ религіознымъ преслѣдованіямъ. Врядъ-ли какая-либо другая эпоха болѣе благопріятствовала развитію лицемѣрія и фанатизма, чѣмъ настоящая, когда руководители народа приглашали послѣдній проявить свое благочестіе въ видѣ протеста противъ свободолюбивыхъ и свободомысленныхъ стремленій ни Франціи. Больше всего отъ такого настроенія пришлось выстрадать великимъ поэтамъ Англіи этой эпохи Благочестіе, съ озлобленіемъ обрушивавшееся на Байрона и Шелли,-- это уже не благочестіе, а просто глупость, отвратительное лицемѣріе, соединенное съ поразительною узкостью пониманія".-- И на такомъ-то фонѣ Брандесъ рисуетъ затѣмъ портретъ Байрона, портретъ поразительно вѣрный и схожій, несмотря на то, что онъ написанъ иностранцемъ.
   Брандесъ обладаетъ въ высшей мѣрѣ одною способностью, въ высшей степени цѣнною со стороны критика-эстетика,-- способностью вѣрно передавать исходную точку зрѣнія другихъ. Благодаря этой способности, онъ до того идентифицируется съ поэтомъ или писателемъ, составляющимъ предметъ его изученія, что онъ, такъ сказать, вбираетъ въ себя мысли и чувствованія этого писателя. Эта завидная способность придаетъ яркій колоритъ его картинамъ, налагаетъ на нихъ поэтическій отпечатокъ. И онъ рисуетъ такимъ образомъ портреты не однихъ только дѣятелей, сродныхъ ему по натурѣ. Онъ написалъ характеристики и Дизраэли (какъ политическаго дѣятеля и какъ поэта), и Фердинанда Лассаля, и самаго выдающагося изъ современныхъ датскихъ драматурговъ Людвига Гольберга, и единственнаго замѣчательнаго датскаго религіознаго философа Киркетгаарда;-- и во всѣхъ этихъ разнообразныхъ характеристикахъ мы одинаково встрѣчаемъ серьезное изученіе и глубокую оригинальность. Нельзя не удивляться поразительной, потраченной на все это, рабочей энергіи.
   Изъ всѣхъ датчанъ Георгъ Брандесъ, безъ сомнѣнія, живѣе, чѣмъ кто-либо, интересуется всѣмъ, что касается умственнаго движенія Европы. Онъ то и дѣло обращается къ своимъ согражданамъ съ вопросами: "Слышали вы это? Выдѣли вы это? Понимаете-ли вы это?" И если они не понимаютъ, то онъ старается разъяснить имъ непонятное, и дѣлаетъ это съ такимъ умѣніемъ, которое дано немногимъ. Не давая уснуть другимъ, онъ и самъ не знаетъ покоя. Его натура требуетъ безпрерывныхъ исканій, изслѣдованій, неустаннаго труда, постояннаго движенія и вѣчной борьбы противъ всякаго рода застоя.

Аксель Гутманъ.

   

Предисловіе.

   Въ началѣ настоящаго столѣтія, нѣсколько датчанъ пытались пріобрѣсти право гражданства въ нѣмецкой литературѣ; но съ тѣхъ поръ, эта попытка не возобновлялась болѣе со стороны какого-либо датскаго писателя. Объясняется это, независимо отъ натянутости политическихъ отношеній между Германіей и Даніей, тѣмъ, что примѣры эти не заключали въ себѣ ничего привлекательнаго и не могли вызвать подражаній. Великій преобразователь датскаго языка Эленшлегеръ, писалъ для германской публики на такомъ нѣмецкомъ языкѣ, который представлялъ собою весьма мало привлекательнаго для нѣмца, и отсюда весьма понятно, почему онъ въ Германіи никогда не считался чѣмъ-либо инымъ, какъ третьестепеннымъ поэтомъ. Успѣхи же, достигнутые въ Германіи писателями гораздо менѣе выдающимися, какъ напр. Баггезеномъ и Стеффенсомъ, объясняются, относительно перваго, его по-истинѣ хамелеоновской натурой и отличавшею его способностью къ усвоенію себѣ чужихъ языковъ, а относительно второго -- полнѣйшимъ отреченіемъ его отъ своего родного языка.
   Авторъ этой книги, -- который отнюдь не хамелеонъ и никоимъ образомъ не отрекся отъ своего родного языка, а напротивъ, весь охваченъ литературнымъ движеніемъ, проявившимся за послѣднее время въ скандинавскихъ странахъ, -- прекрасно сознаетъ, что каждый человѣкъ можетъ пользоваться сколько-нибудь значительнымъ вліяніемъ лишь въ той странѣ, въ которой онъ родился, воспитался и для служенія которой онъ предназначенъ самой природою. Поэтому онъ весьма далекъ отъ честолюбивыхъ притязаній сдѣлаться германскимъ писателемъ въ тѣсномъ смыслѣ слова. Въ настоящемъ своемъ сочиненіи, какъ и въ другихъ, онъ руководился единственною цѣлью писать на нѣмецкомъ языкѣ для нѣмецкой публики, т. е. обработывать свой матеріалъ нѣсколько иначе, чѣмъ онъ сдѣлалъ бы то для исключительно скандинавской публики. Онъ безконечно многимъ обязанъ поэзіи, философіи и систематической эстетикѣ Германіи; но сознавая себя собственно критикомъ, а не ученикомъ исторіи нѣмецкой литературы, онъ льститъ себя надеждою, что ему настоящимъ его трудомъ удастся уплатить хотя-бы незначительную часть его долга Германіи.
   Но на отдѣльныя статьи, которыя собраны въ настоящемъ томѣ и изъ которыхъ даже напечатанныя раньше въ періодическихъ изданіяхъ подверглись передѣлкѣ, слѣдуетъ смотрѣть не какъ на "стружки, вышедшія изъ мастерской критика": -- это тщательно отдѣланные литературные портреты, связанные общей умственною связью. Понятно, что продолжающее еще жить настоящее не подлежитъ общему обзору, какъ эпоха миновавшая, законченная; но автору, быть можетъ, удастся представить общую картину настоящаго и схватить существенныя черты его физіономіи, если онъ съумѣетъ по возможности вѣрно и жизненно охарактеризовать нѣкоторыя изъ наиболѣе типическихъ фигуръ этого настоящаго.
   Авторъ прибѣгалъ, въ настоящихъ своихъ очеркахъ, къ самымъ разнообразнымъ пріемамъ. Въ однихъ онъ по возможности обстоятельно останавливается на личности писателя, въ другихъ онъ дѣлаетъ лишь попытку представить читателю общій обликъ писателя; одни очерки исключительно психологическаго, другіе эстетическаго, третьи, наконецъ, преимущественно біографическаго и историческаго характера. Но во всѣхъ въ основу характеристики отдѣльной личности положены общія идеи.
   Разсматриваемыя личности также весьма разнообразны. Принадлежатъ онѣ не менѣе, какъ къ шести національностямъ. Но всѣмъ имъ обще нѣчто такое, что скорѣе ощущается, чѣмъ поддается опредѣленію; всѣ они представители новыхъ вѣяній. Я не желаю сказать этимъ, что всѣ они, безъ исключенія, вполнѣ сознательно и отъ всего сердца, подчинялись этимъ вѣяніямъ въ своихъ идеяхъ и въ своемъ художественномъ творчествѣ; я разумѣю лишь, что они, хотя и въ неравной мѣрѣ, -- что еще привлекательнѣе для сторонняго наблюдателя, -- являются представителями этихъ вѣяній.

Георгъ Брандесъ.

НОВЫЯ ВѢЯНІЯ.

Павелъ Гейзе.
(1875).

   "Чѣмъ объяснить",-- спросилъ я однажды одного выдающагося портретнаго живописца,-- "то, что вы, успѣшно занимаясь раньше по разнымъ другимъ отраслямъ живописи, подъ конецъ стали ограничиваться исключительно портретною живописью?"
   -- "По всей вѣроятности, тѣмъ",-- отвѣтилъ онъ мнѣ,-- "что мнѣ доставляетъ наибольшее удовольствіе изучать и фиксировать на полотнѣ нѣчто такое, чего еще никогда не бывало и не будетъ".
   Этими словами, какъ мнѣ кажется, онъ весьма мѣтко обозначилъ тотъ интересъ, который представляетъ для насъ всякая индивидуальность, какъ внѣшняя, такъ и внутренняя. Для критика, какъ и для живописца, индивидуальность тоже представляетъ собою немало привлекательнаго; и для него въ высшей степени заманчиво -- нарисовать схожій, правдивый портретъ. Но, къ сожалѣнію, онъ далеко не располагаетъ тѣми средствами, какими располагаетъ живописецъ. Ничего не можетъ быть труднѣе, даже невыполнимѣе, какъ выразить словами исключительно-индивидуальное, т. е. именно то, что по самой природѣ своей не допускаетъ никакой передачи словами. Развѣ личность, въ безпрерывномъ своемъ развитіи, не представляетъ своего рода "регреtuum mobile", не допускающаго заключенія въ какія-либо опредѣленныя формы?
   И тѣмъ не менѣе эти неразрѣшимыя проблеммы продолжаютъ привлекать къ себѣ человѣка. Разъ познакомившись съ какимъ-нибудь писателемъ, вникнувъ въ духъ его твореній, сознавая, что извѣстныя характерныя черты преобладаютъ у него надъ другими, обладая къ тому-же природнымъ влеченіемъ къ критикѣ, человѣкъ не можетъ успокоиться раньше, чѣмъ онъ самъ себѣ не дастъ яснаго отчета о своихъ впечатлѣніяхъ и чѣмъ не прояснится для него туманный въ первое время образъ посторонняго я, сложившійся внутри его. Ему приходится читать или слышать сужденія объ извѣстномъ писателѣ и находить ихъ нелѣпыми. Почему они нелѣпы? Другіе отзывы о томъ-же писателѣ кажутся ему вѣрными лишь на половину. Чего-же имъ не достаетъ для того, чтобы быть вѣрными вполнѣ? Появляется въ свѣтъ новое, крупное произведеніе писателя. Въ какой мѣрѣ оно подготовлено прежними его произведеніями? Критикомъ овладѣваетъ желаніе извѣстнымъ образомъ охарактеризировать извѣстный талантъ -- и онъ торопится удовлетворить это желаніе.
   

I.

   Если бросить взглядъ на длинный рядъ убористо-напечатанныхъ томовъ, составляющихъ полное собраніе сочиненій Павла Гейзе, и вспомнить при этомъ, что авторъ родился не ранѣе, какъ въ 1830 году, то прежде всего трудно удержаться отъ восклицанія: "Какое трудолюбіе!". Эту изумительную производительность невольно припишешь рѣдкой силѣ воли и выдержкѣ. А между тѣмъ, на дѣлѣ она является результатомъ необыкновенно счастливой природы. Послѣдняя, сама по себѣ, была до того плодовита, что она въ состояніи была доставить такой обильный урожай безъ особыхъ усилій воли или напряженія силъ. Плоды этого урожая настолько разнообразны, что можно было-бы подумать, будто они являются результатомъ опредѣленнаго плана и строго-обозначенной воли; а между тѣмъ природа въ данномъ случаѣ творила совершенно свободно. Предоставить дѣйствовать природѣ, "всецѣло отдаться ей" {"Къ чему наблюдать за каждымъ своимъ шагомъ? Но далеко уплыветъ тотъ, кто не рѣшается отдаться теченію". Л. Гейзе.},-- таковъ былъ съ самаго начала девизъ Гейзе, и этимъ объясняется то, что, обладая свойствами, которыя обыкновенно ведутъ къ скудной, разсѣянной, отрывочной производительности, онъ тѣмъ не менѣе завершалъ и округлялъ каждое свое произведеніе и успѣлъ написать не мало лирическихъ и эпическихъ вещей, въ томъ числѣ одну большую эпопею ("Текла"), дюжину драмъ, болѣе полусотни повѣстей и два большихъ романа. Онъ очень рано, еще на школьной скамейкѣ, началъ свою литературную карьеру. И безпечно, подобно пѣшеходу, идущему не торопясь, насвистывающему пѣсню, пѣшеходу, пьющему изъ придорожныхъ ключей, останавливающемуся въ тѣни деревьевъ и кустарниковъ, срывающему цвѣты и ягоды, выбирающему для ходьбы и для отдыха тѣнистыя мѣста,-- онъ прошелъ такой длинный путь, который можно пройти только въ томъ случаѣ, когда не спускаешь глазъ съ разъ намѣченной цѣли.
   Голосъ, которому слѣдуетъ Гейзе въ своей писательской дѣятельности,-- это, безъ сомнѣнія, голосъ инстинкта. Несмотря на то, что онъ -- сѣверный германецъ, онъ какъ нельзя болѣе далекъ отъ всякой преднамѣренности и предвзятости. Хотя онъ и родился въ Берлинѣ, но корни пустилъ въ Мюнхенѣ; въ болѣе сангвиническомъ южно-германскомъ племени и въ болѣе содержательной южно-германской жизни онъ находитъ обстановку, гармонирующую съ его природными наклонностями; но и сжившись съ южной Германіей, онъ все-же ощущаетъ не прерывное влеченіе къ Италіи, какъ къ такой странѣ, въ которой человѣческое существованіе можетъ произростать свободнѣе, красивѣе и обильнѣе и гдѣ голосъ крови раздается особенно громко и сильно. Этотъ голосъ -- это привлекающій его голосъ сиренъ. "Природа! природа!" -- такъ и раздается въ его ушахъ. Въ Германіи встрѣчаются писатели, которые кажутся какъ-бы лишенными всякихъ инстинктовъ которые сдѣлались тѣмъ, чѣмъ они оказались, единственно благодаря сильной сѣверо-германской волѣ (какъ напр., Карлъ Гуцковъ), или-же такіе (какъ напр., Фанни Левальдъ), произведенія которыхъ носятъ на себѣ отпечатокъ здороваго сѣверо-германскаго ума. Но Гейзе создаетъ и излагаетъ свои произведенія не разсудочно, предвзято, а слѣдуя внутреннему влеченію своему.
   Иные писатели легко поддаются искушенію дать читателю такое понятіе о себѣ, которое не отвѣчаетъ дѣйствительности. Они любятъ выставлять себя такими, какими они желали-бы быть, или болѣе чувствительными и меланхолическими, согласно прежней модѣ, или-же болѣе опытными, разсудочными и суровыми, согласно модѣ новѣйшей. Многіе выдающіеся поэты -- упомянемъ здѣсь только о Меримэ и о Леконтъ-де-Лиллѣ, -- до того какъ-бы стыдятся выставить на-показъ свои чувства, что они достигаютъ какъ разъ діаметрально-противоположнаго, т. е. выказываютъ вовсе несвойственную имъ безчувственность. Они какъ-бы видятъ особый для себя почетъ въ томъ, что они способны свободно и легко дышать лишь за той снѣговой линіей, гдѣ прекращается все человѣческое; относясь съ презрѣніемъ къ тѣмъ, которые домогаются состраданія толпы, они легко поддаются, искушенію -- взвинтить самихъ себя на такую высоту, подняться до которой заставляетъ ихъ не инстинктъ" а гордыня ихъ. Для Гейзе подобнаго искушенія не существуетъ. Онъ никогда, ни на одну минуту, не могъ, да и не желалъ писать болѣе горячо или болѣе сдержанно, чѣмъ какъ то повелѣвалъ ему инстинктъ его. Онъ никогда не придавалъ себѣ виду, будто онъ пишетъ кровью своего сердца, между тѣмъ какъ онъ спокойно творилъ, какъ художникъ, и онъ вполнѣ спокойно относился къ тому, что критика упрекала его въ отсутствіи сердечной теплоты Но, съ другой стороны, онъ никогда на былъ въ состояніи,-- какъ мы видимъ то у многихъ выдающихся французскихъ писателей,-- разсказывать о чемъ-либо ужасномъ или возмутительномъ съ тѣмъ же стоическимъ спокойствіемъ и въ томъ-же тонѣ, въ какомъ свѣтскій человѣкъ станетъ разсказывать, напр., гдѣ онъ покупаетъ себѣ сигаръ или гдѣ можно получить самое лучшее шампанское. Онъ не стремится ни къ пламенному слогу пылкихъ темпераментовъ, ни къ самообладанію свѣтскаго человѣка Въ сравненіи съ Суинбэрномъ онъ кажется холоднымъ, а въ сравненіи съ Флоберомъ -- наивнымъ. но какъ-бы ни казалась узкой та тропинка, по которой онъ шествуетъ, во всякомъ случаѣ, это именно та тропинка, на которую указываетъ ему внутренній инстинктъ его, тѣ чисто индивидуальныя, но въ то-же время и сложныя особенности, составляющія его природу.
   

II.

   Та сила, которой повинуется самъ художникъ, неизбѣжно дѣлается и той силой, которой онъ отводитъ въ сочиненіяхъ своихъ почетное мѣсто. Поэтому понятно, что Гейзе, какъ писатель, преклоняется передъ природой. Гейзе интересуетъ въ человѣкѣ лишь то, какимъ создала его природа, а не то, что онъ думаетъ и чего желаетъ. Самая высшая обязанность, въ его глазахъ -- уважать природу и слѣдовать ея голосу; истинный грѣхъ -- грѣхъ противъ природы. Послѣдней слѣдуетъ предоставить полную свободу дѣйствій.
   Поэтому найдется немного писателей, которые являлись-бы въ такой мѣрѣ детерминистами, какъ Гейзе. Въ свободу воли, въ общепринятомъ значеніи этихъ словъ, онъ не вѣритъ, и относится повидимому, столь-же скептически къ Кантовскому "категорическому императиву", какъ и его Эдвинъ или Феликсъ {"Дѣти вѣка", II, 17.-- "Въ раю", I, 31.}. Но если онъ не вѣритъ въ врожденныя идеи, то, съ другой стороны, онъ вѣритъ въ прирожденный инстинктъ и придаетъ послѣднему громадное значеніе. Онъ изображалъ въ своихъ повѣстяхъ, какою несчастною чувствуетъ себя душа человѣческая, когда этотъ инстинктъ или утратится, или извратится. Нарушителями спокойствія душевнаго являются въ повѣсти "Познай самого себя" -- разсудокъ, въ "Погонѣ за счастіемъ" -- ходячая нравственность.
   Въ первой изъ названныхъ повѣстей Гейзе изобразилъ мученія, проистекающія вслѣдствіе слишкомъ ранняго или неосторожнаго вмѣшательства въ инстинктивную жизнь души. "Молодой Францъ утратилъ эту прекрасную туманность юности, эту мечтательную, безсознательную полноту жизни, эту чистую способность наслаждаться, свойственную непритупленнымъ еще ощущеніямъ, вслѣдствіе слишкомъ ранней погони его за самосознаніемъ" {Собраніе сочиненій,T. IV, стр. 135.}. Здѣсь онъ описываетъ безсонницу духа, столь-же вредную для здоровья души, какъ безсонница настоящая для здоровья тѣла, и указываетъ на то. какъ человѣкъ, заѣденный рефлексіей, "утрачиваетъ то душевное ядро, которое составляетъ основной узелъ нашей личности".
   Въ повѣсти "Погоня за счастіемъ" душевное раздвоеніе является результатомъ условной морали, вытѣснившей здоровые инстинкты. Молодая дѣвушка, преодолѣвая влеченія собственнаго сердца своего и повинуясь лишь крѣпко вкоренившимся въ ней понятіямъ о нравственности, удалила отъ себя, поздней ночью, любимаго ею человѣка, и тѣмъ сдѣлалась невольной виновницей его смерти. Отнынѣ ее постоянно преслѣдуетъ воспоминаніе объ этомъ несчастій. "Если путеводителемъ для человѣка не является собственное его сердце, онъ всегда рискуетъ заблудиться. Мнѣ пришлось испытать тяжелое несчастіе за то, что я не пожелала слушаться громкаго голоса моего сердца. Теперь я буду прислушиваться къ самому тихому шопоту его, не обращая вниманія ни на что другое" {Тамъ же, стр. 199.}.
   Въ инстинктѣ сказывается вся природа. Если для Гейзе величайшимъ несчастіемъ представляется та внутренняя раздвоенность, которая обнаруживается тамъ, гдѣ инстинктъ утратилъ руководящую силу свою, то, наоборотъ, для характеровъ, которые онъ изображаетъ съ особой любовью, полнота жизни, т. е. величайшее счастіе, заключается въ цѣльности и гармоніи натуръ. Понятно, что Гейзе'далекъ отъ того, чтобы безъ дальнѣйшихъ околичностей признать саморефлексію принципомъ, враждебнымъ здоровой житейской радости. Онъ, повидимому, высказываетъ свои собственные взгляды, заставляя больного въ повѣсти "Познай самого себя" высказываться слѣдующимъ образомъ: "Какъ пріятно, просыпаясь ночью, сознавать, что можно еще продолжать спать,-- столь-же пріятно пробудиться отъ счастливыхъ сновъ, собраться съ мыслями, подумать, и затѣмъ какъ-бы перевернуться на другой бокъ и продолжать наслаждаться житейскимъ сномъ". По крайней мѣрѣ, въ своемъ романѣ "Дѣти вѣка" онъ заставляетъ весьма обстоятельно развивать эту мысль Бальдера, наиболѣе идеально-задуманный характеръ въ этомъ его твореніи. Только что высказаны были меланхолическія соображенія относительно солнца равнодушно освѣщающаго и хорошее, и дурное и видящаго больше бѣдствій, чѣмъ счастія, относительно постоянно возобновляющихся житейскихъ тяготъ, и т. д.; Францель, молодой типографщикъ-соціалистъ. только что развивалъ мысль о томъ, что человѣкъ, размышляющій о судьбѣ человѣческой вообще, никогда не можетъ обрѣсти спокойствія, и съ грустью назвалъ жизнь -- печалью и ложью; тогда Бальдеръ пытается доказать ему, что такая жизнь, при которой былобы мыслимо обрѣтеніе покоя, вообще не заслуживала-бы этого названія. Затѣмъ онъ объясняетъ ему, въ чемъ для него заключается наслажденіе жизнью, а именно въ томъ, "чтобъ ощущать про шедшее и будущее, какъ нѣчто единое". Онъ весьма оригинально напираетъ на то, что онъ не можетъ наслаждаться, если лишенъ возможности ощущать всецѣло, и что въ минуты тихаго размышленія онъ соединяетъ въ одинъ аккордъ всѣ разрозненные элементы своего существа. "Когда я желалъ создать для себя настоящій праздникъ жизни",-- говоритъ онъ, "и пользоваться вполнѣ моимъ скоропреходящимъ существованіемъ, я, такъ сказать, одновременно пробуждалъ въ себѣ всѣ возрасты,-- мое радостное, безпечное дѣтство, когда я былъ еще совершенно здоровъ, затѣмъ первые проблески мышленія и ощущеній, первыя юношескія горести, предчувствіе того, что ожидаетъ меня въ зрѣломъ возрастѣ, и въ то-же время необходимость отреченія отъ многаго, вообще свойственнаго и не тяжелаго лишь для старыхъ людей". При подобныхъ взглядахъ на жизнь, существованіе человѣка не распадается на извѣстные моменты, которые исчезаютъ и исчезновеніе которыхъ вызываетъ сожалѣніе, не проходитъ въ преслѣдованіи взаимно противорѣчащихъ другъ другу стремленій: при такой способности во всякую данную минуту выбросить якорь, ощущать цѣльность и дѣйствительность своего существованія -- жизнь не можетъ разсѣяться, какъ дурной сонъ. "Неужели ты не полагаешь", говоритъ Бальдеръ,-- "что тотъ, кто въ каждый данный моментъ, какъ только онъ захочетъ, въ состояніи вызвать въ себѣ такое обиліе самочувствованія,-- что онъ не долженъ считать лишеннымъ всякаго смысла слова, что "лучше бы было не родиться?" {"Дѣти вѣка", II, 612.} Не слѣдуетъ упускать изъ виду того, что слова эти произноситъ калѣка, находящійся почти при смерти, и притомъ калѣка, котораго нашъ авторъ срисовалъ, очевидно, съ столь различно съ нимъ мыслящаго Леопарди. Своеобразная философія наслажденій, выраженная въ этихъ словахъ и собирающая, путемъ синтетической рефлексіи, совокупность времени въ вѣчномъ "теперь", отражаетъ въ себѣ собственное міровоззрѣніе поэта. Это -- прислушиваніе гармонически созданныхъ натуръ къ своей внутренней гармоніи Боги даютъ своимъ любимцамъ цѣликомъ все -- и безконечныя радости, и безконечныя печали. Эта житейская философія включаетъ въ себѣ даже дисгармонію безконечной печали и въ состояніи, такъ сказать, растворить ее въ себѣ. Это та точка, на которой Гейзе замѣтнѣе всего расходится съ Тургеневымъ и съ другими великими поэтами пессимистами новѣйшаго времени. Онъ не боится приписывать своимъ любимымъ личностямъ даже очень некрасивые и отталкивающіе поступки, для того, чтобы затѣмъ, послѣ различныхъ испытаній и страданій, возвратить имъ внутренній міръ. Примѣромъ тому можетъ служить молодой баронъ въ его повѣсти "Въ раю". На душѣ его лежитъ грѣхъ противъ лучшей стороны его личности; онъ лишился "самаго важнаго въ жизни" -- внутренней гармоніи. Изъ дальнѣйшаго хода разсказа обнаруживается, что онъ своимъ проступкомъ погрѣшилъ еще и противъ лучшаго своего друга. Но онъ выходитъ побѣдителемъ изъ всѣхъ проистекающихъ отсюда заблужденій и несчастій: внутренняя гармонія его природы была нарушена лишь временно, а не разрушена безповоротно, какъ онъ того опасался.
   Инстинктъ крови -- самый непосредственный изъ инстинктовъ. Поэтому всѣ выводимыя у Гейзе личности крѣпко держатся корнями своими племени и рода. Они, подобно закону Моисееву, учатъ тому, что душа кроется въ крови. Они послушны голосу крови и имъ руководствуются. Неразвитыя изъ нихъ являются типическимъ проявленіемъ племени; развитыя сознаютъ свою природу и относятся къ ней съ уваженіемъ; они признаютъ ее, какъ нѣчто данное извнѣ, какъ нѣчто такое, что не подлежитъ измѣненію; они точно такъ-же руководствуются исключительно своимъ природнымъ инстинктомъ, какъ Бальзаковскіе характеры -- себялюбіемъ. Для того, чтобы точнѣе выразить мою мысль, приведу нѣсколько выдержекъ изъ его "Дѣтей вѣка": Когда Эдвинъ страстно влюбляется въ Туапету. братъ его Бальдеръ, безъ его вѣдома, отправляется къ ней, чтобы просить ее не отвергать, по капризу или легкомыслію, любви его брата и не обращать ее къ другому. На это она отвѣчаетъ ему, что она только недавно поняла, почему она до сихъ поръ не могла обрѣсти счастія въ жизни: она узнала тайну своего рожденія, а именно то, что бѣдная мать ея насильственно сдѣлалась достояніемъ отца ея, и ей кажется, что именно этимъ обстоятельствомъ и объясняется то, что она не можетъ любить. "Другъ мой",-- говоритъ она.-- "я вѣрю въ ваши и вашего брата добрыя по отношенію ко мнѣ намѣренія. Но, съ моей стороны, было-бы грѣшно, если-бы я вздумала вообразить себѣ, что вы могли-бы помочь мнѣ. именно теперь, когда я все отлично поняла, когда мнѣ извѣстна моя судьба, когда я знаю, что лежитъ въ моей крови" (курсивъ подлинника). Это для нея послѣдній, неопровержимый доводъ. И у всѣхъ остальныхъ, выводимыхъ въ книгѣ, личностей это, граничащее съ суевѣріемъ, уваженіе къ природѣ выступаетъ на первый планъ: мы одинаково встрѣчаемъ его какъ у Туанеты, такъ и у ея антипода -- Леи. Онѣ ни въ чемъ не схожи, кромѣ одного этого пункта. Когда Лея, сдѣлавшись женою Эдвина, узнала, какъ сильно еще въ его сердцѣ воспоминаніе о Туанетѣ, и когда она, въ огорченіи своемъ, читая одно изъ сочиненій Эдвина, находитъ себѣ временное утѣшеніе въ томъ, что она отлично понимаетъ многое изъ написаннаго имъ, что для иной женщины оставалось-бы непонятнымъ,-- она вдругъ бросаетъ книгу, такъ какъ ей пришло на умъ, какъ безсильно согласіе умовъ, въ сравненіи съ слѣпымъ, неразумнымъ, элементарнымъ влеченіемъ природы, подавляющимъ всякую свободу и лишающимъ разума людей самыхъ мудрыхъ". Повидимому, это женщина, живущая исключительно головною жизнью. Неудержимое стремленіе къ знанію и къ умственному просвѣтленію влекло ее къ Эдвину, и онъ сталъ знакомить ее съ философіей. Поэтому можно было-бы подумать, что она теперь попытается вступить, съ своей стороны, въ борьбу противъ этой магической силы крови, обратившись къ тѣмъ силамъ духовнымъ, которыя такъ долго связывали ее съ Эдвиномъ. Но, напротивъ, она далеко не тотъ стремящійся къ чему-то высшему умъ, какимъ ее можно-бы было считать, а прежде всего -- природа. Она всегда страстно любила, но она опасалась слишкомъ страстными проявленіями своей любви спугнуть его любовь, которая всегда была болѣе холодна, чѣмъ ея чувство; она -- философъ -- сама себѣ говорила: "Любовь -- глупость, безсмыслица, хотя и пріятная; она похожа на безпричинныя слезы и смѣхъ. А между тѣмъ, я всегда любила его именно такъ, до забвенія всего, до безразсудства". Теперь, когда на картѣ стоитъ все счастіе ея брака, она разражается словами: "Если онъ замѣтитъ, что въ моихъ жилахъ течетъ кровь моей матери, горячая, ветхозавѣтная кровь,-- быть можетъ, онъ и догадается, что ошибся въ разсчетѣ, полагая, что въ состояніи будетъ заключить съ такимъ существомъ бракъ не по любви. Быть можетъ, когда-нибудь наступитъ день, когда мнѣ можно будетъ сказать ему все, когда онъ самъ не будетъ уже болѣе довольствоваться скромнымъ житейскимъ счастіемъ, когда онъ будетъ требовать чего-то болѣе высокаго, славнаго, широкаго -- и тогда я буду имѣть право сказать ему: "Тебѣ нечего искать чего-то вдали; тихія воды всегда бываютъ самыя глубокія" {"Дѣти вѣка", III, стр. 210, 242, 256.}. Здѣсь все характеристично: какъ сведеніе характера къ происхожденію и расѣ, такъ и протестъ горячей, страстной натуры противъ превращенія непосредственной страсти въ разсудочную преданность. Только тотъ, кто ознакомится съ этой основной чертой таланта Гейзе, въ состояніи будетъ отнестись съ должнымъ пониманіемъ и интересомъ къ одной изъ его драмъ, которая иначе могла-бы считаться самымъ слабымъ изъ его произведеній и которая, по нѣкоторымъ причинамъ, представляется мнѣ не совсѣмъ достойной его, а именно драма "Богиня Разума". Или не представляется-ли въ высшей степени своеобразнымъ то, что Гейзе изо-всей исполинской французской революціи выбралъ именно этотъ сюжетъ и отнесся къ нему по-своему? Иной поэтъ, выбирая подобную тему, остановился-бы на паѳосѣ французской революціи или постарался-бы облагородить этимъ преклоненіемъ передъ богиней разума безсмысленное и жалкое прошлое, которое трагически мститъ за это обществу. Поэтъ, подобный Гамерлингу, быть можетъ, съумѣлъ-бы воспользоваться, какъ слѣдуетъ, подобнымъ сюжетомъ. Гейзе-же, по своимъ природнымъ наклонностямъ, остановился лишь въ изумленіи передъ слѣдующимъ явленіемъ: женщину, созданіе, обладающее женскими инстинктами и женскими страстями, выдаютъ за разумъ, за богиню разума, т. е. за сухой, черствый, раціоналистскій разумъ. 18-го столѣтія! И вотъ онъ создаетъ женщину, которая, благодаря глубинѣ своей природы, ушедши впередъ своего времени, проникается тѣмъ сознаніемъ, что всю громадную совокупность жизни невозможно свести къ простой школьной формулѣ,-- женщину, которая любитъ и страшится, страдаетъ и надѣется, которая дрожитъ за жизнь своего отца и своего возлюбленнаго, которая приходитъ въ отчаяніе отъ мысли, что возлюбленный ея не оцѣнитъ ея по достоинству; и затѣмъ, поэтъ заставляетъ эту женщину, которой онъ только что вложилъ въ уста слѣдующія слова: "Для меня самое важное -- не дѣлать ничего такого, что могло-бы вызвать во мнѣ внутреннее раздвоеніе",-- заставляетъ ее, содрогаясь всѣми фибрами страсти, лично огорченную, не думающую ни о чемъ общемъ или отвлеченномъ, ни о республикѣ, ни о свободѣ мысли, въ то самое время, когда отца ея убиваютъ на церковной паперти,-- объявлять, по принужденію, съ алтаря, такъ называемое "евангеліе разума", которое она сама еще недавно насмѣшливо назвала "міровымъ закономъ о томъ, что дважды два -- четыре". Во всякомъ случаѣ, произведеніе это кажется мнѣ гораздо болѣе цѣннымъ -- чѣмъ въ поэтическомъ отношеніи -- въ смыслѣ матеріала для психологіи автора его.
   Однако, очень несправедливо отнесся-бы къ Гейзе тотъ, кто, въ основаніи всего вышесказаннаго, пришелъ-бы къ заключенію,-- будто онъ не признаетъ ничего высшаго, кромѣ элементарной природы и ея побужденій. Подъ словомъ "инстинктъ" здѣсь разумѣется нѣчто весьма различное отъ личнаго побужденія. Инстинктъ -- это стремленіе къ сохраненію своей неприкосновенности. Поэтому понятно, что у Гейзе свободная симпатія порою торжествуетъ надъ узами крови и даже надъ непосредственными родственными отношеніями. Въ своей повѣсти "Блудный сынъ" онъ заставляетъ одну мать укрывать убійцу ея сына и ухаживать за нимъ, не вѣдая, кто онъ такой; мало того, человѣкъ этотъ своею любезностью располагаетъ къ себѣ какъ мать, такъ и дочь, и дѣлается женихомъ послѣдней. "Блудный сынъ" былъ убитъ при условіяхъ честной самообороны и противнику его даже неизвѣстно было его имя. И даже тогда, когда мать узнаетъ подробности о смерти своего сына, она нисколько не противится браку своей дочери, а переноситъ въ одиночествѣ, никому не довѣряя своей тайны, постигшее ее несчастіе. Здѣсь, слѣдовательно, при полнѣйшей выдержкѣ характера, мѣсто кровныхъ узъ заняли узы чисто-духовнаго свойства; мать усыновляетъ того, отъ руки котораго палъ ея родной сынъ; но, поступая такъ, она руководствуется влеченіями своей природы и въ ней не происходитъ душевнаго раздвоенія. То-же самое повторяется у Гейзе во всѣхъ тѣхъ случаяхъ, когда личность, ради чувства долга, отодвигаетъ на второй планъ истинную страсть, глубокую любовь. Тамъ, гдѣ это случается (въ драмѣ "Марія Морони", въ повѣсти "Искательница тропинокъ" или въ романѣ "Дѣти вѣка"), это случается именно для того, чтобы сохранить вѣрность самому себѣ, чтобы не лишиться цѣлостности и здравія собственнаго существа своего; чувство долга какъ бы истекаетъ изъ природнаго источника, такъ какъ высшимъ закономъ долга является заповѣдь -- не вступать въ противорѣчіе съ своимъ собственнымъ я. Вообще Гейзе какъ нельзя болѣе далекъ отъ того, чтобы видѣть въ природѣ нѣчто враждебное духу и долгу.
   Для него природа -- все: все, что находится въ нашихъ силахъ, что мы дѣлаемъ или исполняемъ, неизбѣжно носитъ на себѣ, поскольку оно имѣетъ какое-нибудь значеніе, ея печать; она прямо, непосредственно, всесильно и неограниченно властвуетъ надъ всѣмъ, что не находится въ нашей власти, надъ всей нашей прирожденной судьбой. Даже самый несчастный изъ изображенныхъ имъ характеровъ находитъ себѣ, при всѣхъ гоненіяхъ судьбы, утѣшеніе въ томъ, что онъ "дитя природы". "Если элементы моего существа",-- говоритъ онъ,-- "исключающіе меня изъ числа баловней счастія, собрались и соединились вслѣдствіе міровой случайности, и я долженъ буду погибнуть вслѣдствіе такого сцѣпленія случайностей, то это, конечно, печально, но все же не невыносимо. Но если кто-то съ легкимъ сердцемъ заставилъ меня, несчастное существо, хотя бы въ какой-то педагогической премудрости, такъ печально болтаться между небомъ и землей, съ тѣмъ чтобы вознаградить меня впослѣдствіи за потерянное время,-- то положительно объявляю тебѣ, милый другъ, что никакая теологія не въ состояніи убѣдить меня въ разумности такого порядка вещей" ("Дѣти вѣка", III, 109).
   Такимъ образомъ, у Гейзе даже тотъ, чья жизнь вконецъ испорчена, ищетъ убѣжища въ понятіи о природѣ, находя себѣ въ этомъ послѣднее успокоеніе, да и самъ онъ, въ самыя тяжелыя минуты своей жизни, прибѣгалъ въ это убѣжище; свидѣтельствомъ тому служатъ прекрасныя стихотворенія "Маріанна" и "Эрнстъ", самое глубокое и прочувствованное изъ всего, что онъ написалъ. Природа -- это его исходная точка и конечная цѣль, источникъ и послѣднее слово его поэзіи, его утѣшеніе, его символъ вѣры.
   

III.

   Итакъ, говоря вообще, природа -- вотъ то. что онъ уважаетъ, почитаетъ и изображаетъ. Но, слѣдуя своей собственной природѣ, онъ изображаетъ свою же природу; основная черта ея та, что она гармонична по существу своему. Подобное опредѣленіе, конечно, имѣетъ слишкомъ общій характеръ; на основаніи его можно бы, пожалуй, считать Гейзе преемникомъ Гёте. Но дѣло въ томъ, что эта гармонія, при ближайшемъ разсмотрѣніи ея, является не всеобъемлющей, а относительно-узкой, такъ сказать, аристократической гармоніей. Есть много такого, что исключаетъ ее, что не мирится съ нею, даже такого, что не касается ея. Гейзе смотритъ на пестроту жизни не какъ естествоиспытатель, а какъ поклонникъ красоты. Достаточно очевидно, что онъ не въ состояніи даже понять, какъ можно, будучи художникомъ, чувствовать охоту къ изображенію такихъ личностей, которыхъ въ дѣйствительной жизни не пустилъ бы даже за порогъ своей двери; да и онъ самъ очень откровенно высказалъ, что онъ никогда не въ состояніи былъ изобразить такой фигуры, которая не была бы привлекательна сама по себѣ, или такого женскаго характера, въ который онъ, въ извѣстной мѣрѣ, не былъ бы влюбленъ {"Дѣти вѣка", I, 111. "Собраніе сочиненій", VI, 206.}. Поэтому вся галлерея изображаемыхъ имъ личностей, за немногими исключеніями (какъ напр. Лоринзеръ или жена Янсена), состоитъ изъ однородныхъ существъ. На всѣхъ ихъ лежитъ печать какого-то благородства, какой-то прирожденный аристократизмъ. Общею имъ всѣмъ отличительною чертою является то, что самъ Гейзе называетъ "порядочностью". Это послѣднее слово онъ понимаетъ въ томъ смыслѣ, что всѣ его личности по самой природѣ своей не способны совершить что-либо низкое или грязное; у людей простыхъ свойство это обусловливается душевной добротою и здравымъ смысломъ, у человѣка болѣе образованнаго -- сознаніемъ своего человѣческаго достоинства, убѣжденіемъ въ необходимости цѣльной и здоровой человѣческой жизни, сама себѣ дающей оцѣнку и опасающейся не столько заблужденій, сколько непослѣдовательности. Въ своей поэмѣ "Саламандра" Гейзе самъ такимъ образомъ коснулся своей любимой темы {"Собр. сочин.", III, 300.}:
   "Я никогда не хвасталъ моими добродѣтелями и не стыдился моихъ недостатковъ; никогда не скрывалъ я своихъ грѣховъ. Ибо мнѣ кажется, что этимъ, прежде всего, человѣкъ свободнорожденный отличается отъ черни, трусливой и лицемѣрной. Порядочнымъ человѣкомъ называю я того, кто скромно сознаетъ самъ себѣ цѣну, не обращая вниманія на то, бранятъ-ли его сосѣди или завидуютъ ему".
   Почти тѣми же словами высказываетъ эту же мысль Туанета, ослѣпленная прежде аристократическимъ блескомъ: "Существуетъ только одинъ видъ порядочности: оставаться вѣрнымъ самому себѣ. Заурядные люди обращаютъ вниманіе на то, что скажутъ люди, и спрашиваютъ у другихъ совѣта относительно, того, чѣмъ имъ быть. Но человѣкъ порядочный -- самъ себѣ судья, самъ себѣ господинъ" {"Дѣти вѣка", II, 47.}. Такого рода порядочность и составляетъ тотъ отпечатокъ, которымъ отмѣчены всѣ личности, выводимыя нашимъ поэтомъ, -- всѣ начиная отъ крестьянина и кончая философомъ, начиная отъ рыбачки и кончая графиней. Простая служанка въ "Погонѣ за счастіемъ" высказываетъ взгляды на жизнь, вполнѣ совпадающіе съ вышеприведенными взглядами Туанеты {"Собр. сочиненій", V, 201. На стр. 175 она употребляетъ слово: "порядочный".}, и всякій, кто дастъ себѣ трудъ перелистать сочиненіе Гейзе, легко замѣ титъ, что слово "порядочный" или равнозначущее ему встрѣчаются у него каждый разъ, какъ только онъ желаетъ охарактеризовать или похвалить что-нибудь. Достаточно прослѣдить, напр., въ одномъ только томѣ его повѣстей примѣненіе слова "порядочный" для обозначенія наружности, манеръ, выраженія лица (въ "Матери и Ребенкѣ", въ "Мертвомъ Озерѣ", въ "Приключеніи". T. VIII, стр. 44, 246, 321). Или же можно перелистать, для опредѣленія значенія, которое Гейзе придаетъ этому слову, оба романа Гейзе. Въ "Дѣтяхъ Вѣка" всѣ симпатичныя читателю личности взаимно обозначаютъ другъ друга эпитетомъ "благородный умъ": Францеліусъ называетъ Эдвина и Бальдера истыми аристократами человѣчества, Эдвинъ, въ порывѣ страсти, не находитъ высшей похвалы для Туанеты и Леи какъ та, что онѣ носятъ на себѣ печать благородства, а когда Туанета, послѣ встрѣчи съ Леей, признаетъ послѣднюю достойной супругой Эдвина, она опять прибѣгаетъ къ тому же выраженію для того, чтобы высказать свою мысль: она въ своемъ письмѣ называетъ Лею умной, любезной и вполнѣ порядочной подругой жизни Эдвина {"Дѣти вѣка", II, 335: "Ты самое милое, пріятное, благородное существо.-- Бѣдное, храброе, свободнорожденное сердце: оно доказало свое благородство. (III, 309).}. А въ романѣ "Въ раю", за первоначальный эскизъ котораго съ нѣкоторою достовѣрностью можно считать отрывокъ въ стихахъ "Дурное общество", такъ называемое "дурное" общество художниковъ сплошь противопоставляется такъ называемому знатному обществу, какъ истинно хорошее, порядочное {"Въ раю", III, 6 и слѣд.}. Изъ числа этихъ художниковъ ни одинъ не можетъ считаться аристократомъ въ общепринятомъ значеніи этого слова. Происхожденіе ихъ, какъ и происхожденіе героевъ "Сыновъ вѣка",-- вовсе незнатное. Но тѣмъ не менѣе всѣ они -- "порядочные" люди, они принадлежатъ къ числу избранниковъ, поступающихъ всегда и во всемъ хорошо и благородно, не изъ сознанія долга, не путемъ упорнаго подавленія дурныхъ инстинктовъ, а по природному влеченію. То, что Туанета называетъ "честнымъ желаніемъ не позорить чѣмъ-либо человѣчества", въ романѣ "Въ раю" также выставляется прирожденнымъ благородствомъ и противопоставляется дворянству, зиждящемуся на искусственныхъ принципахъ.
   Поэтому немногіе писатели выставили такой длинный рядъ характеровъ, чуждыхъ всякой фальши и низости, какъ Гейзе. Никто не имѣлъ лучшаго мнѣнія о людяхъ, чѣмъ онъ. Лучшее доказательство тому, какъ сильна была въ немъ потребность отъискивать всюду благородныя стороны человѣческой природы, представляетъ намъ то обстоятельство, что всюду, гдѣ читатель или зритель могъ бы быть пораженъ неожиданнымъ измѣненіемъ характера, разочарованіе постоянно основано бываетъ на томъ, что ожиданія оказались превзойденными и что извѣстная личность оказывается гораздо болѣе благородной и порядочной, чѣмъ можно бы было предполагать; между тѣмъ у большинства писателей разочарованіе бываетъ въ обратную сторону. Напр., въ повѣстяхъ "Барбаросса" или "Искательница тропинокъ" примиреніе совершается такимъ образомъ, что выводимая въ повѣсти дурная личность въ концѣ концовъ одумывается, а такъ какъ ядро въ сущности здорово, такъ какъ дурныя дѣйствія являются результатомъ испорченности и горячности, а не природной злости, то, нѣкоторымъ образомъ, заключается миръ между этой личностью и читателемъ, къ немалому удивленію послѣдняго. Этотъ характеристичный оптимизмъ проявляется въ драмахъ Гейзе гораздо сильнѣе, чѣмъ въ его повѣстяхъ; благодаря ему, безъ сомнѣнія, мы встрѣчаемъ прекрасныя, сильныя, безусловно драматическія сцены. Вотъ нѣсколько примѣровъ тому: Въ "Елизаветѣ-Шарлоттѣ" кавалеръ де-Лоррэнъ прибѣгалъ ко всякаго рода неблаговиднымъ средствамъ для того, чтобы погубить героиню и чтобъ удалить изъ Франціи героя пьесы, нѣмецкаго посланника графа Вида. Будучи вызванъ графомъ на дуэль, онъ получаетъ опасную рану. Когда графъ, опутанный политическими интересами, заключенъ былъ въ Бастилію, де-Лоррэнъ является въ пятомъ дѣйствіи въ пріемной короля. Что ему нужно? Выставить еще новыя обвиненія противъ графа? Продолжать свой нечестный образъ дѣйствій, который причинилъ его противнику столько бѣдствій и за который онъ самъ поплатился раной? Намѣренъ-ли онъ пользоваться обстоятельствами, мстить? Нѣтъ, онъ явился для того, чтобы торжественно заявить, что графъ поступилъ, какъ истый джентльменъ, и что виновникомъ дуэли является онъ самъ, де-Лоррэнъ. Онъ выражаетъ даже желаніе, чтобы его самого отправили въ Бастилію, для того, чтобы противникъ его не подумалъ, будто онъ поступилъ нечестно, лживо, указавъ на причины дуэли. Другими словами, даже въ этомъ испорченномъ человѣкѣ пробуждается еще голосъ древне-французскаго рыцаря, замѣняющій въ извѣстной мѣрѣ голосъ совѣсти, и побуждающій его подняться въ рѣшительный моментъ съ одра болѣзни для того, чтобы заступиться за врага, котораго онъ до сихъ поръ преслѣдовалъ своимъ безпощаднымъ мщеніемъ.-- Въ прекрасной, взятой изъ народной жизни комедіи "Гансъ Ланге", мы находимъ сцену, которая, при представленіи, возбуждаетъ живѣйшій интересъ зрителей и финалъ которой заставляетъ многихъ плакать. Это та сцена, въ которой вопросъ идетъ о жизни и смерти молодого дворянина. Онъ погибъ, если всадники догадаются, что никто иной, какъ онъ, лежитъ на скамьѣ, переодѣтымъ въ еврейское платье На сцену является старшій конюшій Геннингъ, въ сопровожденіи всадниковъ. Послѣдніе слышали, что онъ знаетъ, гдѣ раки зимуютъ. Геннингъ имѣетъ зубъ противъ молодого дворянина: раньше онъ игралъ первую роль въ помѣстьи рыцаря, теперь же онъ чувствуетъ себя отодвинутымъ на задній планъ, чего онъ не можетъ простить своему мнимому сопернику. И вотъ Гейзе ведетъ эту сцену такимъ образомъ, что Геннингъ, несмотря на просьбы и проклятія посвященныхъ, все яснѣе и яснѣе даетъ понять, что онъ желаетъ отмстить молодому дворянину, что ему извѣстно, гдѣ онъ находится, и что никакія силы въ мірѣ не удержатъ его отъ того, чтобъ открыть врагу его убѣжище; наконецъ, достаточно промучивъ послѣдняго, онъ довольствуется нагнаннымъ имъ страхомъ, вдругъ передаетъ преслѣдователямъ такія свѣдѣнія, которыя окончательно должны навести ихъ на ложный слѣдъ.-- Совершенно такимъ-же точнымъ характеромъ отличается, наконецъ, заключительная, прекрасная сцена въ патріотической драмѣ "Кольбергъ". Держится военный совѣтъ, къ которому приглашены и граждане, такъ какъ, въ виду важности вопроса, желательно выслушать всевозможныя мнѣнія. Для осажденнаго города не остается, повидимому, никакой надежды. Французскій генералъ прислалъ письмо, въ которомъ онъ предлагаетъ нѣмецкому коменданту почетную капитуляцію. Но всѣ офицеры единогласно объявляютъ, что о сдачѣ крѣпости не можетъ быть и рѣчи. Гнейзенау предлагаетъ гражданамъ вопросъ о томъ, слѣдуетъ-ли испросить у непріятеля извѣстный срокъ для того, чтобы вывести стариковъ, женщинъ и дѣтей изъ города, которому угрожаютъ всевозможные ужасы. Тогда поднимается съ мѣста старый учитель-педантъ Ципфель. типъ стараго нѣмецкаго филолога, чтобъ отвѣтить отъ имени гражданъ. Рѣчь его крайне многословна, напичкана латинскими цитатами, и всѣ слушаютъ ее съ признаками живѣйшаго нетерпѣнія. Его прерываютъ, ему даютъ понять, что всѣмъ и безъ того хорошо извѣстно, какъ онъ только и думаетъ о томъ, чтобъ предоставить коменданту и войскамъ опасную защиту города; но наконецъ-таки не безъ труда ему удается прійти къ тому заключенію, которое онъ имѣлъ въ виду безконечными ссылками на персидскія войны, на спартанцевъ и на Леонида,-- а именно, что всѣмъ гражданамъ, безъ исключенія, подобаетъ оставаться въ осажденномъ городѣ и умереть. Эту сцену Гейзе написалъ, очевидно, съ особой любовью; въ ней заключается, такъ сказать, вся его система. Ибо врядъ-ли гдѣ-либо еще можно было яснѣе выразить его хорошее мнѣніе о человѣчествѣ, какъ, напр., въ сценѣ, въ которой мирный гражданинъ вдругъ оказывается героемъ, смѣшной педантъ -- человѣкомъ непреклоннымъ, котораго никто не въ состояніи былъ бы разглядѣть подъ забавной оболочкой, кромѣ поэта, убѣжденнаго въ томъ, что въ глубинѣ души каждаго изъ его героевъ кроется неизгладимая черта благородства.
   

IV.

   Такимъ писателямъ, которые, какъ напр. Шпильгагенъ, особенно охотно останавливаются на изображеніи борьбы сознанія и воли или на описаніи крупныхъ политическихъ и соціальныхъ столкновеній, конечно, скорѣе удадутся мужскія фигуры, чѣмъ женскія. Нелегко будетъ найти мужскую фигуру, подобную фигурѣ Лео въ его романѣ "Одинъ въ полѣ не воинъ"; но за то Шпильгагену не удалось нарисовать подобной же выдающейся женской личности. Напротивъ, тотъ, кто ищетъ прирожденнаго благородства, проявленія душевной красоты, понятно, остановится скорѣе на изображеніи женщинъ, чѣмъ мужчинъ. Въ этомъ отношеніи, Гейзе похожъ на своего учителя -- Гёте: почти во всѣхъ его произведеніяхъ женскій характеръ стоитъ на первомъ планѣ, между тѣмъ какъ мужскія фигуры служатъ преимущественно для оттѣненія его и для придачи ему большей рельефности. А такъ какъ натура женщины сказывается преимущественно въ любви, такъ какъ любовь всячески облагороживаетъ человѣческую природу, то Гейзе останавливается преимущественно на изображеніи женской любви. Онъ прославляетъ любовь и прославляетъ женщину,-- и въ то же время ему доставляетъ какъ бы особое удовольствіе изображать борьбу между этими двумя элементами. Когда восторжествуетъ любовь, когда она является той силой, противъ которой не въ состояніи бороться женское сердце, то она, сламывая всякое сопротивленіе, оказывается всесильной; подъ ея вліяніемъ женщина, сколько бы она ни боролась противъ нея, въ концѣ концовъ, всецѣло проникается ею, гордо поднимаетъ голову и пріобрѣтаетъ ту аристократическую красоту, которую Гейзе такъ мастерски изображаетъ.
   Прирожденная женская гордость -- вотъ на чемъ Гейзе останавливается съ особой любовью. Цѣлую группу его повѣстей можно было-бы озаглавить общимъ заглавіемъ: "Женская гордость". Киркетгаардъ, въ одномъ изъ своихъ сочиненій, говоритъ, что отличительная черта женщины -- это "преданность, выражающаяся въ формѣ сопротивленія". Это опредѣленіе какъ нельзя болѣе примѣнимо къ женщинамъ Гейзе: это-то "сопротивленіе", какъ характерный признакъ благородныхъ натуръ, особенно интересуетъ и очаровываетъ его. Его влечетъ къ себѣ женское сердце -- эта вѣчно обороняющаяся крѣпость, этотъ сфинксъ, загадку котораго онъ усиленно старается разгадать. Сладкое ядро кажется ему вдвойнѣ сладкимъ въ его твердой оболочкѣ, вкусное шампанское -- вдвое вкуснѣе въ его замороженномъ резервуарѣ. Женская натура въ томъ видѣ, какъ ее изображаетъ Гейзе (Аррабіата, Юлія и Ирина въ его повѣсти "Въ раю"), какъ-бы закована въ ледяную броню, которая скрываетъ, отталкиваетъ, вводитъ въ заблужденіе, но затѣмъ сама крошится и таетъ. Его женщина по возможности долго отказывается отречься отъ своего собственнаго я, бережетъ и старается сохранить сокровище своей любви. Но она же, вполнѣ сохраняя свое благородство, всецѣло отдаетъ свое я въ руки одного человѣка, оставаясь столь же неприступной для всего остального міра. Она не подчиняется никакой чужой силѣ. Разъ сломана и побѣждена женская гордость, она сама перебросится по ту сторону пропасти и отдастся совершенно свободно, естественно. У Гейзе никогда не встрѣчается соблазненій; если однажды и упо минается о таковомъ, какъ о дѣлѣ прошломъ ("Мать и дитя"), то оно служитъ лишь для того, чтобы выставить въ болѣе яркомъ свѣтѣ гордое самосознаніе и столь же гордое, сознательное отданіе самой себя.
   Это самосознаніе, эта способность къ сопротивленію (Раббія) самымъ разнообразнымъ образомъ варіируются у Гейзе: Аталанта, въ драмѣ "Мелеагеръ", представляетъ собою цѣльный, свѣжій типъ амазонки; она предпочитаетъ жизнь и дѣятельность на открытомъ воздухѣ, бѣганіе въ запуски, упражненіе оружіемъ, охоту -- женскимъ занятіямъ, вѣнецъ побѣдителя -- вѣнцу новобрачной. Въ Сиритѣ онъ изображаетъ пробужденіе стыдливости, вызванное свадебными приготовленіями и заставляющее молодую дѣвушку бѣжать отъ брака; въ Аррабіатѣ -- гордость дѣвушки, заставляющую ее усматривать грубыя вожделѣнія сквозь кажущуюся робость просьбъ; въ "дѣвушкѣ изъ Трепои" -- инстинктивное сопротивленіе непорочной дѣвицы; въ Маріаннѣ ("Мать и дитя") гордость женщины, которая проявляется съ удвоенной силой въ такъ называемой падшей женщинѣ, подъ вліяніемъ незаслуженнаго оскорбленія; въ Магдалинѣ ("Въ погонѣ за счастіемъ") -- сознаніе долга, какъ результатъ усвоенныхъ съ дѣтства правилъ нравственности; въ Лорѣ ("Лоренцъ и Лора") -- чувство стыда со стороны молодой дѣвушки, у которой, въ виду смерти, вырвалось признаніе въ любви; въ Лоттѣ -- грустную замкнутость, въ сознаніи унаслѣдованнаго униженія; въ красавицѣ Катеринѣ -- негодованіе и отчаяніе по поводу того, что она нравится всѣмъ, заставляющія ее проклинать и собственную красоту свою, и всѣхъ своихъ поклонниковъ; въ Леѣ -- опасеніе развитой и сдержанной женщины обнаружить свою слабость; въ Туанетѣ -- нежеланіе разочарованнаго сердца притворно выказывать страсть, которой оно не ощущаетъ; въ Иринѣ -- строгость нравовъ мелкой принцессы; въ Юліи -- холодность, напоминающую холодность Корделіи;-- и все это лишь до тѣхъ поръ, пока наступитъ моментъ, когда разрываются всѣ эти путы, когда воспламеняются всѣ эти сердца, когда и ненависть къ мужчинамъ амазонки, и робость дѣвочки, и стыдливость молодой дѣвушки, и гордость женщины, и чувство долга строгой къ себѣ дѣвицы, и меланхолія приниженной, и ледяная оболочка неувѣренной въ себѣ,-- пока все это не разсѣется дымомъ на алтарѣ бога любви, какъ отдѣльныя полѣнья одного громаднаго костра.
   Гейзе усматриваетъ существо и истинную природу женщины не въ сопротивленіи, являющемся лишь формой и покрываломъ, а въ отданіи себя; и, будучи поклонникомъ природы, онъ прославляетъ непреодолимаго Амура, сокрушающаго всяческія препятствія. По его мнѣнію, женщина никогда не раскается въ томъ что подчинилась его власти, но, напротивъ, можетъ раскаяться въ своемъ упорствѣ. Беттина говоритъ въ одномъ изъ своихъ писемъ приблизительно слѣдующее: "Я успѣла уже забыть о сорванныхъ мною ягодахъ земляники, но отлично помню объ оставленныхъ мною на стебляхъ". У Гейзе мы находимъ не одну варіацію на эту тему. Такъ дѣвушка изъ Треппи, которая въ теченіе семи лѣтъ не переставала раскаиваться въ своемъ юношескомъ упорствѣ, преодолѣваетъ, когда любимый ею человѣкъ случайно снова попалъ въ деревню, благодаря какой-то восторженной и суевѣрной увѣренности въ силѣ и правотѣ ея любви, всѣ препятствія, встрѣчающіяся ей на пути къ счастію, и даже холодность и равнодушіе возвратившагося. Въ "Погонѣ за счастіемъ" Магдалина, какъ упомянуто выше, однажды ночью прогнала отъ себя своего возлюбленнаго, который, ѣхавши верхомъ темной ночью, упалъ вмѣстѣ съ лошадью и убился на мѣстѣ. Раскаяніе въ своемъ упорствѣ не даетъ ей покоя и она восклицаетъ: "И какую пользу принесла мнѣ моя добродѣтель! Она оставалась неприкосновенною, и все же она не мѣшала мнѣ ощущать сильнѣйшій внутренній холодъ". Она не только раскаявается въ томъ, что слѣдовала велѣніямъ условной нравственности; образъ погибшаго преслѣдуетъ ее годами и какъ бы караулитъ ее. Каждый разъ, когда ей кажется, что ей удалось забыть прошлое и найти себѣ новое счастіе, ей чудится, будто покойникъ стучится въ дверь, какъ онъ стучался въ ту ночь, когда ему велѣли удалиться. Амуръ строго наказываетъ того, кто не приноситъ жертвъ на его алтарѣ. Эту мысль Гейзе подробнѣе развиваетъ и въ другихъ своихъ произведеніяхъ. Въ вышеупомянутомъ случаѣ смерть обожателя является лишь случайнымъ слѣдствіемъ той строгости, съ которою отнеслась къ нему его возлюбленная. Предположимъ, что онъ являлся къ ней не съ мольбой, а съ желаніемъ настоять на своемъ хотя бы насильственно, и что сопротивленіе гордой дѣвушки носило на себѣ характеръ не вѣрности долгу, побѣждающей искушеніе, а самообороны противъ угрожающаго ей насилія. Что тогда? И въ такомъ случаѣ Амуръ тоже строго караетъ. Свою драму "Сабинянки" Гейзе, очевидно, написалъ только ради одного характера. Иначе ему, конечно, не пришло-бы въ голову избрать сюжетомъ для трагедіи эту столь не подходящую для драмы, скорѣе комическую тему. Этотъ характеръ -- Туллія, дочь короля. Будучи похищена однимъ римскимъ воиномъ и заключена въ его домѣ, она убиваетъ его, когда онъ осмѣливается приблизиться къ ней ночью. Не было бы ничего удивительнаго въ томъ, если-бы эта продерзость навлекла на убійцу месть'.римлянъ; но Гейзе, по свойственной ему оригинальной психологіи, придаетъ дѣлу такой оборотъ, что она, убіеніемъ своего мужа, пыталась убить пробуждающіяся влеченія своего собственнаго сердца, и тѣмъ оскорбила безпощаднаго бога Амура.
   "Онъ наклонилъ лицо свое къ моему челу, такъ что меня всю обдало его дыханіе, и тихій голосъ его, подобно яду, разлился по всѣмъ моимъ жиламъ".
   И вотъ душа ея раздвоилась и она начинаетъ пугаться своего столь понятнаго, столь естественнаго дѣянія. Ее всюду преслѣдуетъ образъ убитаго, но ее пугаетъ не столько трупъ его, сколько воспоминаніе о его ласкахъ. "Прошли всего одинъ день и одна ночь",-- говоритъ она,-- "съ тѣхъ поръ, какъ я совершила это дѣяніе, а мнѣ кажется, будто я имѣю за собою тысячу лѣтъ и тысячу смертей. Я хорошо помню только одно и я этого никогда не забуду: его поцѣлуя въ мои рѣсницы и его рукопожатіе". И въ заключеніе она высказываетъ сестрѣ своей какъ бы основную идею всей пьесы въ слѣдующихъ словахъ:
   "Не старайся убѣжать отъ любви: она все же когда-нибудь да настигнетъ тебя. Иди къ ней навстрѣчу и преклонись передъ нею; ибо она никогда не проститъ тому, кто противится ей, и высосетъ изъ него всю кровь. Развѣ этотъ строгій богъ не покорилъ себѣ всѣхъ женщинъ? И мнѣ одной, сестра, приходится плакать за то, что я возстала противъ него".
   Эта дѣвушка не въ состояніи ненавидѣть того, кто совершилъ надъ нею насиліе. Любовь не затрудняется прибѣгать и къ хитрости, и къ насилію. Онъ, правда, насмѣхался надъ нею; но вѣдь любовь насмѣхается надъ самыми сильными и свободными изъ людей. Другими словами,-- что такое самъ Амуръ, какъ не преступникъ, смѣющійся надъ всѣми установленными законами?
   Впрочемъ, "надъ всѣми" -- это слишкомъ сильно сказано. Правда, у Гейзе, какъ и у Клейста, является несомнѣнная наклонность останавливаться на чисто-проблематическихъ загадкахъ чувства; но въ немъ слишкомъ много гармоніи, зрѣлости и трезвости, для того, чтобы безъ дальнѣйшихъ околичностей выставлять страсть, какъ нѣчто такое, для чего не существуютъ общественные законы и порядки. Онъ достаточно развитъ для того, чтобы понять, что законы страсти и законы общества -- два вполнѣ несоизмѣримыя понятія, которыя почти невозможно согласовать; онъ относится къ послѣднимъ съ достодолжнымъ, хотя и съ условнымъ, уваженіемъ. Съ самой ранней юности онъ находилъ удовольствіе въ томъ, чтобъ изображать лишь относительную истину и условное значеніе этихъ законовъ, изобрѣтать такіе случаи, когда они нарушаются такимъ образомъ, что исключеніе изъ общаго правила кажется какъ будто законнымъ и что даже самый завзятый буржуа задумается осудить его. Въ своей заботѣ о томъ, чтобы предоставить исключенію полное, незыблемое право, Гейзе старается иногда отъискать въ высшей степени странныя исключенія,-- какъ напр., въ своей первой, невошедшей въ полное собраніе его сочиненій, драмѣ "Франческа-ди-Римини". Но вообще онъ старается окружить подобные случаи такимъ крѣпкимъ частоколомъ, чтобы никакіе натиски обыденной морали не въ состояніи были повалить эту ограду. Когда Гёте сводитъ Эгмонта и Клару, онъ не старается пріискивать какихъ-либо извиненій для ихъ отношеній; послѣднія находятъ себѣ оправданіе въ самой своей красотѣ. Но Гейзе, поэтъ менѣе сильный и смѣлый и болѣе осторожный, никогда не упускаетъ изъ виду условную нравственность и постоянно старается найти примиреніе съ нею, или тѣмъ, что онъ заставляетъ ее торжествовать во всѣхъ иныхъ случаяхъ, кромѣ этого одного, гдѣ нарушеніе ея было неизбѣжно, или тѣмъ, что онъ заставляетъ извѣстную личность нести наказаніе за нарушеніе предписаній нравственности тѣмъ, что запретное счастіе покупается такой высокой цѣной, за какую не согласился-бы купить его человѣкъ заурядный
   Въ "Франческѣ-ди-Римини" мы встрѣчаемся съ слѣдующей комбинаціей: Ланчіото некрасивъ, грубъ, испорченъ, а его братъ Паоло -- благороденъ и красивъ. Ланчіотто воспылалъ страстью къ Франческѣ. Братская любовь къ недостойному ея Ланчіотто заставляетъ Паоло являться не только женихомъ, но и заступать мѣсто, въ день вѣнчанія, своего брата, который боится, что безобразіе его явится непреодолимымъ препятствіемъ для полученія согласія дѣвушки на бракъ. Лишь въ темной брачной комнатѣ Ланчіотто отваживается приблизиться къ своей невѣстѣ. Но и Паоло любитъ Франческу и пользуется взаимностью. Поэтому нѣтъ ничего удивительнаго въ томъ, что молодая женщина, открывъ грубый обманъ, жертвою котораго она сдѣлалась, сознаетъ себя обезчещенной ласками своего супруга, и не только не считаетъ" любви своей къ Паоло грѣховной, напротивъ, смотритъ на нее какъ на нѣчто святое. "Твое лобзаніе очистило обезчещенныя уста мои",-- говоритъ она.
   Итакъ, для того, чтобы создать себѣ возможно крѣпкій окопъ, поэтъ, въ этомъ наивномъ юношескомъ произведеніи своемъ, при думалъ самый невозможный, за волосы притянутый случай: ибо что можетъ быть нелѣпѣе того, что Паоло, въ своемъ глуповатомъ добродушіи по отношенію къ недостойному брату, соглашается совершить самый низкій обманъ относительно любимой дѣвушки, жертвуя притомъ и счастіемъ своей собственной жизни. Но въ этомъ яркомъ примѣрѣ мы встрѣчаемъ тотъ типъ, по которому Гейзе въ послѣдующихъ, болѣе тонко-отдѣланныхъ произведеніяхъ своихъ строитъ свои случаи нравственной коллизіи. Беру на удачу нѣсколько примѣровъ: Въ "Беатриче" законный бракъ тоже является бракомъ по принужденію, какъ и въ исторіи Франчески, но только лучше мотивированнымъ. Въ "Клеопатрѣ" молодой германецъ такъ-же упорно борется противъ любви молодой египтянки, какъ и у Клейста графъ Веттеръ-фонъ-Штраль противъ страсти Катеньки изъ Гейльбронна; и лишь послѣ того, какъ страсть къ нему едва не доводитъ Клеопатру до смерти, между ними устанавливаются любовныя отношенія. Гордая Габріель въ "Графскомъ замкѣ" тогда только рѣшается на бракъ съ графомъ, когда онъ ради нея подвергаетъ опасности свою жизнь. Молодая женщина въ "Рафаэлѣ" покупаетъ себѣ нѣсколько часовъ свиданія съ возлюбленнымъ цѣною пожизненнаго заточенія въ монастырь; увлеченія Гарсинды и Лотки, связанныхъ внѣшними узами, но свободныхъ въ душѣ, обставляются такими условіями, которыя не могутъ имѣть иныхъ послѣдствій, кромѣ смерти: право на минутное счастіе покупается самоубійствомъ.
   Словомъ, для всѣхъ этихъ личностей осушаемый ими кубокъ счастія судьба приправила ядомъ. Такимъ образомъ, Гейзе требуетъ для этихъ "героическихъ" натуръ права разрѣшать коллизію обязанностей инымъ образомъ, чѣмъ то дѣлаетъ "трусливый, стѣсненный обычаями и условностями средній человѣкъ", а въ введеніи къ своей "Беатриче" {"Собраніе сочиненій", VIII, 168.} онъ самъ, въ слѣдующихъ словахъ, формулировалъ свою этическую ересь: "Геніальныя натуры, складывающіяся совершенно самостоятельно, такъ же расширяютъ своею дѣятельностью, подавая примѣръ внутренней силы и величія, предѣлы нравственной области, какъ геніальные художники выходятъ изъ установленныхъ границъ своего искусства, чтобы проложить себѣ новые пути. А чрезмѣрность самосознанія въ этихъ героическихъ душахъ вполнѣ искупается и очищается трагической развязкой".
   Но не только этой постоянной близкой связью съ гибелью и смертью облагороживаетъ Гейзе любовь, законную и незаконную, какъ на то указано выше, а и способами самопожертвованія. Послѣднее всегда бываетъ сознательно. Женщины его никогда не даютъ увлечь себя,-- онѣ отдаются вполнѣ добровольно, если только отдаются. Это мы видимъ уже въ самыхъ раннихъ произведеніяхъ Гейзе, какъ напр. въ "Уѣздномъ судьѣ" {Собр. сочин, VI, 71: "Я разъ въ жизни была продана, почему же люди станутъ бранить меня за то, что и дарю себя, чтобы смыть этотъ позоръ.}, въ "Рафаэлѣ", въ "Лоткѣ" и во многихъ другихъ повѣстяхъ въ прозѣ и въ стихахъ. Всюду проходитъ красною нитью право человѣка самому распоряжаться собою. Женщина свободно отдается любимому человѣку, свободно идетъ на встрѣчу своей гибели или сама себя убиваетъ; а тамъ, гдѣ счастіе любви не облагороживается тою цѣною, которою оно куплено, тамъ оно, по крайней мѣрѣ, возвышается гордостью, съ которою его дарятъ и имъ пользуются. Благодаря этой гордости, личность, находясь сама подъ вліяніемъ высшей естественной силы, чувствуетъ себя независимою, способною пользоваться верховною властью. Но въ романѣ "Въ раю" Гейзе впервые принципіально коснулся свободы любви, приходящей въ коллизію съ законами общества, и энергически отстаивалъ ея права. Основная идея этого романа та, что нравственность и законность любви между мужчиной и женщиной совершенно независимы отъ внѣшняго освященія ихъ брачнымъ союзомъ. По своему обыкновенію, Гейзе пытался подкрѣпить данный частный случай самыми вѣскими доказательствами: Янсенъ не можетъ, не позоря своего друга, освободиться отъ презрѣнной жены своей, а безъ Юліи онъ пропадетъ и какъ художникъ, и какъ человѣкъ. Но когда Юлія, въ присутствіи многочисленныхъ друзей, украшенная миртовымъ вѣнкомъ, добровольно вѣнчается съ Янсеномъ,-- то этимъ самымъ рѣшительнымъ образомъ наносится ударъ исключительно-внѣшней морали общества, хотя этотъ случай и не выставляется образцомъ, достойнымъ подражанія. Авторъ, старающійся доказать въ своихъ "Дѣтяхъ вѣка" современникамъ своимъ, что нравственность отдѣльнаго человѣка ни мало не зависитъ отъ его метафизическихъ убѣжденій, проводитъ въ своемъ "Раю" ту мысль, что чистота и безупречность любовныхъ отношеній зависятъ не отъ внѣшнихъ условій нравственности, но что какъ въ бракѣ, такъ и внѣ его, можетъ существовать любовь, истинная или мнимая, нравственная или безнравственная, что въ концѣ концовъ все сводится къ благородству сердца.
   

V.

   Гейзе, какъ поэтъ, является прямымъ преемникомъ Эйхендорфа. Подобно герою его повѣсти "Приключеніе", онъ на первое время, казалось, избралъ себѣ спутникомъ романтическаго "неудачника". Тамъ, гдѣ онъ (какъ напр. въ "Лоткѣ") самъ себя выводитъ на сцену, въ видѣ юноши, онъ даже впадаетъ въ тонъ Эйхендорфа и очень вѣрно подражаетъ романтическимъ напѣвамъ Въ собраніи романтическихъ дѣтскихъ сказокъ, изданномъ имъ еще въ ранней молодости, подъ заглавіемъ "Кладезь юности", герой его Моргенротъ является роднымъ братомъ знаменитаго Эйхендорфовскаго героя. Въ книгѣ этой много дѣтскаго, но тѣмъ не менѣе она не лишена извѣстнаго интереса, такъ какъ въ ней выражается первоначальная точка зрѣнія поэта. Изъ нея видно также, съ какими данными онъ выступилъ на литературное поприще: нѣсколько наивный, но отнюдь не безвкусный слогъ въ прозаическихъ произведеніяхъ, а стихи, стоящіе гораздо выше прозы, чужды всякой аффектаціи, красивы и звучны. Онъ подражаетъ въ своемъ пѣніи, но поетъ чисто; слышится обычный романтическій тонъ, не лишенный, однако, юношеской свѣжести и пріятности. Быть "наивнымъ" въ этотъ переходный возрастъ -- это уже что-нибудь да значитъ; а прирожденное поэту, замѣчательное умѣніе владѣть языкомъ не даетъ начинающему поэту впадать въ манерность и утрировку. Унаслѣдованная имъ, повидимому, отъ отца его, извѣстнаго филолога, способность къ изученію языковъ даетъ ему возможность свободно обращаться съ риѳмами и съ различными оборотами рѣчи, и уже въ юношескомъ возрастѣ онъ доходитъ въ этомъ отношеніи почти до виртуозности. Эта Шлегелевская или Рюкертовская способность къ языкамъ, являющаяся однимъ изъ основныхъ элементовъ умственнаго склада Гейзе, обусловливала собою и другія особенности, которыя мало-по малу обнаружились въ немъ. |Въ началѣ своей литературной дѣятельности онъ пѣлъ не потому, что у него накопилось больше мотивовъ пѣсенъ, чѣмъ у другихъ, но потому, что для него было легче, чѣмъ для другихъ, выразить въ формѣ пѣсни то, что у него было на сердцѣ. Такъ какъ для того, чтобы раскрыть его уста, не требовалось сильныхъ внутреннихъ переворотовъ или выдающихся внѣшнихъ событій, какъ то случается съ другими поэтами, которымъ труднѣе дается форма и которымъ удается только въ моменты страсти вынести на свѣтъ Божій внутреннія свои сокровища, то онъ всматривался не внутрь себя, а въ то, что было извнѣ, мало раздумывалъ о своемъ я, о своемъ призваніи и своихъ способностяхъ; напротивъ, вполнѣ сознавая то, что онъ носилъ въ душѣ своей вѣрное зеркало, въ которомъ отражалось все окружающее, все, что его интересовало, онъ, съ впечатлительностью и жаждою дѣятельности истиннаго художника свободно останавливалъ свой взоръ повсюду.
   Но онъ не долго оставался въ области романтической музыки. Онъ самъ выразился въ одномъ изъ своихъ стихотвореній: "Романтическая поэзія, безъ сомнѣнія, красива, но это -- красота ночной красавицы". Но мнѣнію Гейзе, истинный художникъ долженъ излагать свои мысли прямо и ясно; онъ настолько любитъ солнечный свѣтъ, что для него становятся невыносимыми романтическія сумерки. Онъ, по самой природѣ своей, не былъ лирикомъ, а романтизмъ, по самой природѣ вещей своихъ, тѣсно связанъ съ лирикой. Окружающая природа сама по себѣ не наводила его на поэтическія мысли и не представлялась ему интересной; отъ его повѣстей не повѣетъ на васъ такою свѣжестью моря и лѣса, какъ напр. отъ повѣстей датскаго писателя Блихера; онъ отнюдь не пейзажистъ и пейзажъ всегда стоитъ у него на заднемъ планѣ. Какъ только онъ развился настолько, чтобы смотрѣть на все собственными глазами своими, онъ прежде всего останавливаетъ свои взоры на человѣкѣ, и притомъ на человѣкѣ не какъ на интеллигентномъ существѣ, которому служатъ отдѣльные органы, не какъ на ходячей волѣ, не какъ на психологическомъ феноменѣ, а какъ на пластической фигурѣ. Мнѣ кажется, что онъ, подобно скульптору, закрывая глаза, прежде всего, видѣлъ передъ собою рой контуровъ и профилей. Красивыя внѣшнія формы и движенія, поворотъ головы, оригинальная и красивая поза или походка занимали его, безъ сомнѣнія, не меньше, чѣмъ какого-нибудь скульптора, и онъ старается передать ихъ съ такою же любовью, даже почти съ по мощью тѣхъ же техническихъ выраженій. Такъ напр. главное дѣйствующее лицо въ его повѣсти "Уѣздный судья" выражается слѣдующимъ образомъ: "Здѣшняя молодежь здорова, а въ молодости здоровье -- это полъ-красоты. Къ тому же она породиста. Обратите вниманіе на форму головъ и на красивые изгибы висковъ, на естественную грацію въ походкѣ, въ танцахъ и даже при сидѣніи". Интересный образецъ такой манеры писателя смотрѣть на вещи можно найти въ повѣсти "Одинокіе", въ которой онъ въ слѣдующихъ словахъ выражаетъ неудовольствіе свое по поводу того, что существуютъ лишь такія несовершенныя средства живописи: "Одинъ только контуръ,-- негодовалъ онъ,-- лишь нѣсколько дюжинъ черточекъ. И много-ли нужно изобразить!? Какъ она ѣдетъ себѣ на осликѣ, сидя спокойно, съ перекинутыми ногами, на спинѣ его, и едва не задѣвая носками ногъ земли; опершись правою рукою о колѣно, а лѣвою -- слегка подпирая подбородокъ и играя цѣпочкой, она обратилась лицомъ къ морю. Какая тяжесть черныхъ косъ на затылкѣ! Въ нихъ что-то краснѣется: быть можетъ, коралловый уборъ,-- нѣтъ, то свѣжіе цвѣты граната. Вѣтеръ играетъ накинутымъ на плечи платкомъ; щеки пылаютъ, а глаза ярко блестятъ".
   Вотъ на такихъ-то картинахъ, пластическихъ фигурахъ, простыхъ, но живописныхъ моментахъ съ самаго начала съ особенною любовью останавливалась фантазія Гейзе, и они-то и состаи ляютъ исходную точку ея. И хотя всякій отлично сознаетъ, что гораздо разумнѣе изображать поэта, чѣмъ расхваливать его, нельзя однако воздержаться отъ выраженія удивленія по поводу того, до какой степени Гейзе всюду удалось выставить передъ нашимъ глазомъ въ такомъ яркомъ свѣтѣ свои персонажи, въ особенности женскія личности. Онъ не принадлежитъ къ описательной школѣ? онъ не вдается въ пространныя характеристики, какъ Бальзакъ или какъ Тургеневъ, но очерчиваетъ немногими штрихами; и тѣмъ не менѣе его фигуры запечатлѣваются въ нашей памяти по той простой причинѣ, что всѣ онѣ несомнѣнно характерны. Изображенная имъ крестьянская дѣвушка изъ Неаполя или изъ Тироля, горничная или барышня изъ Германіи встаютъ передъ вами, точно живыя, какъ фигуры художественно-облагороженныя. Онѣ совершенны по формѣ, какъ статуи, онѣ держатъ себя, какъ королевы. Никто, за исключеніемъ живописца Леопольда Робера, котораго напоминаютъ нѣкоторые разсказы Гейзе изъ итальянской жизни, сколько мнѣ извѣстно, не съумѣлъ сохранить такой благородный тонъ при изображеніи простыхъ крестьянъ и рыбаковъ. И такой-же отпечатокъ благородства лежитъ не только на внѣшнихъ формахъ, но и на изображеніи внутренней жизни. Если-бы такое выраженіе не показалось слишкомъ смѣлымъ, я готовъ-бы былъ сказать, что Гейзе изображаетъ любовь пластически, между тѣмъ какъ романтики всегда относились къ ней лирически. Если сравнить любовные разсказы Гейзе съ такими-же разсказами романтиковъ, то окажется, что между тѣмъ, какъ сила романтиковъ заключается въ анализированіи романтической восторженности и въ изображеніи самыхъ странныхъ, трудно уловимыхъ настроеній, у Гейзе всякій психологическій моментъ тотчасъ-же отражается въ какомъ-нибудь жестѣ или выраженіи лица; все у него тотчасъ-же становится наглядно и преисполнено жизни.
   

VI.

   Я замѣтилъ выше, что способность схватывать личности и идеализировать ихъ составляетъ одну изъ исходныхъ точекъ фантазіи поэта. Но она имѣетъ еще и другую исходную точку. Почти такою же непосредственною, какъ и способность его изображать характеры, является наклонность его переживать или выдумывать "приключенія". Подъ словомъ "приключеніе" я разумѣю происшествія своеобразныя, необычайныя, которыя -- что почти никогда не случается при обыкновенныхъ происшествіяхъ -- имѣютъ опредѣленный абрисъ, такіе ярко очерченные начало, середину и конецъ, что они представляются фантазіи какъ-бы заключенной въ рамку картиной. Результатомъ какого-нибудь внѣшняго наблюденія,-- обрывка сна, случайной встрѣчи на улицѣ, взгляда на средневѣковыя башни древняго города при вечернемъ освѣщеніи,-- является, благодаря ассоціаціи идей, извѣстная исторія, извѣстная цѣпь событій, и, при строго-художественномъ складѣ его, эта цѣпь событій постоянно облекается въ ритмическую форму. Она имѣетъ плоть и кровь и даже отличается извѣстнымъ изяществомъ. Способность передать какую-нибудь исторію въ сжатой, закругленной формѣ, такъ сказать включить ее въ гармоническіе размѣры, является прямымъ послѣдствіемъ гармонической по преимуществу натуры Гейзе. Усвоенная имъ себѣ форма повѣстей представляетъ собою нѣчто вполнѣ оригинальное и самостоятельное, исключительное его достояніе. Поэтому онъ сдѣлался особенно популяренъ, благодаря своимъ прозаическимъ разсказамъ. Въ послѣднихъ встрѣчаются постоянно лишь очень немногіе и простые факторы, ограниченное число личностей, и всю ихъ фабулу можно, такъ сказать, обозрѣть съ одного взгляда. Но фабула у него существуетъ не ради однихъ только личностей, какъ въ новѣйшихъ французскихъ романахъ, имѣющихъ въ виду удовлетвореніе однихъ только психологическихъ или физіологическихъ интересовъ: она не лишена своеобразнаго развитія и самостоятельнаго интереса. Такая повѣсть, какъ напр. отличающаяся такою безъискусственною простотою "Вечерняя сцена" Христіана Винтера {Гейзе и Курцъ "Novellenschatz des Auslandes", т. VIII.}, имѣетъ тотъ недостатокъ, что въ ней мы видимъ полнѣйшее отсутствіе дѣйствія. Повѣсти Гейзе являются не только картинками нравовъ или жанромъ; въ нихъ что-то "дѣлается", и притомъ постоянно дѣлается что-то неожиданное. Фабула вообще бываетъ въ нихъ такъ построена, что на извѣстномъ пунктѣ случается неожиданный поворотъ, который однакоже, если хорошенько вдуматься въ прошедшее, вполнѣ основательно мотивируется этимъ прошедшимъ. Въ извѣстномъ пунктѣ дѣйствіе обостряется; здѣсь отдѣльныя нити его собираются въ клубокъ, по выходѣ изъ котораго онѣ расходятся затѣмъ въ противоположномъ направленіи. Особенное наслажденіе доставляетъ читателю именно то искусство, съ которымъ конечная цѣль извѣстнаго дѣйствія все болѣе и болѣе затемняется, до тѣхъ поръ, пока вдругъ не спадетъ покрывало. Удивленіе читателя вызывается ловкостью, съ которою его, повидимому, все болѣе и болѣе удаляютъ отъ вѣроятной конечной точки, пока онъ наконецъ не убѣждается въ томъ, что авторъ водилъ его по спирали и что онъ находится какъ разъ надъ той точкой, съ которой начался разсказъ.
   Гейзе самъ, въ предисловіи къ своему "Сборнику нѣмецкихъ повѣстей", высказался относительно того принципа, котораго онъ самъ никогда не придерживался при писаніи своихъ повѣстей. Здѣсь, какъ и въ введеніи къ "Тревизской вышивальщицѣ", онъ, возражая тѣмъ, которые ставятъ на первый планъ слогъ и изложеніе, обращаетъ вниманіе на то, что въ разсказѣ самое главное все-таки фабула, которая поэтому должна быть изящна и занимательна сама по себѣ. Онъ говоритъ, что онъ, по своимъ эстетическимъ взглядамъ, даетъ преимущество такой повѣсти, основной мотивъ которой представляетъ собою нѣчто закругленное, болѣе или менѣе содержательное, своеобразное, специфическое въ самой постройкѣ своей. "То, что мы называемъ въ тѣсномъ смыслѣ слова повѣстью,-- продолжаетъ онъ,-- должно отличаться рѣзкоочерченнымъ силуэтомъ" {Тамъ-же, т. I, стр. XIX.}. Подъ словомъ "силуэтъ" Гейзе разумѣетъ общій абрисъ разсказа, въ родѣ того, какъ мы видимъ въ толково-составленномъ оглавленіи, причемъ онъ поясняетъ свою мысль подходящимъ примѣромъ и очень удачнымъ опредѣленіемъ. Онъ приводитъ слѣдующее оглавленіе одной изъ повѣстей Бокаччіо:
   "Федериго дельи-Альбериги любитъ, но не встрѣчаетъ взаимности; для того, чтобъ угодить милой, онъ растратилъ все свое достояніе, и у него остается одинъ только соколъ и вотъ, когда однажды его возлюбленная посѣщаетъ случайно его домъ и ему нечѣмъ угостить ее, онъ зажариваетъ этого сокола. Она узнаетъ объ этомъ, измѣняетъ внезапно свое отношеніе къ нему и вознаграждаетъ его любовь, отдавая ему свою руку и свое состояніе".
   Гейзе указываетъ на то, что въ этихъ немногихъ словахъ кроются всѣ элементы трогательной и интересной повѣсти, въ которой судьба двухъ людей благополучно устраивается, благодаря случайному обороту событій, который однако прекрасно обрисовываетъ характеры; поэтому онъ предлагаетъ и современнаго разсказчика, даже при обиліи и занимательности матеріала, прежде всего спросить себя, "гдѣ-же соколъ", т. е. то специфическое нѣчто, которымъ отличается этотъ разсказъ отъ тысячи другихъ.
   Въ требованіяхъ, съ какими онъ обращается къ повѣсти, онъ прежде всего характеризуетъ ту задачу, которую онъ самъ себѣ поставилъ и разрѣшилъ. Онъ предпочитаетъ случай выдающійся -- типически-заурядному. Читатель можетъ быть такъ-же увѣренъ въ томъ, что въ каждомъ изъ его разсказовъ въ прозѣ найдетъ "сокола", какъ увѣренъ былъ извѣстный слѣдователь въ томъ, что въ каждомъ преступленіи онъ найдетъ женщину. Въ "Аррабіарѣ" этимъ соколомъ является укушеніе въ руку, въ "Портретѣ матери"похищеніе, въ "Братцѣ Гавріилѣ" -- письмо, списанное изъ сборника "Любовный почтальонъ". Читатель, если только онъ пожелаетъ искать въ сочиненіяхъ Гейзе означенной хищной птицы, можетъ составить себѣ довольно ясное понятіе о манерѣ писанія автора. Правда, не всегда такъ легко бываетъ поймать эту птицу, какъ въ данномъ случаѣ. Съ впечатлительностью, съ граціозною живостью, рѣдко встрѣчающимися у человѣка не романскаго племени, Гейзе умѣетъ ловко завязать узелъ событій, и затѣмъ снова распутать его, поставить и разрѣшить ту именно психологическую задачу, которую онъ поставилъ себѣ въ извѣстной повѣсти. Онъ умѣетъ отдѣлить извѣстный частный случай, придавая ему исключительно-повѣствовательную форму, отъ общаго культурнаго и соціальнаго состоянія, однимъ изъ звеньевъ котораго является этотъ случай, не впадая въ сверхъестественности, сказочное, какъ иные беллетристы-романтики, и не вдаваясь въ эпиграмму. Его повѣсти -- это ни короткіе романы, ни длинные анекдоты; онѣ отличаются одновременно и полнотой, и строго-законченной формой; и какъ ни сжата эта форма, она все-таки оказалась достаточно эластичной для того, чтобы включить въ себя самое разнообразное содержаніе. Гейзе затрогиваетъ многія струны, но чаще всего струны нѣжныя и интимныя, иногда, впрочемъ, и комическія (какъ напр. въ забавной пьесѣ "Вдовушка"), и фантастическія à la Гофманъ ("Клеопатра"), а однажды даже и высоко-трагическія ("Грѣхъ дѣтей -- проклятіе отцовъ"). Вообще повѣсть, какъ онъ ее понимаетъ, граничитъ съ областью твореній Альфреда де-Мюссе, Меримэ, Гофмана и Тика, хотя и сохраняя при этомъ собственные предѣлы и своеобразныя очертанія.
   

VII.

   Однако, какъ я ни склоненъ признать значеніе этого строго-обозначеннаго профиля спеціальною особенностью повѣстей Гейзе назначеніе его для повѣсти, какъ для рода искусства вообще! мнѣ однакоже невозможно принять его за рѣшающую норму при оцѣнкѣ отдѣльныхъ разсказовъ. Вѣдь въ сущности повѣсть, какъ и всякое художественное произведеніе, представляетъ собою организмъ, въ которомъ извѣстныя, относительно независимыя другъ отъ друга и весьма разнообразныя обстоятельства способствуютъ внѣшнему впечатлѣнію. До сихъ поръ мы останавливались на характерахъ и на дѣйствіи; третьимъ элементомъ является слогъ. По моему убѣжденію, всѣ эти три элемента не подчинены другъ другу, но стоятъ, такъ сказать, рядомъ, и каждый изъ нихъ доставляетъ, будучи доведенъ до извѣстной степени совершенства, одинаково полное наслажденіе читателю. Безъ сомнѣнія, какъ на то указываетъ Гейзе, одностороннее развитіе изложенія можетъ повести къ остроумнымъ, не построеннымъ на извѣстной темѣ, комбинаціямъ; но, съ другой стороны, тотъ, кто придаетъ слишкомъ большое значеніе фабулѣ, рискуетъ тѣмъ, что произведеніе его, выигрывая во внѣшней занимательности, утратитъ внутреннее содержаніе.
   "Вешнія Воды" Тургенева -- это такая повѣсть, въ которой въ сущности очень мало внѣшняго дѣйствія,-- о слогѣ, въ тѣсномъ смыслѣ слова, я не могу судить, такъ какъ я лишенъ возможности познакомиться съ повѣстью на языкѣ подлинника; -- но этотъ недостатокъ почти ничего не значитъ при такой мастерской обрисовкѣ характеровъ. Развѣ описаніе итальянскаго семейства само по себѣ не служитъ достаточнымъ противовѣсомъ нѣкоторой слабости мотивировки событій? Что за важность, если читатель желалъ бы иной развязки и не захочетъ вторично прочесть ее, когда онъ съ одинаковымъ наслажденіемъ перечитаетъ три четверти разсказа?
   "Дневникъ сельскаго причетника" Блихера -- это такая повѣсть, въ которой дѣйствіе играетъ самую незначительную роль и большинство характеровъ своею грубостью дѣйствуетъ отталкивающимъ образомъ; но тѣмъ не менѣе это произведеніе глубоко-художественное: главное достоинство ея заключается въ слогѣ, въ мастерски выдержанной, старомодной манерѣ выражаться добродушнаго причетника. Эта манера выражаться является для насъ лучшей гарантіей въ безусловной правдивости разсказа, которой невозможно достигнуть путемъ идеализма, и которой поэтому Гейзе не ищетъ, но достигаетъ: -- я разумѣю ту правдивость, которую французы обозначаютъ словами: "la vérité vraie".
   Но нельзя-ли разбить Гейзе его собственнымъ оружіемъ? Мнѣ кажется, что можно. Особенно сильно напирая на то, чѣмъ должна быть повѣсть, онъ одновременно желаетъ возстать и противъ придаванія чрезмѣрнаго значенія слогу, и противъ слишкомъ идеализированнаго содержанія. Изъ всѣхъ его разсказовъ въ стихахъ я ставлю выше всего "Саламандру", изъ его повѣстей въ прозѣ -- "Послѣдній Центавръ", -- первую по ея манерѣ изложенія, послѣднюю по ея едеѣ. Въ "Саламандрѣ" мы тщетно стали бы искать вышеупомянутаго "сокола"; въ разсказѣ этомъ очень мало дѣйствія, характеры весьма недостаточно развиты,-- и все же всякій способный чувствовать читатель испытаетъ такое великое наслажденіе подъ вліяніемъ этихъ чудесныхъ терцинъ, что онъ готовъ будетъ приписать этому стихотворенію, кромѣ присущихъ достоинствъ, еще и недостающія. Здѣсь онъ найдетъ лишь въ незначительной степени то эпическое спокойствіе, то объективное изложеніе, которыя составляютъ особенность повѣстей Гейзе. Это эпическое спокойствіе, быть можетъ, мало подходитъ къ безпокойному духу нашего времени; да и осуществленіе этого идеала вполнѣ удалось Гейзе только въ тѣхъ немногихъ повѣстяхъ въ прозѣ, которыя вовсе не касаются новѣйшей культурной жизни, какъ напр. въ замѣчательныхъ разсказахъ его изъ давнопрошедшихъ временъ: "Тревизская вышивальщица" и "Жоффруа и Гарсинда", представляющихъ собою облагороженные образцы древне-итальянскихъ или провансальскихъ разсказовъ, или же въ повѣстяхъ, заимствованныхъ изъ народной жизни Италіи или Тироля,-- ибо въ тѣхъ странахъ самый народъ является цѣльнымъ, первобытнымъ воспроизведеніемъ среднихъ вѣковъ. Такой разсказъ, какъ маленькая жемчужина "Аррабіата", положившій начало славѣ Гейзе, именно и прельщаетъ своей простой, строгой оправой; будучи отягощенъ стилистическими блестками или разными психологическими завитушками, онъ утратилъ бы всю свою первобытную красоту и сдѣлался бы невозможенъ. Равнымъ образомъ и "Тревизская вышивальщица", пользовавшаяся наибольшимъ успѣхомъ послѣ вышеназванной повѣсти, благодаря своей трогательной простотѣ и безъискусственности, до того сливается съ формою хроники, что она даже и немыслима помимо ея. Но тамъ, гдѣ изображаются новѣйшія культурныя сцены, слогъ едва-ли можетъ быть слишкомъ нервенъ и субъективенъ. Самъ Гейзе не можетъ не сообразоваться въ этомъ отношеніи съ своимъ сюжетомъ. Какъ лихорадочно, напр., изложеніе въ его повѣсти въ письмахъ, озаглавленной "Неизлѣчимъ"1 Онъ, очевидно, лишь крайне неохотно прибѣгаетъ къ тому страстному, взволнованному тону, который мы встрѣчаемъ въ его "Саламандрѣ". Вся красота этой повѣсти основывается на чарующей прелести метрическаго изложенія, и въ то-же время мы не найдемъ здѣсь ни единаго слова, которое не относилось бы къ дѣлу. Все здѣсь жизненно, каждый стилистическій оборотъ глубоко прочувствованъ и прозраченъ; борющаяся душа пишущаго раскрывается передъ читателемъ. Положенія довольно обыденны и ничѣмъ не замѣчательны; нигдѣ ни слѣда бенгальскаго освѣщенія, не исключая и заключительной картины. Но эти оригинальныя, поразительно-красивыя терцины, съ ихъ вопросами и отвѣтами, шутками, пѣснями и сѣтованіями, придаютъ игриво-наивной, сдержанно влюбленной и разочарованно-кокетливой героинѣ и внушаемой ею страсти такую прелесть, что никакая сложная, хитросплетенная фабула не могла бы быть завлекательнѣе. Наконецъ, эти рѣдкія терцины, получившія у Гейзе совершенно особый ритмическій размѣръ, переходятъ, столь же оригинально, сколько смѣло и геніально, въ аккорды трехъ естественно свѣжихъ ритурнелей. Такое стихотвореніе, какъ это, сохранитъ, вопреки всѣмъ теоріямъ, свое мѣсто.
   Мнѣ вообще кажется, будто Гейзе составляетъ себѣ невѣрное понятіе о значеніи поэтическаго слога. Теоретически онъ какъ бы опасается самостоятельнаго развитія его и недолюбливаетъ произведеній, въ которыхъ слогъ и изложеніе стоятъ на первомъ планѣ; но тѣмъ не менѣе онъ самъ написалъ подобныя произведенія, какъ напр. "Сынъ феи" или "Эмансипація женщинъ". Первое изъ этихъ стихотвореній изящно и граціозно, но шутка продолжается слишкомъ долго и подъ конецъ набиваетъ оскомину; второе, при всей симпатичности его основной тенденціи, страдаетъ нѣкоторою прѣсностью и многословіемъ. Но вѣдь характерный слогъ -- одно, а виртуозность изложенія -- нѣчто совсѣмъ другое. Въ томъ, что такой знатокъ языковъ, какъ Гейзе,-- переводчикъ Джусти, трубадуровъ, итальянскихъ и испанскихъ народныхъ пѣсенъ,-- вполнѣ владѣетъ слогомъ -- нѣтъ ничего удивительнаго. Но для истинно-художественнаго слога недостаточно изящества формы, равномѣрно распространяющейся на все: слогъ, въ болѣе возвышенномъ значеніи этого слова -- это выдержанная по всѣмъ пунктамъ и повсюду проведенная форма. Тамъ, гдѣ окраска языка, выраженіе, обороты, личный акцентъ отличаются еще извѣстной отвлеченной равномѣрностью, гдѣ еще не удалось достигнуть того, чтобы характеръ въ каждый данный моментъ отражался во всѣхъ этихъ внѣшнихъ формахъ, тамъ стилистическая драпировка, изъ какой бы легкой матеріи она ни была сдѣлана, вяло и безжизненно свѣшивается съ личности говорящаго. Вполнѣ же совершенный слогъ, напротивъ, плотно облегаетъ фигуру, оттѣняя и общій складъ тѣла, и каждое движеніе его. Виртуозное изложеніе, даже будучи блестящимъ, можетъ оказаться шаблоннымъ и тривіальнымъ; не то дѣйствительно художественный слогъ. Противъ манеры разсказывать въ повѣстяхъ Гейзе ничего нельзя сказать; но его драматическое изложеніе гораздо менѣе совершенно.
   Иной, быть можетъ, подумаетъ, что если нѣкоторыя изъ историческихъ драмъ Гейзе не имѣли такого-же успѣха, какъ его повѣсти, то причина тому кроется въ томъ, что въ нихъ слишкомъ мало дѣйствія и слишкомъ вылощенъ слогъ. Но если понимать слово "слогъ" такъ, какъ я объяснилъ его выше, то слѣдуетъ скорѣе признать, что ямбическая форма этихъ драмъ была слишкомъ изношена и малооригинальна. Слогъ "Елисаветы-Шарлотты" напр., не носитъ на себѣ колорита ни эпохи, ни личности, выведенной на сцену; для того, чтобъ убѣдиться въ этомъ, достаточно заглянуть въ дошедшіе до насъ грубоватые мемуары названной принцессы. Поэтъ, который, при своей баснословной способности оріентироваться во всѣхъ родахъ поэзіи, могшій столь же легко написать драму, какъ простой разсказъ, слишкомъ небрежно относился къ дѣлу. Маленькая трагедія его "Марія Морони", которая изъ всѣхъ его драматическихъ произведеній ближе всего стоитъ къ повѣстямъ, могла бы съ достоинствомъ занять мѣсто, по своему плану и по обрисовкѣ характеровъ, рядомъ съ итальянскими драмами Альфреда Мюссе, которыя она напоминаетъ, еслибы не блѣдность ея колорита. Діалогъ Мюссе не только брызжетъ остроуміемъ, но въ то же время отличается искренностью и живостью. Гейзе въ своихъ драмахъ не въ такой мѣрѣ изливалъ свою душу; но слогъ его вездѣ былъ одинаково выдержанъ.
   Какъ, по совершенству изложенія, я ставлю изъ числа повѣстей въ стихахъ "Саламандру", такъ изъ числа прозаическихъ разсказовъ, ради идеи, я отвелъ бы первое мѣсто "Послѣднему Центавру", хотя повѣсть эта также принадлежитъ къ числу тѣхъ, которыя труднѣе всего поддаются опредѣленію. Дѣло въ томъ, что въ ней дѣло идетъ не о событіи или о столкновеніи въ извѣстномъ кругу общества, не объ особомъ психологическомъ случаѣ, вообще не о житейскомъ казусѣ, а о самой жизни; въ ней, такъ сказать, вся новѣйшая жизнь отражается въ небольшомъ зеркалѣ. Вѣдь нельзя же отрицать того, что очень пріятно попадать въ самый центръ. Периферическій характеръ въ нѣкоторыхъ другихъ произведеніяхъ Гейзе является причиной того, что они менѣе интересны. Прочитавъ длинный рядъ повѣстей, читатель невольно начинаетъ желать такихъ художественныхъ формъ, въ которыхъ въ поэтической оболочкѣ заключены были бы болѣе содержательныя и общія идеи и задачи.
   

VIII.

   Драматическія произведенія Гейзе весьма разнородны: трагедіи, миѳологическія и историко-патріотическія драмы самыхъ разнообразныхъ художественныхъ направленій; талантъ его былъ до того гибокъ, что онъ рѣшался браться за всякія задачи. Особенной наклонности къ историческому роду Гейзе никогда не обнаруживалъ: историческія драмы его всѣ безъ исключенія являются результатомъ его патріотическихъ чувствъ и болѣе всего дѣйствуютъ именно этими чувствами. Наиболѣе характеристичны для поэта тѣ изъ этихъ драмъ, которыя касаются сюжетовъ древности. Въ ту эпоху, когда отъ драматическихъ произведеній всюду требовались новѣйшіе политическіе мотивы, въ Германіи очень неосновательно жаловались на это занятіе древне-греческими и римскими сюжетами и смѣялись надъ нимъ. Ставился вопросъ, какой интересъ могутъ представлять для поэта или для насъ такіе сюжеты, какъ похищеніе сабинянокъ или исторія Мелеагра и Адріана? Но для критика вполнѣ понятно, что могло привлекать Гейзе къ подобнымъ сюжетамъ: въ нихъ воплощаются для него его любимыя идеи о женской любви и о судьбѣ женщины, въ нихъ отражается его собственное существо. Если кто пожелаетъ сравнить горячо написанную драму "Мелеагръ" съ Свинбэрновской "Аталантой въ Калидонѣ", трактующей тотъ же предметъ, то онъ найдетъ матеріалъ для многихъ интересныхъ наблюденій относительно особенностей обоихъ поэтовъ. Драма "Адріанъ", безъ сомнѣнія, болѣе всего сбивала съ толку критиковъ. Дѣйствительно, съ перваго взгляда кажется почти непонятнымъ, какой интересъ могли представлять для поэта столь чуждыя намъ, и къ тому же напоминающія еще темныя стороны античнаго міра, отношенія, какъ тѣ, которыя существовали между Адріаномъ и Антиноемъ. Но я считаю драму "Адріанъ" одною изъ лучшихъ изъ числа Гейзовскихъ драмъ, и именно потому, что это -- одна изъ самыхъ личныхъ и изъ особенно глубоко прочувствованныхъ пьесъ его. Я не могъ читать этого драматическаго разсказа о молодомъ, красивомъ египтянинѣ, котораго такъ страстно любилъ властитель міра, который, будучи свободенъ во всѣхъ отношеніяхъ, окруженъ роскошью и великолѣпіемъ и связанъ только съ своимъ высокимъ покровителемъ, ищетъ полнѣйшей свободы,-- не вспоминая объ одномъ молодомъ поэтѣ, который, будучи призванъ еще въ ранней юности къ одному южно-германскому двору, вскорѣ сдѣлался любимцемъ гуманнаго и мудраго короля, возбуждалъ, въ качествѣ баловня счастія, всеобщую зависть и въ то же время порою въ душѣ желалъ бы удалиться отъ двора и частенько ощущать то, что милость самаго лучшаго монарха не можетъ перевѣсить свободы человѣка, хотя и не покровительствуемаго, но за то и совершенно независимаго.
   Въ этой драмѣ, въ видѣ исключенія, все очень сценично и эффектно. Настоящая причина тому, почему Гейзе, при всей своей несомнѣнной способности къ сценѣ, все-таки не имѣлъ особаго успѣха, какъ драматическій писатель, кроется, быть можетъ, въ томъ, что въ немъ не было настоящаго Шиллеровскаго паѳоса. Онъ въ состояніи быть оригинальнымъ въ трактованіи патетическихъ предметовъ лишь тогда, когда паѳосъ пріобрѣтаетъ характеръ нѣсколько патологическій. Искренній драматическій паѳосъ у него легко пріобрѣтаетъ характеръ антихудожественно національный, ультра-патріотическій и нѣсколько вульгарный; къ томуже онъ вообще мало способенъ къ изображенію сильныхъ мужскихъ характеровъ. Хотя онъ и способенъ понимать пассивныя мужскія качества, какъ-то: спокойствіе, серьезность, достоинство, неустрашимость, однако ему, какъ Гёте, окончательно не достаетъ активнаго момента. Энергическое дѣйствіе, преслѣдующее опредѣленную цѣль, такъ-же чуждо его драмъ, какъ и его романовъ и повѣстей. Если порой и встрѣчается энергическое дѣйствіе, то оно является скорѣе результатомъ отчаянія: человѣкъ доведенъ обстоятельствами до того, что ему не остается никакого иного исхода, какъ принять какое-нибудь крайнее рѣшеніе. (Достаточно указать, напр., на образъ дѣйствій молодого лѣсничаго, похищающаго сына своей возлюбленной, въ "Матери и Сынѣ", или-же похищеніе въ "Портретѣ матери"). Хорошимъ примѣромъ тому можетъ служить та сцена въ "Раю", гдѣ Янсенъ, раздраженный сознаніемъ неполноты своей жизни, разбиваетъ въ дребезги модели своихъ святыхъ; онъ поступаетъ совершенно по-бабьи, даже по-дѣтски, срывая свой гнѣвъ на безжизненныхъ гипсовыхъ фигурахъ. Хотя, по вышеприведеннымъ причинамъ, истинная драматическая жилка всегда будетъ отсутствовать въ произведеніяхъ Гейзе, однако, препятствія, мѣшающія рѣшительному успѣху этого поэта на сценѣ, вовсе не такъ значительны, чтобъ онъ не могъ преодолѣть ихъ современемъ и стяжать сценическіе лавры. А пока онъ, нѣсколько лѣтъ тому назадъ, ко всеобщему удивленію, выступилъ въ такого рода поэзіи, который, казалось, былъ совершенно чуждъ ему, но въ которомъ онъ не замедлилъ стяжать большіе успѣхи.
   Многимъ еще памятно, какое вниманіе обратилъ на себя въ Берлинѣ романъ "Дѣти Вѣка", появившійся прежде всего въ "ІИпенеровой Газетѣ". Въ теченіе цѣлаго мѣсяца всюду только и было разговоровъ о немъ. Внезапно скромный, совершенно чуждый свѣтской жизни, романистъ объявился человѣкомъ новыхъ вѣяній, заключившимъ свой философскій романъ словами Гёльдерлина:
   "О, геній смѣлыхъ, никогда не покидай съ твоимъ божественнымъ щитомъ невинности"!
   До сихъ поръ, очевидно, упускали изъ виду то, что черезъ всю ласкательную поэзію Гейзе проходило несомнѣнное влеченіе къ свободѣ, полнѣйшая независимость отъ всякихъ догматовъ и условныхъ путъ. Поэтому появленіе его "Дѣтей Вѣка" вызвало большее удивленіе, чѣмъ-бы слѣдовало. Авторъ -- смѣшаннаго происхожденія: отъ своего отца-нѣмца онъ унаслѣдовалъ положительность, мягкость характера; отъ матери-еврейки -- критическую жилку. Теперь обѣ эти стороны его существа впервые обнаружились передъ публикой. На умы должно было произвести извѣстное впечатлѣніе то, что этотъ Фабій-Кунктаторъ, такъ долго державшійся въ сторонѣ отъ задачъ своей эпохи, вдругъ рѣшился стать въ ряды тѣхъ, которые боролись за извѣстные вопросы своего времени. Этотъ романъ его является полнымъ достоинства и благородства протестомъ противъ тѣхъ, которые еще и въ наши дни собираются сковать свободу мысли и слова. Онъ заставляетъ всѣ главныя личности этого романа вполнѣ сознательно жить въ атмосферѣ свободныхъ идей, составляющихъ жизненную силу новѣйшаго времени. Это одно изъ тѣхъ произведеній, въ которыхъ сказывается долго-сдерживаемое, поздно-созрѣвшее личное самосознаніе, и которыя по этому самому обладаютъ такою жизненною способностью, въ сравненіи съ которой ничего не значатъ какіе-нибудь недостатки или погрѣшности формы. Этому произведенію недостаетъ многаго для того, чтобы быть настоящимъ романомъ: герой его, какъ и слѣдовало ожидать, недостаточно мужественъ, недостаточно рѣшителенъ; все содержаніе книги не сосредоточивается вокругъ извѣстнаго, безусловно-господствующаго умственнаго интереса; всепоглощающая эротика не даетъ возможности основной мысли романа выступить наружу во всей своей полнотѣ и ясности, какою задумалъ ее авторъ. Можно ожидать рѣшительнаго поворота въ развитіи романа въ томъ мѣстѣ его, когда, послѣ похоронъ Бальдера, Францеліуса, по доносу Лоринзера, заключаютъ въ тюрьму. Здѣсь Эдвинъ говоритъ слѣдующее: "Они желаютъ открытой войны, они сами требуютъ ея, и миръ будетъ заключенъ не раньше, пока эта война не окончится". Но до открытой войны дѣло не доходитъ. Эдвинъ и другіе герои романа ограничиваются оборонительнымъ положеніемъ, и когда Эдвинъ, наконецъ, дописалъ свое замѣчательное сочиненіе, оканчивается и самый романъ,-- въ тѣсной связи съ этимъ недостаткомъ находится и излишняя мягкость чувствъ въ тѣхъ мѣстахъ романа, гдѣ рѣчь идетъ о Бальдерѣ. Здѣсь не замѣчается того строгаго соблюденія мѣры, которымъ вообще отличаются повѣсти Гейзе. Впрочемъ, и трудно было-бы предположить, чтобы при такомъ обширномъ трудѣ рядомъ съ большими достоинствами не встрѣчались и кое-какіе недостатки. Не только идеальныя женскія фигуры его отличаются здѣсь такими-же преимуществами, какъ и въ повѣстяхъ, но авторъ въ этомъ романѣ значительно расширилъ предѣлы своего таланта: здѣсь наиболѣе удались ему наименѣе идеальныя личности: Христина, Моръ, Марквардъ. И какая широкая гуманность проходитъ по всему роману, какія въ немъ замѣчаются сокровища всесторонняго образованія! Это книга не только смѣлая, но и поучительная.
   Я не буду останавливаться на грязныхъ нападкахъ, которыя она вызвала противъ автора. Разные доносы въ нѣкоторыхъ нѣмецкихъ газеткахъ интересуютъ меня лишь постольку, поскольку норвежскій переводчикъ Гетева "Фауста" перепечаталъ одинъ изъ этихъ пасквилей, въ которомъ содержаніе романа передавалось въ такомъ видѣ, какъ будто все оно отличается самою неизмѣнною чувственностью, предпославъ ему предисловіе, въ которомъ онъ предостерегалъ всѣхъ норвежскихъ отцовъ семействъ не пускать этой книги за порогъ своего дома {Подобнаго рода критикъ, въ свое время, съ такимъ-же правомъ могъ-бы выступить съ такимъ-же "предостереженіемъ" по поводу Гетевскаго "Фауста", въ такомъ, напримѣръ, родѣ: "Содержаніе этого безнравственнаго сочиненія слѣдующее: довольно пожилому уже доктору медицины надоѣло заниматься наукой и онъ жаждетъ плотскихъ наслажденій. Съ этой цѣлью онъ вызываетъ къ себѣ дьявола. Послѣдній принимается доставлять ему разныя низменныя увеселенія (состоящія, напримѣръ, въ томъ, что онъ подпаиваетъ наполовину уже пьяныхъ студентовъ), и наконецъ приводитъ его къ молоденькой мѣщаночкѣ, которую докторъ Фаустъ тотчасъ-же пытается соблазнить. Съ этой цѣлью устраивается нѣсколько свиданій у старой сводни. Но такъ какъ дѣло соблазна подвигается впередъ не довольно быстро, то дьяволъ вручаетъ Фаусту шкатулку съ драгоцѣнностями, которую тотъ даритъ дѣвушкѣ. Не будучи въ состояніи противостоять этому подарку, слѣдовательно, не будучи даже соблазнена, а просто куплена, Гретхенъ отдается Фаусту; а для того, чтобы никто не помѣшалъ ей въ ея любовныхъ свиданіяхъ, она опаиваетъ свою мать соннымъ напиткомъ, отъ котораго та умираетъ. Сдѣлавшись затѣмъ виновницей смерти своего брата, она въ концѣ концовъ убиваетъ ребенка, плодъ своего позора. Въ тюрьмѣ она распѣваетъ неприличныя пѣсни. Что соблазнитель покидаетъ ее -- это совершенно естественно, въ виду его безвѣрія. Онъ вовсе не христіанинъ, какъ то ясно видно изъ той сцены, въ которой его возлюбленная спрашиваетъ его, вѣритъ-ли онъ; онъ даже, повидимому, не вѣритъ въ Бога, хотя и прибѣгаетъ къ различнымъ пустымъ изворотамъ, для того, чтобы прикрыть полное свое безвѣріе.-- А такъ какъ все-же эта гнусная книга, какъ мы съ удивленіемъ узнали, находитъ читателей, и даже читательницъ, и такъ какъ ее часто спрашиваютъ въ публичныхъ библіотекахъ нашего города, то мы приглашаемъ всѣхъ отцовъ семействъ позаботиться о душевномъ спасеніи своихъ близкихъ, которымъ подобное чтеніе угрожаетъ тѣмъ большею опасностью, что подобныя безнравственныя чтенія облечены въ гладкую, привлекательную форму".}.
   Гейзе не могъ не ожидать извѣстныхъ нападокъ изъ Франціи, и онѣ были-бы вполнѣ заслуженными, такъ какъ встрѣчающіеся въ его романахъ отзывы о литературѣ и о направленіи умовъ во Франціи ничѣмъ не отличаются отъ обычныхъ нѣмецкихъ воззрѣній; но нападки эти могли-бы быть болѣе рыцарскія и умѣлыя, чѣмъ продиктованная національной ненавистью и самомнѣніемъ грубая и неумная статья Альбера Ревилля въ "Revue des Deux Mondes".
   Свобода мысли -- вотъ основная идея "Дѣтей Вѣка"; свобода чувствъ -- вотъ основная идея романа "Въ раю", хотя и съ извѣстными ограниченіями, ибо если свободу мысли можно требовать безусловно, то свобода чувствъ можетъ быть лишь относительная, и авторъ требуетъ для послѣднихъ лишь относительную свободу. Вообще романъ "Въ раю" значительно разнится отъ перваго романа Гейзе. Разница эта заключается прежде всего въ томъ, что дѣйствіе перваго, происходитъ въ разсудительномъ Берлинѣ, дѣйствіе послѣдняго -- въ веселомъ, чувственномъ Мюнхенѣ. Между тѣмъ какъ "Дѣтей Вѣка" можно назвать философскимъ романомъ, "Въ раю" -- это своего рода "комическій романъ", легкій, граціозный, въ которомъ шутка перемѣшана съ серьезнымъ содержаніемъ. Особую цѣну придаетъ ему, быть можетъ, то обстоятельство, что онъ представляетъ собою психологію большого города и картину тамошнихъ общественныхъ и художественныхъ нравовъ. Книга эта охватываетъ весь Мюнхенъ, причемъ на первомъ планѣ стоитъ жизнь художниковъ, въ этомъ художественномъ городѣ. Но здѣсь разговоръ и разсужденія объ искусствѣ не отличаются тѣмъ празднымъ и отвлеченнымъ характеромъ, какой мы встрѣчаемъ обыкновенно въ романахъ изъ жизни художниковъ; сейчасъ чувствуется, что говоритъ не теоретикъ, а настоящій знатокъ, и васъ такъ и обдаетъ атмосферой художническихъ мастерскихъ. Всю эстетику автора можно резюмировать извѣстнымъ, стариннымъ опредѣленіемъ Энгра: "искусство -- это нагота".
   Въ смыслѣ завязки и развитія дѣйствія, романъ "Въ раю" представляетъ несомнѣнный прогрессъ. Интересъ не только не ослабѣваетъ ни на минуту, но, напротивъ, ростетъ съ каждой страницей,-- чего нельзя сказать о "Дѣтяхъ Вѣка"; развѣ только, что авторъ не всегда достаточно умѣло пользуется средствами для приданія движенія дѣйствію. Такъ, напримѣръ, слишкомъ утрирована роль, которую играетъ постоянно въ романѣ собака, какъ своего рода "deus ex machina". Она напоминаетъ, своею сверхъестественною понятливостью тѣхъ львовъ, которыхъ скульптура рококо изображала съ величественными человѣческими физіономіями, обрамленными гривами, очень часто смахивавшими на длинноволосые парики. Впрочемъ, въ нѣмецкихъ романахъ на первомъ планѣ стоятъ характеры, а не дѣйствіе, и въ этомъ отношеніи почти всѣ второстепенныя фигуры романа обнаруживаютъ совершенно новую сторону таланта Гейзе. Въ такихъ фигурахъ, какъ Анжелика, Розенбаумъ, Коле, Шнетцъ, мы встрѣчаемъ много жизни и игривости, вообще болѣе или менѣе чуждыхъ Гейзевской манерѣ писать. Складъ ума Гейзе вдругъ дѣлается юмористическимъ; это, такъ сказать, юморъ зрѣлаго возраста, юморъ сорокалѣтняго человѣка, юморъ тонкій, безобидный, дополняющій собою дарованіе романиста и придающій новый блескъ его краскамъ.
   

IX.

   Мы бѣгло прошли тотъ кругъ идей и формъ, въ которыхъ нашелъ себѣ выраженіе этотъ поэтическій умъ. Мы видѣли, какъ Гейзе, наконецъ, пытался проводить въ формѣ романа тѣ новыя вѣянія, для которыхъ форма повѣстей не представляла достаточнаго простора. Теперь я считаю нужнымъ остановиться на одной повѣсти, которая столько же выдается своею основной идеей, какъ "Саламандра" -- слогомъ.
   Всѣ попытки Гейзе отъискать въ старинныхъ миѳахъ нѣчто, представляющее современный интересъ, вообще были успѣшны. Маленькое, прелестное стихотвореніе его, написанное въ молодости, "Фурія", принадлежитъ къ числу лучшихъ его произведеній. Въ небольшой драмѣ своей "Персеи" (не вошедшей въ общее собраніе его сочиненіи) онъ далъ намъ новое толкованіе миѳа о Медузѣ: онъ относится съ состраданіемъ къ несчастной и прекрасной Медузѣ, на долю которой выпала печальная участь, что отъ ея взгляда каменѣетъ все, на что упадетъ ея взоръ, и въ его изложеніи во всемъ виновата ревность завистливыхъ богинь по поводу ея любви къ Персею; и самъ возлюбленный ея отрубаетъ ей голову въ то время, какъ она, для того чтобы не повредить ему своимъ взглядомъ, зарываетъ свое лицо въ песокъ. Словомъ, Гейзе сдѣлалъ изъ стариннаго миѳа оригинальную и печальную сказку. Исторія Центавра -- веселѣе, хотя тоже глубокомысленна. Нѣтъ ничего удивительнаго въ томъ, какъ сообщается въ повѣсти "Въ раю", что "Центавръ" вдохновилъ художника Коле при созданіи его очаровательныхъ фресокъ. Паломничество въ Милосъ, которое такъ и видимъ передъ собою,-- до того живо написана фреска,-- представляетъ очень много общаго и родственнаго съ "Послѣднимъ Центавромъ". "Послѣдній Центавръ",-- это звучитъ почти такъ-же, какъ "Послѣдній изъ Могикановъ". И что можетъ быть извѣстно Гейзе о послѣднемъ Центаврѣ? И какимъ образомъ онъ могъ сдѣлать его сюжетомъ современной повѣсти? О, это сдѣлано очень искусно, и въ то же время какъ нельзя болѣе просто. Онъ прежде всего проводитъ, такъ сказать, два концентрическихъ круга, затѣмъ еще третій кругъ, и въ этомъ кругѣ онъ выводитъ Центавра. Первый кругъ -- это міръ живыхъ, второй -- это кругъ мертвыхъ, а третій обнимаетъ собою сверхъестественное. Разсказъ начинается, вопреки обыкновенію Гейзе, автобіографически, слѣдовательно, съ достаточной дозой реальности: авторъ проходитъ поздно вечеромъ мимо одного виннаго погребка, въ которомъ онъ, въ дни ранней молодости, встрѣчался разъ въ недѣлю съ лучшими своими друзьями и товарищами; и вотъ теперь, когда они уже всѣ перемерли, они всѣ, одинъ за другимъ, проходятъ передъ его умственными взорами. Затѣмъ, онъ входитъ въ погребокъ, имъ овладѣваетъ усталость,-- и вдругъ ему кажется, будто его приглашаютъ присоединиться къ прежнему кружку; отворяется дверь -- и всѣ они оказываются сидящими за однимъ столомъ! Но ни одинъ изъ нихъ не протягиваетъ вновь вошедшему руки; лица ихъ сдержанны, серьезны и печальны. Отъ времени до времени они прихлебываютъ изъ стакана съ виномъ, послѣ чего на минуту вспыхиваютъ ихъ блѣдныя щеки и тусклые глаза; но затѣмъ они тотчасъ же снова становятся неподвижны и нѣмы и пристально глядятъ на свои стаканы. Только одного изъ нихъ не сломила обрушившаяся на нихъ судьба, о которой, однако, по молчаливому соглашенію, никто изъ компаніи не заговариваетъ: это Дженелли, замѣчательный живописецъ, картиной котораго "Центавръ" восхищаются всѣ туристы, посѣщающіе Шаковскую галлерею въ Мюнхенѣ. Кто-то изъ компаніи замѣчаетъ, что этотъ сказочный сюжетъ обработанъ Дженелли такъ живо, что можно было бы подумать, будто художникъ видѣлъ его своими глазами. Живописецъ спокойно отвѣчаетъ, что "дѣйствительно онъ видѣлъ его своими глазами", и такимъ образомъ читатель незамѣтно переносится изъ царства мертвыхъ въ сказочный міръ. Онъ видѣлъ Центавра, видѣлъ его собственными своими глазами, влетѣвшаго въ одинъ прекрасный вечеръ, безъ всякаго злого умысла, въ одну маленькую тирольскую деревню, гдѣ Дженелли сидѣлъ за стаканомъ вина. Во времена древности Центавръ былъ, по своей профессіи, сельскимъ врачемъ; однажды, уставъ отъ ходьбы по больнымъ, онъ прилегъ отдохнуть въ ледниковой пещерѣ, замерзъ въ ней, и только теперь, по прошествіи тысячелѣтій, ледъ вокругъ него разстаялъ и онъ удивленными взорами всматривается въ окружающій его, совершенно измѣнившійся міръ. Въ воскресенье, въ храмовой праздникъ, онъ скачетъ по пустыннымъ улицамъ, спереди -- Геркулесъ Фарнезскій, сзади -- красивый боевой конь, съ развѣвающейся гривой и съ длиннымъ, пушистымъ хвостомъ, съ небольшимъ вѣнкомъ изъ розъ на головѣ, пугая старухъ, бѣгущихъ отъ него съ громкими криками. Онъ въ отворенныя церковныя двери видитъ зданіе, наполненное людьми, а надъ алтаремъ -- изображеніе прекрасной женщины, съ младенцемъ на рукахъ. Побуждаемый любопытствомъ, не замышляя ничего дурного, юнъ въѣзжаетъ въ церковь и, стуча копытами по каменнымъ плитамъ, направляется прямо къ алтарю. Легко понять, какой ужасъ возбуждаетъ появленіе этой фигуры, вышедшей какъ будто прямо изъ ада. Патеръ громко вскрикиваетъ, взмахиваетъ кадиломъ и восклицаетъ по-гречески: "Изыде! Изыде!" (Центавръ понимаетъ по-гречески). Молящіеся крестятся. Удивленный Центавръ рысью удаляется изъ церкви, и, въ сопровожденіи женщинъ и дѣтей, "перепуганныхъ и удивляющихся болѣе чѣмъ легкому костюму страннаго путешественника", отправляется къ сельской харчевнѣ, на балконѣ которой сидитъ Дженелли. И вотъ послѣдній начинаетъ объяснять Центавру, что тотъ ожилъ на нѣсколько столѣтій слишкомъ поздно или слишкомъ рано, что въ эпоху "Возрожденія" ему, безъ сомнѣнія, былъ бы оказанъ болѣе благосклонный пріемъ; но теперь Дженелли отказывается предсказать ему что-либо хорошее "среди той крѣпколобой, безсердечной и искалѣченной сволочи, которую называютъ новѣйшимъ временемъ". "Гдѣ бы вы ни показывались",-- поясняетъ онъ,-- "въ городахъ или въ деревняхъ, уличные мальчишки будутъ бѣгать за вами и забрасывать васъ гнилыми яблоками, старухи будутъ кричать благимъ матомъ, а патеры -- называть васъ сатанинскимъ навожденіемъ".-- Дѣйствительно, всѣ эти предсказанія сбиваются. Между тѣмъ какъ добродушный Центавръ, сознавая свою силу, позволяетъ толпѣ глазѣть на себя и даже дотрогиваться до своей бархатистой шерсти, спокойно осушаетъ одну бутылку вина за другой, передавая хорошенькой служанкѣ, которой онъ уже подарилъ свои розаны, черезъ баллюстраду балкона опорожненныя бутылки, людская ненависть и зависть уже готовятъ ему гибель. Противъ него успѣлъ составиться цѣлый заговоръ, во главѣ котораго стали патеры, считавшіе крайне вреднымъ для своей паствы сближеніе съ некрещенымъ, конечно, совершенно голымъ и, безъ сомнѣнія, крайне безнравственнымъ полу-человѣкомъ, полу-животнымъ. Не меньше негодовалъ одинъ итальянецъ, показывавшій на базарной площади чучело теленка съ двумя головами и пятью ногами. Человѣка-лошадь можно было видѣть даромъ, онъ пилъ и болталъ, и, пожалуй, какой-нибудь догадливый антрепренеръ вздумаетъ пригласить его показываться публично за деньги, что составило бы крайне опасную конкурренцію для двухъ-головаго теленка, и одна эта мысль приводила итальянца въ ужасъ и негодованіе. "Большая разница",-- объяснялъ онъ патеру,-- "между дозволенной полиціей игрой природы и совершенно противоестественнымъ, никогда не виданнымъ уродомъ, который бѣгаетъ себѣ безъ паспорта и всякаго иного вида и отбиваетъ хлѣбъ у честныхъ, пятиногихъ телятъ". Но самымъ завзятымъ противникомъ Центавра явился маленькій, кривоногій сельскій портной, женихъ хорошенькой трактирной служанки. Онъ также жалуется патеру, убѣдительно доказывая ему, что новая мода, вводимая неизвѣстнымъ, окончательно раззоритъ всѣхъ портныхъ, не говоря уже о томъ, что она противна всѣмъ правиламъ приличія и доброй нравственности.
   И вотъ пока развеселившійся Центавръ катаетъ на себѣ на двору трактира хорошенькую Нанни и забавляетъ зѣвакъ очень оригинальной и красивой пляской, къ трактиру собираются заговорщики, въ сопровожденіи конныхъ жандармовъ, для того, чтобъ изловить его. Не обращая на нихъ ни малѣйшаго вниманія, онъ продолжаетъ плясать, и, нѣжно прижимая руки молодой дѣвушки къ своей груди, вдругъ граціозно перескакиваетъ черезъ головы столпившихся крестьянъ. Въ догонку ему было выпущено нѣсколько выстрѣловъ изъ пистолета, но пули не задѣли его и вскорѣ онъ очутился на склонѣ сосѣдней горы. Тамъ, тронутый жалобною мольбою молодой дѣвушки, онъ осторожно спускаетъ ее съ своей спины. "Какъ ни льстило ей такое рыцарское поклоненіе незнакомца и какъ ни жалка была, рядомъ съ нимъ, фигура ея жениха, но все же она понимала, что этотъ странный незнакомецъ не могъ обезпечить ея судьбы". Практическія наклонности ея одержали верхъ и она, точно преслѣдуемая серна, перепрыгивая съ камня на камень, спѣшитъ въ объятія своего портного. По лицу Центавра скользнула улыбка презрѣнія, онъ сталъ удаляться и вскорѣ совсѣмъ скрылся отъ провожавшихъ его взоровъ.
   На этомъ Дженелли кончилъ свой разсказъ, маленькій кружокъ пріятелей разошелся и поэтъ просыпается въ передней комнатѣ погребка.
   Мнѣ кажется, что въ этой сказкѣ соединены всѣ качества, способныя придать наслажденіе чтенію какого-либо поэтическаго произведенія: тонкій юморъ, бросающій мягкій свѣтъ на отдѣльныя частности, нѣжные тоны и полутоны, переносящіе дѣйствіе изъ дневного свѣта въ полумракъ царства мертвыхъ, который затѣмъ вдругъ снова освѣщается яркимъ лучемъ солнца, какъ будто прямо перенесеннымъ изъ древней Эллады. И кромѣ того, во всемъ этомъ кроется глубокая, оригинальная идея. Это шуточное произведеніе является серьезнымъ гимномъ въ честь свободы какъ въ искусствѣ, такъ и въ жизни, той свободы, поборникомъ которой всегда являлся Гейзе. Для него свобода не заключается (какъ напр. для норвежскаго поэта Ибсена) въ борьбѣ за свободу, но она является у него въ области религіи -- протестомъ естества противъ догмы, въ области соціальной и моральной -- протестомъ того же естества противъ условныхъ приличій. Свобода путемъ природы!-- вотъ его путь, его девизъ. Цептавръ дорогъ его фантазіи, какъ полу-божество, полу-естество. Какъ красивъ Центавръ въ своей гордой мощи, съ остатками древне-эллинской крови, сохранившейся въ его жилахъ! Сколько злобы и ненависти приходится выносить бѣднягѣ изъ-за остатковъ язычества, воскресшаго вмѣстѣ съ нимъ, которое, будучи заморожено въ теченіе тысячелѣтій, снова пробуждается въ наши дни, когда ледники начинаютъ таять, и рѣшается показаться на свѣтъ Божій! Весь окружающій его цивилизованный міръ находитъ гораздо болѣе поучительными, солидными и нравственными его интересныхъ соперниковъ,-- телячьи чучела съ двумя головами и пятью ногами, предназначенными отнюдь не для движенія впередъ, а для неподвижнаго стоянія на мѣстѣ. Такія "достопримѣчательности" никогда не оскорбятъ буржуазной нравственности; они показываются не иначе, какъ съ разрѣшенія властей и патера, и тѣмъ не менѣе въ высшей степени необыкновенны. Они навсегда останутся соперниками Центавра, по мнѣнію однихъ, равными ему, по мнѣнію же другихъ, значительно его превосходящими.
   И развѣ поэтъ, верхомъ на своемъ крылатомъ конѣ, не является въ мелочномъ, современномъ обществѣ живымъ воплощеніемъ "послѣдняго центавра"?
   

X.

   Мнѣ пришлось записать нѣсколько отзывовъ о Гейзе, благопріятныхъ и неблагопріятныхъ въ перемежку, въ полномъ смыслѣ слова -- голоса изъ публики.
   "Гейзе", -- говорилъ кто то,-- "это женскій докторъ, нѣмецкій женскій докторъ, который отлично понялъ Гётевскія слова: "Это вѣчное, тысячекратное ихъ оханіе и аханіе". Что онъ -- поэтъ не для мужчинъ,-- очень вѣрно понялъ Бисмаркъ".
   "Напротивъ",-- говорилъ другой,-- "у Гейзе очень много мужественнаго. Его находятъ нѣсколько мягкимъ просто потому, что въ немъ очень много природнаго изящества и граціи, положившихъ на всѣ его произведенія особый отпечатокъ. Но при этомъ не подозрѣваютъ, сколько для этой граціи требуется силы.
   "Что такое Гейзе?" -- восклицалъ третій,-- "мелкій буржуа, который такъ долго игралъ въ прятки съ Берлиномъ, съ свѣтской жизнью и съ политикой, что сдѣлался совершенно чуждъ современности и что ему было бы по себѣ развѣ только среди провансальскихъ трубадуровъ Въ его произведеніяхъ такъ и сквозитъ провинціалъ и провансалецъ".
   "У этого Гейзе",-- иронизируетъ четвертый,-- "замѣчается, несмотря на его пятьдесятъ лѣтъ и на его поэтическую зрѣлость, та слабость, что онъ во что бы то ни стало желаетъ убѣдить насъ въ томъ, что онъ -- безнравственный, скабрезный поэтъ. Но никто этому не вѣритъ -- и это его злитъ".
   "Никогда въ жизни мнѣ не завидовали столько", -- говорила одна дама, дружная съ Гейзе съ молодыхъ лѣтъ,-- "какъ сегодня, когда при посѣщеніи мною одного высшаго женскаго учебнаго заведенія, распространился слухъ, что я вечеромъ встрѣчусь съ нимъ въ одномъ обществѣ. Воспитанницы единогласно поручали мнѣ передать ему ихъ восторженные поклоны. Съ какою радостью онѣ всѣ кинулись бы ему на шею. Онъ былъ и остается обожаемымъ любимцемъ молодыхъ дѣвушекъ".
   "Гейзе",-- говорилъ одинъ критикъ,-- "можно назвать Мендельсономъ-Бартольди нѣмецкой поэзіи. Онъ появляется, точно такъ же, какъ и Мендельсонъ, послѣ крупныхъ музыкальныхъ геніевъ. Онъ, какъ и Мендельсонъ, нѣмецкій лирикъ и человѣкъ глубокочувствующій, всесторонне-образованный и южанинъ по многимъ чертамъ своего характера. Оба они чужды широкаго паѳоса, всеохватывающей силы, бурнаго драматическаго элемента; но за то оба они отличаются серьезнымъ и естественнымъ достоинствомъ, очаровательной любезностью и граціозностью шутки, оба они безукоризненны въ формѣ, виртуозы въ исполненіи".
   

Максъ Клингеръ.
(1882).

I.

   На берлинской художественной выставкѣ, происходившей весною 1882 года, рядъ рисунковъ перомъ обратилъ на себя всеобщее вниманіе. Озаглавлены они были: "Мечты по поводу найденной перчатки. Посвящаются потерявшей ее дамѣ". Они были до того оригинальны, до того непохожи на все, что раньше того появлялось въ этомъ родѣ, что ни одинъ посѣтитель не проходилъ равнодушно мимо ихъ. Заурядный берлинецъ, правда, не могъ сразу разобрать, что здѣсь кроется: геніальность или претенціозность; иной мудрецъ бормоталъ сквозь зубы: "рисунки изъ юмористическаго журнала". Но многіе художники и критики, вкусъ которыхъ не былъ заѣденъ рутиной, обратили серьезное вниманіе на эти рисунки, всматривались въ нихъ и дивились этимъ яркимъ проблескамъ невѣдомаго доселѣ таланта. Звали художника Максомъ Клингеромъ, и ему былъ всего 21 годъ отъ роду.
   Эти рисунки явились въ прошломъ году отдѣльнымъ изданіемъ, подъ заглавіемъ "Перчатка". Изданіе сдѣлано самимъ художникомъ, такъ какъ большія, извѣстныя фирмы не вѣрили въ успѣхъ изданія такого субъективнаго характера. Вотъ краткое описаніе этихъ рисунковъ:
   1 и 2) Берлинскій клубъ конькобѣжцевъ.-- точные портреты лицъ, предававшихся въ то время этого вида спорту, въ томъ числѣ самого художника, высокаго, съ военной выправкой господина, съ густой, курчавой шевелюрой, покрывающей голову, точно мѣховая шапка, и молодой, замѣчательно-красивой дамой, родомъ изъ Бразиліи, которая въ то время обращала на себя всеобшее вниманіе своей красотой и своимъ граціознымъ бѣганьемъ на конькахъ. Молодая особа эта, во время бѣга, теряетъ высокую, бѣлую перчатку о шести пуговицахъ; молодой художникъ нагибается на бѣгу и поднимаетъ ее, по всей вѣроятности, для того, чтобы спрятать ее въ карманъ, по близости своего сердца.
   3) Хорошенькій, маленькій амуръ сидитъ, полу-отвернувшись, подлѣ розоваго куста, съ котораго свѣшиваются большія, тяжелыя розы. Въ тѣни ихъ лежитъ узенькая и длинная дамская перчатка. Амуръ стережетъ мягкую, благоухающую находку, на которую сыплются лепестки розъ.
   4) Максъ Клингеръ лежитъ въ постели; онъ во снѣ безпокойно ворочается съ боку на бокъ. На ночномъ столикѣ лежитъ перчатка; она-же носится надъ головою спящаго, но уже въ исполинскихъ размѣрахъ, въ видѣ руки, протягивающейся къ небу и собирающейся схватить луну. Слѣва отъ кровати виднѣется открытое море; на волнахъ его носятся, съ криками и отчаянными жестами, плавающія и утопающія фигуры, въ томъ числѣ и морскія чудовища, а еще дальше показываются громадныя, обтянутыя перчатками, наводящія ужасъ руки. Спящій на кровати въ ужасѣ подбираетъ подъ себя ноги.
   5) Спящій просыпается. Перчатка спокойно лежитъ на кровати, но художникъ сидитъ съежившись, закрывъ лицо руками, и продолжаетъ бредить на яву: вдали виденъ широкій пейзажъ, съ горами на заднемъ планѣ; на среднемъ планѣ надъ перчаткой высятся какія-то фантастическія, усѣянныя цвѣтами, деревья на высокихъ, тонкихъ стволахъ. Подъ этимъ деревомъ, но вдали, на тропинкѣ, въ самомъ миніатюрномъ размѣрѣ, но все-же легко узнаваемая по своей фигурѣ, красивая дама съ катка конькобѣжцевъ.
   6) Бурное море. На волнахъ виднѣется парусная лодка, сильно накрениваемая вѣтромъ на бокъ; черезъ край лодки перегибается фигура молодого художника, съ длиннымъ багромъ въ рукахъ. Перчатка упала въ воду и онъ старается достать ее оттуда. Перчатка опускается въ воду, а художникъ дѣлаетъ отчаянныя усилія для того, чтобы поймать ее остріемъ багра.
   7) Снова вода, но уже въ совершенно другомъ видѣ: она изображена большими, волнистыми линіями, въ родѣ греческаго барельефа. Нѣсколько дельфиновъ, строго греческаго стиля, медленно и торжественно везутъ по волнамъ низкую тріумфальную колесницу; сидѣніе составляетъ раковина, открывающаяся точно чашечка цвѣтовъ, и въ ней лежитъ -- бѣлоснѣжная перчатка, держащая возжи и правящая дельфинами.
   8) Что это такое? Двѣ голыя мужскія руки, разбившія оконную раму, такъ что осколки посыпались на землю; онѣ хватаютъ какой-то уносящійся по воздуху предметъ, теряющійся въ ночной мглѣ. Ахъ, это снова перчатка! Она вылетѣла за окно; безобразная, непомѣрно-громадная летучая мышь держитъ ее въ клювѣ и улетаетъ. И тщетно мечтатель протягиваетъ за нею окровавленныя руки за окно.
   9) Но вотъ она снова здѣсь. На этотъ разъ ее лучше припрятываютъ. Теперь она уже не такъ скоро исчезнетъ. Обширный залъ. Всѣ стѣны увѣшаны драпировками; но при болѣе внимательномъ разсмотрѣніи эти драпировки не что иное, какъ во много разъ увеличенныя, связанныя попарно, дамскія перчатки о шести пуговицахъ, достигающія съ потолка до полу. Посреди зала стоитъ хорошенькій столикъ, служащій алтаремъ. А на алтарѣ этомъ лежитъ само сокровище, въ натуральную величину, тоненькое, узенькое, видимое со всѣхъ сторонъ. Однако, въ одномъ углу комнаты драпировки нѣсколько сдвинуты съ мѣста: какая-то звѣриная голова, съ сверкающими глазами, приподнимаетъ нѣкоторые изъ пальцевъ перчатки и смотритъ въ комнату; это драконъ, съ безобразными когтями и съ извивающимся хвостомъ, оберегающій святыню и стерегущій сокровище.
   10) Снова плоскій, песчаный берегъ. На высокихъ подставкахъ стоятъ два зажженные изящные свѣтильника старинной формы. Между ними положена на подушкѣ снова отъисканная перчатка, и морскія волны осторожно приближаются къ берегу, не рѣшаясь, однако-же, прикоснуться къ ней съ такою-же смѣлостью, съ которою когда-то онѣ прикасались къ ногѣ Канута Великаго. Напротивъ, океанъ какъ-будто преклоняется передъ этой святыней влюбленнаго: валы морскіе то и дѣло выносятъ на берегъ розы, стараясь добросить ихъ до перчатки; вся пѣна морская превращается въ безчисленныя розы.
   

II.

   Въ зиму, предшествовавшую этой выставкѣ, я познакомился въ Берлинѣ съ небольшимъ кружкомъ молодыхъ художниковъ. Они частью жили, частью-же только собирались въ одной мастерской, въ пятомъ этажѣ одного изъ домовъ на аристократической Гогенцоллернской улицѣ. Это былъ угловой домъ, съ красивымъ видомъ ни Шенебергскую набережную; но въ этой квартирѣ только и было красиваго, что этотъ видъ. Одна и та-же большая комната служила и мастерской, и спальней. Здѣсь стоялъ большой, но съ разорванной покрышкой диванъ и громадный столъ, на которомъ разбросаны и разставлены были эскизы, папки и разныя кофейныя принадлежности; я только что собрался было подивиться величинѣ и прочности этого стола, какъ вдругъ я убѣдился въ томъ, что это вовсе не столъ, а лишь положенныя на нѣсколько чурбановъ доски. По всѣмъ стѣнамъ развѣшаны были этюды, сдѣланные подъ руководствомъ Гуссова, а также не мало оригинальныхъ набросковъ. Сторожъ, носившій не особенно благозвучное имя Пифке, относился къ обитателямъ мастерской съ материнскою заботливостью, радѣя объ ихъ интересахъ часто даже противъ ихъ воли. Одинъ изъ нихъ собирался куда-то уѣхать и вдругъ хватился нѣсколькихъ новыхъ сорочекъ. Оказалось, что ихъ прибралъ Пифке, для того, чтобы владѣтель ихъ могъ совершить свою поѣздку въ новыхъ сорочкахъ и не ударить лицомъ въ грязь передъ чужими людьми. Забавнѣе всего то, что окружавшая его художественная атмосфера подѣйствовала на него такъ заразительно, что онъ подъ конецъ сталъ самъ рисовать въ своемъ подвальномъ помѣщеніи, а еще курьезнѣе то, что у него дѣйствительно оказался нѣкоторый талантъ, "больше, чѣмъ у иной знаменитости", утверждали художники; одинъ изъ послѣднихъ, увидѣвъ однажды поставленную въ мастерской картину Пифке, принялъ ее даже за произведеніе одного изъ своихъ товарищей. Мнѣ самому довелось видѣть двѣ картины Пифке, изображавшія корабли на бурномъ морѣ, особенно интересныя въ томъ отношенія, что писавшій ихъ никогда не видѣлъ моря, что открывало еще большій просторъ его фантазіи.
   Одинъ изъ молодыхъ живописцевъ задумалъ писать съ меня портретъ, и это дало мнѣ случай поближе познакомиться съ этой компаніей. Само собою разумѣется, что всѣ эти молодые люди были нигилисты, соціалисты, атеисты, матеріалисты, натуралисты и эгоисты; всѣ они высказывали мнѣнія, казавшіяся съ перваго взгляда крайне опасными для общественнаго порядка и спокойствія. Они относились съ презрѣніемъ ко всякому, утверждавшему, что онъ самъ, или вообще кто бы то ни было, руководствуется въ своихъ дѣйствіяхъ чѣмъ либо инымъ, кромѣ самаго неприкрашеннаго эгоизма, и увѣряли, что ихъ не такъ-то легко провести. Поближе ознакомившись со мной, они сознавались мнѣ, что я, суля по моимъ сочиненіямъ, представлялся имъ совершенно инымъ, гораздо болѣе радикальнымъ. Они питали омерзеніе (презрѣніе -- слово слишкомъ слабое) ко всему "оффиціальному" нѣмецкому искусству, къ академіи, питомцамъ ея, ко всѣмъ громкимъ именамъ (за исключеніемъ Гуссова и Менцеля). Они были убѣждены, что все искусство жить заключается въ томъ, чтобы предоставить всему идти какъ попало: все равно ничего не подѣлаешь, не на что надѣяться. Весь вопросъ заключался для нихъ въ томъ, чтобы какъ можно полнѣе убить время. Они были слишкомъ стары для того, чтобы питать какія-либо страсти,-- этотъ періодъ они уже переросли.-- слишкомъ опытны для того, чтобы создавать себѣ иллюзіи, слишкомъ близко знакомы съ искусствомъ, чтобы сами себя считать геніями, слишкомъ горды для того, чтобы заботиться о славѣ или о людскихъ похвалахъ. Для нихъ все дѣло заключалось въ томъ, чтобы провести одинъ день, какъ другой: немного порисовать, поиграть въ карты, хорошенько поспать. Словомъ, они были молоды, молоды! Едва вышедшіе изъ юношескаго возраста, жаждавшіе наслажденій, честолюбивые, фанатики искусства, глубоко презирая всякое лицемѣріе, настолько безстрастные, что самый рьяный проповѣдникъ этого безстрастія только недавно оправился отъ покушенія на самоубійство, совершеннаго имъ изъ-за несчастной любви, и настолько усердные проповѣдники ученія эгоизма, что у нихъ царилъ полнѣйшій коммунизмъ, что они помогали другъ Другу, голодали одинъ за другого и любили другъ друга.
   Всѣ они были люди даровитые; но какъ только приходилось заговорить съ однимъ изъ нихъ съ глазу!на глазъ, онъ принимался разсказывать съ какимъ-то умиленіемъ и чуть не подобострастіемъ, что одинъ изъ нихъ -- геній. Этотъ одинъ составлялъ ихъ гордость, предметъ ихъ удивленія. Они съ какою-то эгоистическою радостью прославляли его повсюду, со всякимъ говорили о его работахъ, не упоминая ни единымъ словомъ о своихъ собственныхъ; если же съ ними заговаривали о послѣднихъ, то они отвѣчали, что они работаютъ только ради куска хлѣба. Они носились съ своимъ Веніаминомъ и клялись въ томъ, что онъ затмитъ славу всѣхъ находящихся въ настоящее время въ живыхъ нѣмецкихъ художниковъ. А онъ тѣмъ временемъ разгуливалъ среди нихъ, высокій и стройный, съ своею густою, курчавой, рыжей шевелюрой, молчаливый, лишь изрѣдка кивая, въ видѣ одобренія, головою, не вступая, однако, въ дальнѣйшее обсужденіе ихъ теорій, будучи заранѣе увѣренъ въ томъ, что только самое крайнее мнѣніе можетъ быть истиннымъ, а впрочемъ, до того погруженный самъ въ себя, до того увлекающійся своими мечтами, до того баснословно-производительный, что у него оставалось лишь мало времени для философствованія.
   

III.

   Максъ Клингеръ родился въ Лейпцигѣ 18 то февраля 1857 г., въ зажиточной купеческой семьѣ. Онъ учился живописи въ Карльсруэ и Берлинѣ, подъ руководствомъ извѣстнаго своимъ энергическимъ реализмомъ Карла Гуссова, не будучи, однако, въ состояніи научиться именно тому, что собственно и составляло силу этого художника -- вѣрной передачи модели. Онъ никогда не умѣлъ списывать внѣшнюю дѣйствительность; для того его внутренній міръ былъ слишкомъ разнообразенъ и богатъ. Память его была настолько обширна, что она положительно загромождена была формами и впечатлѣніями; его гностически-чувственное, богатое идеями и образами воображеніе до того глубоко было убѣждено въ своей внутренней логикѣ, что въ какихъ-бы странныхъ формахъ оно ни проявлялось и какъ-бы смѣло оно ни распоряжалось данными фактами, оно все-таки умѣло создавать изъ нихъ что-нибудь разумное въ художественномъ отношеніи; и его внутренняя жизнь была настолько полная и разносторонняя, что каждое его произведеніе дѣйствовало на нервы такъ-же. какъ музыка и, будучи плодомъ извѣстнаго впечатлѣнія, само производило впечатлѣніе.
   Тѣмъ стволомъ, изъ котораго плодовитая фантазія его извлекала свои цвѣты, былъ твердый, рѣшительный и упорный характеръ, постоянный въ своихъ намѣреніяхъ и стремленіяхъ, всегда готовый пожертвовать ради послѣднихъ временемъ, силами, всѣмъ, чѣмъ угодно; къ тому же онъ обладалъ въ высшей степени нервнымъ, чрезмѣрно-чувствительнымъ темпераментомъ, однимъ изъ темпераментовъ, который страсти способны потрясти до основанія, но не подобно разрушительнымъ ураганамъ, а подобно тропическимъ грозамъ, оживляющимъ растительность.
   Весною 1878 года Клингеръ выставилъ серію, состоявшую изъ восьми рисунковъ, иллюстрировавшихъ исторію Христа. Хотя эти рисунки и не принадлежатъ къ лучшимъ работамъ Клингера, вѣроятно, прежде всего потому, что исторія не составляла его спеціальности и что задача оказалась, вообще, слишкомъ обширною для такого молодого человѣка, однако, тѣмъ не менѣе, на нихъ обращено было вниманіе. Тогдашній художественный критикъ журнала "Gegenwart", одинъ изъ немногихъ, дѣйствительно смыслящихъ въ дѣлѣ искусства, писалъ въ то время: "О выставкѣ 1878 года современемъ скажутъ, что на ней впервые появились произведенія Макса Клингера". Вскорѣ послѣ того рисунки его были пріобрѣтены берлинской національной галлереей. Главная заслуга ихъ заключалась въ рѣшительномъ, окончательномъ разрывѣ художника съ установленными традиціями относительно изображенія христіанскихъ типовъ. Съ юношескимъ жаромъ онъ пустился отыскивать свои собственные пути.
   Типъ Христа у него нѣсколько туманенъ, неодинаковъ въ различныхъ рисункахъ, очевидно, потому, что онъ еще самъ не успѣлъ составить себѣ опредѣленныхъ, основныхъ воззрѣній. Событія, однако, представлены умно и оригинально. Напримѣръ ученики Христа съ трудомъ взбираются на возвышенность, на которой должна быть произнесена горная проповѣдь; вслѣдъ за ними идутъ кричащіе, любопытные мальчишки, прихрамывающія старухи, больные, фарисеи и воины. Всѣ они обращены къ зрителю спиною; одинъ изъ учениковъ Христа оборачивается, какъ бы желая ударить назойливаго мальчишку, но другой удерживаетъ его руку. Это -- своего рода жанровая картинка. Но за то другой рисунокъ, на которомъ представленъ спускъ съ горы, имѣетъ характеръ торжественный. Солнце ярко освѣщаетъ раскаленный песокъ. Апостолы, длинной вереницей, съ понурыми головами, слѣдуютъ за своимъ учителемъ. Послѣдній приближается къ зрителямъ. Благородный ликъ, обрамленный черными волосами и такою же бородой, опущенъ долу. Не смотря на свою молодость, онъ имѣетъ такой внушающій уваженіе видъ, что римскій центуріонъ, присланный сюда для наблюденія за нимъ, невольно становится въ почтительную позу; онъ стоитъ неподвижно, вытянувшись, съ обнаженной головой, уставивъ взоры на проходящаго мимо него Христа. Это рисунокъ въ высшей степени правдивый, и въ то же время чуждый всякой банальности. На другомъ рисункѣ, гдѣ Христосъ въ терновомъ вѣнкѣ выведенъ передъ народомъ, глашатай не изображенъ, какъ то обыкновенно дѣлается, грубымъ чудовищемъ, наслаждающимся своею собственною гнусностью: мы видимъ передъ собою сонный арабскій профиль, обладатель котораго монотоннымъ голосомъ и, очевидно, совершенно механически выкрикиваетъ заученныя имъ наизусть слова, такъ какъ самая профессія его заключается въ лепетаніи этихъ словъ.
   На той же выставкѣ можно было видѣть и небольшую картину Клингера, озаглавленную: "На прогулкѣ" и интересную по своему оригинальному сюжету. Изображена пустынная мѣстность въ одной изъ окрестностей Берлина, не славящейся своей безопасностью. Съ одной стороны, тянется длинная, мрачная ограда кладбища, къ которой прислонился какой-то молодой человѣкъ. Онъ вынулъ изъ кармана револьверъ и держитъ его въ рукѣ съ спокойнымъ, но пристальнымъ взоромъ, ибо съ трехъ сторонъ къ нему приближаются какіе-то подозрительные оборванцы съ суковатыми палками въ рукахъ Они остановились, очевидно, не зная, на что имъ рѣшиться, такъ какъ они увидѣли револі веръ въ рукѣ молодого человѣка. Одному изъ этихъ пригородныхъ босяковъ надоѣло ждать, и онъ нагибается, чтобы поднять съ земли большой камень; и надъ всѣмъ этимъ голубое небо, солнечный свѣтъ и прозрачный лѣтній воздухъ. Художественный критикъ Людвигъ Пичъ съ восторгомъ отозвался объ этой картинѣ, равно какъ и о вышеупомянутыхъ рисункахъ о перчаткѣ.
   Эти первые опыты молодого художника обратили на себя всеобщее вниманіе, что возбудило отчасти зависть. На критика журнала "Gegenwart" произведено было нападеніе въ томъ же самомъ журналѣ, и редакція сочла нужнымъ отречься отъ солидарности съ его статьей. "Грѣшно",-- говорили съ разныхъ сторонъ,-- "такъ кружить голову этими неумѣренными похвалами молодому художнику",-- къ чему иные прибавляли: "тѣмъ болѣе, что по всей вѣроятности изъ него ничего не выйдетъ"; а когда вслѣдъ за тѣмъ художественные успѣхи Клингера на время прекратились, такъ какъ онъ уѣхалъ изъ Берлина и жилъ въ большомъ уединеніи сначала въ Брюсселѣ, а затѣмъ въ Мюнхенѣ, и кромѣ того долго проболѣлъ, то дѣйствительно, могло показаться, какъ будто эти неблагопріятныя предсказанія готовы были оправдаться.
   Наконецъ, въ 1880 году въ Брюсселѣ появилось "13 офортовъ", иллюстраціи къ Овидію, которыя свидѣтельствовали о значительныхъ успѣхахъ художника. Это были объяснительныя фантазіи къ "Метаморфозамъ", къ разсказамъ объ Аполлонѣ и Дафнѣ, нирамосѣ и Тизбѣ, въ перемежку съ юмористическими или патетическими эпизодами. Заглавный листъ исполненъ въ величественномъ, прекрасномъ стилѣ: красивая, прибрежная, гористая мѣстность. Налѣво, на заднемъ планѣ, громадная отвѣсная скала и впереди ея колоссальный греческій бюстъ, помѣщенный какъ бы въ гнѣздѣ изъ розъ. Нижнюю часть листа занимаетъ рабочій столъ художника, на которомъ видны принадлежности для рисованія и подсвѣчники; въ нижнемъ правомъ углу протягиваются двѣ сложенныя для моленія руки, какъ бы призывающія генія античнаго міра. Нужно было самому видѣть чистоту и величавость выраженія колоссальной головы, нервно-религіозную дрожь сложенныхъ рукъ, наконецъ самый ландшафтъ, съ небольшимъ, дымящимся алтаремъ и съ стоящимъ передъ нимъ жертвоприносителемъ, для того, чтобы постигнуть всю глубину производимаго этимъ рисункомъ впечатлѣнія. Здѣсь особенно восхитительны ландшафты; вообще Клингеръ болѣе силенъ въ рисованіи ландшафтовъ, чѣмъ въ рисованіи фигуръ, которыя ему не всегда удаются и въ которыхъ мы нерѣдко встрѣчаемъ рѣзкое и некрасивое рядомъ со многимъ изящнымъ и даже геніальнымъ. Его ландшафты, преимущественно миѳологическаго характера, носящіе на себѣ что-то райское,-- хотя однако далеко не въ академическомъ стилѣ, -- напоминаютъ своимъ стилемъ ландшафты живописца Бёклина, имѣвшаго вообще немалое вліяніе на Клингера. Тѣ изъ моихъ читателей, которые видѣли, поняли и прочувствовали такіе ландшафты Бёклина какъ находящіеся въ Шаковской галлереѣ въ Мюнхенѣ два ландшафта, носящіе общее.названіе "Вилла" и изображающіе тотъ же самый древне-греческій пейзажъ днемъ и ночью -- могутъ составить себѣ нѣкоторое понятіе о глубокой, захватывающей поэзіи пейзажей Клингера, то поразительно-роскошныхъ, то меланхолическихъ и дико-безплодныхъ Это не такіе ландшафты, которые подходили бы для современнаго, цивилизованнаго человѣчества: въ нихъ мѣсто развѣ только косматымъ фавнамъ, играющимъ на флейтѣ козлоногимъ фавнамъ, первой любившейся варѣ людей на земномъ шарѣ. И въ то же время художникъ -- новѣйшій изъ новыхъ, свободнѣйшій изъ свободныхъ, античенъ только по сюжету, миѳологиченъ только потому, что въ немъ лежитъ кое-что изъ того архичеловѣческаго, что нашло себѣ выраженіе въ миѳахъ. Онъ такъ же свободно обращается съ Овидіемъ, какъ свободно Овидій обращался съ вѣрованіями древности, но только съ болѣе глубокимъ пониманіемъ духовной ихъ стороны, съ болѣе смѣлымъ полетомъ фантазіи и съ свойственнымъ вдумчивому человѣку стремленіемъ влагать въ свои произведенія мысли и проблеммы. Какъ оригиналенъ, напр., тотъ листъ, на которомъ изображены Аполлонъ и художникъ, идущіе другъ другу на встрѣчу, первый съ громаднымъ перомъ, второй съ такою же громадной гравировальной иглой! Какая скромная, но въ то же время и гордая поза этой строгой фигуры въ античной одеждѣ!
   Клингеръ прожилъ въ Мюнхенѣ цѣлыхъ пять мѣсяцевъ точно въ одиночномъ заключеніи, ни съ кѣмъ не видясь, ни разу даже не побывавъ въ пинакотекѣ, которой онъ никогда не видалъ, работая исключительно надъ самымъ крупнымъ своимъ произведеніемъ -- "Амуромъ и Психеей". Это -- воспроизведеніе старинной Апулеевской легенды, со множествомъ гравюръ на деревѣ и на мѣди. Съ истинно-художественной силой воображенія Клингеръ съумѣлъ мотивировать въ своихъ виньеткахъ главныя, основныя черты этого миѳа; нельзя смотрѣть безъ удовольствія на преисполненныя тонкаго юмора виньетки, изображающія Амура, совершающаго 12 геркулесовскихъ подвиговъ, нельзя не дивиться-той красотѣ и граціи, съ которою Венера пляшетъ на Олимпѣ передъ богами. Большіе рисунки и фигуры его во многомъ уступаютъ этой серіи. Клингера еще нельзя назвать хорошимъ рисовальщикомъ, и сомнительно, чтобъ онъ когда-либо сдѣлался имъ; ибо хотя во многихъ отношеніяхъ то, что онъ творитъ, безукоризненно, за то нельзя не признать, что въ другихъ отношеніяхъ онъ неисправимъ. Онъ не принадлежитъ къ числу тѣхъ, которые подвигаются впередъ шагъ за шагомъ: онъ или сдѣлаетъ скачекъ впередъ, или же остается на мѣстѣ со всѣми своими недостатками. Впрочемъ, небольшіе его рисунки въ высшей степени изящны. Одинъ изъ нихъ, изображающій одинокую Психею въ чертогахъ Амура, утѣшаемую музыкой духовъ, граціозенъ и идеально-изященъ, какъ стихотвореніе Шелли.
   

IV.

   Да, Клингеръ поэтъ,-- поэтъ, поклоняющійся природѣ, поэтъфантазеръ; орудія его -- кисть и рѣзецъ. Вотъ онъ, напр., рисуетъ южный пейзажъ, съ прозрачнымъ воздухомъ, съ моремъ на заднемъ планѣ: налѣво -- кустъ пунцовыхъ розъ; на мягкомъ, бѣломъ пескѣ лежитъ вытянувшись и облокотившись на локоть голая молодая женщина, съ вѣнкомъ изъ розъ на головѣ. Справа приближается съ важнымъ видомъ, сначала ярко-красный фламинго, затѣмъ, на нѣкоторомъ отъ него разстояніи, какія-то двѣ странныя птицы, съ широкими клювами, какъ бы привѣтствующія красавицу. Красивая по замыслу, но небрежно написанная картина эта озаглавлена: "Депутація". На другомъ рисункѣ его мы видимъ Мефистофеля, закутавшагося въ плащъ Фауста и ожидающаго посѣщенія студента. Здѣсь не осталось и слѣда традиціоннаго мефистофелевскаго типа; но этому красивому, умному лицу, осѣненному круглой шапочкой, придано замѣчательно тонкое и насмѣшливое выраженіе; въ этихъ чертахъ сказывается какое-то вампирическое наслажденіе. Этотъ насмѣшникъ кутается въ мѣховой плащъ, какъ будто ему было холодно. Это безкровный вампиръ, ловкій свѣтскій человѣкъ, ожидающій своей жертвы -- олицетвореннаго ничтожества, буквоѣда-ученаго.
   Послѣдняя серія рисунковъ, изданная Клингеромъ, представляетъ собою, какъ мнѣ кажется, высшую точку того, до чего ему удалось достигнуть; здѣсь я нахожу только одинъ неудачный рисунокъ, все же остальное въ высшей степени зрѣло. Озаглавлена эта серія рисунковъ: "Ева и будущее" и состоитъ она изъ шести листовъ. Только что сотворенная Ева просыпается въ райскомъ саду, напоминающемъ своею роскошью садъ, описанный въ романѣ Зола "La faute de l'abbé Mouret". На слѣдующемъ листѣ "Будущность", мы видимъ узенькую, горную тропинку, поднимающуюся вверхъ между двумя голыми, отвѣсными утесами; а на самомъ верху, на такомъ мѣстѣ, мимо котораго неизбѣжно должны пройти всѣ поднимающіеся на гору сыновья и дочери Евы, лежитъ, вытянувъ переднія лапы, громадный тигръ и ждетъ -- ждетъ такъ же, какъ всякаго поджидаетъ его неизбѣжная судьба. На слѣдующемъ листѣ, "Змій", представлена нагая Ева, поднимающаяся на концы пальцевъ, чтобъ имѣть возможность взглянуть на себя въ зеркало, которое протягиваетъ къ ней змій съ древа познанія добра и зла. Этотъ листъ нравится мнѣ наименѣе; но зато тѣмъ интереснѣе рисунокъ "Будущее", составляющій "pendant" къ змію: демонъ-искуситель ѣдетъ верхомъ на дельфинѣ, улыбаясь и держа въ рукѣ острогу. Въ высшей степени интересны и два послѣдніе рисунка. Одинъ изъ нихъ изображаетъ изгнаніе Адама и Евы изъ рая и озаглавленъ "Адамъ"; на заднемъ планѣ тѣнистыя райскія деревья и выходъ, сложенный изъ большихъ неотесанныхъ камней; на первомъ планѣ -- Адамъ, выносящій на своихъ рукахъ Еву въ міръ печальной дѣйствительности. Достаточно только назвать одно имя -- Густава Дорэ для того, чтобы охарактеризовать всю прелесть рисунковъ послѣдняго: онъ настолько же простъ и безъискусственъ, насколько первый современемъ сдѣлался театраленъ и изысканъ. "Будущность", составляющую "pendant" къ этому рисунку, не такъ скоро забудетъ всякій, кому довелось ее видѣть. Жанъ Поль въ одномъ изъ своихъ сочиненій называетъ смерть "мостовщикомъ". Это выраженіе подало Клингеру мысль написать картину въ средне-вѣковомъ духѣ, на которой представленъ скелетъ съ косой и множество испуганныхъ головъ, поднимающихся изъ земли; ноги скелета запутываются въ волосахъ нѣкоторыхъ изъ этихъ головъ, онъ испускаетъ вопль восторга и, поднявъ высоко надъ головою женщину, которую онъ держитъ въ рукахъ, съ видимымъ наслажденіемъ опускаетъ ее на находящіеся подъ ногами его черепы.
   

V.

   Позволительно предположить, что художникъ, создавшій до 24-го своего года уже такъ много замѣчательнаго, современемъ получитъ громкую извѣстность. Но только я не полагаю, чтобы ему удалось достигнуть такихъ же успѣховъ въ области живописи, какъ въ области гравированія; по крайней мѣрѣ, до сихъ поръ въ первой изъ этихъ областей попытки его кое-что обѣщали, но не были рѣшительны. Но пока онъ является истиннымъ и недюжиннымъ поэтомъ въ избранной имъ области искусства. Онъ мнѣ кажется вдвойнѣ-интереснымъ потому, что онъ, ставя себѣ задачей -- не являться выразителемъ какого-либо національнаго направленія, почти въ одинаковой мѣрѣ подчиняясь вліянію испанца Гана и нѣмца Бёклина, признавая лишь французскихъ художниковъ, за исключеніемъ нѣмцевъ Гуссова и Менцеля, рѣдко беря въ руки новѣйшую нѣмецкую книгу и читая почти исключительно французскихъ реалистовъ, въ родѣ Зола и братьевъ Гонкуровъ,-- что при всемъ этомъ онъ настолько глубоко-націоналовъ. Въ натурѣ его много германскаго, много метафизической фантастичности Жанъ-Поля и Гоффмана (кстати, онъ великій поклонникъ перваго), много искренности и глубокаго пониманія красоты, какъ у Франца Шуберта; и вмѣстѣ съ тѣмъ, на немъ лежитъ своеобразный, болѣе современный отпечатокъ, онъ находитъ новыя формы для выраженія своихъ идей, новыя выраженія для нѣжности, наслажденій, юмора, ироніи, и наконецъ для какого-то грустнаго паѳоса. Если каждый сюжетъ, котораго онъ касается, получаетъ какой-то отпечатокъ молодости и свѣжести, если онъ нашелъ возможнымъ придать новую жизнь и новый интересъ устарѣвшему Амуру, то это обусловливается чисто-субъективной, нервной ма. нерой относиться къ своему сюжету; и эта форма нервности встрѣчается лишь во второй половинѣ девятнадцатаго столѣтія.
   Клингеръ -- превосходный наблюдатель, точно изучающій дѣйствительность, со всѣми ея мельчайшими изгибами. Достаточно остановиться, напр., на томъ, какъ хорошо онъ изучилъ сонъ при изображеніи спящихъ фигуръ, въ позахъ и движеніяхъ его птицъ, на томъ жестѣ, съ которымъ маленькій сынокъ Амура и Психеи вцѣпляется Юпитеру въ волоса на лбу. Въ своемъ желаніи оставаться вѣрнымъ дѣйствительности Клингеръ бываетъ даже безпощаденъ; ради силы впечатлѣнія онъ не щадитъ нервовъ зрителя. Порою кажется, какъ будто онъ смѣется надъ установленной сдержанностью въ изображеніи существующаго, надъ представленіемъ его въ прикрашенномъ видѣ. Онъ прекрасно сознаетъ, что художникъ, приноровись ко взглядамъ такъ-называемаго хорошаго общества, самъ себя лишаетъ многихъ эффектовъ какъ серьезнаго, такъ и комическаго свойства, что цѣлые вороха его рисунковъ,-- и въ томъ числѣ такіе, которые пріобрѣтены берлинской національной галлереей,-- могутъ шокировать обыденную публику. Нѣчто соотвѣтствующее его рисункамъ въ литературной области можно найти лишь у учениковъ Зола, у Гюисманса и Гюи-деМопассана. Въ этомъ отношеніи, онъ натуралистъ до конца ногтей. Но въ душѣ онъ пантеистъ. Его фантазія пролагаетъ себѣ путь какъ бы въ самое средоточіе полноты жизни, творитъ, передѣлываетъ, создаетъ новые организмы, новыхъ сказочныхъ животныхъ, новыя выраженія для чувствъ, новыя или обновленныя эмблеммы счастія, лишеній, ужаса и запустѣнія. Я увѣренъ, что онъ своими остроумными рисунками былъ бы въ состояніи придать новую прелесть замѣчательному созданію Густава Флобера "Искушеніе св. Антонія". Онъ стоялъ у того источника, изъ котораго струились самыя старинныя представленія о природѣ, и пилъ изъ этого источника.
   

Эрнестъ Ренанъ.
(1880).

   Когда мнѣ довелось провести въ Парижѣ пять мѣсяцевъ (съ апрѣля по сентябрь 1870 г.), я не имѣлъ намѣренія познакомиться съ Ренаномъ: я всегда совѣстился отнимать у знаменитыхъ людей время, подъ предлогомъ засвидѣтельствованія имъ своего почтенія. Но послѣ того, какъ Тэнъ, ближайшій другъ Ренана, неоднократно приглашалъ меня навѣстить "своего друга-филолога", я собрался съ духомъ и, снабженный рекомендательнымъ письмомъ Тэна, явился однажды въ улицу Ваннъ, въ одномъ изъ домовъ которой Ренанъ жилъ въ третьемъ этажѣ. Квартира его была необыкновенна проста. Съ тѣхъ поръ, какъ его лишили каѳедры еврейской литературы въ "Collège de France", онъ не имѣлъ никакого опредѣленнаго дохода, и только первое, самое популярное сочиненіе его доставило ему порядочныя средства.
   Судя по сочиненіямъ и по портрету Ренана, я представлялъ его себѣ похожимъ на Жюля Симона, кроткимъ, добрымъ, держащимъ голову нѣсколько на бокъ; на дѣлѣ же я встрѣтилъ чело вѣка крайне смѣлаго и рѣшительнаго, какъ въ своихъ мнѣніяхъ, такъ и въ манерѣ говорить. Въ немъ, правда, замѣчалась скромность, свойственная истиннымъ ученымъ, но въ то-же время сказывались также увѣренность и аппломбъ свѣтскаго человѣка. Ренану было въ то время 47 лѣтъ отъ роду. Я увидѣлъ за письменнымъ столомъ человѣка небольшого роста, широкоплечаго, нѣсколько сутуловатаго, съ большой, какъ бы свѣшивавшейся отъ собственной тяжести, головой. Черты лица его были грубоваты, кожа не отличалась нѣжностью, глаза проницательны и вокругъ рта -- умная складка, даже когда онъ молчалъ. Некрасивое, но пріятное лицо, выражавшее выдающійся умъ и громадное трудолюбіе, было обрамлено длинными темно-русыми, начинавшими уже серебриться на вискахъ, волосами. Вся его фигура напомнила мнѣ его же выраженіе: "наука чужда аристократизма".

I.

   Въ ранней молодости сочиненія Ренана мнѣ не понравились; это вообще писатель не для юношества. Самое популярное, но вмѣстѣ съ тѣмъ самое слабое сочиненіе его, которое я прочелъ въ то время, отличается сентиментальностью, нѣкоторою елейностью,-- по всей вѣроятности, результатъ семинарскаго воспитанія его,-- словомъ все то, что должно было показаться юношѣ или слащавымъ, или дѣланнымъ, помѣшало мнѣ въ началѣ отдать должную справедливость его крупнымъ и литературнымъ, и ученымъ дарованіямъ. Это первое впечатлѣніе впослѣдствіи изгладилось; прекрасное собраніе его "Этюдовъ по исторіи религій" раскрыло передо мною его почти женскую деликатность, которая только очень юнымъ, заносчивымъ умамъ можетъ казаться чѣмъ-то недостойнымъ мужчины, и я сталъ находить совершенно понятнымъ то, что онъ, котораго не безъ основанія называли "самымъ робкимъ изъ смѣльчаковъ", меланхолически отзывался о своемъ исключительномъ положеніи въ слѣдующихъ выраженіяхъ: "Самымъ большимъ мученіемъ, которымъ человѣкъ, путемъ борьбы дошедшій до жизни рефлексіи, платится за свое исключительное положеніе, является то, что онъ видитъ себя исключеннымъ изъ большого религіознаго семейства, къ которому принадлежатъ лучшіе люди на землѣ, что тѣ, съ которыми онъ желалъ бы жить въ тѣсномъ духовномъ общеніи, смотрятъ на него, какъ на пропащаго человѣка. Нужно быть очень увѣреннымъ въ самомъ себѣ, чтобы не поколебаться, когда жена и дѣти обращаются къ человѣку съ мольбой: "О, вѣрь подобно намъ!"
   Я ошибся, однако, въ своемъ предположеніи найти въ обыденной бесѣдѣ Ренана отзвукъ этого элегическаго тоня. Основною чертою бесѣды его была полнѣйшая умственная свобода, широкій размахъ геніальнаго свѣтскаго человѣка. Въ основѣ его разсужденій лежало такое безграничное презрѣніе къ толпѣ, котораго мнѣ до сихъ поръ не доводилось ни у кого встрѣчать, но въ которомъ, однакоже, нельзя было найти и слѣда человѣко-ненавистничества или горечи. Уже при первомъ нашемъ свиданіи онъ навелъ разговоръ на человѣческую глупость; онъ, между прочимъ, сказалъ, очевидно, для того, чтобы вдохнуть молодому собесѣднику мужество для борьбы съ ожидавшими его впереди житейскими бурями: "Большинство людей вовсе не люди, а обезьяны"; но сказалъ это безъ всякой злобы. При этомъ мнѣ вспомнились слова Жерюза: "Зрѣлый возрастъ презираетъ съ терпимостью". Это спокойное презрѣніе замѣчается и въ его предисловіяхъ; нѣсколько лѣтъ спустя, оно нашло себѣ поэтическое выраженіе въ его продолженіи Шекспировской "Бури"; лучше же всего онъ самъ опредѣлилъ его въ своемъ предисловіи къ сочиненіямъ Ламеннэ. Онъ пишетъ: "Мы встрѣчаемъ у Ламеннэ слишкомъ много гнѣва и недостаточно презрѣнія, а этотъ недостатокъ ведетъ къ очень серьезнымъ литературнымъ послѣдствіямъ. Гнѣвъ вызываетъ трескучія фразы, грубость, часто оскорбленія, презрѣніе же почти всегда выражается приличнымъ и достойнымъ слогомъ. Гнѣвъ ощущаетъ потребность быть раздѣленнымъ; презрѣніе -- это такое тонкое, охватывающее всего человѣка, наслажденіе, которое не нуждается въ постороннемъ участіи; оно находитъ удовлетвореніе въ самомъ себѣ".
   Въ манерѣ Ренана говорить есть что-то живое, порывистое, бьющее ключомъ, безъ чего никто не въ состояніи стяжать у французовъ эпитета "очаровательный", который въ Парижѣ неизмѣнно прилагается къ Ренану. Въ его устной рѣчи не было и слѣда той торжественности, которой не чуждъ его слогъ. Въ немъ не было ничего семинарскаго, равно какъ не было и напускного паѳоса мученика за свободу мысли. Онъ нерѣдко предпосылалъ какому-нибудь своему возраженію любимое восклицаніе свое: "Diable", и настолько быль далекъ отъ впаденія въ озлобленный или элегическій тонъ, что его уравновѣшенность напоминала собою скорѣе олимпійское величіе. Всякій, которому извѣстны были ребячески-злостныя нападки, которымъ онъ постоянно подвергался со стороны клерикаловъ, кто, подобно мнѣ, былъ свидѣтелемъ того, какъ въ извѣстныхъ журнальныхъ кружкахъ мвѣнія раздѣлялись только относительно того, заслужилъ-ли Ренанъ своимъ еретичествомъ повѣшенія или разстрѣлянія, -- естественно долженъ былъ спросить, много-ли пришлось Ренану потерпѣть за свои убѣжденія. "Нисколько", отвѣтилъ онъ.-- "Я не имѣю никакихъ сношеній съ клерикалами; я знаю только одного изъ нихъ, который состоитъ вмѣстѣ со мною членомъ "Академіи Надписей" и съ которымъ мы -- величайшіе друзья. Тѣхъ Филиппинъ, которыя произносятъ противъ меня, я не слышу; брошюръ, которыя противъ меня пишутъ, я не читаю. Значитъ, какой-же вредъ могли-бы они принести мнѣ?" По мнѣнію Ренана, искренне-убѣжденные католики составляютъ не болѣе одной пятой всего населенія Франціи, но за то они гораздо фанатичнѣе, чѣмъ ортодоксальные католики гдѣ бы то ни было: въ Испаніи и въ Италіи напр. на католицизмъ слѣдуетъ смотрѣть, какъ на дѣло привычки, между тѣмъ какъ во Франціи онъ пріобрѣтаетъ характеръ боевой, будучи постоянно раздражаемъ интеллигентной оппозиціей.
   Ренанъ (въ іюнѣ 1870 года) относился очень насмѣшливо къ тогдашнимъ событіямъ въ Римѣ, гдѣ обсуждался вопросъ о папской непогрѣшимости. "Пію IX",-- говорилъ онъ,-- слѣдовало-бы воздвигнуть монументъ: это по-истинѣ замѣчательный человѣкъ. Послѣ Лютера никто не оказалъ такихъ громадныхъ услугъ дѣлу религіозной свободы, какъ онъ. Онъ подвинулъ этотъ вопросъ впередъ лѣтъ на триста. Не будь его, католицизмъ, герметически-замкнутый густымъ слоемъ паутины и пыли, въ состояніи былъ-бы продержаться въ неизмѣнномъ видѣ еще лѣтъ триста. Теперь распахнули двери и всякій можетъ видѣть, что помѣщеніе пусто и что тамъ ничего и никого нѣтъ". Онъ въ началѣ опасался, что во время обсужденія вопроса о непогрѣшимости папы, въ послѣднюю минуту, еще будетъ найденъ какой-нибудь компромиссъ, благодаря которому все останется по старому; но эта возможность устранена была какъ разъ около того времени, и нетрудно было предвидѣть, что ультра-католики не отступятъ ни отъ чего, не побоятся даже того, что предвидѣлъ Ренанъ, а именно раскола въ лонѣ католицизма, въ родѣ того, который вызванъ былъ протестантизмомъ. Однако событія доказали, что ультра-католики разсчитали свои шансы вѣрнѣе, чѣмъ то предполагали ихъ противники: возникшій было расколъ не оказался ни глубокимъ, ни широкимъ, и о такомъ раздвоеніи, которое хотя бы приблизительно могло быть сравнено съ протестантизмомъ, не было и помину. Что касается Ренана, то онъ, имѣя главнымъ образомъ въ виду Францію, полагалъ, что французская буржуазія, которая послѣ февральской революціи почти вся ринулась въ объятія католицизма и которая въ послѣднее время съ безпокойствомъ взирала на обскурантизмъ папской власти, послѣ этого окончательно прозритъ.
   Викторъ Шербюлье, въ своемъ интересномъ романѣ "Владиславъ Бѣльскій", слегка посмѣялся налъ нѣкоторыми изъ любимыхъ теорій Ренана, вложивъ въ уста добродушнаго, но совершенно неспособнаго дѣйствовать ментора своего героя ученіе Ренана о томъ, что истина -- нѣчто весьма деликатное, изъ чего вытекаетъ необходимость приближаться къ ней лишь съ крайнею осторожностью и осмотрительностью. Жоржъ Ришардэ полагаетъ, подобно Ренану, что весь вопросъ только въ оттѣнкахъ, что истина -- не бѣлая и не черная, а лишь оттѣнокъ того или другого цвѣта; но эта его теорія оттѣнковъ терпитъ постоянное фіаско, Жоржъ Ришардэ желаетъ осуществить въ жизни ту идею, которую Ренанъ въ одномъ изъ своихъ сочиненій выразилъ въ слѣдующихъ словахъ: "Такъ же нелѣпо было бы замахиваться дубиною на летающее насѣкомое, какъ стремиться охватить съ помощью знанія область чувства. Логика не въ состояніи схватить оттѣнковъ, а между тѣмъ моральныя истины всецѣло зиждутся на оттѣнкахъ. Поэтому никакого проку не будетъ отъ того, если кто вздумаетъ ринуться на истину съ неуклюжей свирѣпостью дикаго вепря; легкая и зла стичная истина уклонится отъ удара и всѣ усилія пропадутъ втунѣ". Тому, кто хорошо знакомъ съ манерой Ренана писать, отлично извѣстно, насколько все, имъ написанное, проникнуто вышеприведеннымъ взглядомъ. Но совсѣмъ иное дѣло, когда онъ говоритъ. Между тѣмъ какъ Тэнъ, часто очень рѣзкій въ своихъ писаніяхъ, въ разговорѣ бываетъ очень умѣренъ и мягокъ, старается руководствоваться лишь соображеніями строжайшаго безпристрастія и справедливости. Ренанъ въ разговорахъ своихъ не боится крайностей и нимало не заботится о соблюденіи оттѣнковъ. Только по одному пункту они оба были одинаково рѣшительны въ своихъ выраженіяхъ,-- а именно когда вопросъ касался той спиритуалистической философіи Франціи, которая искала себѣ опоры въ союзѣ съ католицизмомъ, которая въ на чалѣ расположила къ себѣ отцовъ тѣмъ, что выставила на своемъ знамени догматы и добродѣтель и которая обѣщала, вмѣсто открытія новыхъ истинъ, обогатить страну, съ помощью своихъ научныхъ изслѣдованій, добрыми нравами. Эта философская школа въ тѣ времена занимала еще всѣ каѳедры во Франціи. Въ Сорбоннѣ представителями ея являлись Жанэ и Каро; первый изъ нихъ, какъ человѣкъ деликатный и не лишенный вкуса, стремился къ тому, чтобы понять своихъ противниковъ и отнестись къ нимъ справедливо, между тѣмъ какъ Каро, человѣкъ вполнѣ дюжинный, старался стяжать благоволеніе своихъ слушателей сильной жестикуляціей, громкими фразами и разглагольствованіями о свободѣ воли. Для Ренана, который въ одномъ изъ своихъ этюдовъ очень мягко отнесся къ Кузену, какъ къ оратору и писателю, въ устной бесѣдѣ вся эклектическая философія была не что иное, какъ "оффиціальная похлебка", "созданіе посредственностей. разсчитанное на посредственности же". И онъ былъ настолько упоренъ по этому вопросу, что, будучи вообще сторонникомъ оттѣнковъ, никогда не соглашался признать хотя бы долю искренности и истины за спиритуализмомъ. Къ Тэну, напротивъ, онъ относился съ почти страстнымъ увлеченіемъ. "Тэнъ, -- человѣкъ истины, олицетвореніе любви къ истинѣ" -- говаривалъ онъ. Несмотря на бросающееся въ глаза различіе ихъ темпераментовъ и дарованій,-- слогъ Тэна бьетъ вверхъ съ силой фонтана, слогъ Ренана, подобно стиху Ламартина, напоминаетъ журчаніе источника,-- Ренанъ открыто признавалъ солидарность съ своимъ другомъ по всѣмъ главнымъ вопросамъ. Когда я однажды коснулся предмета, въ то время составлявшаго предметъ оживленныхъ толковъ въ Парижѣ, а именно вопроса о томъ, насколько право общественное мнѣніе, жалуясь постоянно на умственный упадокъ Франціи, Ренанъ снова возвратился къ Тэну. "Что значитъ упадокъ?-- возразилъ онъ.-- "Все это понятія относительныя. Развѣ напр. Тэнъ не значитъ больше, чѣмъ Вильменъ и Кузенъ вмѣстѣ взятые? Нѣтъ, во Франціи еще много ума",-- повторилъ онъ неоднократно.
   Подобно почти всѣмъ образованнымъ французамъ, Ренанъ относился къ Жоржъ-Зандъ съ почтеніемъ, близкимъ къ благоговѣнію. Эта замѣчательная женщина съумѣла распространить свое вліяніе на болѣе молодыя поколѣнія Франціи, не измѣняя въ тоже время идеаламъ своей юности. Такого идеалиста, какъ Ренанъ, она привлекала къ себѣ своимъ идеализмомъ, такого натуралиста, какъ Тэнъ,-- таинственной природной силой своего существа; Дюма-младшій, относительно котораго можно было-бы думать, что герои и героини Жоржъ-Запда, на которыхъ его драмы порою заключаютъ въ себѣ строгую критику, ему особенно антипатичны, былъ, можетъ статься, тѣмъ изъ писателей послѣ-романтической эпохи, который лично стоялъ ближе всего къ ней. Восторженное отношеніе Дюма къ Жоржъ-Зандъ являлось, быть можетъ, слѣдствіемъ его литературной чувствительности вообще; но энтузіазмъ къ ней Ренана былъ, во всякомъ случаѣ, болѣе глубокаго свойства. Насколько сильно онъ былъ долженъ ненавидѣть Беранже, въ которомъ онъ видитъ олицетвореніе всего легкомысленнаго и прозаичнаго во французскомъ народномъ характерѣ и стихотвореніе котораго "Dieu des bonnes gens" являлось сучкомъ въ глазу для пантеиста-мыслителя и мечтателя, -- настолько же сильную симпатію онъ долженъ былъ, понятно, чувствовать къ автору "Делій", "Спиридіона" и столькихъ другихъ мечтательныхъ произведеній.
   При всей ширинѣ своего кругозора, Ренанъ, въ своихъ литературныхъ симпатіяхъ, все же не чуждъ извѣстной національной односторонности. Разговорившись объ англійской литературѣ, онъ не нашелъ добраго слова для Диккенса, и относился къ нему даже безъ самой обыденной справедливости. "Слогъ Диккенса полонъ претензій",-- говорилъ онъ, -- "и производитъ на меня такое же впечатлѣніе, какъ слогъ какой-нибудь провинціальной газеты". При видѣ того, какъ онъ изъ-за нѣкоторыхъ недостатковъ Диккенса совершенно игнорируетъ его достоинства, менѣе станешь удивляться его несправедливой статьѣ о Фейербахѣ: доведенная до болѣзненности наклонность къ классическому, сдержанному способу выраженія заставляетъ Ренана относиться несочувственно къ юмористическимъ особенностямъ стиля Диккенса и къ странному слогу Фейербаха; геніальная оригинальность англичанина кажется ему чѣмъ-то провинціальнымъ, а рѣзкость нѣмецкаго мыслителя представляется ему отрыжкой какого-то педантическаго, студенческаго атеизма. Въ этомъ отношеніи, онъ съ ногъ до головы романецъ и парижанинъ.
   

II.

   Въ началѣ лѣта 1870 года, Ренанъ собирался совершить, въ свитѣ принца Наполеона, путешествіе на островъ Шпицбергенъ. Не задолго до предполагаемаго отправленія въ путь, онъ коснулся какъ-то въ разговорѣ тогдашняго политическаго положенія. "Наполеона III",-- говорилъ онъ,-- "какъ нельзя лучше характеризуютъ его сочиненія. Это журналистъ на тронѣ, публицистъ, постоянно желающій узнать общественное мнѣніе. Такъ какъ власть его основана главнымъ образомъ на послѣднемъ, то для него требуется больше искусства, чѣмъ для Бисмарка, который ни на что не обращаетъ вниманія. До сихъ поръ онъ ослабѣлъ только физически, а не умственно; но онъ сдѣлался крайне остороженъ и въ немъ замѣчается недовѣріе къ себѣ, котораго въ немъ прежде но было". Словомъ, Ренанъ судилъ о Наполеонѣ приблизительно такъ же, какъ и Сентъ-Бёвъ въ извѣстной его статьѣ о "жизни Цезаря". Къ Олливье, съ которымъ онъ давно уже былъ лично знакомъ, онъ относился очень строго. "Олливье и Наполеонъ какъ нельзя болѣе подходятъ другъ къ другу", -- говорилъ Ренанъ;-- "у нихъ обоихъ замѣчается тоже мистическое честолюбіе, они, такъ-сказать, породнились черезъ химеру". Оказывается, что еще въ 1851-мъ году Олливье говаривалъ Ренану: "какъ только я стану у кормила правленія, какъ только я сдѣлаюсь первымъ министромъ..." ".
   Когда я при тогдашнихъ моихъ бесѣдахъ съ Ренаномъ касался существенно-важнаго, по моему убѣжденію, вопроса о необходимости обязательнаго обученія, которое мнѣ всюду приходилось отстаивать и къ которому почти всюду относились, какъ къ нелѣпости или какъ къ устарѣвшимъ бреднямъ, Ренанъ вдавался въ такіе, на мой взглядъ, парадоксы, что мнѣ не хотѣлось вѣрить тому, чтобъ онъ говорилъ серьезно. Доводы его интересны въ особенности потому, что они повторяются -- хотя-бы и въ нѣсколько измѣненной формѣ -- многими выдающимися людьми во Франціи. Вопервыхъ, Ренанъ утверждалъ, будто принужденіе въ дѣлѣ образованія -- тираннія.-- "Вотъ, напр., у меня -- болѣзненный ребенокъ",-- говорилъ онъ.-- "Развѣ не было бы деспотизмомъ -- отни мать его у меня, для того чтобъ учить его?" -- Я возразилъ на это, что всякій законъ допускаетъ исключенія.-- "А въ такомъ случаѣ",-- отвѣтилъ онъ,-- "никто не станетъ посылать своихъ дѣтей въ школу. Вы не знаете нашего французскаго крестьянина. Предоставьте ему обработывать его участокъ земли и платить подати, или дайте ему ружье въ руки и ранецъ за спину -- и вы получите лучшаго солдата въ мірѣ. Что годится для одного племени, то совершенно непригодно для другого. Франція -- это совсѣмъ не то, что Шотландія или Скандинавія; пуританскіе или германскіе обычаи окажутся здѣсь совершенно безпочвенными. Франція, напр., страна отнюдь не религіозная, и всякая попытка сдѣлать ее таковою ни къ чему не поведетъ. Это страна способная производить только великое и изящное (du grand et du fin). Въ этихъ двухъ словахъ находитъ себѣ выраженіе идеальная потребность населенія; помимо того оно желаетъ только веселиться, при помощи увеселеній ощущать то, что оно живетъ. И кромѣ того я твердо убѣжденъ въ томъ, что "элемевтарное" образованіе положительное зло. Что такое человѣкъ, умѣющій читать и писать, т. е. умѣющій только читать и писать? Животное, глупое, мнящее о себѣ животное. Учите человѣка, если вы найдете то возможнымъ, лѣтъ 15, 20 -- прекрасно; въ противномъ случаѣ, лучше -- ничего! Всякое иное ученіе нисколько не сдѣлаетъ ихъ умнѣе, уничтоживъ въ нихъ симпатичную непосредственность, инстинктивный здравый смыслъ, и сдѣлаетъ ихъ несносными. Что можетъ быть хуже добившихся власти семинаристовъ? Единственная причина, почему намъ теперь приходится заниматься этимъ вопросомъ, кроется въ томъ, что эта орава уличныхъ мальчишекъ когда то навязала намъ всеобщую подачу голосовъ. Нѣтъ, не можетъ быть сомнѣнія въ томъ, что образованіе хорошо только въ томъ случаѣ, если оно достигаетъ извѣстной высоты, что на людей полуобразованныхъ слѣдуетъ смотрѣть лишь какъ на смѣшныхъ и безполезныхъ обезьянъ". Я заговорилъ о децентрализаціи, о необходимости поднять провинціальные города, какъ напр Ліонъ. "Вы такъ полагаете?" -- перебилъ онъ меня.-- "Ну, а я вамъ скажу, что всякая попытка сдѣлать провинціальные города умственными центрами повела-бы лишь къ усиленію въ нихъ вліянія епископовъ". "Нѣтъ",-- присовокупилъ онъ коми чески-убѣжденнымъ тономъ, -- "въ такихъ городахъ никогда ничего не будутъ дѣлать, кромѣ глупостей". Эти слова человѣка, который болѣе чѣмъ кто-либо другой боролся за реформу высшаго образованія во Франціи, могутъ, быть можетъ, служить нѣкоторымъ объясненіемъ тому, почему въ этой странѣ мы встрѣчали, рядомъ съ преувеличеннымъ рвеніемъ католическаго духовенства, почти полнѣйшее равнодушіе либераловъ каждый разъ, когда вопросъ заходилъ о томъ, чтобы вывести низшіе классы изъ того невѣжества, которое впослѣдствіи оказалось столь опаснымъ для внѣшней и для внутренней безопасности страны. Старикъ Филаретъ Шаль, котораго однако отнюдь нельзя считать шовинистомъ, однажды, въ маѣ 1870-го года, ужасно потѣшался надъ моей вѣрой въ дѣйствительность и въ силу обязательнаго обученія, и называлъ послѣднее тѣмъ универсальнымъ средствомъ, той Revalenta arabica, съ помощью которой я надѣюсь навсегда осчастливить родъ человѣческій. Онъ спросилъ меня, между прочимъ, неужели я полагаю, что крестьяне и безъ школьныхъ учителей не окажутся достаточно хорошими отцами семействъ и солдатами. Нѣсколько мѣсяцевъ спустя, война научила этихъ господъ тому, что умѣніе солдата читать и писать -- это такая сила, на которую до сихъ поръ не было обращаемо достаточнаго вниманія. Но странно было видѣть, какъ такія идеи, которыя невольно хотѣлось бы приписывать исключительно католическому духовенству, какъ напр., идея о безусловномъ вредѣ неполнаго знанія, мало-по-малу получили такое широкое распро страненіе въ проникнутой католицизмомъ странѣ, что ихъ раздѣляли, съ небольшими отступленіями въ формѣ, даже извѣстные противники католицизма.
   Другое, не менѣе интересное примѣненіе тезиса Ренана о томъ, что для Франціи не пригодно многое такое, что можетъ оказаться прекраснымъ въ Германіи или Скандинавіи, -- мнѣ пришлось однажды выслушать на дачѣ его, въ Севрѣ. Разговоръ коснулся столь распространенныхъ во Франціи браковъ ради приличія. Одна дама, нѣмка по рожденію, близкая Ренану и вполнѣ проникнутая его идеями, защищала французскій обычай, по которому переговоры происходятъ исключительно между искателемъ руки и родителями невѣсты, причемъ, послѣ очень немногихъ визитовъ и при совершенно недостаточномъ знакомствѣ заинтересованныхъ сторонъ, устраивается самая свадьба. "Этотъ способъ заключать браки",-- утверждала она,-- "не могъ бы существовать, еслибъ онъ не обусловливался серьезными причинами, Но я, родившись нѣмкой, хотя и получила воспитаніе во Франціи, вышла замужъ не такъ. Какъ только мнѣ предлагали взглянуть на искателя моей руки, я объявляла, что вовсе не желаю его видѣть; уже одного того обстоятельства, что онъ являлся въ такой роли, было достаточно для того, чтобы я смотрѣла на него съ предубѣжденіемъ. Съ моимъ мужемъ я познакомилась за много лѣтъ до нашего супружества. Но можно-ли возразить что-либо при видѣ того, чему мы бываемъ такъ часто свидѣтелями, -- и она назвала нѣсколько именъ,-- что люди познакомились другъ съ другомъ за недѣлю до свадьбы, и что затѣмъ этотъ бракъ оказался удачнымъ и счастливымъ для обѣихъ сторонъ!"
   Я увидѣлъ въ этихъ словахъ частью уловку для того, чтобы не вступать въ болѣе обстоятельное обсужденіе отношеній хорошихъ знакомыхъ, частью проявленіе французской способности выставлять всякую національную способность, какъ бы она ни была прискорбна, неизмѣнною племенною примѣтою; но одинъ изъ присутствовавшихъ, французскій писатель, сравнительно чуждый предразсудковъ, сказалъ, положивъ руку на головку своей двухлѣтней дочери: "Значитъ, вы полагаете, что мнѣ слѣдуетъ отдать мою дѣвочку первому встрѣчному мужчинѣ, который, помимо насъ, ея родителей, съумѣетъ проложить себѣ путь къ ея сердцу? Но не упускайте изъ виду, до чего доходитъ неопытность молодой дѣвушки, не забывайте того, что такое наше общество, сколько въ немъ негодяевъ, каковы могутъ быть прошлое и порочныя наклонности молодого человѣка, что въ состояніи разглядѣть только опытный глазъ отца, но о существованіи чего молодая дѣвушка не можетъ, да и не должна подозрѣвать. Міръ -- это не пріятель. Неужели-же я не буду защищать изо всѣхъ силъ мою дочь противъ этого непріятеля? Если, лѣтъ пятнадцать спустя, явятся искатели ея руки, то я, если доживу до тѣхъ поръ, поступлю слѣдующимъ образомъ: я, во-первыхъ, отдѣлю тѣхъ, которые не могутъ идти въ счетъ, или по общественному положенію своему, или вслѣдствіе моральной и физической слабости; просѣявъ такимъ образомъ искателей, я, подобно другимъ родителямъ, позволю затѣмъ ей выбрать изъ остальныхъ мужа себѣ по вкусу".-- Для уразумѣнія подобныхъ взглядовъ на этотъ предметъ нужно имѣть въ виду совершенно замкнутую систему воспитанія французскихъ дѣвушекъ въ монастыряхъ или пансіонахъ. Имѣя въ виду эту посылку, а равно и значительную живость темперамента и чувственность романскихъ націй, мы, пожалуй, должны будемъ признать сдѣланное изъ этой посылки заключеніе отчасти основательнымъ.
   

III.

   Во время объявленія франко прусской войны, я проживалъ въ Лондонѣ, и такъ какъ я имѣлъ случай сноситься тамъ съ нѣкоторыми безпристрастными и проницательными людьми, то сталъ предчувствовать раньше, чѣмъ всѣ знакомые мнѣ французы, всѣ тѣ бѣдствія, которыя война навлечетъ на Францію. При возвращеніи моемъ въ Парижъ, тамъ всѣ были преисполнены надеждъ и самонадѣянности, и высказывалось даже такое самообожаніе, которое должно было производить самое непріятное дѣйствіе на всякаго постороннаго человѣка. Люди серьозные и ученые не раздѣляли, впрочемъ, этой самонадѣянности. Дѣло не доходило еще до серьезнаго сраженія; но уже извѣстіе о самоубійствѣ Прево-Парадоля въ Сѣверной Америкѣ не могло не возбудить тягостныхъ предчувствій во всякомъ, кто зналъ этого человѣка и которому извѣстно было, насколько близко ему знакомы подготовленность и средства Франціи, ибо никто не сомнѣвался въ томъ, что онъ наложилъ на себя руки, хотя и въ болѣзненномъ припадкѣ, но въ то же время вполнѣ сознательно и преднамѣренно. То, что онъ не ограничился простой подачей прошенія объ отставкѣ, объяснялось, повидимому, тѣмъ, что онъ былъ слишкомъ гордъ для того, чтобы когда-либо сознаться въ ошибкѣ; онъ не дѣлалъ этого даже при обыкновенныхъ спорахъ. Теперь же онъ совершилъ троякую ошибку: онъ повѣрилъ въ искренность конституціонныхъ стремленій Наполеона III, домогался должности французскаго посланника въ Вашингтонѣ и, наконецъ, не отказался отъ этой должности тотчасъ же послѣ того, какъ глупая комедія майскаго всеобщаго голосованія ясно показала, что скрывается за мнимыми конституціонными вожделѣніями цезаризма. И вотъ послѣдовало объявленіе войны, которое казалось ему равносильнымъ гибели Франціи, и онъ предпочелъ смерть такому положенію, въ которомъ онъ не считалъ возможнымъ оставаться и изъ котораго онъ не въ состояніи былъ выпутаться безъ униженія, которое казалось ему невыносимѣе самой смерти. Этотъ пистолетный выстрѣлъ, раздавшійся изъ-за океана какъ бы въ видѣ предвѣстія сотенъ тысячъ ужасныхъ залповъ, произвелъ потрясающее впечатлѣніе на друзей и единомышленниковъ Прево-Парадоля. Тэнъ, только что совершившій поѣздку въ Германію, въ видахъ собиранія матеріаловъ для статей о Шиллерѣ,-- статья эта осталась не написанной по случаю войны,-- тоже былъ сильно озабоченъ мыслями о грядущихъ событіяхъ. "Я только что возвратился изъ Германіи",-- говорилъ онъ мнѣ, -- "гдѣ имѣлъ случай бесѣдовать со многими образованными, частью даже выдающимися людьми. Если я только подумаю о томъ, сколько труда стоитъ родить ребенка, вскормить, воспитать, обучить и поставить на ноги; если я далѣе подумаю о томъ, сколько борьбы и лишеній ему самому придется вынести для того, чтобъ устроить свою жизнь,-- и затѣмъ, представлю себѣ, что все это собираются свалить въ общую яму, въ видѣ безобразной груды окровавленнаго мяса,-- мною овладѣваетъ глубокая горесть. Будь въ Европѣ два такихъ буржуазныхъ правителя, какъ Луи-Филиппъ,-- и войны еще можно бы было избѣжать; но при двухъ такихъ воителяхъ, какъ Бисмаркъ и Людовикъ-Наполеонъ. она становится необходимой". Въ ту эпоху Тэнъ былъ первый французъ, изъ устъ котораго я услышалъ сознаніе возможности превосходства и торжества Германіи.
   Затѣмъ, стали получаться, одно за другимъ, извѣстія о серьезныхъ неудачахъ, прерванныя лишь на короткое время, вскорѣ послѣ сраженія при Вейссенбургѣ, извѣстіемъ о побѣдѣ, да и то оказавшимся ложнымъ. Мрачно и печально было настроеніе города въ тѣ дни, когда появлявшіеся на улицахъ бюллетени передавали извѣстія о проигранныхъ сраженіяхъ и разбитыхъ арміяхъ; особенно печаленъ былъ день 6-го августа, первая половина котораго прошла въ безумномъ ликованіи по поводу мнимой побѣды, а вторая -- въ мрачномъ уныніи, которое было бы, безъ сомнѣнія, еще сильнѣе, если бы парижское населеніе могло предчувствовать исходъ происходившаго въ эти самые часы сраженія при Вёртѣ. Когда въ этотъ день, поутру, распространился слухъ о большомъ выигранномъ сраженіи, весь Парижъ расцвѣтился флагами, маленькіе флажки виднѣлись на шляпахъ мужчинъ, на сбруѣ лошадей. Я сидѣлъ въ одной кофейной, напротивъ городской ратуши, посматривая на окружавшіе площадь дома, разукрашенные сотнями флаговъ; вдругъ изъ окна сосѣдняго дома высунулась рука, которая убрала одинъ изъ воткнутыхъ подъ окномъ флаговъ. Никогда не забуду я этой руки и этого жеста. Какъ ни ничтоженъ былъ этотъ случай, все же онъ обратилъ на себя мое вниманіе, ибо въ жестѣ этой руки сказывалось столько разочарованія, что у меня въ головѣ тотчасъ же промелькнула мысль: "извѣстіе о побѣдѣ, по всей вѣроятности, не оправдалось". Вскорѣ и изъ другихъ оконъ стали высовываться руки, убиравшія флаги, и по прошествіи какой-нибудь четверти часа, на всей площади не видно было больше ни одного флага: оказалось, что появилась правительственная прокламація, въ которой сказано было, что "сегодня съ театра войны не получено никакихъ извѣстій и что полиція разъискиваетъ распространителей ложныхъ слуховъ для того, чтобъ подвергнуть ихъ строжайшему наказанію". Какъ будто возбужденная фантазія и нетерпѣніе большого города не были главными виновниками ложныхъ слуховъ!
   Приблизительно недѣлю послѣ того, 12-го августа, я встрѣтился съ Ренаномъ. Онъ возвратился изъ своей поѣздки на сѣверъ ранѣе предположеннаго времени. Никогда еще не видалъ я его такимъ возбужденнымъ; онъ просто былъ въ отчаяніи; мало того, въ этомъ столь спокойномъ и уравновѣшенномъ человѣкѣ сказывалось положительное отчаяніе. Никогда еще,-- утверждалъ онъ,-- не бывало примѣра, чтобы несчастнымъ народомъ управляли такіе глупцы, какъ-то случилось съ Франціей. Можно было-бы подумать, будто Наполеонъ III подвергся припадку сумасшествія. Главная бѣда въ томъ, что онъ окруженъ самыми презрѣнными льстецами. Многіе высшіе офицеры прекрасно знали, что прусскія орудія не въ примѣръ лучше прославленныхъ французскихъ митральезъ, но они не рѣшались сказать это Наполеону, такъ какъ онъ самъ себя считалъ прекраснымъ артиллеристомъ, немного поправлялъ чертежи этихъ митральезъ, и поэтому, на оффиціальномъ языкѣ, считался изобрѣтателемъ ихъ. "Никогда еще не бывало такого безголоваго министерства",-- говорилъ Ренанъ;-- "императоръ самъ это понималъ, я знаю людей, которымъ онъ это говорилъ,-- и вдругъ онъ-же вздумалъ вести войну съ такимъ-то министерствомъ. Видано-ли когда-либо подобное безуміе! Вѣдь тутъ есть отъ чего въ отчаяніе прійти! Насъ эта война надолго выбьетъ изъ колеи. И какъ подумаешь, что все то, что мы, люди науки, стремились создавать въ теченіе 50 лѣтъ, рухнуло разомъ,-- и международныя симпатіи, и взаимное пониманіе, и плодотворная совмѣстная дѣятельность народовъ. Какой жестокій ударъ подобная война наноситъ стремленію къ истинѣ! Съ какимъ наслажденіемъ одинъ народъ, въ теченіе, по крайней мѣрѣ, пятидесяти лѣтъ, будетъ внимать отнынѣ всякой лжи, всякой клеветѣ относительно другого, и какъ все это отдалитъ оба народа другъ отъ друга! Какое замедленіе въ ходѣ европейскаго прогресса! Мы не въ состояніи будемъ снова выстроить даже и въ теченіе ста лѣтъ того, что эти господа разрушили въ теченіе одного дня!" -- Расколъ между обѣими великими націями тѣмъ сильнѣе долженъ былъ огорчать Ренана, что онъ въ теченіе долгаго времени считался во Франціи сторонникомъ германской науки, о которой онъ всегда отзывался съ величайшей симпатіей и признательностью. Онъ, напримѣръ, говаривалъ: "въ нѣмецкой головѣ больше мѣста для знаній, чѣмъ въ какой-либо другой". Лично онъ не питалъ особаго сочувствія къ нѣмцамъ, онъ отрицалъ развитіе у нихъ идеи права, но за то постоянно съ уваженіемъ отзывался о нѣмецкомъ умѣ, причемъ онъ признавалъ за южными германцами гораздо большую даровитость во всѣхъ отношеніяхъ, кромѣ административнаго, въ сравненіи съ сѣверными германцами; въ этомъ мнѣніи съ нимъ сходится большинство образованныхъ французовъ.
   Ренанъ разсказывалъ мнѣ, что первое серьезное извѣстіе объ угрожавшей войнѣ застало его и его спутниковъ въ норвежскомъ городѣ Бергенѣ, но никто изъ нихъ не вѣрилъ въ возможность ея. Онъ и принцъ Наполеонъ взглянули другъ на друга, причемъ принцъ, человѣкъ, какъ извѣстно, очень неглупый, сказалъ: "нѣтъ, они этого не сдѣлаютъ"; и затѣмъ сдѣлалъ необходимыя распоряженія для продолженія путешествія. Они отправились моремъ въ Тромзе, и, по прибытіи туда, застали двѣ телеграммы къ принцу,-- одну отъ секретаря послѣдняго, а другую -- отъ Эмиля Олливье. Въ послѣдней встрѣчались слова: "война неизбѣжна". Они стали совѣщаться о томъ, что дѣлать. Но все это дѣло показалось имъ дотого нелѣпымъ, послѣ того, какъ принцъ Леопольдъ Гогенцоллернскій взялъ назадъ свою кандидатуру на испанскій престолъ, предлогъ войны показался имъ до того невозможнымъ, въ виду того, что онъ долженъ будетъ возстановить противъ Франціи не только Германію, но и всю Европу, имъ дотого хотѣлось добраться до Шпицбергена и увидѣть "царство льда",-- что они, въ концѣ концовъ, рѣшили ѣхать на слѣдующее утро дальше. Они разошлись спать. Комната Ренана была возлѣ комнаты адъютанта принца. Рано утромъ онъ слышитъ, что камердинеръ будитъ адъютанта для передачи ему телеграммы. Они встали, отправились на пароходъ и вышли въ море; но, къ величайшему удивленію Ренана, они взяли курсъ не на сѣверъ, а на югъ. Принцъ сидѣлъ въ мрачномъ отчаяніи, уставивъ взоръ въ одну точку. Наконецъ, онъ воскликнулъ: "Вотъ послѣднее ихъ безразсудство"! И дѣйствительно, онъ оказался пророкомъ: это было послѣднимъ ихъ безразсудствомъ. "Я самъ вполнѣ раздѣлялъ это мнѣніе",-- прибавилъ Ренанъ.-- "Я зналъ, что мы были плохо подготовлены къ войнѣ; но кто могъ подозрѣвать, что дѣла пойдутъ такъ быстро къ развязкѣ. Нѣтъ, для насъ уже невозможна побѣда! При настоящемъ императорѣ мы не одержали еще ни одной такой побѣды, которая могла-бы считаться счастливымъ предзнаменованіемъ въ такомъ серьезномъ дѣлѣ, какъ война съ Пруссіей. Не могутъ же идти въ счетъ наши побѣды надъ какими-то арабами!" И неоднократно онъ восклицалъ: "Слыханное-ли дѣло! Бѣдный принцъ! Бѣдная Франція!" Онъ до того разгорячился, что сталъ бранить безъ разбора всѣхъ правителей Франціи, которые, по его мнѣнію,-- теперь уже безъ всякихъ оттѣнковъ,-- или глупцы, или негодяи. "Что такое этотъ генералъ Монтобапъ, графъ Паликао? Воръ, отъявленный воръ, передъ которымъ запираются всѣ порядочные дома! А о другомъ его товарищѣ всему свѣту извѣстно, что онъ -- преступникъ, убійца, который только бѣгствомъ за границу спасся отъ уголовной кары! И въ рукахъ такихъ-то людей находится наша судьба!"
   Я замѣтилъ слезы на глазахъ его и простился съ нимъ. Съ того дня я его больше не видалъ. Человѣкъ вообще очень спокойный и уравновѣшенный, Ренанъ въ это наше свиданіе оказался не тѣмъ, какимъ онъ представляется намъ, напр., когда онъ пишетъ: "Ученый -- простой свидѣтель міровыхъ событій. Міръ составляетъ для него лишь предметъ изученія, и даже въ томъ случаѣ, еслибъ онъ могъ преобразовать его, онъ, быть можетъ, найдетъ его настолько оригинальнымъ, что пожелаетъ оставить таковымъ, какъ онъ есть. "Врядъ-ли можно принимать буквально эти холодныя, презрительныя къ міру слова Ренана; во всякомъ случаѣ, въ 1870-мъ году онъ испыталъ нѣчто такое, что составляетъ рѣзкій контрастъ съ этими словами.
   Трудно опредѣлить съ точностью, какое деморализующее вліяніе оказывала на французскихъ ученыхъ при второй имперіи жизнь подъ вліяніемъ, подъ гнетомъ совершившагося факта. Французская наука при Наполеонѣ III вообще отличалась наклонностью къ квіетизму и къ фатализму, къ одобренію всего, разъ совершившагося. Слѣды этого вліянія замѣчались во всей общественной жизни, въ каждомъ разговорѣ. Отсутствіе всякаго энтузіазма казалось самымъ вѣрнымъ признакомъ образованности и умственной зрѣлости. Молодому иностранцу ежедневно приходилось дивиться сдер жанности и пассивности даже лучшихъ людей тогдашней Франціи, какъ только рѣчь касалась какой-либо практической цѣли. Я помню, что я какъ-то разъ вечеромъ, въ маѣ 1870 года, возвратился домой очень недовольный всѣмъ видѣннымъ и слышаннымъ мною и занесъ въ мою записную книжку: "Когда-то была иная Франція". И дѣйствительно, когда-то была Франція бодрая, воодушевленная, поэтическая, чувствующая за все человѣчество. Повидимому, такая Франція снова мало-по-малу поднимется изъ своего униженія, которое, при всѣхъ дурныхъ своихъ послѣдствіяхъ, будетъ по крайней мѣрѣ имѣть хоть то хорошее вліяніе, что оно снова обратило всѣ благородные умы на путь стремленія къ истинѣ и къ реальности.
   

IV.

   Но для достиженія этой послѣдней цѣли, прежде всего, необходимо, чтобы во Франціи поняли истинное значеніе вынесеннаго Франціей униженія, а равно и то, что такое въ наши дни Германія, и чтобъ французы не довольствовались тѣмъ, чтобы смотрѣть на своего сосѣда въ обезображивающее зеркало ненависти. Въ этомъ отношеніи, на выдающихся наиболѣе образованныхъ французахъ лежитъ тяжелая отвѣтственность, и въ особенности на Ренанѣ, который за послѣднія 15 лѣтъ, не безъ основанія, считался самымъ тонкимъ умомъ Франціи. Иные, какъ напр. Викторъ Гюго, имѣютъ болѣе обширный кругъ читателей, иные, какъ-напр., нѣкоторые драматурги, болѣе шумную популярность; но среди избранной части французскаго народа никто не пользуется такимъ глубокимъ уваженіемъ и даже преклоненіемъ, какъ Ренапъ. Его манера писать считалась и считается самой благородной; самые строгіе знатоки дѣла, самые глубокіе умы, самые серьезные ученые и даже тѣ изъ дамъ, мнѣнія которыхъ имѣютъ извѣстное значеніе, никогда не согласятся поставить какое-либо прозаическое произведеніе, по своимъ достоинствамъ, на ряду съ произведеніями Ренана. Большинство писателей, при сравненіи съ нимъ, должны казаться грубыми, ординарными, искусственными, безцвѣтными или, наоборотъ, слишкомъ пестрыми. Назовете вы, напр., Гонкуровъ -- и вамъ отвѣтятъ: "Можно-ли ставить ихъ рядомъ съ Ренаномъ! У нихъ нѣтъ и слѣда той простоты, что у Ренана". Заговорите вы о Тэнѣ,-- и васъ попросятъ не сравнивать ума, работающаго какъ-бы подъ давленіемъ пара, съ такимъ, въ произведеніяхъ котораго не замѣчается ни малѣйшей принужденности; Абу -- просто забавникъ, Флоберъ -- холерикъ; всѣ они, по сравненію съ Ренаномъ, оказываются или грубыми, или неестественными. Всѣ они похожи на людей, осѣдлавшихъ ословъ; онъ одинъ сидитъ на спинѣ высокаго размашисто-шагающаго верблюда. Вотъ какое впечатлѣніе вынесъ я изъ многихъ разговоровъ еще въ 1879 году.;
   Уже въ 1870 году слава Ренана достигла той степени, что противъ него не возвышался ни одинъ голосъ и что даже не возбудило ни малѣйшаго удивленія и неудовольствія то, что онъ въ извѣстномъ письмѣ своемъ къ Штрауссу выступалъ представителемъ французскихъ идей въ Германіи: всѣ молчаливымъ согласіемъ признали за нимъ эту принятую имъ на себя миссію. До 1870 года онъ, какъ было уже сказано, выступалъ и на своей родинѣ ходатаемъ за нѣмецкія идеи. Не было-бы ничего удивительнаго въ томъ, еслибы послѣ того онъ пересталъ это дѣлать; но мало того -- онъ заговорилъ въ совершенно-противоположномъ тонѣ. Въ патріотическомъ раскаяніи, какъ-бы желая заставить забыть прежнія свои симпатіи къ Германіи, онъ сталъ въ каждой своей статьѣ высказывать свои анти-германскія наклонности. Въ письмахъ своихъ къ Штрауссу, онъ далъ послѣднему урокъ, правда, отчасти заслуженный, но въ своемъ сочиненіи "Антихристъ" (т. е. Неронъ) онъ не совсѣмъ кстати вставилъ въ разсказъ о разрушеніи Іерусалима Титомъ свои воспоминанія объ осадѣ нѣмцами Парижа. Въ своей вступительной рѣчи во французской академіи онъ счелъ нужнымъ сдѣлать вылазку противъ Германской имперіи "съ ея безмозглымъ дворянствомъ и съ ея великими, не прибѣгающими къ громкимъ словамъ, полководцами", но сдѣлалъ это такъ неловко, что эта выходка получила характеръ насмѣшки надъ французами Онъ здѣсь выставляетъ какъ-бы образцомъ генерала Дюкро, произнесшаго громкую фразу, что онъ "вернется въ Парижъ или по бѣдителемъ, или трупомъ, и вернувшагося ни тѣмъ, ни другимъ, между тѣмъ, какъ Мольтке предпочитаетъ молчать, но за то безъ шума и трескотни выигрываетъ сраженіе за сраженіемъ, и тщетно, впослѣдствіи, Ренанъ пытался объяснить эту неловкость въ своемъ "письмѣ къ нѣмецкому другу",-- письмѣ, впрочемъ, очень остроумномъ, такъ и брызжущемъ умомъ, какъ и все, что когда-либо написано было Ренаномъ.
   Драма Ренана "Калибанъ" обратила на себя всеобщее вниманіе. Въ этомъ философски-поэтическомъ продолженіи "Бури" Шекспира обнаруживается новая сторона дарованія Ренана. Эта драма не что иное, какъ выраженное въ поэтической формѣ сожалѣніе великаго ученаго объ успѣхахъ демократіи, обнаружившихся послѣ паденія имперіи. Это самая тонкая иронія. Нельзя не замѣтить пренебреженія, настолько полнаго и зрѣлаго, что оно въ состояніи быть терпимымъ, въ выраженіи Калибана, что онъ, умывшись и причесавшись, въ состояніи сдѣлаться такимъ-же настоящимъ консерваторомъ, какъ кто-либо другой, заключить союзъ съ церковью и покровительствовать наукамъ и художествамъ. Вообще получается такое впечатлѣніе, что человѣкъ, который, по собственному своему сознанію, могъ-бы удовольствоваться тѣмъ, чтобъ оставить при себѣ свое презрѣніе къ міру, ничего не имѣетъ, однакоже, противъ того, чтобы намеками, косвенно, дать понять своимъ соотечественникамъ, какъ безгранично его презрѣніе къ нимъ.
   Комедія "Колодезь молодости" является какъ-бы продолженіемъ "Калибана". Но сколько ее ни читай, сколько ни наслаждайся тѣми олимпійскими мыслями, которыя такъ хорошо умѣетъ выражать Ренанъ, все-же, въ концѣ концовъ, нельзя не прійти къ тому убѣжденію, что цѣль этой комедіи заключается главнымъ образомъ въ томъ, чтобы примирить демократію съ собою и себя съ демократіей; но вдругъ авторъ почему-то находитъ нужнымъ вывести на сцену въ четвертомъ актѣ нѣмецкаго посланника, и при этомъ не нашелъ ничего болѣе умнаго и новаго, какъ нарисовать вамъ старую, избитую каррикатуру на нѣмцевъ, которая давно уже успѣла всѣмъ набить оскомину. Всякому, хоть сколько-нибудь знакомому съ французской литературой, хорошо извѣстно, что непосредственно послѣ эпохи, въ которой французы изображали нѣмцевъ дѣтски незлобными, правдивыми, нѣсколько наивными, голубооко-невинными и сердечными, наступила эпоха, въ которой самые лучшіе писатели, какъ напр. Дюма, Шербюлье и многіе другіе, находили особое удовольствіе изображать нѣмцевъ фальшивыми, безсердечными, грубыми, холодно и разсчетливо жестокими. Послѣ того какъ во Франціи, въ теченіе цѣлыхъ пятидесяти лѣтъ, съ легкой руки г-жи Сталь, въ Германіи видѣли не что иное, какъ добродушную страну идиллій, въ которой бѣлокурыя и одѣтыя въ бѣлое пасторскія дочки читаютъ Клопштока и Шиллера, въ обществѣ блѣдныхъ и неловкихъ кандидатовъ теологіи,-- во Франціи вдругъ стали видѣть въ нѣмецкихъ молодыхъ дѣвушкахъ не что иное, какъ искательницъ выгодныхъ партій, а въ молодыхъ людяхъ -- шпіоновъ изъ любви къ искусству и разбойниковъ по убѣжденію. Что касается суевѣрія относительно шпіонства, которое должно было служить объясненіемъ и извиненіемъ пораженій, то, повидимому, въ этомъ отношеніи не только простой народъ, но даже и болѣе образованные люди во Франціи до сихъ поръ еще далеко не отдѣлались отъ него. Французы и до сихъ поръ вполнѣ серьезно воображаютъ, что Бисмарку чрезвычайно хочется узнать, что говорили между собою какіе-нибудь г. Дюранъ и г-жа Дюваль, встрѣтившись вечеромъ въ одномъ обществѣ; они вѣрятъ въ то, что офицеры прусскаго генеральнаго штаба, въ видахъ шпіонства, поступаютъ лакеями въ дома французскихъ министровъ и генераловъ; они убѣждены въ томъ,-- какъ мнѣ самому приходилось слышать въ 1879 году въ Парижѣ отъ извѣстныхъ ученыхъ,-- что высокодаровитый нѣмецкій писатель Карлъ Гиллебрандъ, самый лучшій знатокъ Франціи и всего французскаго, состоялъ соглядатаемъ въ парижскихъ салонахъ. Такія драматическія произведеніе, какъ "Дора" Сарду, или какъ "Жена Кіода" Дюма, и романы въ родѣ "La grande Iza", въ которомъ въ ящикѣ стола одной легкомысленной женщины находятся письма съ почтовымъ штемпелемъ "Варцинъ", наконецъ процессъ противъ г-жи Каулла и другіе однородные процессы доказываютъ, что болѣзненное возбужденіе Франціи, вызванное униженіями 1870 года, далеко еще не прошло.
   Въ драмѣ Ренана выдвинута на первый планъ германская грубость. Дѣйствіе происходитъ въ Авиньонѣ, около 1310 года, во время пребыванія въ этомъ городѣ папъ, и вся пьеса вертится около жизненнаго элексира, изобрѣтеннаго нѣкіимъ Иросперо, изгнаннымъ миланскимъ герцогомі., замѣчательнымъ философомъ и алхимикомъ. Какъ только стало извѣстно объ этомъ изобрѣтеніи, императоръ германскій посылаетъ въ Авиньонъ довѣренное лицо, для того чтобъ убѣдить Просперо навѣстить его, императора, съ тѣмъ, чтобы затѣмъ, съ помощью коварства или насилія, овладѣть чудодѣйственнымъ напиткомъ. Посолъ этотъ, при первомъ появленіи своемъ на сцену, между прочимъ, говоритъ слѣдующее:
   "Не бойся съ нашей стороны ничего смѣшного, ни малѣйшаго слѣда сантиментальности (Смѣется). Я то-же когда-то былъ идеалистомъ и мечтателемъ, но теперь я понялъ, какъ смѣшно великодушіе. Будь спокоенъ: я человѣкъ положительный, серьезный; а мои товарищи, дипломаты, всѣ безъ исключенія, глупцы. Каждый изъ нихъ -- самый глупый человѣкъ въ Европѣ (Смѣется). Я остроуменъ, не правда-ли?.. Мой повелитель, императоръ Германіи, никогда не поступаетъ иначе, какъ на основаніи принциповъ самой строгой справедливости. Но существуютъ требованія политической необходимости. Ему безусловно необходимо овладѣть замкомъ Книпгаузеномъ. Ты понимаешь, что мы не остановимся передъ такими мелочами, которыя въ состояніи были-бы удержать людей сантиментальныхъ".
   Французы, которые теперь такъ сильно нападаютъ на германское лицемѣріе, должны остерегаться того, чтобы въ скоромъ времени копье не было обращено противъ нихъ и чтобы ихъ самихъ не обозвали лицемѣрами изъ-за этого безпрерывнаго обращенія къ чувству въ такой сферѣ, въ которой они сами никогда не руководствовались никакими иными соображеніями, кромѣ соображеній чисто-политическаго свойства. Народу, слѣдовавшему за Людовикомъ XIV и Наполеономъ I, народу, опустошившему Палатинатъ и завоевавшему три четверти Европы, слѣдовало-бы стыдиться выступать представителемъ политики чувствъ. Историкъ тщетно сталъ-бы искать тѣхъ сантиментальныхъ соображеній, которыя удержали-бы Наполеона отъ какого-нибудь предпріятія, отвѣчающаго его интересамъ, дѣйствительнымъ или мнимымъ.
   Въ видѣ противопожности нѣмецкому посланнику выводится Леолинъ, идеализированный портретъ самого Ренана, странствующій рыцарь и трубадуръ изъ Бретани, родины Ренана. Тотъ, кто выпьетъ чудодѣйственной воды, увидитъ во снѣ предметъ своихъ стремленій и достигнетъ цѣли своихъ вожделѣній; поэтому Леолинъ, выпивъ нѣсколько капель ея, видитъ передъ собою и восторженно обнимаетъ свѣтлый образъ своей покойной сестры. (Какъ извѣстно, Ренанъ, во время своего пребыванія въ Палестинѣ, лишился своей единственной, горячо-любимой сестры, памяти которой онъ посвятилъ свою "жизнь Іисуса").-- Очередь испить чудодѣйственной воды доходитъ до нѣмца. Съ чисто-животной алчностью онъ припадаетъ къ кубку и выпиваетъ его до дна; тотчасъ-же онъ валится съ ногъ, начинаетъ храпѣть, а затѣмъ и бредитъ. Вотъ что онъ говоритъ во снѣ:
   "Побѣда! Побѣда! Бейте, жгите, стрѣляйте! Мы побѣдители, вамъ дозволено все, для того чтобы заставить ихъ подписать все, что мы захотимъ. Великодушіе, сантиментальность,-- все это вздоръ! Какая досада, что солдаты такъ деликатничаютъ! Они умѣютъ убивать, но не казнить. Слѣдовало-бы сжигать всѣ селенія, вздергивать на висѣлицу всѣхъ мужчинъ. Тогда они живо перестали-бы обороняться! (Смѣется). Плѣнные! Не смѣшно-ли забирать въ плѣнъ людей, которые защищаются! Ихъ просто слѣдуетъ разстрѣлять! Впрочемъ, пожалуй, можно-бы быть вѣжливыми съ ними... до самой верхней ступеньки эшафота (смѣется отъ удовольствія), а затѣмъ повѣсить ихъ... Нужно вести войну съ возможно большею жестокостью. Сантиментальность, -- что это за глупая вещь! Слѣдуетъ разстрѣливать, вѣшать, жечь! Ахъ, что это за пріятный запахъ! Точно поджаренный лукъ! А-а, это жгутъ крестьянъ въ ихъ хижинахъ. Изъ 160 человѣкъ 120 изрубили саблями. Бабы! Зачѣмъ же вы пощадили остальныхъ? Неужели вы не знаете того, что сантиментальность смѣшна?.. А почему-же не начинаютъ бомбардировки? Такъ не трудно будетъ и упустить психологическій моментъ..."
   И въ такомъ родѣ цѣлый радъ страницъ. Тутъ уже не видно никакихъ оттѣнковъ. Это настоящій ударъ дубиной по бочкѣ. И какой избытокъ полемической страстности! Я не стану уже останавливаться на томъ промахѣ, что всѣ эти рѣчи во вкусѣ Бисмарка отнесены къ 1310 году, причемъ дѣйствующее лицо той эпохи употребляетъ даже такое выраженіе, какъ напримѣръ "психологическій моментъ". Но какой здѣсь слышится болѣзненножелчный тонъ! Неужели-же Ренанъ дѣйствительно полагаетъ, что Франція была побѣждена, благодаря выраженнымъ въ этой цитатѣ взглядамъ ея враговъ? Неужели онъ не подозрѣваетъ того, что здѣсь рѣшающее вліяніе имѣли геніальность и глубокія познанія предводителей, дисциплина, сознаніе долга и геройство арміи?
   Бѣда въ томъ, что Репанъ теперь уже не знаетъ Германіи, еще менѣе, чѣмъ Шербюлье. Они оба почерпаютъ свои свѣдѣнія изъ книгъ и газетъ, читаемыхъ ими съ предвзятыми цѣлями, и затѣмъ или рисуютъ каррикатуры, какъ Ренанъ, или дѣлаютъ колкія сопоставленія, какъ Шербюлье. А такъ какъ они не находятся въпрямыхъ, личныхъ сношеніяхъ съ Германіей, не видятъ ея своими глазами, не слышатъ ея своими ушами, то они мало-по-малу теряютъ способность понимать ее и судятъ о ней такъ-же, какъ напр. необразованный нѣмецъ судитъ о Франціи, распространяясь о французской безнравственности, и т. д. Но Ренану, который еще въ 1870 году предвидѣлъ взаимное оклеветаніе народовъ, какъ неизбѣжное и печальное послѣдствіе войны, слѣдовало-бы, болѣе чѣмъ кому-бы то-ни-было, остерегаться вво дить въ заблужденіе своихъ соотечественниковъ, въ особенности послѣ того, какъ та ужасная война наглядно доказала, какъ дорого народамъ приходится платиться за подобнаго рода заблужденія.
   

V.

   Ренанъ слѣдилъ за развитіемъ республиканской Франціи съ самыми разнообразными ощущеніями. Хотя республиканцы и возвратили ему почти тотчасъ же его каѳедру, однако они держали себя очень холодно и недовѣрчиво относительно Ренана и другихъ друзей принца Наполеона. Будучи аристократъ по своимъ убѣжденіямъ, онъ не удержался въ своемъ "Калибанѣ" отъ вылазки противъ демократіи; но вскорѣ послѣ того, въ письмѣ къ своему другу въ Германіи, долженствовавшему служить объясненіемъ его вступительной рѣчи въ академію, онъ писалъ, между прочимъ: "Ну, если тѣмъ временемъ, пока ваши государственные люди занимаются неблагодарнымъ дѣломъ (ожиданіемъ возмездія), французскій крестьянинъ, со своимъ простымъ здравымъ смысломъ, съ своею политическою непосредственностью, вполнѣ довольный своимъ трудомъ и своими сбереженіями, основалъ-бы прочную и благоустроенную республику?-- это было-бы забавно, не правда-ли?" Ренанъ настолько скептикъ, чтобы всегда имѣть въ запасѣ ка кое-нибудь сомнѣніе и чтобы часто противорѣчить самому себѣ, настолько патріотъ и философъ, чтобы въ концѣ концовъ примириться со всякой формой правленія, удовлетворяющей его соотечественниковъ и отвѣчающей степени ихъ умственнаго развитія.
   Во Франціи смотрѣли, и не безъ основанія, на Ренана, какъ на человѣка съ германскимъ складомъ ума, потому что онъ имѣетъ отдаленное родство съ Гардеромъ; но прежде всего онъ французъ и парижанинъ. Поэтому онъ ненавидитъ нѣмецкое педантство и нѣмецкую грубость, англо-саксонскую неуклюжесть и грубость манеръ, американскую, чуждую всякой поэзіи, религіозность. Онъ любитъ все величественное и изящное. Кромѣ того, Ренанъ, какъ уже было упомянуто, бретанецъ и обладаетъ всѣми качествами своего племени. У всѣхъ бретанцевъ, подвизавшихся въ новѣйшей французской литературѣ, замѣчается одна общая черта. Подобно Шатобріану и Ламеннэ, Ренанъ ненавидитъ все обыденное, добродушно-банальное и, самъ будучи жертвой сомнѣнія, чувствуетъ живѣйшую потребность въ вѣрѣ и въ идеалѣ. Поэтому онъ, неутомимый гонитель чудесъ, въ одномъ изъ своихъ сочиненій съ сожалѣніемъ вспоминаетъ о тѣхъ временахъ, когда даже французскіе короли совершали чудеса и излѣчивали крупъ простымъ возложеніемъ рукъ. Поэтому онъ такъ восторженно относится къ Франциску Ассизскому и такъ пренебрежительно къ трезвому американцу Чаннингу. Онъ питаетъ глубокую привязанность къ своей родинѣ, Бретани. Въ порывѣ восторженныхъ надеждъ, онъ обратился къ своему племени съ слѣдующими словами: "О ты, простое племя земледѣльцевъ и моряковъ, которому я обязанъ тѣмъ, что въ потухшей странѣ я сохранилъ свою душевную силу!" Это проявленіе чувства, конечно, ни въ какомъ случаѣ нельзя принимать буквально. Никто, безъ сомнѣнія, не ощущаетъ сильнѣе Ренана, до какой степени та Франція, о которой онъ писалъ Штраусу, что "она необходима Европѣ, какъ вѣчный протестъ противъ педантства и догматизма", еще далека отъ угасанія. Но все же слова эти очень характеристичны для упрямаго и безпокойнаго, мечтательнаго и скептическаго бретанца. Если онъ по одному пункту отказывается отъ своей вѣры, -- въ данномъ случаѣ, вѣры во Францію,-- то по другому онъ съ тѣмъ большей горячностью привязывается къ своему идеалу. И въ религіозномъ отношеніи у него есть своя Бретань, въ которую онъ глубоко вѣритъ.
   

Густавъ Флоберъ.
(1881).

   Густавъ Флоберъ родился въ Руанѣ, въ 1821 году. Когда въ 1880 году онъ скоропостижно умеръ тамъ же, онъ оставилъ европейскую поэтическую литературу далеко не въ томъ состояніи, въ какомъ онъ засталъ ее. Въ этомъ отношеніи, ни одинъ художникъ не можетъ пожелать лучшей участи: трудъ его жизни составляетъ важный шагъ впередъ въ исторіи романа.
   Онъ былъ прозаикъ первостепенный, въ теченіе нѣсколькихъ лѣтъ, безъ сомнѣнія, самый выдающійся во Франціи. Его сила заключалась главнымъ образомъ въ художественной и литературной добросовѣстности, доходившей до геніальности. Онъ сдѣлался великимъ художникомъ потому, что не боялся никакого труда, приготовляясь къ писанію не во время самаго процесса писанія, а, напротивъ, собиралъ наблюденія и разъясненія съ тщательностью ученаго и стремился къ тому, чтобъ обработать свой матеріалъ пластически и гармонически, при величайшей заботливости о формѣ. Онъ сдѣлался виртуозомъ новѣйшаго романа потому, что заставилъ себя изображать лишь истинныя душевныя движенія, избѣгая всякихъ эффектовъ поэтическаго изложенія, всякихъ патетическихъ и драматическихъ моментовъ, которые могли бы казаться красивыми и интересными, но не иначе, какъ въ ущербъ истинѣ. Имя его -- синонимъ художественной добросовѣстности и литературной строгости.
   Онъ не былъ ученый, какъ бы случайно сдѣлавшійся въ теченіе своей жизни поэтомъ; его поэтическая работа основана на тщательномъ, медленномъ, всестороннемъ изученіи предмета. Въ его сочиненіяхъ мы не встрѣчаемъ ничего юношескаго и незрѣлаго, ничего улыбающагося и непосредственнаго: всѣ они являются результатами медленнаго, поздняго созрѣванія. Онъ выступилъ на литературное поприще уже 35-ти лѣтъ отъ роду, и оставилъ послѣ себя, несмотря на то, что посвятилъ литературѣ все свое время и что онъ умеръ 59-ти лѣтъ отъ роду, лишь семь произведеній {Вотъ ихъ заглавія: "Госпожа Бовари", "Саламбо", "Сантиментальное воспитаніе", "Искушеніе св. Антонія", "Кандидатъ", "Три сказки", "Бюваръ и Пекюшв".}. Это была натура оригинальная, далеко не заурядная. Оригинальность его заключалась главнымъ образомъ въ томъ, что въ его умѣ шли параллельно два главныя литературныя теченія, затѣмъ сливавшіяся и образовавшія новое. Въ молодости своей онъ подвергся одновременно, или почти одновременно, двумъ импульсамъ, имѣвшимъ рѣшающее вліяніе на направленіе его ума. Первое изъ этихъ теченій, вліянію котораго онъ подвергся, было романически-описательное направленіе литературы, ведущее свое начало отъ Шатобріана, живой, лирическій, богатый красками слогъ, который впервые очаровалъ французовъ въ "Атталѣ" и въ "Мученикахъ", и который впослѣдствіи пріобрѣлъ еще болѣе твердый и могучій ритмъ и болѣе поразительную художественную силу у Виктора Гюго, въ его "Orientales" и "Соборъ Парижской Богоматери". Флоберъ, подобно всѣмъ поэтамъ и даже подобно всѣмъ людямъ, въ молодости настроенъ былъ лирически. Его никогда впрочемъ не напечатанные лирическіе опыты въ историческомъ развитіи французской поэзіи являются меланхолическимъ, переливающимъ цвѣтами преклоненіемъ передъ святыней красоты. Второе теченіе, сказавшееся въ его умѣ, было направленіе Бальзаковскихъ романовъ, стремленіе искать характеристичности въ некрасивомъ и грубомъ, страстное влеченіе къ истинному и точность наблюденія.
   Эти два теченія, сливаясь въ немъ и, по прошествіи нѣкотораго времени, совершенно перемѣшиваясь, получили новую окраску и новое названіе. Будучи еще юношей, онъ написалъ, но не издалъ, множество патетически-лирическихъ произведеній, во вкусѣ Гюго, Т. Готье и Байрона; но вѣрно понимая, что его оригинальность не можетъ вполнѣ сказаться въ этомъ направленіи и что въ этой области вообще уже трудно становится быть оригинальнымъ, онъ воздержался отъ печатанія этихъ своихъ прозведеній и помирился съ мыслью о томъ, что его будутъ считать бездарнымъ, или. по меньшей мѣрѣ, лѣнивымъ. Около того же времени онъ дѣлалъ попытки въ иномъ направленіи, напр. онъ написалъ комическую трагедію о коровьей оспѣ; но и эти свои опыты онъ не выпустилъ въ свѣтъ. Лишь послѣ того, какъ Шатобріанъ и Бальзакъ вызвали въ немъ новую поэтическую форму, онъ созналъ свою оригинальность и рѣшился выступить публично.
   

I.

   Даже тѣмъ, которые вовсе не читали Флобера или читали его очень мало, извѣстно, что въ 1856 году романъ его "Госпожа Бовари" вызвалъ сильную сенсацію сначала въ Парижѣ, а вслѣдъ затѣмъ и въ Европѣ. Возбужденіе нелѣпаго процесса -- прокуратура обвинила автора въ безнравственныхъ тенденціяхъ -- и блистательное оправданіе его присяжными лишь въ незначительной мѣрѣ усилили то вниманіе, которое возбудилъ уже самъ по себѣ этотъ оригинальный талантъ. Книга эта, какъ и всякое новое слово въ литературѣ, показалась съ перваго взгляда странной и даже неприличной. Мнѣнія относительно нея, однакоже, раздѣлились. Ее сравнивали съ произведеніями болѣе давнихъ эпохъ и спрашивали себя: "Развѣ это поэзія? Это скорѣе напоминаетъ анатомію, хирургію". Позднѣе въ парижскихъ литературныхъ кружкахъ, въ которыхъ оставались вѣрными прежнимъ понятіямъ о поэзіи, говорили: "Спасибо г-ну Флоберу за его скелеты". Автора называли ультра-реалистомъ и въ его романѣ усматривали лишь безжалостную, неумолимую физіологію повседневнаго во всей его печальной не красивости. Съ перваго взгляда упускалось изъ виду то, что у этого физіолога отъ времени до времени вырывалось совершенно безличное, но образное, богатое красками, выраженіе, которое касалось, повидимому, совершенно иной области, чѣмъ область романа. Образованная въ литературномъ отношеніи публика находила, что это изображеніе ничтожныхъ провинціальныхъ условій и треволненій, жалкихъ ошибокъ и не менѣе жалкой смерти сдѣлано было такимъ слогомъ, который былъ гладокъ, какъ зеркало, и ласкалъ ухо. точно музыка. Подъ этой книгой былъ похороненъ лирикъ и повременамъ изъ могилы точно вырывалось огненное слово.
   Какъ разъ около того времени, поколѣніе, родившееся между 1820-мъ и 1830-мъ годами, получило господство въ области литературы и наложило отпечатокъ своей физіономіи на изображеніи дѣйствительности, сдѣланномъ съ безпощаднымъ анализомъ. Новое поколѣніе отвратилось отъ философскаго идеализма и отъ романтизма и стало съ какимъ-то восторгомъ размахивать скальпелемъ. Въ томъ же году, въ которомъ появилась "Госпожа Бовари", Тэнъ подвергъ, такъ сказать, анатомическому вскрытію (въ сочиненіи своемъ "Французскіе философы XIX вѣка") господствовавшее въ то время спиритуалистическое ученіе, уничтожилъ Кузена, какъ мыслителя, и объявилъ съ холоднымъ равнодушіемъ, не вступая въ открытый бой съ романтиками, что Гюго и Ламартинъ -- классики, которыхъ молодежь читаетъ скорѣе изъ любопытства, чѣмъ изъ симпатіи, и которые столь же далеки отъ нея, какъ Шекспиръ и Расинъ. Они -- "достойные удивленія и почтенія обломки вѣка, когда-то великаго, но нынѣ уже не существующаго". Пріятель его Сарсэ писалъ немного позднѣе въ "Фигаро" извѣстную свою, во спѣтую Бапвилемъ, ученикомъ великаго романтика, но въ то же время вызвавшую и немалыя насмѣшки, статью, резюмировавшуюся въ слѣдующихъ словахъ: "Впередъ, друзья мои! Долой романтизмъ! Да здравствуютъ Вольтеръ и нормальная школа!" {Ср. де-Банвиль: "Odes funambulesques", "Villanelle des pauvres polisseurs" и два тріолета.} Въ области драматической поэзіи оппозиція противъ романтизма, казалось, потерпѣла неудачу въ лицѣ небольшой "Школы здраваго смысла"; Понсаръ и его единомышленники далеко не оправдали тѣхъ надеждъ, которыя возлагались на нихъ. Но именно около того же времени къ нимъ примкнули новые драматурги реалисты. Ожье, посвятившій первыя свои произведенія Понсару и слѣдовавшій въ началѣ сантиментально-буржуазному направленію послѣдняго, въ 1855-мъ году вступилъ на новый путь неприкрашеннаго изображенія недавняго прошлаго. Болѣе смѣлый и рѣшительный Дюма незадолго передъ тѣмъ указалъ ему путь, и съ него-то и начинается, при всемъ его уваженіи къ поколѣнію, къ которому принадлежалъ его отецъ, прямое и мѣткое осмѣиваніе романтическихъ идеаловъ: достаточно указать на его героевъ -- Напжака въ "Полусвѣтѣ" и Монтэгра въ "Другѣ женщинъ". Слова, которыми Монтэгръ, сбитый съ позиціи превосходствомъ ума де-Ріонса, отвѣчаетъ послѣднему: "Вы, милостивый государь, физіологъ",-- дѣйствительно являются единственнымъ отвѣтомъ, который болѣе старое поколѣніе критиковъ въ состояніи было противопоставить болѣе молодому.
   Ожье родился въ 1820-мъ году, Дюма -- въ 1824-мъ, Сарсэ и Тэнъ -- въ 1828-мъ. Авторъ "Госпожи Бовари", родившійся въ 1821-мъ году, имѣлъ много общаго съ ближайшими своими современниками, но въ то же время отличался отъ нихъ своею тайною непоколебимою вѣрностью идеаламъ предшествующаго поколѣнія. Это, однако, не мѣшало ему принять такое безпощадное участіе въ каррикатурахъ на эти идеалы, что его прямо причислили къ группѣ этихъ анти-романтиковъ. Но все же онъ своею жестокостью и холодностью напоминаетъ скорѣе стоявшаго особнякомъ въ предшествовавшемъ поколѣніи Меримэ, и многіе въ немъ даже видѣли только болѣе широкаго, расплывчатаго Меримэ. Прежде всего, поражалъ въ его личности хладнокровный поэтъ; а эти два опредѣленія: хладнокровный и поэтъ, которыя, повидимому, исключали другъ друга, до сихъ поръ, встрѣчались вмѣстѣ только у Меримэ. Однако, болѣе внимательное изученіе доказало бы, что хладнокровіе Меримэ было совершенно иного рода, чѣмъ хладнокровіе Флобера. Меримэ трактовалъ романтическіе сюжеты неромантическимъ сухимъ и отрывистымъ слогомъ. Слогъ и тонъ его гармонировали другъ съ другомъ, такъ какъ послѣдній былъ ироническій, а первый -- холоденъ и лишенъ образности. Но съ этимъ слогомъ и тономъ составляли рѣзкое противорѣчіе дикость, варварская страстность самого сюжета.
   У Флобера, напротивъ, содержаніе и тонъ вполнѣ гармонировали другъ съ другомъ; онъ съ замѣчательной ироніей умѣлъ изображать все пустое и глупое. Но за то слогъ его составлялъ противорѣчіе съ этимъ тономъ и съ этимъ содержаніемъ: онъ не былъ разсудоченъ и сухъ, какъ у Меримэ, а, напротивъ, ярокъ и гармониченъ; авторъ простиралъ вышитое золотомъ покрывало его на все то пошлое и печальное, что ему приходилось разсказывать. Если читать эту книгу вслухъ, то невольно удивляешься музыкальности этой прозы. Въ слогѣ Флобера сказывались тысячи мелодическихъ тайнъ; онъ какъ бы иронизировалъ надъ людскою слабостью, надъ безплодными влеченіями и стремленіями, надъ самообманомъ и самодовольствомъ, подъ аккомпаниментъ звуковъ органа. Въ то самое время какъ въ текстѣ хирургъ совершенно безстрастно рѣзалъ и кололъ, въ аккомпаниментѣ слышались рыданія лирика, поклонника прекраснаго. Стоило лишь раскрыть страницу, на которой сельскій аптекарь несетъ полу-научный вздоръ, въ которой описывается поѣздка въ дилижансѣ или изображается какая-нибудь старая шапка,-- и вы видѣли передъ собою, въ стилистическомъ отношеніи, яркую и прочную мозаичную картину, поразительную свѣжесть выраженій и солидную стилистическую конструкцію. Всѣ отдѣльныя части каждой фразы такъ тѣсно были сплочены между собою, что Флоберъ самъ признавалъ, что нельзя было бы вынуть изъ любой страницы два слова безъ того, чтобы не пострадала въ ритмическомъ отношеніи вся страница. Поразительная тонкость картинъ, звучность сочетаній словъ, плавность ритмической прозы придавали способу изложенія поразительную, то живописную, то комическую силу.
   Въ натурѣ Флобера замѣчалась какая-то странная раздвоенность. Онъ состоялъ какъ бы изъ двухъ, взаимно дополнявшихъ другъ друга, элементовъ: изъ пламенной ненависти ко всяческой глупости и изъ безграничной любви къ искусству. Ненависть эта, какъ часто бываетъ, вела къ тому, что нашъ авторъ чувствовалъ непреодолимое влеченіе къ предмету своей ненависти. Глупость во всѣхъ ея формахъ,-- въ видѣ безразсудства, нелѣпости, суевѣрія, самомнѣнія, мѣщанскаго тщеславія,-- оказывала на него какое то магнетическое притяженіе, возбуждала и вдохновляла его. Онъ тщательно вырисовывалъ каждую черту ея, находилъ, что она интересна сама по себѣ, даже тамъ, гдѣ другіе не находили ее забавной и интересной. Онъ собиралъ цѣлыя формальныя коллекціи глупостей, сохранялъ всякія печатныя произведенія и иллюстраціи, обладалъ богатымъ собраніемъ плохихъ стиховъ, написанныхъ исключительно докторами; всякое проявленіе человѣческой глупости, какъ таковое, имѣло для него цѣну. И во всѣхъ своихъ произведеніяхъ онъ, въ сущности, не дѣлалъ ничего иного, какъ ставилъ мастерскою рукою памятники человѣческой ограниченности и ослѣпленія, даже человѣческому несчастію, поскольку оно является результатомъ глупости. Мнѣ кажется даже, будто всемірная исторія представлялась ему исключительно исторіей человѣческой глупости. Онъ очень плохо вѣрилъ въ прогрессъ рода людского. Толпа, читающая публика, была для него не что иное, какъ "глупое нѣчто". Если бы кто пожелалъ точнѣе опредѣлить эту сторону его существа и запечатлѣть его однимъ изъ столь распространенныхъ и столь ненавистныхъ ему словечекъ, оканчивающихся на "истъ", то его нельзя было бы назвать ни пессимистомъ, ни даже нигилистомъ, а развѣ только "имбециллистомъ".
   Этому неуклонному преслѣдованію глупости, ожесточенный ха рактеръ котораго скрывался подъ безличной формой, соотвѣтствовала, какъ сказано было выше, страстная любовь къ литературѣ, ровнозначущей въ его глазахъ красотѣ и гармоніи, составлявшей для него самое высокое проявленіе искусства; отъ нея онъ требовалъ такого совершенства, что сначала молчалъ цѣлыхъ 34 года, потомъ сдѣлался великимъ мастеромъ въ этой области, а затѣмъ слава вызвала раннее его безплодіе. Когда ему приходилось изображать что-либо повседневное, онъ самъ больше всѣхъ страдалъ отъ этого, старался поэтому искусствомъ изложенія какъ бы поднять самый сюжетъ; а такъ какъ онъ считалъ пластичноеіь главнымъ достоинствомъ писателя, то прежде всего стремился къ наглядности. Онъ самъ это высказалъ, да это и чувствуется при изученіи его слога.
   Уже въ первомъ его произведеніи выступили наружу всѣ преимущества его слога. Достаточно, напр., прочесть въ "Госпожѣ Бовари" то мѣсто, гдѣ Эмма, еще не будучи за-мужемъ послѣ докторскаго визита Бовари у ея отца, выходитъ вмѣстѣ съ нимъ изъ квартиры: "Она всегда провожала его до самаго подъѣзда. Если лошадь его еще не была подана, она оставалась ждать. Они ужо простились и не разговаривали между собою; вѣтерокъ обвѣвалъ ее, игралъ мягкими локонами на ея затылкѣ или завязками ея передника, развѣвавшимися вокругъ ея таліи точно небольшіе флаги. Однажды, когда таяло, когда вода стекала съ древесныхъ стволовъ на плиты двора, а снѣгъ таялъ на крышахъ зданій, она стояла на крыльцѣ; затѣмъ она вернулась въ комнаты, отыскала свой зонтикъ и раскрыла его. Зонтикъ этотъ, изъ зелено-голубаго шелка, сквозь который свѣтило солнце, бросалъ свѣтлые блики на бѣлую кожу ея лица. Она улыбалась изъ-подъ него, обвѣваемая легкимъ вѣтеркомъ, и слышно было, какъ капли талаго снѣга, одна за другою, падали на матерію раскрытаго зонтика".-- Здѣсь такое обыденное обстоятельство, какъ это прощаніе на крыльцѣ, становится интереснымъ, благодаря тщательности описанія, и это правильно повторявшееся прощаніе пріобрѣтаетъ жизненность, благодаря выдвиганію впередъ одного дня, въ который, однако, не произошло ничего особеннаго. Подробности, которыми обставлена эта повседневная сцена, превращаютъ ее въ замѣчательную картину, передающую одновременно и видимое, и слышимое, и неподвижность, и движеніе.-- Или, напр., то мѣсто, гдѣ Эмма влюбляется въ первый разъ послѣ своего замужества:-- "Эмма похудѣла, щеки ея поблѣднѣли, лицо ея вытянулось. Съ своими черными, гладко расчесанными волосами, съ своими большими глазами, прямымъ носомъ, съ своей птичьей походкой, всегда молчаливая, она, казалось, проходила жизнь, не прикасаясь къ ней, и на челѣ ея какъ будто лежала неясная печать какого-то высокаго предназначенія. Она была такъ печальна и такъ покойна въ одно и то же время такъ кротка и такъ сдержанна, что вблизи ея васъ охватывало какое-то ледяное очарованіе, подобное тому, какое вы ощущаете въ церкви, когда благоуханіе цвѣтовъ смѣшивается съ холодомъ мрамора".-- Сравненіе новое, краткое, по выразительное. Здѣсь въ разсказчикѣ сказывается поэтъ, но онъ сказывается еще замѣтнѣе въ слѣдующей тирадѣ: "Городскія дамы дивились ея хозяйственности, больше -- ея вѣжливости бѣдные -- ея благотворительности. А между тѣмъ, она преисполнена была вожделѣній, злобы и ненависти. Подъ этимъ платьемъ съ прямыми складками скрывалось разбитое сердце, а эти цѣломудренныя уста не передавали его мученій. Она была влюб лена въ Леона... Она слѣдила за каждымъ его шагомъ, всматривалась въ его лицо, придумывала цѣлыя исторіи, чтобы найти предлогъ для посѣщенія его комнаты. Она считала жену аптекаря счастливою только потому, что она жила подъ одною съ нимъ кровлей, и мысли ея постоянно кружились вокругъ этого дома, точно стая голубей, обмывавшихъ подъ водосточными трубами свои розовыя лапки и свои бѣлыя крылья".-- Это не уподобленіе вообще, а уподобленіе, заимствованное изъ сельской обстановки, среди которой жила Эмма, и эта обстановка живо представляется взору читателя.
   Иногда онъ выражаетъ однимъ словомъ цѣлое описаніе, какъ напр. въ томъ мѣстѣ, гдѣ онъ выводитъ на сцену старуху-служанку, которую вызвали въ собраніе мѣстнаго земледѣльческаго общества, для того чтобы наградить ее серебряною медалью, цѣнностью въ 25 франковъ, за 54-лѣтнюю вѣрную службу на одномъ и томъ же мѣстѣ. Катерина-Елисавета Леру, маленькая старушка, сморщенная, бѣдно-одѣтая, появляется на эстрадѣ. Мы видимъ передъ собою худое, морщинистое лицо, обрамленное чепцомъ, длинныя, костлявыя руки, до того загрубѣвшія отъ пыли овиновъ, отъ мыла и поташа прачешной, что онѣ, хотя и тщательно вымыты, кажутся какъ бы грязными; вслѣдствіе долгихъ, усиленныхъ трудовъ, пальцы рукъ до того окостенѣли, что она не можетъ сжать ихъ въ кулакъ. Мы видимъ передъ собою безжизненное, какъ у монахини, лицо, неподвижный взоръ, неловкую женщину, смущенную непривычной, торжественной обстановкой, развѣвающимися флагами, барабанною дробью и видомъ этихъ господъ, во фракахъ и въ орденахъ. И затѣмъ, Флоберъ резюмируетъ всю эту картину въ слѣдующихъ словахъ: "И въ такомъ-то видѣ, передъ этими буржуа, предстало полувѣковое рабство".-- На сколько мелочно-точно описаніе, на столько широко это заключеніе. Сейчасъ же чувствуешь, что для этого автора умѣніе писать составляло высшую цѣль.
   И не только умѣніе писать являлось для него самого непреложнымъ и единственнымъ призваніемъ; мы не удалимся слишкомъ отъ истины, сказавъ, что міросозерцаніе его сводилось къ тому, что "міръ существуетъ для того, чтобы быть описаннымъ". Онъ выразилъ этотъ свой взглядъ въ весьма категоричной формѣ. Намекая на дружбу, связывавшую его съ Луи Булье, онъ обращается въ предисловіи къ посмертнымъ его произведеніямъ съ слѣдующими словами къ молодому поколѣнію:
   "А такъ какъ люди, при всякомъ удобномъ случаѣ, требуютъ морали, то вотъ моя мораль: Если еще найдутся гдѣ-либо два молодыхъ человѣка, проводящіе праздники въ томъ, чтобы сообща читать поэтовъ, чтобы взаимно передавать другъ другу свои начинанія, планы, уподобленія, пришедшія имъ на умъ, удачныя выраженія, люди, которые, будучи вообще равнодушны къ сужденію другихъ людей, скрываютъ эту страсть съ дѣвическою стыдливостью,-- то я позволю себѣ дать имъ слѣдующій совѣтъ: Гуляйте вмѣстѣ по лѣсамъ, декламируйте другъ другу стихи, вбирайте въ ваши души сокъ деревьевъ и вѣчную красоту художественныхъ произведеній, предавайтесь возвышеннымъ мечтамъ, отдавайтесь всецѣло впечатлѣнію прекраснаго... А разъ вы достигнете того, что вы станете усматривать въ міровыхъ событіяхъ лишь иллюзію, требующую описанія, и притомъ въ такой мѣрѣ, что все, не исключая и вашего собственнаго существованія, будетъ представляться вамъ не имѣющимъ никакой иной цѣны и вы готовы будете на всяческія жертвы ради достиженія цѣли вашего призванія,-- тогда начинайте издавать книги".
   Рѣдко удавалось писателю правдивѣе охарактеризовать свои особенности: онъ посвятилъ жизнь свою на то, чтобъ описывать иллюзіи. По его мнѣнію, для настоящаго писателя все существующее -- лишь картина, лишь запечатлѣнный при помощи искусства миражъ. Но этимъ словамъ его, безъ всякой натяжки, можно придать и то значеніе, что мы будемъ ближе всего къ истинѣ, если будемъ смотрѣть на жизнь, какъ на рядъ смѣняющихъ другъ друга миражей, и это опредѣленіе окажется какъ нельзя болѣе примѣнимымъ къ нему самому. Прослѣдите мысленно за его сюжетами, начиная съ первыхъ мечтаній, при помощи которыхъ Эмма Бовари желаетъ избавиться отъ пустоты провинціальной жизни и пошлости супружества, и до смѣняющихъ одна другую галлюцинацій въ пустынѣ св. Антонія,-- все это было для него ничто иное, какъ иллюзіи, стоившія описанія. Въ подобныхъ иллюзіяхъ были двѣ стороны, отвѣчавшія природнымъ наклонностямъ Флобера. Во первыхъ, миражъ, независимо отъ сущности своей, красивъ, изобилуетъ красками и очертаніями, наполняетъ душу и заставляетъ ее жить попою жизнью; а поэтому онъ не могъ не привлекать къ себѣ Флобера, какъ поклонника красоты. Но иллюзія, кромѣ того, пуста и безсодержательна, часто нелѣпа и смѣшна, -- и, какъ таковая, она привлекала къ себѣ во Флоберѣ реалиста, человѣка, способнаго заглянуть глубже въ душевную жизнь и находившаго удовольствіе въ томъ, чтобы разлагать воздушные замки фантазіи на самые простые ихъ элементы.
   

II.

   Какимъ образомъ онъ сдѣлался тѣмъ, чѣмъ мы видимъ его уже въ первомъ его романѣ?
   Отецъ его былъ извѣстный врачъ въ Руанѣ, безусловно-честный, добродушный человѣкъ, воспитавшій сына своего на либеральныхъ началахъ. Въ его сочиненіяхъ сказывается то, что онъ получилъ первоначальное воспитаніе въ домѣ врача. Онъ самъ нѣкоторое время изучалъ медицину, позднѣе -- законовѣдѣніе; но уже на школьной скамьѣ въ немъ стало сказываться страстное влеченіе къ литературѣ, и это сблизило его съ человѣкомъ, который оставался затѣмъ другомъ его на всю жизнь -- съ поэтомъ Луи Булье. Въ его романѣ "Сантиментальное Воспитаніе", въ описаніи дружбы между Фредерикомъ и Делорье, включены, безъ сомнѣнія, автобіографическіе элементы. Флоберъ, какъ и Фредерикъ, 19 лѣтъ отъ роду, пріѣхалъ въ Парижъ для довершенія образованія своего. Около этого-же времени отецъ его купилъ виллу Круассе, близъ Руана, которая впослѣдствіи перешла къ нему по наслѣдству; онъ сталъ проводить свою жизнь поперемѣнно то въ Парижѣ, то въ Руанѣ, причемъ за довольно обширный промежутокъ времени случились только два выдающихся внѣшнихъ происшествія: предпринятая имъ, лѣтъ тридцати отъ роду, поѣздка на Востокъ, а затѣмъ, другое путешествіе въ сѣверную Африку, предшествовавшее появленію въ свѣтъ его романа "Саламбо". Въ Руанѣ онъ любилъ проводить цѣлые мѣсяцы въ полнѣйшемъ одиночествѣ, посвящая ихъ чтенію и писанію; но за то въ Парижѣ онъ не избѣ галъ развлеченій. Въ молодости своей онъ бывалъ усидчивъ въ работѣ и размашистъ въ удовольствіяхъ.
   Темпераментъ его вполнѣ соотвѣтствовалъ его наружности. Мнѣ приходилось видѣть его лишь мелькомъ. Но трудно забыть этого Геркулеса, съ большими голубыми глазами, съ красноватымъ лицомъ, съ высокимъ, обнаженнымъ лбомъ и съ большими усами, покрывавшими крупный ротъ и выдающійся подбородокъ. Онъ нѣсколько закидывалъ назадъ голову, выпячивая грудь и животъ; онъ не любилъ много ходить, но тѣмъ охотнѣе жестикулировалъ и размахивалъ руками, громовымъ голосомъ выкрикивая свои парадоксы. Подобно всѣмъ шумливымъ великанамъ, онъ отличался величайшимъ добродушіемъ. Одинъ изъ пріятелей его говаривалъ про него, что гнѣвъ его бурлилъ, но тотчасъ-же снова остывалъ, точно вскипяченное молоко.
   Онъ выросъ въ эпоху расцвѣта французскаго романтизма; школа послѣдняго наложила на него свой отпечатокъ, а слѣды его сказывались не только въ его слогѣ и въ его шумливой, напоминавшей Теофиля Готье, манерѣ выражаться, въ его привычкѣ бранить буржуазію, но даже и въ манерѣ его одѣваться. Онъ носилъ обыкновенно большія, широкополыя шляпы, сюртуки и панталоны въ крупныя клѣтки, плотно облегавшія его массивную фигуру, а лѣтомъ расхаживалъ у себя на квартирѣ въ широкихъ, полосатыхъ (бѣлое съ розовымъ) шароварахъ и въ какой-то курткѣ, придававшей ему видъ турка. Руанскіе пріятели его разсказывали, что мѣстные буржуа, отправляясь по воскресеньямъ за городъ, обѣщали дѣтямъ своимъ, если они будутъ вести себя умно, "показать имъ господина Флобера въ его саду".
   Я упомянулъ уже выше о томъ, что нѣкоторыя путешествія были главными событіями его жизни. Женщины занимали въ ней гораздо менѣе мѣста, чѣмъ въ жизни другихъ литераторовъ. Двадцати лѣтъ отъ роду онъ любилъ ихъ почтительною любовью трубадура; ему приходилось не разъ отправляться за двѣ мили отъ своей квартиры, чтобы поцѣловать въ морду нью-фаундлендскую собаку, которую ласкала иногда дама его сердца. Впослѣдствіи онъ усвоилъ себѣ болѣе грубые взгляды и пріемы на эротическіе вопросы. Онъ любилъ разсказы и анекдоты во вкусѣ Раблэ и такъ-же грубо относился въ своихъ сочиненіяхъ къ эротическимъ иллюзіямъ, какъ и ко всякимъ другимъ. Но тѣмъ не менѣе и въ этой сторонѣ характера Флобера, какъ и во многихъ другихъ, замѣчалась извѣстнаго рода раздвоенность. Онъ, старый холостякъ, страстный курильщикъ, любившій только мужское общество и чувствовавшій себя непринужденнымъ только въ обществѣ красивыхъ и не слишкомъ строгихъ дамъ, былъ глубоко убѣжденъ въ томъ, частью на основаніи личнаго опыта, частью изъ того соображенія, что все существенное не удается человѣку,-- что человѣкъ можетъ питать въ теченіе всей своей жизни только одну любовную привязанность, и притомъ такую, которой никогда не суждено быть удовлетворенной. Согласно съ этимъ взглядомъ, Флоберъ писалъ въ послѣднее время своей жизни въ одномъ письмѣ, въ шутливомъ, но въ то-же время и въ меланхолическомъ тонѣ: "Мы бѣдные литературные рабочіе! Почему намъ отказываютъ въ томъ, что такъ охотно предоставляютъ послѣднему буржуа? Въ нихъ признаютъ сердце, а въ насъ -- низачто и никогда. И вотъ я еще разъ повторяю вамъ, что я -- непонятая душа, послѣдняя гризетка, единственный оставшійся въ живыхъ представитель древняго племени трубадуровъ".
   Но, несмотря на все, эта "непонятая душа" не любила обращаться къ женщинамъ, ища себѣ сочувствія. Онъ боялся любви, какъ опасности и бремени. Только дружба была для него святыней, и изъ всѣхъ его друзей никто не былъ такъ близокъ ему, какъ вышеупомянутый первый и постоянный другъ его, Булье.
   Не могу сказать навѣрное, существовали-ли такія времена, которыя были благопріятно расположены къ умамъ независимымъ. Но, во всякомъ случаѣ, несомнѣнно то, что эти два молодыхъ человѣка, вступившихъ въ жизнь какъ разъ въ тотъ моментъ, когда буржуазія, при Людовикѣ-Филиппѣ, получила преобладаніе и поэтическое выраженіе свое частью въ честной, но безцвѣтной "Школѣ здраваго смысла", частью въ комедіяхъ Скриба, находили время, которое имъ довелось пережить, самымъ худшимъ изъ всѣхъ временъ. Романтизмъ самъ себя пережилъ и превратился въ каррикатуру; всюду считалось чѣмъ-то вполнѣ современнымъ прославлять здравый смыслъ и глумиться надъ поэзіей. Восторженность и страстность считались чѣмъ-то старомоднымъ, и поэтому самому смѣшнымъ. Все, что не было посредственно, считалось скучнымъ. Оба молодыхъ человѣка смотрѣли на свой вѣкъ, какъ на вѣкъ "медіократіи", господства посредственности; они видѣли, какъ эта посредственность, точно громадный водяной смерчъ, все втягиваетъ въ себя и уноситъ съ собою. И въ результатѣ всего этого на нихъ обоихъ легъ отпечатокъ меланхоліи, глубокой серьезности, на подкладкѣ презрѣнія къ людямъ, сознаніе умственнаго одиночества и, въ концѣ-концовъ, наклонность къ производительности чисто-субъективной, безстрастной къ окружающему.
   

III.

   При такомъ-то настроеніи, Флоберъ наконецъ рѣшился, уже въ болѣе зрѣломъ возрастѣ, выступить на литературное поприще съ своей "Госпожей Бовари". Книга эта спервоначала поражала своей ледяной холодностью; казалось, будто авторъ добылъ истину гдѣ-то со дна глубокаго, студенаго колодца, поднялъ ее на свѣтъ Божій и будто она теперь стоитъ иззябшая на своемъ пьедесталѣ и принесла съ собою весь холодъ подземелья. Странная книга, написанная безъ малѣйшаго признака нѣжности къ своему предмету. Другіе изобразили бы тихую и скромную сельскую и провинціальную жизнь меланхолически, юмористично или же съ нѣкоторымъ оттѣнкомъ идеализаціи, являющейся обыкновенно результатомъ наблюденія съ нѣкотораго разстоянія. Онъ же смотрѣлъ на нее безъ всякой симпатіи, изображалъ ее такою пустою, какою она дѣйствительно была. Его описанія природы лишены были всякой поэтичности, кратки, но вѣрны дѣйствительности. Онъ ограничивался тѣмъ, что давалъ основныя черты и основныя краски, но тѣмъ не менѣе данное описаніе природы являлось достаточно полнымъ. И столь же мало симпатіи онъ чувствовалъ къ своимъ героямъ,-- рѣдкое явленіе со стороны поэта, въ особенности въ такомъ случаѣ, какъ въ данномъ, когда героиней является молодая, красивая, чувственно-очаровательная женщина, живущая чувственными и умственными вожделѣніями, заблуждающаяся, разочаровывающаяся, вступающая на путь порока и погибающая, но въ сущности ни разу не спускающаяся ниже уровня окружающей ее среды. Онъ разсмотрѣлъ и вывелъ на свѣтъ Божій всякую мечту, всякую надежду ея, всякое увлеченіе, всякое наивное и нездоровое вожделѣніе, возникавшее въ ея мозгу, самъ ничуть не волнуясь, а напротивъ, съ оттѣнкомъ злой ироніи. Не было почти ни одной фазы ея существованія, въ которой она не являлась бы намъ или смѣшной, или антипатичной, и только въ томъ мѣстѣ романа, гдѣ она умираетъ ужасною смертью, скрытая иронія совсѣмъ стушевывается, и смерть ея, если и не вызываетъ сожалѣнія, то во всякомъ случаѣ, не вызываетъ и презрѣнія къ ней. Повидимому, авторъ оставался совершенно холоденъ и при изображеніи всего ужаса ея смертнаго часа. Но насколько это впечатлѣніе было обманчиво, доказываетъ одно письмо его, вошедшее въ сочиненіе Тэна "De l'intelligence" (I, 94): "Когда я писалъ сцену отравленія Эммы Бовари, я ощущалъ во рту вкусъ мышьяка, я самъ себя чувствовалъ до того отравленнымъ, что я въ теченіе двухъ сутокъ ничего не могъ переварить, что меня даже тошнило послѣ обѣда". Это душевное и даже тѣлесное потрясеніе дѣйствіемъ романа скрывалось за полнымъ самообладаніемъ автора во время исполненія его.
   Во всей этой книгѣ не встрѣчается ни одного лица, съ которымъ у автора было бы что-нибудь общее, или о которомъ можно было бы хоть предположить, что онъ желалъ бы уподобиться ему: всѣ личности его романа были ординарны, некрасивы, порочны или жалки. И не то, чтобъ эти личности не могли бы быть изображены иными. Молодая женщина, напр., несмотря на опасные свои инстинкты, обнаруживаетъ въ своемъ влеченіи къ прекрасному, въ своей потребности идеала и въ ея продолжительной, упорной вѣрѣ въ романическую любовь такія свойства, которыя, будучи изображены иными, и притомъ съ меньшею грубостью, въ состояніи были бы сами по себѣ облагородить ее въ ея заблужденіяхъ. Какою, напр., она вышла бы изъ-подъ пера Жоржъ-Занда! Но дѣло въ томъ, что Флоберъ самъ не желаетъ возвращаться на старые пути; онъ нарочно лишаетъ всѣ такъ-называемые сладкіе грѣхи всякой поэзіи. И у обманутаго мужа мы также встрѣчаемъ, несмотря на то, что онъ плохой врачъ и грубый отъ природы человѣкъ, такія черты, какъ напр. добродушіе, терпѣніе, честность и глубокая преданность Эммѣ, которыя, при другихъ условіяхъ, не могли бы но тронуть насъ; а при смерти ея онъ выказываетъ такія качества, какъ напр. задушевную къ ней привязанность, самозабвеніе, которыя, при малѣйшемъ усиліи со стороны автора, могли бы принять болѣе обширные размѣры и внушить къ себѣ общее уваженіе. Но авторъ не желаетъ производить на насъ ни малѣйшаго давленія, онъ, ради любви къ истинѣ, постоянно старается держать изображаемое имъ лицо въ тѣхъ предѣлахъ, которые кажутся ему истинными, и выставляетъ намъ своего Бовари съ начала до конца добродушнымъ, слабохарактернымъ, неспособнымъ и лишеннымъ всякаго изящества человѣкомъ.
   Въ романѣ этомъ мы находимъ лишь одно лицо, въ извѣстной мѣрѣ внушающее сочувствіе -- аптекарскаго ученика Жюстена, издали преклоняющагося передъ Эммой; авторъ даже какъ будто желаетъ идеализировать его. Когда, послѣ ея смерти, всѣ удалились отъ ея гроба, къ нему приближается этотъ юноша. "Между соснами, окружавшими гробъ, преклонилъ колѣна плачущій отрокъ, и въ полутьмѣ изъ груди, готовой, казалось, разорваться отъ рыданій, раздавались такіе звуки, которые были мрачнѣе ночи и печальнѣе луны". Даже не безъ нѣкотораго удивленія читаешь подобныя строки у Флобера. Но далѣе онъ продолжаетъ: "Вдругъ заскрипѣла садовая калитка: то былъ могильщикъ Ластибудуа* пришедшій за забытымъ здѣсь заступомъ своимъ. Онъ узналъ Жюстена, перелѣзавшаго черезъ заборъ, и для него отнынѣ стало ясно, кто тотъ злодѣй, что крадетъ у него картофель".
   Эта фраза была единственная, оставшаяся въ моей памяти десять лѣтъ спустя послѣ прочтенія "Госпожи Бовари", и дѣйствительно это замѣчательная фраза: она не произвольно-иронична во вкусѣ Гейне; здѣсь иронія глубокомысленна, продуктъ ума всесторонняго. Нѣтъ ничего естественнѣе того, что Жюстенъ, при смерти обожаемой имъ женщины, преисполненъ искреннихъ и поэтическихъ ощущеній, и не менѣе естественно то, что онъ прежде воровалъ картофель и что могильщикъ, при видѣ того, какъ ловко онъ перескакиваетъ черезъ заборъ, выводитъ заключеніе о томъ, что онъ-то и есть воръ. Но то, что Флоберъ имѣетъ въ виду оба эти обстоятельства, обѣ эти стороны жизни, является доказательствомъ его таланта, его умѣнья владѣть своимъ матеріаломъ, подобнаго которому мнѣ раньше не доводилось встрѣчать. Здѣсь мы имѣемъ дѣло съ совершенно иного рода безличной, неслучайной и правдивой ироніей, чѣмъ у Меримэ. Она является здѣсь своего рода стереоскопомъ, придающимъ картинѣ рельефность, округлость и жизненность.
   Нѣтъ ничего удивительнаго въ томъ, что въ этомъ произведеніи Флобера въ началѣ прежде всего замѣчены были эта сила наблюдательности и, какъ результатъ ея, эта вѣрность дѣйствительности. Если не останавливаться на томъ времени, впрочемъ, очень непродолжительномъ, когда о Флоберѣ дѣлали себѣ весьма нелѣпое представленіе, какъ о писателѣ безнравственномъ, то окажется, что чуть-ли не съ этого же перваго крупнаго произведенія его за нимъ установилась слава истаго реалиста. Онъ-де срисовываетъ съ одинаковою добросовѣстностью и важное, и незначительное, выказывая, однако, замѣтное предпочтеніе вещамъ ординарнымъ и нравственно отталкивающимъ; у него все стоитъ на одномъ планѣ, все сильно, но рѣзко. Поклонники его книги находили его изложеніе оригинальнымъ; хулители ея находили въ немъ фотографа, а не художника. Одни ожидали, другіе опасались отъ него новыхъ "Госпожъ Бовари".
   Но ожиданія оказались напрасными: года проходили, а объ немъ ничего не было слышно, онъ оставался нѣмъ. Наконецъ, по прошествіи семи лѣтъ, онъ снова выступилъ съ романомъ, и читающая публика была поражена удивленіемъ: ее перенесли очень далеко отъ селеній Нормандіи и отъ девятнадцатаго столѣтія; исчезнувшій было авторъ "Госпожи Бовари" снова отъискался на развалинахъ древняго Карѳагена. Въ "Саламбо" онъ изображалъ ни болѣе, ни менѣе, какъ Карѳагенъ временъ Гамилькара, т. е. такой городъ и такую цивилизацію, о которой не было извѣстно почти ничего положительнаго, войну между Карѳагеномъ и его наемными войсками, не представлявшую къ тому же никакого всемірно-историческаго или, такъ называемаго, идейнаго интереса. Отъ него ожидали парижскаго прелюбодѣйнаго романа, а вмѣсто него появлялся романъ изъ древне-пунической жизни, съ поклоненіемъ Молоху и Танишѣ, съ осадами и сраженіями, со всевозможными и безчисленными ужасами, съ цѣлымъ войскомъ, гибнущимъ отъ голодной смерти, и съ медленными муками, претерпѣваемыми плѣннымъ ливійскимъ вождемъ. И оригинальнѣе всего было то, что все это, никому не вѣдомое и не подлежавшее никакому контролю, этотъ вымершій древне-варварскій міръ былъ описанъ съ такою наглядностью и подробностью, которыя ни въ чемъ не уступали описаніямъ въ "Госпожѣ Бовари". Оказалось, что самый методъ писанія, независимо отъ свойствъ сюжета, былъ совершенно одинаковъ въ обоихъ этихъ романахъ. Авторъ просто подшутилъ надъ публикой, показалъ ей самымъ нагляднымъ образомъ, какъ мало она поняла его. Тѣ, кто считалъ его узкимъ реалистомъ, рабомъ повседневной дѣйствительности, могли убѣдиться теперь въ томъ, какъ свободно вращается Флоберъ въ совершенно незнакомой ему сферѣ. Если кто полагалъ, что мѣщанская жизнь, со всей своей неприглядностью и своимъ комизмомъ, въ состояніи была совершенно опутать его, что онъ, по своему таланту, принадлежитъ къ фламандской школѣ, то онъ долженъ былъ признать теперь, что Флоберъ раздѣлялъ въ своей молодости увлеченія людей тридцатыхъ годовъ и что онъ, подобно имъ, любилъ останавливаться на первобытныхъ страстяхъ и на варварскихъ нравахъ; но до такой степени Флоберъ въ дѣйствительности раздѣлялъ симпатіи и наивность архироманистовъ, этого даже многіе и послѣ появленія его "Саламбо" не подозрѣвали. Солнце Африки и нравы востока получили въ его глазахъ освященіе, благодаря Байрону и Виктору Гюго, а его личныя впечатлѣнія лишь подкрѣпили впечатлѣнія поэтическія. Запахъ кофе возбуждалъ въ умѣ его представленія о странствующихъ караванахъ и онъ въ состояніи былъ съ какимъ-то почти религіознымъ благоговѣніемъ съѣдать самыя отвратительныя яства, если только они носили восточную кличку.
   Флоберъ сдѣлалъ все, что только возможно, для созданія чего-либо, похожаго на древній Карѳагенъ; но онъ былъ настолько художникъ, что отлично понималъ, что дѣло заключается не во внѣшней правдѣ, а во внутреннемъ правдоподобіи. Описанія его представлялись многимъ вполнѣ убѣдительными; когда однажды въ моемъ присутствіи выражено было сомнѣніе въ сходствѣ этихъ описаній съ давно исчезнувшей дѣйствительностью, первый изъ французскихъ критиковъ очень просто замѣтилъ: "А мнѣ кажется, что они вѣрны". Самъ Флоберъ открыто и смѣло выступилъ противъ людей сомнѣвающихся -- въ отвѣтъ на нападки Сентъ-Бёва -- со слѣдующими словами: "Здѣсь дѣло не въ точности. Я знать не хочу археологіи. Если мѣстная окраска не схвачена, если частности не согласуются, если нравы не являются логическимъ послѣдствіемъ религіи, а событія -- страстей человѣческихъ, если характеры не выдержаны, если костюмы не соотвѣтствуютъ обычаямъ, а жилища -- климату, то моя книга, конечно, не отвѣчаетъ дѣйствительности; въ противномъ же случаѣ -- отвѣчаетъ".
   Эти замѣчанія какъ нельзя больше вѣрны; въ словахъ этихъ сказывается добросовѣстность автора, придающая ему немалый авторитетъ. Его сочиненіе не было, подобно многимъ другимъ археологическимъ романамъ, маскарадомъ, причемъ новѣйшіе взгляды и ощущенія облечены были въ старинные костюмы; нѣтъ, здѣсь все было цѣльно, носило отпечатокъ дикости и варварства. Любовь, коварство, мстительность, религіозность, твердость характера -- все это было антично.
   Любовь къ истинѣ сквозитъ и здѣсь такъ же замѣтно, какъ и въ первомъ романѣ Флобера; но теперь становилось смѣшнымъ толковать о Флоберѣ, какъ о простомъ фотографѣ, въ виду этого торжества его надъ смертью и разрушеніемъ; напротивъ, эта книга его давала вѣрную точку зрѣнія для сужденія о реализмѣ предшествовавшей. Для всякаго становилось очевиднымъ, что Флобера относительно нельзя было причислить къ категоріи простыхъ копіистовъ дѣйствительности, что точность описаній и указаній его коренились въ своеобразной силѣ его воображенія! Въ немъ, очевидно, существовали въ одинаковой степени тѣ два элемента, которые составляютъ сущность художника -- даръ наблюденія и способность переливать наблюдаемое въ образы. Онъ обладалъ наклонностью и способностью къ изученію природы и исторіи, вѣрностью глаза, отъ котораго не скрываются соотношенія между частностями. Здѣсь не можетъ быть и рѣчи о фотографированіи: ибо изученіе представляетъ собою нѣчто активное, живое, существенное; фотографированіе же, напротивъ, нѣчто пассивное, механическое, равнодушное къ различію между существеннымъ и несущественнымъ. Къ тому же Флоберъ обладалъ темпераментомъ художника, тѣмъ настроеніемъ, которое придаетъ жизнь всему пріобрѣтенному путемъ наблюденія и изученія и которое находитъ себѣ выраженіе въ слогѣ. Ибо слогъ не что иное, какъ внѣшнее проявленіе темперамента, то средство, при помощи котораго авторъ заставляетъ глазъ зрителя смотрѣть на извѣстную вещь такъ, какъ онъ самъ на нее смотрѣлъ. Слогъ-то и составляетъ разницу между художественно-вѣрной картиной и удачной фотографіей,-- а у Флобера слогъ по истинѣ мастерской.
   Собравъ рядъ наблюденій и замѣтокъ для какого-нибудь творенія своего, онъ тотчасъ-же переставалъ интересоваться ими; теперь все дѣло заключалось для него въ томъ, чтобы написать свою книгу съ возможнымъ совершенствомъ языка; языкъ становился для него всѣмъ, и онъ становился совершенно равнодушнымъ къ собраннымъ имъ замѣткамъ, смотрѣлъ на нихъ, какъ на нѣчто второстепенное. Онъ говаривалъ, что еще не великая заслуга въ томъ, чтобы быть точнымъ и достовѣрнымъ, что это лишь проявленіе самой простой честности автора по отношенію къ публикѣ, но что сама по себѣ правдивость не имѣетъ ничего общаго съ искусствомъ; "нѣтъ",-- гремѣлъ онъ, размахивая руками,-- "если есть на землѣ что-либо важное и вѣчное, такъ это -- стройный, красивый періодъ, находящійся въ тѣсной связи съ предшествующимъ и послѣдующимъ, радующій ухо, когда его самъ себѣ читаешь вслухъ". И сообразно такому взгляду, онъ писалъ ежедневно понемногу, по нѣскольку страничекъ, взвѣшивая каждое слово, для того чтобъ избѣжать повтореній, шероховатостей, неблагозвучныхъ сочетаній, преслѣдовалъ повтореніе одного и того же слова на разстояніи тридцати, сорока словъ, не допускалъ даже повторенія одного и того же слога въ одномъ періодѣ. Часто его злила какая-нибудь одна буква; онъ подъискивалъ слова, въ которыхъ она не встрѣчалась бы; иногда, когда ему нуженъ былъ катящійся звукъ, онъ принимался охотиться за словами на букву р. Затѣмъ онъ вслухъ перечитывалъ написанное, даже напѣвалъ его своимъ громовымъ голосомъ, такъ что прохожіе останавливались подъ его окнами. Многіе принимали его за адвоката, предполагая, что онъ готовится къ произнесенію защитительной рѣчи.
   Это его стремленіе къ совершенству причиняло ему немало мученій. Подобныя мученія извѣстны болѣе или менѣе каждому писателю, во у него они были настолько сильны, что онъ часто вскакивалъ съ мѣста и громко называлъ себя дуракомъ, идіотомъ. Едва успѣвалъ онъ справиться съ однимъ сомнѣніемъ, какъ тотчасъ-же возникало другое. Онъ сидѣлъ за своимъ письменнымъ столомъ точно намагнетизированный, погруженный въ тихую и глубокую задумчивость. Тургеневъ, его близкій и вѣрный другъ, часто видѣвшійся съ нимъ, говорилъ, что даже трогательно видѣть, какъ этотъ нетерпѣливый человѣкъ терпѣливо борется съ трудностями языка. Однажды онъ, не вставая съ мѣста, проработалъ цѣлый день надъ одной страницей своего романа; вечеромъ онъ вышелъ изъ дому, чтобы пообѣдать, и вернувшись домой, легъ въ постель, перечитывая эту написанную имъ за день страницу; но она не удовлетворила его, и онъ -- человѣкъ уже лѣтъ пятидесяти -- соскочилъ съ постели въ одной сорочкѣ, для того, чтобы переписать эту страницу, переписалъ и снова переписывалъ ее, въ теченіе всей ночи, то за письменнымъ столомъ своимъ, то, продрогнувши, въ своей постели.
   И какъ же онъ любилъ и проклиналъ свой родной языкъ! Интересно то, что онъ въ своей "Госпожѣ Бовари" забывается и заговариваетъ отъ своего имени только въ одномъ мѣстѣ, а именно тамъ, гдѣ онъ почти съ негодованіемъ восклицаетъ, будучи возмущенъ равнодушіемъ Рауля къ любовнымъ объясненіямъ Эммы, звучавшимъ ординарно, но все же внушеннымъ истинною страстью: "Какъ будто полнота чувствъ не можетъ излиться иногда въ самыхъ пустыхъ сравненіяхъ, какъ будто кто-нибудь въ состояніи представить истинную мѣру своихъ потребностей, своихъ представленій или своихъ страданій съ помощью человѣческаго языка, который есть не что иное, какъ треснувшій котелъ, на которомъ мы выстукиваемъ мелодіи, похожія на музыку вожаковъ медвѣдей, предъявляя однакожъ въ то-же время претензію тронуть этой музыкой звѣзды".-- Подобная жалоба въ такихъ устахъ является самымъ яркимъ признакомъ болѣзненнаго стремленія великаго стилиста къ художественному совершенству.
   Разъ подобное стремленіе проявилось въ извѣстной области искусства, оно уже не можетъ умереть. Никто изъ людей, посвященныхъ въ искусство, писавшихъ послѣ Флобера и способныхъ оцѣнить его творческій идеалъ, не могъ по совѣсти ставить менѣе значительныя требованія, чѣмъ тѣ, какія были формулированы Флоберомъ. Поэтому друзья, послѣдователи и ученики Флобера являются самыми строгими и оригинальными стилистами нашего столѣтія.
   И не то, чтобы Флоберъ лично расположенъ былъ въ теоріи къ оригинальности слога. Онъ наивно вѣрилъ въ единственно-возможный, идеальный, безусловно правильный слогъ. Онъ называлъ этотъ слогъ, къ осуществленію котораго онъ стремился, безличнымъ, такъ какъ въ написанномъ имъ, по его мнѣнію, ничѣмъ не поражало проявленіе какой-либо индивидуальности. Гюи де-Мопассанъ остроумно выразился о немъ, что къ нему можно примѣнить на-выворотъ избитую поговорку, что "слогъ -- это человѣкъ", такъ какъ "этотъ человѣкъ былъ слогъ"; онъ представлялъ собою, такъ сказать, олицетвореніе слога. Нельзя признать чѣмъ нибудь безразличнымъ или не существеннымъ то, что писатель, являющійся прежде всего представителемъ новаго направленія и новой формы во французской литературѣ, не только не былъ копировщикомъ случайно дѣйствительнаго или (какъ его въ томъ упрекали) фотографомъ, а былъ, напротивъ, безупречный художникъ.
   

IV.

   Самъ Флоберъ никогда не разсказывалъ публикѣ чего-либо о себѣ; онъ хранилъ одинаковое молчаніе какъ о своихъ художественныхъ принципахъ, такъ и о своей частной жизни. При такихъ обстоятельствахъ слѣдуетъ подвергнуть самому тщательному изысканію тѣ пути, которые ведутъ въ его душу. Однимъ изъ ближайшихъ и вѣрнѣйшихъ путей я считаю внимательное изученіе сочиненій его друга и соратника Луи Булье. При поверхностномъ взглядѣ можетъ показаться, будто это двѣ различныя натуры неодинаковаго дарованія: отъ Флобера ведетъ свое начало новая эпоха французской литературы, Булье же былъ и остается второстепеннымъ или третьестепеннымъ поэтомъ; Флоберъ былъ романистъ, Булье лирикъ и драматургъ; но это различіе мало касается существа обоихъ друзей. Они любили другъ друга, потому что между ними существовало тѣсное духовное родство; не безъ вѣскаго основанія Флоберъ посвятилъ Булье первую свою книгу, а послѣдній первому -- всѣ свои лучшія произведенія. При внимательномъ сравненіи, мы усмотримъ такую близкую аналогію между стихотворными произведеніями Булье и прозаическими Флобера, что это намъ облегчитъ пониманіе нѣкоторыхъ изъ, незамѣт ныхъ съ перваго взгляда, особенностей болѣе выдающагося изъ обоихъ друзей.
   Одно изъ наиболѣе интересныхъ стихотвореній Булье "Ископаемыя", начинающееся съ грандіознаго изображенія допотопныхъ пейзажей и животныхъ, затѣмъ, въ поэтической формѣ и въ научномъ духѣ прослѣживающее исторію развитія земли до появленія первой человѣческой пары, и заканчивающееся вдохновеннымъ видѣніемъ человѣчества будущаго. Эту же наклонность къ колоссальному, необычайно-чудовищному, мы находимъ и у автора "Саламбо". Въ выкапываніи Флоберомъ исчезнувшихъ народностей и религій мы находимъ ту же страсть къ ископаемому міру, какъ и у Булье, и наконецъ, у Флобера, какъ и у его друга, явственно сказывается наклонность къ сліянію науки и поэзіи въ одно цѣлое. Подобно тому, какъ Флоберъ углублялся въ классическія и семитическія литературы, Булье изучалъ китайскій языкъ и останавливался на китайскихъ мотивахъ и сюжетахъ въ цѣломъ рядѣ стихотвореній. Оба они желали, при помощи этихъ изслѣдованій и вытекавшихъ изъ нихъ поэтическихъ произведеній, уйти отъ эпохи, которая была имъ противна, при чемъ оба они безсознательно слѣдовали примѣру Гёте. Но кромѣ того оба они удовлетворяли этимъ одинаковое влеченіе -- указать читателю на соперничество всяческихъ жизненныхъ формъ, заставить его перестать гордиться "добытыми человѣчествомъ успѣхами" и навести его на ту мысль, что наша культура, будучи отрыта и изображена лѣтъ тысячу спустя, окажется немногимъ лучше этой старинной и далекой культуры. Оба они желали вывести до-историческій міръ во всей его чистотѣ, безъ всякихъ новѣйшихъ придатковъ, и при этомъ не отступали ни передъ какими затрудненіями. И какъ будто уже само по себѣ не было достаточно затруднительно изображать допотопный міръ съ его странной растительностью и безобразно-чудовищными животными, Булье счелъ еще нужнымъ тщательно избѣгать всякаго выраженія, которое могло бы напоминать новѣйшія идеи. Онъ описываетъ разныхъ птеродактиловъ, ихтіозавровъ, плесіозавровъ, мамонтовъ и мастодонтовъ, однако не называя ихъ: ихъ можно узнать только по ихъ формѣ, походкѣ, движеніямъ. Точно также и Флоберъ воздержался въ своемъ "Саламбо" отъ всякаго, даже самомалѣйшаго намека на современный міръ; авторъ, повидимому, вовсе не знаетъ или преднамѣренно забываетъ его существованіе; здѣсь художественная объективность совпадаетъ съ научной.
   И это у обоихъ поэтовъ стоитъ на первомъ планѣ. Они повиновались, сознательно или безсознательно, новой идеѣ о соотношеніи поэзіи съ наукой. Они стремились къ тому, чтобы внести и свою лепту въ созданіе такой поэзіи, которая обоснована всецѣло на научныхъ данныхъ. Булье самъ сознается, что онъ полагалъ все свое самолюбіе въ томъ, чтобы создать такое стихотворное произведеніе, которое охватывало-бы результаты новѣйшей науки и сдѣлалось-бы для нашей эпохи приблизительно тѣмъ-же, чѣмъ была для древняго міра замѣчательная поэма Лукреція "Dénatura rerum". Флоберъ, очевидно, стремился къ тому-же; но только у него это стремленіе носило еще отпечатокъ ненависти къ человѣческой глупости. Онъ осуществилъ это свое стремленіе отрицательнымъ путемъ, и притомъ въ двухъ различныхъ формахъ, въ сочиненіи своемъ "Искушеніе св. Антонія", въ которомъ онъ проводитъ всѣ религіозныя и моральныя системы человѣчества въ видѣ галлюцинацій отшельника, а равно и въ послѣдней своей повѣсти "Бюваръ и Пекюше", въ которой безчисленныя ошибки и заблужденія двухъ жалкихъ глупцовъ послужили для автора предлогомъ для составленія какъ-бы энциклопедіи по всѣмъ отраслямъ человѣческаго знанія, въ которыхъ они оказывались несостоятельными. Въ "Искушеніи св. Антонія" онъ изобразилъ намъ трагедію человѣческаго ума, жалующагося и бѣснующагося, точно король Лиръ въ глухомъ, уединенномъ мѣстѣ. Въ своемъ "Бюваръ и Пекюше" онъ изобразилъ каррикатурность, наивное невѣжество, диллетантскую пачкотню во всѣхъ областяхъ науки и техники, олицетворенныя въ двухъ смѣшныхъ субъектахъ. Сочиненіе это посмертное и только первая часть его вполнѣ обработана; но въ высшей степени характеристично для Флобера намѣреніе его -- для приданія возможно большей полноты картинѣ всеобщей глупости -- пополнить эту первую часть второю, въ которой оба эти бѣдняка, начинающіе и оканчивающіе свою карьеру писцами, осуществляютъ намѣреніе свое списать и собрать въ одномъ томѣ всѣ благоглупости наиболѣе извѣстныхъ литераторовъ (не исключая и самого Флобера).
   Итакъ, могущественнымъ стимуломъ для работъ какъ Флобера, такъ и Булье являлось желаніе положить въ основу своихъ произведеній, въ той или другой, положительной или отрицательной формѣ, результаты новѣйшей науки. Къ нимъ обоимъ вполнѣ примѣнимо то, что Флоберъ сказалъ о Булье,-- что основною чертой, геніальнымъ элементомъ его ума былъ своего рода натурализмъ, напоминающій эпоху возрожденія. Но между тѣмъ какъ Булье тратилъ лучшія силы свои на посредственныя, традиціонно-романтическія драмы, Флоберъ ни въ одномъ изъ своихъ произведеній не слѣдовалъ установленнымъ традиціямъ, а напротивъ, предпосылалъ своей работѣ серьезное историческое изученіе предмета, и поэтому только у него соотношеніе между наукой и поэзіей составляетъ сущность, главный интересъ его твореній.
   

V.

   Теперь, повидимому, уже прошло то время, когда романистъ въ одинъ прекрасный день клалъ передъ собой листъ бѣлой бумаги и принимался за писаніе своего романа. По крайней мѣрѣ Флоберъ положилъ начало такому методу поэтическаго творчества, который сильно приближаетъ послѣднее къ научному. Для выясненія какого-нибудь одного, нужнаго ему, вопроса онъ проводилъ цѣлыя недѣли въ библіотекахъ, просматривалъ цѣлые вороха гравюръ, для того, чтобы ознакомиться съ костюмами и внѣшностью былыхъ поколѣній. Собираясь писать свой романъ "Саламбо", онъ перечиталъ не менѣе 98 томовъ древнихъ и новыхъ писателей, и затѣмъ совершилъ путешествіе въ Тунисъ для того, чтобы изучить мѣстность и памятники древняго Карѳагена. Даже собираясь изображать фантастическіе пейзажи, какъ, напримѣръ, въ его "Легендѣ о св. Юліанѣ", онъ посѣщалъ такія мѣстности, которыя могли произвести на него приблизительно то впечатлѣніе, которое ему нужно было изобразить.
   Набросавъ на бумагѣ планъ извѣстнаго сочиненія, онъ принимался за собираніе матеріаловъ и документовъ отдѣльно для каждой главы; для каждой онъ предназначалъ особую картонку, которая затѣмъ мало-по-малу наполнялась. Такъ, наприм., онъ просмотрѣлъ юмористическій журналъ "Шаривари" за все время царствованія Людовика Филиппа, для того, чтобы вложить въ уста представителя литературной богемы той эпохи Гюссоне (въ "Сантиментальномъ Воспитаніи") остроты во вкусѣ тогдашней эпохи. Онъ изучилъ не менѣе 107 различныхъ сочиненій, для того чтобы написать въ своемъ "Бюваръ и Пекюше" какихъ-нибудь 30 страницъ, касающихся земледѣлія. Выдержки и замѣтки, составленныя имъ для этого романа, будучи напечатаны, составили-бы не менѣе пяти большихъ томовъ. Очевидно, при подобномъ предварительномъ изученіи онъ, по временамъ, упускалъ изъ виду самый романъ и заботился просто о расширеніи своихъ свѣдѣній. Страсть его обогащать себя свѣдѣніями была по-истинѣ поразительна.
   Разсматривая сочиненія его въ хронологическомъ порядкѣ, мы замѣчаемъ, что въ нихъ центръ тяжести все болѣе и болѣе перемѣщается изъ поэтическаго элемента въ научный, или, другими словами, изъ человѣческаго, психическаго элемента въ историческія, техническія, научныя частности, занимающія не подобающее имъ мѣсто. Флоберу всегда угрожала опасность сдѣлаться писателемъ скучнымъ, и дѣйствительно, онъ становился современемъ все скучнѣе и скучнѣе. Исходилъ онъ изъ совершенно вѣрнаго, по моему мнѣнію, взгляда, что поэтъ, въ наши дни, не долженъ писать только для забавы и удовольствія читателей. Онъ понималъ, что поэтическій корабль, не имѣя научнаго балласта, легко можетъ опрокинуться. Но мало-по-малу, идя впередъ по этой дорогѣ, онъ предался страсти преодолѣвать трудности; онъ какъ-бы искалъ случая носить величайшія тяжести, ворочать тяжелые камни, и постепенно онъ нагрузилъ свой корабль такою массою тяжелыхъ камней, что онъ сталъ слишкомъ глубоко сидѣть въ водѣ и въ концѣ-концовъ потонулъ. Послѣдній его романъ есть не что иное, какъ рядъ кропотливо собранныхъ и нанизанныхъ извлеченій изъ нѣсколькихъ дюжинъ различныхъ наукъ, нѣчто очень трудно читаемое, какъ поэтическое произведеніе, интересное только въ психологическомъ отношеніи, какъ послѣдовательное, конечное проявленіе крупной личности и ошибочныхъ эстетическихъ взглядовъ.
   Это общее стремленіе къ тщательному изученію внѣшности свойственно не одному Флоберу, а составляетъ отличительную черту всей той литературной группы, къ которой онъ принадлежитъ. Исходило оно изъ вполнѣ законнаго нерасположенія къ раціоналистскому взгляду на человѣка, какъ на абстрактное, разумное существо, и изъ наклонности нашего вѣка объяснять духовную жизнь личности климатическими, этнографическими и психологическими условіями. Это стремленіе, съ различными, конечно, оттѣнками, можно найти у наиболѣе выдающихся изъ современниковъ и единоплеменниковъ Флобера,-- у его учителя и друга Теофиля Готье, у Ренана, Тэна, братьевъ Гонкуровъ. Какъ ни различны между собою эти писатели во многихъ отношеніяхъ, но на всѣхъ ихъ лежитъ тотъ общій, и притомъ вполнѣ современный отпечатокъ, что въ ихъ художественно-созданныхъ произведеніяхъ слишкомъ сильно сказывается кропотливая работа, тѣ усилія, съ какими они созданы, и что часто они производятъ по-истинѣ тяжелое впечатлѣніе излишней нагроможденности. Ренанъ, къ которому все вышесказанное относится въ наименьшей мѣрѣ, часто останавливается на описаніи такихъ вещей, которыя нимало не относятся къ дѣлу; Готье, пожалуй, единственный изъ этихъ великихъ художниковъ, изъ ума котораго слова и образы вытекаютъ какъ будто совершенно свободно, а между тѣмъ и онъ почти никогда не выпускалъ изъ рукъ толковаго и энциклопедическаго словаря. У Флобера-же энциклопедія мало по-малу вытѣсняетъ всякое свободное проявленіе чувствъ. Готье съ годами становился все менѣе и менѣе поэтомъ и все болѣе и болѣе описателемъ и рисовальщикомъ; Флоберъ съ годами все болѣе и болѣе становился ученымъ и антикваріемъ.
   Если мы окинемъ взоромъ всю его литературную дѣятельность, съ начала до конца, то мы увидимъ, что элементъ гуманный, орошавшій и оплодотворявшій сначала каждую его страницу, мало-по-малу изсякаетъ, улетучивается, оставляя послѣ себя лишь сухую, каменистую почву историческихъ или естественно-историческихъ фактовъ. Въ "Госпожѣ Бовари" все еще полно жизни. Описанія рѣдки и кратки. Даже встрѣчающееся въ романѣ описаніе Руана, роднаго города автора, черезъ который проѣзжаетъ Эмма въ дилижансѣ изъ Гонвилля, для свиданія съ Леономъ, занимаетъ всего нѣсколько строкъ, и къ тому же оно сопровождается изображеніемъ того впечатлѣнія, которое производили на Эмму эти тысячи скопившихся въ одномъ мѣстѣ существъ, какъ будто обдавшихъ ее паромъ своихъ страстей. Здѣсь непосредственное описаніе города, такъ сказать, живописный моментъ, сводится къ психологическому, къ тому впечатлѣнію, которое производитъ большой городъ на главное дѣйствующее лицо романа, что затѣмъ встрѣчается у Флобера все рѣже и рѣже.
   Въ "Саламбо" сторона чисто-описательная, являющаяся продуктомъ изученія, по необходимости, должна была выступить болѣе ярко. Въ этомъ произведеніи Флобера встрѣчаются цѣлыя главы, напоминающія скорѣе главу изъ древней исторіи или археологическій трактатъ, чѣмъ романъ, и производящія поэтому утомительное дѣйствіе. Однако все же въ "Саламбо" встрѣчается еще не мало обще-человѣческихъ мотивовъ и положеній. Достаточно, напр., прочесть ту главу, въ которой жрецы рѣшили умилостивить Молоха посредствомъ принесенія ему въ жертву старшаго ребенка изъ каждаго дома; нѣкоторые изъ нихъ стучатся въ дверь Гамилькара, а тотъ старается спасти отъ нихъ своего сына, маленькаго Аннибала. Изображаемое здѣсь Флоберомъ настроеніе именно таково, какимъ оно должно было быть въ пуническомъ городѣ, въ которомъ было предписано такое жестокое приношеніе человѣческихъ жертвъ, и это единственное событіе рѣзко выдѣляется на заднемъ планѣ этого настроенія. Гамилькаръ врывается въ комнату своей дочери, схватываетъ одною рукою Ганнибала, а другою лежащую на полу веревку, скручиваетъ ею руки и ноги мальчика, конецъ веревки засовываетъ ему въ ротъ и прячетъ его подъ кровать. Затѣмъ онъ зоветъ слугу и велитъ привести къ себѣ ребенка какого-нибудь невольника, лѣтъ 8 или 9 отъ роду, съ черными волосами и выпуклымъ лбомъ. Къ нему проводятъ жалкаго, худого, золотушнаго ребенка, одѣтаго въ лохмотья. Онъ приходитъ въ отчаяніе: мыслимо-ли выдать этого ребенка за Аннибала? Но каждая минута дорогй и гордый карѳагенянинъ, преодолѣвая свое отвращеніе, принимается обмывать и обтирать ребенка, облекаетъ его въ пурпурное одѣяніе, которое онъ прикрѣпляетъ на плечѣ брилліантовой застежкой; ребенокъ радуется всему этому великолѣпію и прыгаетъ отъ восторга. Затѣмъ, онъ уводитъ мальчика съ собой. Но въ ту самую минуту, когда онъ передаетъ его на дворѣ жрецамъ Молоха, высоко надъ его головой, въ третьемъ этажѣ дома, среди коллонъ изъ слоновой кости, показывается бѣдно-одѣтый, блѣдный, съ искаженнымъ лицомъ, человѣкъ, который протягиваетъ руки и восклицаетъ: "Мой-сынъ!" "Это пріемный отецъ мальчика",-- говоритъ про себя Гамилькаръ и торопится выпроводить жрецовъ за ворота, какъ бы желая сократить время прощанія съ сыномъ. Когда они ушли, онъ посылаетъ рабу всего, что у него есть лучшаго на кухнѣ,-- мяса, бобовъ, фруктовъ; старикъ, долгое время ничего не ѣвшій, набрасывается на яства и принимается проглатывать ихъ, обливаясь слезами. Когда Гамилькаръ возвращается вечеромъ домой, онъ видитъ въ большой залѣ, освѣщенной пробивающимся сквозь щели купола луннымъ свѣтомъ, наѣвшагося и полупьянаго раба, растянувшагося на мраморномъ полу и погруженнаго въ сонъ. Онъ смотритъ на него, въ сердце его закрадывается жалость, и онъ ногою подсовываетъ ему подъ голову коверъ.-- Словомъ, здѣсь авторъ, изъ спеціально-карѳагенскаго сюжета съумѣлъ извлечь нѣчто общечеловѣческое. Романъ "Саламбо", какъ ужо уіюмятуто было выше, обратилъ на себя всеобщее вниманіе, по тѣмъ не менѣе вызвалъ разочарованіе среди читающей публики и критики. Ни та, ни другая не раздѣляли пристрастія автора къ ужасному и яркому, а различныя описанія древнихъ осадныхъ снарядовъ и тарановъ утомляли. Многіе выражали желаніе, чтобы Флоберъ лучше снова принялся за писаніе романовъ страстей, любовныхъ исторій. И дѣйствительно, въ концѣ 1869 года, Флоберъ послѣдовалъ этому приглашенію, издавъ свой романъ "Сантиментальное воспитаніе", самое оригинальное и глубокое изъ его произведеній, которое однакоже потерпѣло полнѣйшее фіаско. Вообще съ этихъ поръ онъ сталъ претерпѣвать одна только литературныя пораженія. Расположеніе къ нему публики, охладѣвшее, благодаря "Саламбо", съ этихъ поръ окончательно покинуло его.
   Это новое сочиненіе его было произведеніемъ совершенно новаго рода. Самое заглавіе его не вполнѣ соотвѣтствуетъ содержанію. такъ какъ тутъ никто и ничего не воспитываетъ. Хотя романъ и трактуетъ о чувствахъ, но онъ касается скорѣе постепеннаго, прогрессивнаго притупленія и конечнаго замиранія чувства любви, чѣмъ какого-либо развитія его. Правильнѣе было бы озаглавить книгу: "Иллюзія любви и истребленіе ея". Флоберъ вообще любилъ сводить всѣ человѣческія стремленія и начинанія въ ничто, къ чистѣйшимъ иллюзіямъ. Въ "Саламбо" все вращается вокругъ священнаго покрова богини Таниты, называемаго Заимфъ: покровъ этотъ -- свѣтлый и легкій; городъ, у котораго его похищаютъ,-- погибаетъ; человѣкъ, носящій его, неуязвимъ, но если онъ въ него закутается, то онъ тоже погибаетъ. Иллюзія похожа на этотъ покровъ: она свѣтла, какъ солнце, и легка, какъ воздухъ. она придаетъ человѣку вѣрность ноги лунатика, но въ то-же время она жжетъ его, какъ плащъ Несса.
   Я говорилъ выше, что Флоберъ вѣрилъ въ любовную страсть, способную простираться цѣлую жизнь и никогда не удовлетворенную. Вотъ именно такую-то страсть онъ и изобразилъ въ любви Фредерика къ г-жѣ Арну. Она скромна, затаенна, и обнаруживается лишь въ нѣкоторыхъ жертвахъ, которыя онъ приноситъ ради ея мужа и въ нѣкоторыхъ на половину высказанныхъ платоническихъ увѣреніяхъ во взаимныхъ симпатіяхъ, которыя ни къ чему не ведутъ, т. е. ведутъ лишь къ обѣщанію, которое берется назадъ, къ нѣсколькимъ неудавшимся попыткамъ, и наконецъ, по прошествіи двадцати лѣтъ, къ безплодному признанію и къ тому, что любящій человѣкъ, рѣшившійся было обнять любимую женщину, въ испугѣ отшатывается, такъ какъ послѣдняя успѣла тѣмъ временемъ состариться и ея сѣдины внушаютъ ему отвращеніе.
   Особенность этого романа, еще въ гораздо большей мѣрѣ, чѣмъ въ "Госпожѣ Бовари", заключается въ томъ, что въ немъ нѣтъ ни героя, ни героини. Въ устарѣломъ выраженіи "герой" кроются столь же устарѣлые, старомодные взгляды на романъ. Въ теченіе столѣтій романисты носились съ своими героями; послѣдніе должны были отличаться красотой и силой, выдаваться своими добродѣтелями и пороками, служить примѣромъ для подражанія или же пугаломъ. Здѣсь же нашъ авторъ беретъ молодого человѣка такого же, какъ большинство молодыхъ людей, и показываетъ, не выражая ни порицанія, ни сожалѣнія, какъ пуста была его жизнь и какъ разочарованія сыпались на него градомъ, не крупныя, необыкновенныя разочарованія,-- съ нимъ вообще не случается ничего крупнаго и выдающагося,-- а самыя мелкія, изъ которыхъ, однако, и состоитъ вся жизнь. Длинная цѣпь мелочныхъ разочарованій, перемежающихся съ нѣсколькими крупными,-- вотъ что такое для Флобера жизнь человѣческая. Однако прелесть книги далеко не кроется исключительно въ этомъ строго-выдержанномъ меланхолическомъ топѣ; главная прелесть ея, въ моихъ глазахъ по крайней мѣрѣ, заключается въ изяществѣ и цѣломудренности изложенія при описаніи страстной любви Фредерика. Глубокое пониманіе мечтательности молодого человѣка явно свидѣтельствуетъ о томъ, что нѣчто подобное пережито самимъ авторомъ. Никогда Флоберъ не писалъ такъ отъ души и не заимствовалъ меньше изъ тѣхъ пяти или шести искусственныхъ душъ, которыя онъ могъ создавать для себя, подобно всякому критически созданному и критически творящему человѣку.
   Фредерикъ любитъ безъ всякой задней мысли, безъ надежды на взаимность; чувство его похоже скорѣе на благодарность; онъ чувствуетъ потребность отдаться любимой женщинѣ, пожертвовать собою за нее, и это чувство тѣмъ сильнѣе, что оно не находитъ себѣ удовлетворенія. Но годы проходятъ, и подобнаго же рода чувство развивается и у любимой женщины. Они уже порѣшили между собою, что никогда не будутъ принадлежать другъ другу; но ихъ вкусы и сужденія во всемъ сходятся. "Часто одинъ изъ нихъ, слушая другого, прерывалъ рѣчь его словами: "и я также", а вскорѣ и для другой стороны наступала очередь говорить: "и я также". И они мечтаютъ о томъ, что еслибъ угодно было Провидѣнію, ихъ жизнь могла бы быть наполнена любовью, "сдѣлалась бы чѣмъ-то столь же сладкимъ, высокимъ и блестящимъ, какъ дрожащее мерцаніе звѣздъ". "Они проводили почти все время на воздухѣ, на верандѣ, желтоватыя купы деревьевъ разстилались передъ ними группами до самого края блѣднаго неба; или же они забирались въ бесѣдку, въ концѣ аллеи, единственную мебель которой составлялъ обтянутый сѣрымъ полотномъ диванъ. Зеркало было засижено мухами, отъ стѣнъ пахло сыростью и плѣсенью, и они сидѣли здѣсь въ какой-то взаимной восторженности, болтая о себѣ, о другихъ, о чемъ попало. По временамъ солнечные лучи, пробивавшіеся сквозь шторы съ потолка до полу, образовали на полу какъ бы громадную лиру".
   Эта лира, по моему мнѣнію, была старинная, настоящая, лира временъ трубадуровъ и юности Флобера, и такъ и кажется, что онъ именно здѣсь и ударилъ по струнамъ ея.
   "Сантиментальное воспитаніе" появилось въ свѣтъ какъ разъ въ то время, когда наполеоновская имперія вступала въ послѣднюю критическую эпоху свою. Книга расходилась туго; всѣ газеты нашли ее скучной, и къ тому же. понятно, еще и безнравственной. Тяжелѣе всего было для Флобера наступившее затѣмъ молчаніе относительно ея; семилѣтніе труды казались потерянными. При чина тому крылась въ томъ, что онъ слишкомъ много работалъ надъ нею. Для того, чтобъ изобразить походъ сороковыхъ годовъ, онъ изучилъ старинные планы и гравюры, возстановилъ упраздненныя съ тѣхъ поръ улицы, перечиталъ нѣсколько тысячъ газетныхъ листовъ, заключавшихъ въ себѣ отчеты о засѣданіяхъ клубовъ и описанія уличной жизни и уличной борьбы. Ему хотѣлось представить безусловно-вѣрную эпохѣ картину, и онъ перемудрилъ: историческая обстановка его дѣйствовала утомительнымъ образомъ. Его ненависть къ глупости завела его здѣсь, какъ и въ другихъ случаяхъ, слишкомъ далеко. Еще въ молодости онъ и Булье забавлялись тѣмъ, что заносили на бумагу возможно вѣрныя копіи съ оффиціальныхъ рѣчей, стихотвореній по поводу какой-нибудь оффиціальной церемоніи, и всякаго рода обѣденныхъ и клубныхъ спичей. Послѣ смерти Булье въ его бумагахъ нашли цѣлыя кипы подобныхъ набросковъ. Въ своей "Госпожѣ Бовари" Флоберъ позабавился тѣмъ, что воспроизвелъ цѣликомъ рѣчь начальника отдѣленія, произнесенную при открытіи земледѣльческой выставки, съ ея дѣланнымъ паѳосомъ и глупо-вычурными стилистическими украшеніями; здѣсь онъ привелъ цѣликомъ, да притомъ еще на испанскомъ языкѣ, либеральную рѣчь, произнесенную въ 1848 году на одной изъ парижскихъ общественныхъ сходокъ однимъ "патріотомъ изъ Барселоны". Рѣчь эта несравненна въ смыслѣ свободолюбивыхъ и прогрессивныхъ фразъ, но дѣло въ томъ, что какъ она, такъ и то собраніе, въ которомъ она произносится, не имѣютъ почти ни малѣйшаго отношенія къ главнымъ дѣйствующимъ лицамъ романа. Картинѣ современныхъ нравовъ приданы слишкомъ широкіе размѣры; здѣсь, какъ и въ "Саламбо", пьедесталъ оказывается слишкомъ великъ для поставленныхъ на него фигуръ. Безъ сомнѣнія, Флоберъ и самъ чувствовалъ это; по крайней мѣрѣ, работая надъ своей "Саламбо", онъ писалъ одному изъ своихъ пріятелей съ замѣтнымъ неудовольствіемъ: "Изъ-за изученія костюма мы забываемъ душу. Я съ удовольствіемъ отдалъ бы полъ-стопы бумаги, которую я за послѣдніе пять мѣсяцевъ испестрилъ замѣтками, ради того, чтобы хотя бы въ теченіе трехъ секундъ дѣйствительно ощущать тѣ страсти, которыя волнуютъ моихъ героевъ". Но онъ не въ состояніи былъ отодвинуть на второй планъ описаніе окружающей его героевъ обстановки, всеобщихъ настроеній и порядковъ. На немъ замѣчается, какъ изученіе беретъ все болѣе и болѣе верхъ надъ воображеніемъ, и что послѣднее все больше и больше подвергается опасности быть поглощеннымъ первымъ, подобно тому, какъ въ сѣверной сагѣ луна поглощается преслѣдующимъ его громаднымъ чудовищемъ.
   Три разсказа его: "Простое сердце", "Легенда о св. Юліанѣ гостепріимномъ" и "Иродіада" представляютъ собою небольшую, но прелестную трилогію: новость изъ современнаго быта, новость изъ среднихъ вѣковъ и новость изъ древняго міра. "Иродіада" представляетъ собою, подобно "Саламбо", мрачное, но потрясающее изображеніе Палестины въ эпоху Іоанна Крестителя, причемъ особенно сильное впечатлѣніе производитъ дряблое и любопытное лицо обжоры Вителлія, пристально смотрящаго въ потускнѣвшіе глаза отрубленной головы Крестителя. "Легенда о св. Юліанѣ" есть образцово-вѣрная передача средневѣковой легенды; ни одинъ монахъ не могъ бы написать лучшей христіанской легенды. Особенно хорошо выдержанъ строго-легендарный стиль въ томъ мѣстѣ, гдѣ говорится о прокаженномъ нищемъ, съѣдающемъ послѣдній ломоть хлѣба и послѣдній кусокъ сала Юліана, пачкающемъ его тарелку и стаканъ, и въ концѣ концовъ не только растягивающемся на ложѣ святого, но еще и требующемъ отъ послѣдняго, чтобы тотъ согрѣлъ его своимъ голымъ тѣломъ; и когда бывшій принцъ, въ своемъ смиреніи, исполняетъ это унизительное требованіе, прокаженный обнимаетъ его, и въ эту самую минуту нищій преображается: глаза его заблестѣли звѣздами, волосы его стали длинные и свѣтящіеся, точно солнечные лучи, дыханіе его благоухаетъ, какъ роза; крыша хижины разверзается и Юліанъ уносится на небо, вмѣстѣ съ обнимающимъ его Іисусомъ Христомъ.
   Въ своемъ "Простомъ сердцѣ" Флоберъ какъ бы повторяетъ разсказъ о получившей премію за вѣрную службу старой служанкѣ изъ "Госпожи Бовари". Это трогательный разсказъ о старой, всѣмъ служившей и всѣми покинутой служанкѣ, сосредоточивающей всю любовь своего сердца на попугаѣ. Она не перестаетъ восхищаться этимъ попугаемъ; она, въ простотѣ душевной, находитъ сходство между нимъ и голубемъ, изображеннымъ въ церкви надъ алтаремъ, и такимъ образомъ попугай ея въ ея сознаніи мало-по-малу отождествляется съ Святымъ Духомъ. Когда попугай умеръ, она велѣла сдѣлать изъ него чучело; а передъ самою смертью ей кажется, будто эта птица, принявъ гигантскіе размѣры и расправивъ крылья, схватываетъ ее и уноситъ въ рай. Это какъ бы трогательная пародія на заключеніе вышеприведенной легенды: и тутъ, и тамъ -- иллюзія и галлюцинація. Флоберъ какъ бы желаетъ выразить здѣсь, что при слабости нашего существа, при наклонности нашей къ заблужденію и при потребности въ утѣшеніи, мы, какъ утопающіе, готовы ухватиться за первую попавшуюся соломинку.
   Всѣ эти три разсказа не имѣли успѣха: въ нихъ не безъ основанія увидѣли дальнѣйшій шагъ впередъ къ тщательности изученія на счетъ дѣйствительной жизни. Во-первыхъ, здѣсь не было почти вовсе діалога, репликъ; это были скорѣе трактаты, чѣмъ повѣсти; чувствовалось, что авторъ окончательно отвращается отъ всякой поэтической формы. Во-вторыхъ, онъ здѣсь уже слишкомъ вдался въ ученость. Проявленіе ея въ легендѣ, напр., было по истинѣ поразительно; чувствуется, что Флоберъ долженъ былъ перечитать громадное количество легендъ, для того чтобы такъ вѣрно передать характеръ ихъ. Но за то съ его стороны не видно ни малѣйшей попытки представить результаты этого изученія современному читателю въ извѣстной перспективѣ; онъ не прорубалъ никакихъ дорогъ, или хотя бы тропъ въ дебри этого легендарнаго міра; взоръ читателя не можетъ разобраться въ этихъ дебряхъ. Получается такое впечатлѣніе, будто разсказы эти разсчитаны не на обыкновенныхъ, современныхъ читателей, а на читателей тринадцатаго столѣтія или на какихъ-нибудь утонченныхъ любителей.
   

VI.

   Наконецъ, въ 1874 году вышло въ свѣтъ произведеніе, которое самъ Флоберъ считалъ самымъ важнымъ изъ всего написаннаго имъ, надъ которымъ онъ трудился цѣлыхъ двадцать лѣтъ, произведеніе вполнѣ характеристичное, но вмѣстѣ съ тѣмъ и странное. Когда впервые стало извѣстно, что французскій романистъ написалъ "Искушеніе св. Антонія", то, конечно, девять десятыхъ читающей публики нимало не сомнѣвалось въ томъ, что это заглавіе слѣдуетъ принимать въ иносказательномъ или ироническомъ смыслѣ никто не могъ подозрѣвать, что здѣсь серьезно шла рѣчь объ искушеніяхъ извѣстнаго египетскаго пустынника.
   Подобной попытки никогда не дѣлалъ ни одинъ романистъ и ни одинъ поэтъ. Правда, Гёте написалъ свою классическую "Вальпургіеву ночь", Байронъ разработалъ въ своемъ "Каинѣ" эпизодъ изъ Ветхаго Завѣта, Тургеневъ въ своихъ "Призракахъ" въ небольшой рамкѣ мастерски разработалъ сюжетъ, чуждый всякой реальности; но еще никогда никто не писалъ драмы ві семи картинахъ, состоявшей изъ одного длиннѣйшаго монолога, или, вѣрнѣе, являвшейся лишь точнымъ воспроизведеніемъ того, что происходило въ одну ужасную ночь въ мозгу одного галлюцинирующаго человѣка. И все-таки это сочиненіе, какъ оно ни неудачно, при всемъ своемъ меланхолическомъ однообразіи, не лишено величественности и носитъ на себѣ отпечатокъ новѣйшихъ вѣяній въ такой мѣрѣ, какъ немногія поэтическія произведенія французской литературы.
   Святой Антоній стоитъ на порогѣ своей хижины, построенной на одной изъ египетскихъ горъ. Въ землю водруженъ большой крестъ, старая пальма склоняется надъ обрывомъ, Нилъ разлился широкимъ озеромъ у подножія горы. Солнце садится. Отшельникъ утомленъ днемъ, проведеннымъ въ постѣ, трудѣ и самоистязаніи; поэтому при наступленіи темноты онъ чувствуетъ, какъ ослабѣваетъ его душевная мощь; сердце его наполняется смутнымъ влеченіемъ къ внѣшнему міру; его прельщаютъ и мучатъ то сладострастныя, то суетныя, то идиллически-пріятныя воспоминанія. Въ началѣ онъ желаетъ возвращенія къ дѣтскимъ годамъ, затѣмъ вспоминаетъ Аммонарію, молодую дѣвушку, которую онъ когда-то любилъ, Илларіона, любимаго ученика своего, который его покинулъ; онъ проклинаетъ свою одинокую жизнь. Птицы, пролетающія стаями надъ его головою, пробуждаютъ въ немъ желаніе улетѣть такъ же, какъ онѣ. Онъ начинаетъ сожалѣть о своей участи, жаловаться и стонать. Почему онъ не сдѣлался монахомъ въ спокойной кельѣ, почему онъ не избралъ мирной и плодотворной жизни священника? Онъ желаетъ быть то ученымъ и философомъ, то сборщикомъ податей, то богатымъ семейнымъ купцомъ, то храбрымъ, жизнерадостнымъ воиномъ: тогда его физическія силы нашли бы себѣ должное примѣненіе. Онъ приходить въ отчаяніе по поводу своего положенія, заливается слезами и ищетъ утѣшенія и подкрѣпленія въ священномъ писаніи. Но раскрывъ житія апостоловъ, онъ какъ разъ попадаетъ на то мѣсто, гдѣ Петру дозволяется ѣсть всякихъ животныхъ, чистыхъ и нечистыхъ, между тѣмъ, какъ онъ истощаетъ себя строгимъ постомъ. Въ Ветхомъ Завѣтѣ онъ читаетъ о томъ, какъ евреямъ разрѣшено было уби вать всѣхъ своихъ непріятелей, совершать надъ ними великое кровопролитіе, между тѣмъ, какъ отъ него требуютъ, чтобы онъ прощалъ своимъ врагамъ; онъ читаетъ о Навуходоносорѣ и завидуетъ его пиршествамъ,-- о Іезекіи и содрогается при воспоминаніи о своихъ былыхъ сокровищахъ и благовоніяхъ,-- о прекрасной царицѣ Сабекой и спрашиваетъ себя, какимъ образомъ она могла надѣяться соблазнить бѣлокожаго Соломона.-- и ему кажется, будто тѣни, падающія на землю отъ обѣихъ оконечностей креста, сливаются во-едино; онъ призываетъ имя Божье, и обѣ тѣни занимаютъ прежнее мѣсто свое! Тщетно онъ старается смирить свой духъ: онъ начинаетъ съ гордостью вспоминать о своемъ продолжительномъ подвижничествѣ, сердце его преисполняется гордости при воспоминаніи объ оказанномъ ему со всѣхъ сторонъ почетѣ и о томъ, что даже самъ цезарь писалъ къ нему трижды. Вдругъ онъ видитъ, что его кружка съ водою пуста и что хлѣбъ его сожрали шакалы: онъ изнемогаетъ отъ голода и жажды. Онъ вспоминаетъ о ненависти и зависти, съ какими относились къ нему отцы церкви въ Никеѣ, и въ его душѣ зарождается жажда мести. Онъ вспоминаетъ о знатныхъ женщинахъ, которыя прежде такъ часто посѣщали его въ этой пустынѣ, для того чтобы исповѣдаться ему и чтобы испросить у него, святого, разрѣшенія остаться возлѣ него.
   Онъ такъ долго предавался этимъ мечтаніямъ, что онъ начинаетъ видѣть все это на яву. Онъ видитъ приближающихся къ нему, несомыхъ на носилкахъ, знатныхъ городскихъ женщинъ; онъ гаситъ свой факелъ, чтобы прогнать эти видѣнія; но именно теперь-то, среди ночной тьмы, видѣнія толпами проносятся передъ нимъ по темному небу, точно пурпурныя фигуры на громадной площади чернаго дерева. Раздающіеся откуда-то изъ темноты голоса предлагаютъ ему красивыхъ женщинъ, груды золота, тонкія яствія. Это -- начало искушенія, жажда животныхъ наслажденій. Затѣмъ ему представляется, будто онъ знатный вельможа, довѣренное лицо властителя; послѣдній возлагаетъ на него свой вѣнецъ; онъ жестоко мститъ своимъ врагамъ изъ числа отцевъ церкви, ходитъ по щиколотку въ ихъ крови,-- и вдругъ онъ очутился среди празднества у Навуходоносора; яствія навалены грудами на столахъ, питія льются потоками. Властитель сидитъ на своемъ престолѣ, умащенный благовоніями и облеченный въ богатыя одежды; Антоній издали читаетъ на челѣ его надменные, горделивые помыслы. И вдругъ онъ самъ превращается въ Навуходоносора, и среди роскошествованія своего онъ вдругъ ощущаетъ потребность сдѣлаться животнымъ: онъ становится на четвереньки и принимается мычать по-бычачьему; но при этомъ онъ ссадилъ себѣ руку о камень и отъ боли просыпается. Онъ начинаетъ бичевать себя, для того, чтобы наказать себя за это видѣніе, и наслаждается причиняемою имъ себѣ болью. Тогда передъ нимъ является царица Сабская, съ напудренными волосами, въ золотыхъ и брилліантовыхъ украшеніяхъ, и предлагаетъ ему себя съ новой страстью. Онъ отлично сознаетъ, что еслибы онъ прикоснулся къ ея плечу хотя бы однимъ пальцемъ своимъ, огонь разлился бы по всѣмъ его жиламъ. Она стоитъ передъ нимъ, благоухая всѣми благоуханіями Востока, слова ея звучатъ, какъ чарующая музыка: онъ уже простеръ было къ ней въ страстномъ вожделѣніи свои руки, но все же ему удалось побороть себя и онъ заставляетъ ее удалиться, она исчезаетъ со всей своей свитой.
   Послѣ того, дьяволъ принимаетъ образъ бывшаго ученика его Иларіона, для того, чтобы поколебать его вѣру. Маленькій, хилый Иларіонъ, къ ужасу его, указываетъ ему на то, что онъ въ воображеніи своемъ предавался тѣмъ самымъ наслажденіямъ. отъ которыхъ онъ отрекся въ дѣйствительности, объявляетъ ему, что Богъ не запрещаетъ наслажденій жизнью, что стремленіе познать Бога стоитъ выше всякихъ самоистязаній. Онъ указываетъ ему сначала на противорѣчія между Ветхимъ и Новымъ Завѣтомъ, а затѣмъ на такія же противорѣчія между отдѣльными мѣстами Новаго Завѣта. Въ умѣ Антонія пробуждается воспоминаніе обо всемъ еретическомъ, слышанномъ и читанномъ имъ въ Александріи и въ другихъ мѣстахъ и противъ чего онъ въ свое время успѣшно боролся. Но сами еретики кричатъ ему на ухо о сотняхъ и сотняхъ еретическихъ воззрѣній первыхъ временъ христіанства, изъ которыхъ одно ужаснѣе другого. Они лаютъ на него, точно гіены, и обрызгиваютъ его бѣшеной слюной. Истерическія женщины съ воплями набрасываются на пепелъ усопшихъ святыхъ. Антоній видитъ еретиковъ, оскопляющихъ себя, сами себя сожигающихъ; Аполлоній Тирскій совершаетъ такія же чудеса, какъ Христосъ. Вслѣдъ за еретиками выступаютъ въ длинной процессіи боги различныхъ религій, начиная съ каменныхъ и деревянныхъ идоловъ древнѣйшихъ временъ, до кровожадныхъ боговъ Востока и красивыхъ богинь Греціи; всѣ они проходятъ и съ воплями низвергаются въ великое ничто. Онъ видитъ боговъ, падающихъ въ обморокъ, другихъ, уносимыхъ вихремъ, третьихъ раздавливаемыхъ, растерзываемыхъ, повергаемыхъ въ черную бездну, тонущихъ, превращающихся въ паръ, самихъ себя убивающихъ. Надъ всѣми ими возвышается Будда. Позднѣе всѣхъ низвергаются въ бездну Кренитъ, римскій богъ пищеваренія, и Іегова, еврейскій богъ полчищъ. Наконецъ наступаетъ зловѣщая тишина, водворяется глубокій мракъ.
   "Всѣ они исчезли",-- говоритъ Антоній.
   "Нѣтъ, я остался",-- отзывается одинъ голосъ.-- И онъ видитъ стоящимъ передъ собою Иларіона, еще болѣе громаднаго, пре краснаго, какъ архангелъ, лучезарнаго, какъ солнце, такого высокаго, что Антонію приходится закинуть назадъ голову, для того чтобы разсмотрѣть его.
   "Кто ты такой?" -- спрашиваетъ его Антоній.
   Иларіонъ отвѣчаетъ: "Царство мое столь же громадно, какъ міръ, и меей дѣятельности нѣтъ предѣловъ. Я постоянно шествую впередъ, освобождая міры и умы, безъ страха, безъ состраданія, безъ любви, безъ вѣры. Имя мое -- паука". "Нѣтъ, ты скорѣе, дьяволъ",-- испуганно восклицаетъ Антоній.
   "Желаешь ты видѣть его?-- И показывается лошадиное копыто, дьяволъ поднимаетъ святого на рога и уноситъ его въ пространство, въ заоблачную область новѣйшей науки, гдѣ міры столь же многочисленны, какъ песчинки. И небосклонъ расширяется вмѣстѣ съ мыслями Антонія. "Выше! выше!" -- восклицаетъ онъ.-- Передъ его взорами раскрывается безконечность. Онъ боязливо начинаетъ разспрашивать дьявола о Богѣ; но тотъ отвѣчаетъ ему новыми вопросами и сомнѣніями. "То, что ты называешь формой",-- говоритъ онъ,-- быть можетъ, не что иное, какъ обманъ твоихъ чувствъ, то, что ты называешь сущностью -- лишь плодъ твоего воображенія. Почемъ знать, не есть-ли міръ -- вѣчный потокъ вещей и событій, кажущееся -- единственно-истиннымъ, иллюзія -- единственной дѣйствительностью!" -- "Поклоняйся мнѣ!" -- вдругъ восклицаетъ дьяволъ,-- "и прокляни то, чему ты до сихъ поръ поклонялся".-- Затѣмъ онъ исчезаетъ и Антоній просыпается, лежа на спинѣ на краю своей скалы. Его бьетъ лихорадка, онъ боленъ, въ его хижинѣ нѣтъ болѣе ни хлѣба, ни воды, и галлюцинаціи снова начинаются. Передъ нимъ кишатъ сказочные звѣри, самыя фантастическія чудовища. Онъ видитъ себя на берегу моря, среди обитателей и растительности какъ моря, такъ и земли; но онъ уже не въ состоянія отличать растеній отъ животныхъ: ползучія растенія извиваются точно змѣи; онъ смѣшиваетъ міръ растеній и камней съ міромъ людей; тыквы похожи на женскія груди, на вавилонскомъ деревѣ Дедаимѣ вмѣсто плодовъ висятъ человѣческія головы; кремни похожи на мозгъ человѣческій, алмазы блестятъ точно глаза. Онъ ощущаетъ въ себѣ пантеистическое желаніе слиться со всей природой, и вотъ его послѣднее восклицаніе: "Мнѣ хочется летать, плавать, лаять, мычать, ревѣть. Мнѣ бы хотѣлось, чтобъ у меня были крылья, чешуя, клювъ, чтобы тѣло мое извивалось и расчленялось, чтобы я развивался, какъ растеніе, звучалъ, какъ звукъ, блестѣлъ, какъ свѣтъ, чтобы я могъ скрыться въ каждой формѣ и проникнуть въ каждый атомъ".
   Ночь прошла. Все это было лишь кошмаромъ. Солнце восходитъ и лучи его озаряютъ ликъ Спасителя. Антоній осѣняетъ себя крестомъ и продолжаетъ молитву, прерванную видѣніями.
   Въ этомъ произведеніи Флоберъ сказывается весь, съ его меланхоліей, съ его мрачной фантазіей, съ его нѣсколько кричащей ученостью, съ проявляющейся въ немъ потребностью ставить на одинъ уровень старыя и новыя иллюзіи, старыя и новыя вѣру и суевѣрія. Его сопоставленіе бога Крепита съ Іеговой можно назвать почти грубымъ. То, что онъ выбралъ именно легенду о св. Антоніи для того, чтобъ облегчить свое сердце и чтобы высказать людямъ горькія истины, объясняется тѣмъ, что въ этой легендѣ онъ имѣлъ дѣло съ столь любезными ему древнимъ и восточнымъ мірами. Онъ могъ пользоваться здѣсь, въ видѣ фона, большими городами и пустынями Египта, расточать яркіе цвѣта и колоссальныя формы. Онъ изображаетъ здѣсь безсиліе и глупость уже не общества, а цѣлаго міра; здѣсь онъ указываетъ человѣчеству,-- и притомъ совершенно объективно,-- на то, какъ оно въ каждый часъ своей жизни шлепало по щиколотку въ грязи и въ крови, и ссылается на науку,-- которую боятся не хуже дьявола,-- какъ на единственное спасеніе.
   Идея этого сочиненія была столь же нова, какъ и грандіозна; но, къ сожалѣнію, исполненіе далеко не соотвѣтствовало плану. Громадный накопленный матеріалъ, такъ сказать, давитъ книгу. Это отнюдь не поэтическое произведеніе; это на-половину теогонія, на-половину патристика, и все это облечено въ форму полу-психологическую, полу-психіатрическую. Мы встрѣчаемъ здѣсь такую массу частностей, что чтеніе этой книги утомляетъ насъ не менѣе восхожденія на крутую гору: нѣкоторыя мѣста ея понятны лишь ученому и совершенно недоступны обыкновенной публикѣ. Крупный писатель, такъ сказать, растворился мало-по-малу въ отвлеченной учености и въ отвлеченномъ слогѣ. "Грустно было видѣть", -- очень мѣтко говоритъ Золя.-- "какъ этотъ могучій талантъ окаменѣлъ точно фигуры древней миѳологіи. Флоберъ мало-по малу превращался въ мраморную статую, сначала отъ ногъ до пояса, затѣмъ отъ пояса до головы".
   

VII.

   Я до сихъ поръ не говорилъ объ одномъ изъ послѣднихъ видѣній св. Антонія, которое представляется мнѣ наиболѣе интереснымъ и, повидимому, было видѣніемъ самого автора. Послѣ того, какъ исчезли всѣ боги и окончилось путешествіе по небесному пространству, Антоній видитъ на противоположномъ берегу Нила сфинкса, вытягивающаго впередъ лапы и ложащагося на брюхо. Вокругъ него носится химера, прыгающая, летающая, выпускающая пламя изъ ноздрей, махающая крыльями и виляющая своимъ драконовымъ хвостомъ. Что такое сфинксъ, какъ не темная загадка, пригвожденная къ землѣ, вѣчный вопросъ, старающаяся дойти до сути наука? Что такое химера, какъ не крылатое воображеніе, носящееся по пространству и задѣвающее звѣзды концами своихъ крыльевъ?
   Сфинскъ говоритъ: "Остановись, химера! Не бѣги такъ скоро не летай такъ высоко, не лай такъ громко. Перестань дуть мнѣ въ лицо твоимъ пламенемъ: тебѣ все равно не растопить моего гранита".-- А химера отвѣчаетъ: "Я никогда не остановлюсь, и тебѣ, страшный сфинксъ, не удастся схватить меня".-- И химера несется по ходамъ лабиринта, перелетаетъ черезъ море, ухватывается зубами за облака. А тѣмъ временемъ сфинксъ продолжаетъ лежать неподвижно, чертитъ своими когтями въ пескѣ, думаетъ, считаетъ и уставилъ свои неподвижные взоры въ горизонтъ, между тѣмъ какъ море бушуетъ, нива волнуется, караваны проходятъ мимо и города разрушаются. Затѣмъ онъ восклицаетъ: "О, фантазія, унеси меня на своихъ крыльяхъ отъ моей смертельной скуки"!" А химера отвѣчаетъ: "Незнакомка, я влюбилась въ твои глаза. Я ношусь вокругъ тебя полна желаній, точно самка гіены. О, обними меня, оплодотвори меня!" -- Сфинксъ поднимается, но химера улетаетъ, изъ опасенія быть раздавленной громадной каменной тяжестью. "Это невозможно!" -- вздыхаетъ сфинксъ и глубоко погружается въ песокъ.
   Я усматриваю въ этой сценѣ какъ бы "profession de foi" Флобера, подавленный вздохъ о разбитой жизни, и о неудачѣ этого главнаго его произведенія. Въ немъ тоже жаждали сближенія сфинксъ и химера, наука и поэзія; они постоянно стремились другъ къ другу, носились одна вокругъ другой съ горячими вожделѣніями; но ему все-таки никакъ не удавалось достигнуть надлежащаго оплодотворенія поэзіи наукой.
   И не то, чтобъ основная его мысль была невѣрна и несостоятельна: напротивъ. Связь поэзіи съ наукой несомнѣнна. Величайшіе поэты міра -- Эсхилъ, Дантъ, Шекспиръ, Гёте -- были знакомы со всѣмъ, что было извѣстно въ ихъ время, и положили свои знанія въ основу своей поэзіи. Сами по себѣ ученость и научное образованіе не имѣютъ никакой поэтической цѣнности; они ни когда не въ состояніи будутъ замѣнить поэтическаго чутья и художественнаго творчества. Но если существуетъ поэтическое дарованіе, то кругозоръ поэта расширяется знакомствомъ съ законами природы и изученіемъ исторіи. Но только понятно, что въ нашъ вѣкъ, при громадномъ развитіи науки во всѣхъ направленіяхъ, гораздо труднѣе, чѣмъ когда-либо, овладѣть научнымъ матеріаломъ, не будучи подавленнымъ его тяжестью, а у Флобера не доставало той гармоніи ума, которая въ состояніи облегчить трудныя и примирить глубокія противоположности міра идей.
   "Искушеніе св. Антонія" сдѣлалось въ Парижѣ предметомъ бульварныхъ насмѣшекъ. Лишь у немногихъ хватило терпѣнія вчитаться въ эту книгу; обыкновенная же публика не замедлила постановить свой приговоръ: отъ этой книги вѣетъ смертельной скукой. Да и могъ-ли авторъ разсчитывать заинтересовать парижанъ подобнымъ произведеніемъ? То-ли дѣло "Госпожа Бовари?" И почему бы ему не повторить самого себя (какъ то дѣлаютъ всѣ бездарные писатели), почему бы ему не написать хотя бы еще десять "Госпожъ Бовари?"
   Онъ удалился, глубоко оскорбленный, въ свое помѣстье Круассе, заперся тамъ въ теченіе многихъ мѣсяцевъ, я мало-по-малу снова принялся за работу. Онъ начиналъ уже стариться. Смерть похитила болѣе старыхъ друзей его -- Жоржъ Банда, Теофиля Готье, друзей его юности и единомышленниковъ -- Луи Булье, Фейдо, Жюля Гонкура и др. Онъ сталъ нелюдимомъ, началъ хирѣть; подъ конецъ ему не только самому становилось трудно ходить, но ему даже было непріятно видѣть, какъ ходятъ другіе.
   Къ тому же ему пришлось еще испытать и нужду, такъ какъ онъ лишился всего своего состоянія, которое онъ, по добротѣ своей, предоставилъ своей племянницѣ, мужъ которой проигралъ его на биржѣ; такимъ образомъ Флоберу подъ старость приходилось бороться съ матеріальными затрудненіями. Въ послѣдніе годы своей жизни онъ рѣдко пріѣзжалъ въ Парижъ; онъ даже пересталъ гулять по своему саду, расхаживалъ только между своей спальней и кабинетомъ, гдѣ онъ и обѣдалъ, лѣнясь спускаться въ столовую.
   Онъ умеръ въ 1880 году и его похоронили въ Руанѣ. Лишь немногіе изъ его парижскихъ друзей пріѣхали проводить его до могилы. Изъ руанскихъ же жителей почти никто не шелъ за его гробомъ, такъ какъ онъ былъ совершенно незнакомъ большинству своихъ согражданъ; меньшинство же знало его за безнравственнаго, не религіознаго человѣка и потому ненавидѣло его.
   

Эдмонъ и Жюль Гонкуры.
(1882).

   Въ одинъ изъ іюньскихъ дней 1870 года, по улицамъ Парижа шло не особенно многочисленное траурное шествіе, направляясь отъ Отейля къ Монмартрскому кладбищу. Глубокая скорбь написана была на лицахъ людей, шедшихъ за гробомъ; здѣсь были художники, литераторы, философы и нѣсколько родственниковъ покойнаго. Но въ числѣ провожавшихъ гробъ былъ одинъ, шедшій непосредственно за гробомъ, для котораго шествіе отъ квартиры покойнаго до могилы, было, въ полномъ смыслѣ слова, шествіемъ осужденнаго на смерть, отъ тюремной кельи къ эшафоту, благородное лицо котораго какъ-бы окаменѣло отъ горя, глаза котораго, наполненные слезами, ничего не видѣли, высокая фигура котораго, хотя и опиравшаяся на руку друга, ежеминутно спотыкалась и качалась, "какъ-будто онъ запутался ногами въ надгробномъ саванѣ".
   Въ гробу лежалъ 39-лѣтній Жюль Гонкуръ, граверъ, акварелистъ, историкъ и романистъ. Смерть Эдмона Гонкура состарила болѣе чѣмъ на десять лѣтъ единственнаго брата его, для котораго покойный былъ гораздо больше того, чѣмъ обыкновенно бываетъ одинъ братъ для другого.
   Наканунѣ онъ простоялъ цѣлый день передъ смертнымъ одромъ покойнаго. Чело усопшаго наморщилось, его глаза раскрылись и въ его стеклянномъ взглядѣ какъ-бы сказывались неописуемое удивленіе, мучительное негодованіе противъ судьбы, не только разрушившей однимъ ударомъ всѣ его упованія на конечное признаніе его таланта и на позднюю славу, но и пресѣкшей узы братской дружбы, подобной которой едва-ли когда-либо существовало. Обыкновенно смерть налагаетъ на лица отпечатокъ спокойствія и примиренія; но на тонкихъ и благородныхъ чертахъ Жюля Гонкура она не изгладила выраженія горечи. Покойный, лежа на смертномъ одрѣ, какъ-бы скорбѣлъ о живомъ, оставшемся одинокимъ.
   И Эдмонъ, склонившись надъ гробомъ, какъ-бы видѣлъ внутреннимъ взоромъ всю протекшую жизнь свою и брата своего. Передъ нимъ возставала и фигура отца ихъ, служившаго молодымъ человѣкомъ въ великой наполеоновской арміи; на головѣ и на лицѣ его видны были семь шрамовъ отъ сабельныхъ ударовъ, полученныхъ имъ въ Италіи; въ плечѣ его засѣла подъ Бородиномъ русская пуля; братья Гонкуры лишились отца своего, еще будучи дѣтьми. Передъ нимъ возставалъ и обликъ ихъ матери, съ которою Жюль имѣлъ поразительное сходство, и которая, послѣ смерти мужа, совершенно удалилась отъ свѣта, посвятивъ себя исключительно своимъ дѣтямъ; она страстно любила и даже баловала Жюля и внимательно руководила его школьными занятіями. Эдмонъ видѣлъ передъ собою Жюля десятилѣтнимъ мальчикомъ, наряженнымъ для дѣтскаго маскарада въ костюмъ французскаго гвардейца, въ трехуголкѣ, держащимъ лѣвую руку на эфесѣ шпаги, съ блестящими изъ-подъ пудры черными глазами, красиваго и миловиднаго, какъ Амуръ.
   И вотъ онъ лежалъ передъ нимъ безжизненнымъ трупомъ Точно такъ-же лежала и мать ихъ въ 1848 году. И съ тѣхъ поръ онъ и Жюль заключили такой тѣсный братскій союзъ, что они проводили вмѣстѣ не только каждый день, но и каждый часъ, что они дѣлились всѣми своими помыслами, что они совершали вмѣстѣ всѣ свои работы, что они и обѣдали, и путешествовали не иначе, какъ вмѣстѣ; въ теченіе 22 хъ лѣтъ имъ только однажды пришлось разстаться на двое сутокъ, когда одному изъ нихъ понадобилось съѣздить въ Руанъ, для того чтобы снять копіи съ нѣкоторыхъ необходимыхъ документовъ. За все это время они не написали не только ни одной книги, но даже ни одного дружескаго или дѣлового письма, которыя не были-бы подписаны обоими ими.
   Эдмонъ посвятилъ брата своего Жюля, бывшаго моложе его на восемь лѣтъ, въ литературныя занятія. Сначала онъ былъ учителемъ его, но вскорѣ учитель и ученикъ сдѣлались равноправными сотрудниками. У нихъ было небольшое состояніе, доставлявшее отъ 12 до 15 тысячъ годового дохода на обоихъ, что обезпечивало имъ нѣкоторую независимость и давало имъ возможность не браться за работу, которая была имъ не по душѣ Эдмону вспоминалось, какъ они оба, годъ спустя послѣ смерти матери, съ котомкой за плечами, путешествовали пѣшкомъ по Франціи, изучая настоящее и возстановляя въ своемъ умѣ прошлое, срисовывая старинные замки и церкви, занося въ свои записныя книжки разныя отмѣтки. Жюль въ то время былъ еще очень моложавый, безбородый юноша, и служанки въ гостинницахъ, въ которыхъ они останавливались, нерѣдко принимали его за похищенную молодую женщину; въ лицѣ его до самой его смерти сохранилось что-то женственное. Эдмону вспоминалось, какъ они въ Марсели сѣли на корабль, для того чтобы плыть въ Алжиръ, какія пріятныя недѣли они прожили тамъ въ арабскихъ кварталахъ города, упиваясь красотою тамошняго неба, проводя цѣлыя ночи на-пролетъ на лодкѣ, и въ концѣ концовъ до того влюбившись въ эту прекрасную солнечную страну, что они при отъѣздѣ рѣшили, что вернутся во Францію только для устройства своихъ дѣлъ, послѣ чего они окончательно переселятся въ Алжиръ.
   Вспоминался ему и громадный столъ въ занимаемомъ ими, въ улицѣ Сенъ-Жоржъ, мезонинѣ, по обоимъ концамъ котораго сидѣли онъ и Жюль, рисуя акварели, когда вдругъ, въ одинъ осенній вечеръ 1850 года, имъ взбрело на умъ ваписать акварельными кисточками водевиль, первый ихъ литературный опытъ, который былъ отвергнутъ всѣми театральными дирекціями, какъ и почти всѣ ихъ послѣдующіе водевили и комедіи.
   Онъ оглянулся въ спальнѣ усопшаго: вонъ его качалка, въ которой онъ любилъ отдыхать, покуривая сигару, исписавъ нѣсколько страницъ; вонъ тотъ бѣлый столъ, за которымъ онъ въ послѣдній разъ читалъ своему брату отрывокъ изъ любимой своей книги: "Mémoires d*Outre-Tombe" Шатобріана, какъ вдругъ Жюль заплетающимся языкомъ произнесъ какое-то слово, нѣсколько разъ повторялъ его, не будучи въ состояніи его выговорить, разсердился, поблѣднѣлъ, всталъ съ кресла и закачался.
   Вспоминались Эдмону прекрасные дни ихъ юности, когда они бродили по всему Парижу, разъискивая рисунки и автографы восемнадцатаго столѣтія, причемъ Жюль, какъ болѣе молодой и живой, всегда опережалъ его, хотя страстнымъ коллекціонеромъ былъ собственно Эдмонъ; вспоминалось ему, какъ они, вернувшись домой, подобно какому-нибудь естествоиспытателю, разсматривали свои сокровища, бранили своихъ конкуррентовъ на аукціонахъ, радовались пріобрѣтенному и дѣлились своими замѣчаніями, сравненіями и остротами, составлявшими самую лучшую дневную добычу ихъ.
   Сколько счастливыхъ дней провели они въ своемъ низенькомъ мезонинѣ! Пока онъ сидѣлъ, склонившись надъ работой, Жюль лежалъ на истыканной ударами рапиры кровати, покуривая, мечтая, перелистывая книги, дѣлясь съ братомъ пришедшими ему въ голову идеями; а когда крысы поднимали ужъ слишкомъ сильную возню въ полутемномъ колодцѣ, носившемъ громкое названіе двора, кто-нибудь изъ нихъ схватывалъ висѣвшій на стѣнѣ пистолетъ и стрѣлялъ въ стаю крысъ.
   И наконецъ, обѣды въ ресторанѣ Маньи, эти знаменитые обѣды, на Которыхъ предсѣдательствовалъ Сентъ Бёвъ, гдѣ Теофиль Готье своимъ хриплымъ голосомъ разсыпался въ яркихъ тирадахъ противъ буржуазіи, гдѣ Ренанъ отстаивалъ слогъ семнадцатаго столѣтія противъ стилистовъ-новаторовъ, гдѣ Тэнъ защищалъ Альфреда-де-Мюссе противъ учениковъ Виктора Гюго,-- эти счастливые часы, гдѣ за тонкими яствіями, за ароматными плодами и за бутылкой добраго стараго вина, Жюль блисталъ своимъ истинно-парижскимъ остроуміемъ, а Эдмонъ любовался своимъ младшимъ братомъ, какъ отецъ своимъ ребенкомъ,-- эти обѣды, возвращаясь съ которыхъ Жюль, для того чтобъ успокоить волненіе своей крови, всегда исписывалъ по нѣскольку страницъ!
   

II.

   Когда Эдмонъ Гонкуръ оглядывался на совмѣстную жизнь съ своимъ братомъ, онъ не безъ основанія могъ ощущать въ сердцѣ нѣкоторое чувство гордости: они точно брилліантомъ нарисовали на зеркалѣ времени свой переплетенный вензель. Результаты ихъ упорнаго и геніальнаго труда уже теперь произвели сильное дѣйствіе на умы ихъ единомышленниковъ; историки литературы еще долго будутъ останавливаться на нихъ, а интеллигентная публика -- съ удовольствіемъ читать ихъ {Собраніе сочиненій обоихъ братьевъ составляетъ, не считая небольшого томика біографіи ихъ, 21 томъ. Кромѣ того, Эдмонъ, послѣ смерти брата, падалъ до сихъ поръ (1882-й годъ) еще шесть томовъ.}.
   Братья Гонкуры -- два первоклассныхъ писателя, или, вѣрнѣе, одинъ двойной писатель, историкъ и романистъ, въ одно и тоже время. Не то, чтобъ они излагали исторію въ формѣ романа,-- едва ли можно бы было найти болѣе трудолюбивыхъ и добросовѣстныхъ изслѣдователей; нельзя также сказать, чтобъ они писали такъ-называемые историческіе романы: дѣйствіе ни одного изъ вымышленныхъ ими разсказовъ не происходитъ въ 18-мъ столѣтіи, составлявшемъ предметъ ихъ изученія; всѣ они вполнѣ современны и безъ всякаго романическаго отпечатка, быть можетъ, наименѣе романическіе изъ когда-либо написанныхъ романовъ.
   Въ обыкновенномъ смыслѣ слова, произведенія ихъ даже вовсе не романы; авторы сохранили за ними это названіе только потому, что не имѣется другого, болѣе подходящаго для того, названія; въ дѣйствительности же они не имѣютъ ничего общаго съ тѣми старыми французскими романами, въ которыхъ главную роль играетъ фантазія автора и лучшими образцами которыхъ могутъ считаться напр. "Монте-Кристо" или "Три Мушкатера". Они не похожи и на романы Бальзака въ томъ отношеніи, что этотъ послѣдній, хотя и являлся выразителемъ новыхъ вѣяній, рѣдко избѣгалъ романическаго элемента. Братья Гонкуры съ самаго начала желали давать лишь этюды съ природы, изображать современную жизнь съ возможно большей глубиной и серьезностью и съ возможно меньшимъ участіемъ вымысла или фантазіи, а именно такою, какою они видѣли ее вокругъ себя. Современный нѣмецкій романъ, въ той формѣ, которую придали ему наиболѣе распространенные писатели, ставитъ себѣ цѣль отчасти идеальную, стремится представить нѣсколько идеализированное изображеніе природы и общества, картину общества, а не то и міровую картину; онъ выбираетъ сюжеты грандіозные, значительные, патетическіе, красивые; онъ старается создать психологію отдѣльной личности и общества, съ едва лишь намѣченной физіологической подкладкой; онъ обращаетъ главное вниманіе на общее впечатлѣніе, и поэтому онъ обнаруживаетъ наклонность придавать особенное значеніе частностямъ, на которыя нѣмцы обращаютъ такъ много вниманія. Романы братьевъ Гонкуровъ не открываютъ широкихъ горизонтовъ, не обнимаютъ громадныхъ пространствъ и не изобилуютъ дѣйствующими лицами. Содержаніе ихъ заимствуется безъ исключеній изъ частной жизни; въ нихъ не встрѣчается ни крупныхъ характеровъ, ни важныхъ историческихъ моментовъ, ни захватывающаго, драматическаго элемента. Это не психологія, а психофизика. Они не побоялись отвести иногда некрасивому и низкому такое мѣсто, котораго никогда не отвелъ-бы имъ нѣмецъ въ художественномъ произведеніи; но вмѣстѣ съ тѣмъ они постоянно стремились къ тому, чтобы смягчить шокирующую дисгармонію трагической грустью. Произведенія ихъ -- новѣйшія трагедіи въ повѣствовательной формѣ; они сдѣлали небезуспѣшную попытку расширить предѣлы трагически-изображаемаго, разумѣется, при томъ условіи, если придавать этому послѣднему термину менѣе узкое и доктринерское понятіе, чѣмъ какое придается ему въ учебникахъ эстетики.
   Братья Гонкуры выступили сначала въ роли историковъ, причемъ они и исторію изслѣдовали и писали по новому, имъ однимъ свойственному, методу. Они мало-по-малу овладѣли цѣлымъ столѣтіемъ, восемнадцатымъ столѣтіемъ во Франціи. Они проникли въ этотъ вѣкъ при помощи искусства, столь долгое время пренебрегаемаго и осмѣиваемаго -- искусства Ватто, Шардено, Грёза, и т. д. Они такъ тщательно изучали этикъ живописцевъ и рисовальщиковъ, что стали авторитетами въ этомъ дѣлѣ и къ нимъ обращались въ тѣхъ случаяхъ, когда предстояло рѣшить вопросъ о подлинности какой-нибудь акварели или части акварели. Они стали покупать произведенія этихъ художниковъ еще въ такое время, когда никто не зналъ ихъ цѣны и не гнался за ними, и составили самую полную коллекцію французскихъ гравюръ, какая когда-либо существовала. Они стали прославлять этихъ художниковъ еще въ такое время, когда предубѣжденія противъ нихъ были такъ сильны во Франціи, что библіографы художественныхъ изданій не упоминали даже именъ ихъ. Я усматриваю въ ихъ увлеченіи этимъ видомъ искусства, совершенно вытѣсненнымъ Давидомъ и учениками его, проявленіе великой исторической реакціи въ пользу восемьпадцатаго столѣтія, которая началась почти во всѣхъ странахъ около половины настоящаго столѣтія. У предшествовавшаго поколѣнія французскихъ поэтовъ и писателей явилось нерасположеніе къ прошлому столѣтію, главнымъ образомъ, вслѣдствіе раціоналистической безцвѣтности его поэзіи и отрицательныхъ свойствъ его идей. Братья Гонкуры смотрѣли на прошлое столѣтіе не съ художественной точки зрѣнія и въ искусствѣ его находили поэтическую его сторону Они очень смѣло и очень мѣтко выразились, что величайшимъ поэтомъ семнадцатаго столѣтія былъ Ватто.
   Но занятіе искусствомъ было лишь началомъ ихъ изслѣдовательной дѣятельности. У нихъ хватило терпѣнія и трудолюбія на то, чтобъ ознакомиться со всѣми внѣшними проявленіями духа этого вѣка. Они перечитывали всѣ показанія современниковъ -- разсказы, мемуары, драмы, романы, комедіи. Они перелистывали брошюры, летучіе листки, памфлеты, пасквили, газеты. Отъ печатнаго они переходили къ непечатному, сдѣлались собирателями автографовъ, желая найти въ какомъ-нибудь письмѣ, предназначаемомъ только для адресата, въ дневникѣ, въ который не долженъ былъ заглядывать ни одинъ посторонній глазъ, откровенное, не прикрашенное выраженіе мнѣній, не доступное по большей части обыкновенному историку. Въ этомъ отношеніи они безсознательно слѣдовали филологическому, анти-философскому влеченію современнаго имъ историческаго изслѣдованія. Но они не довольствовались рисунками, книгами и письмами. Они изучали также бронзовыя вещи, статуи, мебель, перемѣнчивыя моды, даже шерстяныя и шелковыя матеріи и узоры той эпохи, для того, чтобы быть въ состояніи представить, вмѣсто легенды и эпопеи, исторію нравовъ излюбленнаго ими вѣка. Они составляли свои историческіе труды на основаніи этой массы свидѣтельскихъ показаній, тридцати тысячъ брошюръ, двухъ тысячъ газетъ, и сотенъ избранныхъ рисунковъ различныхъ мастеровъ и школъ, по большей части выдающихся и притомъ принадлежавшихъ имъ самимъ. Желая давать читателямъ лишь что-нибудь новое, имъ неизвѣстное, не изданное, они избѣгали всего, что было уже сказано другими; но имъ не удалось въ такой же мѣрѣ избѣгнуть опасности впасть въ излишнія, неудобоусвояемыя подробности. Ихъ сочиненіе о женщинѣ восемьнадцатаго столѣтія, ихъ исторія нравовъ революціонной эпохи и директоріи^ -- это настоящія сокровищницы. Книги эти такъ и переливаютъ милліонами интересныхъ и большею частью поучительныхъ подробностей; но бѣда въ томъ, что послѣднія свалены всѣ въ одну кучу, и важныя, и неважныя, и книга производитъ впечатлѣніе картины, на которой всѣ предметы свалены въ одну кучу; чувствуется недостатокъ градаціи, перспективы, далекаго горизонта.
   Они, однако, изучали исторію, какъ поэты, и писали свои историческіе этюды приподнятымъ, нагляднымъ, переливчатымъ слогомъ. Къ новѣйшимъ поэтамъ можно вполнѣ примѣнить слова одного изъ ихъ собратовъ: "Онъ навсегда остается мечтателемъ и ставитъ на первый планъ женщину". Гонкуры тоже были особенно склонны къ тому, чтобы представлять себѣ исторію нравовъ -- исторіей женскаго вліянія; исторія восемнадцатаго столѣтія влекла ихъ къ себѣ именно потому, что въ эту эпоху особенно сильно было вліяніе женщинъ, и дѣйствительно, у нихъ исторія выходитъ преимущественно исторіей женскаго преобладанія. Они разсказали исторію этого вѣка, изложивъ въ цѣломъ рядѣ томовъ біографію герцогини де-Шатору и ея сестеръ,-- тѣхъ пяти сестеръ, которыя послѣдовательно перебывали любовницами Людовика XV,-- біографіи маркизы Помпадуръ, герцогини Дю-Барри и наконецъ исторію Маріи-Антуанетты. Въ этихъ сочиненіяхъ ихъ ярко вы ступаютъ каждая изъ этихъ, столь различныхъ между собою, женскихъ фигуръ, принадлежавшихъ къ дворянскому, буржуазному сословіямъ, къ простонародью и къ числу коронованныхъ особъ, со всѣми ихъ чисто-женскими особенностями, ихъ темпераментомъ, манерами, особенностями языка и даже звукомъ ихъ голоса; читатель какъ бы ощущаетъ на себѣ ту духовную атмосферу, которую онѣ распространяли вокругъ себя, то вліяніе и то обаяніе, которое онѣ должны были оказывать. Самыми интересными изъ этихъ біографій являются, безъ всякаго сомнѣнія, біографія герцогини де-Шатору и ея сестеръ, отчасти, быть можетъ, потому, что она, благодаря тщательной отдѣлкѣ, пріобрѣла необыкновенную пластичность, отчасти потому, что самыя описываемыя событія,-- борьба, которую ведутъ между собою эти сестры изъ-за близости къ королю, смерть г-жи Вентимиль послѣ побѣды ея надъ г-жей Майльи, новая побѣда, которую одерживаетъ г-жа Ла-Турнель надъ прежней фавориткой, попытка герцогини де-Шатору сдѣлать изъ короля героя, ея торжество, ея позорное изгнаніе отъ двора во время болѣзни короля, возвращеніе ею себѣ благорасположенія короля и послѣдовавшая немедленно послѣ того скоропостижная и мучительная смерть ея,-- все это такія обстоятельства, которыя придаютъ книгѣ драматическій оттѣнокъ, и притомъ неискусственный, и которыя возвышаютъ интересъ, съ которымъ слѣдишь за психологическимъ развитіемъ.
   

III.

   Оба брата вносили въ свои романы ту же заботливость о добросовѣстной передачѣ дѣйствительности, то же стремленіе не упустить изъ виду тѣхъ мелочей, которыя лежатъ въ основѣ ощущеній и на которыхъ зиждется жизненность изображенія, наконецъ ту же наклонность къ психологическому анализу именно женской души. Всѣ ихъ романы и драматическія произведенія, за однимъ только исключеніемъ, озаглавлены женскими именами.
   Я уже выше упоминалъ о томъ, что всѣ ихъ сочиненія написаны въ новѣйшемъ духѣ. Всѣ они отличаются безпощаднымъ анализомъ, доведенной до крайности чувствительностью къ впечатлѣніямъ внѣшняго міра, составляющей отличительную черту авторовъ, и необыкновенной утонченностью изображенія, вполнѣ соотвѣтствующей ихъ тонкой наблюдательности. Романы эти -- продукты самой утонченной современной культуры. Но въ самыхъ совершенныхъ и лучшихъ своихъ произведеніяхъ авторы достигли той высшей простоты, которая является результатомъ сложнаго и утонченнаго образованія. Никто изъ новѣйшихъ поэтовъ не упрощалъ въ такой мѣрѣ, какъ они, своихъ сюжетовъ.
   Они написали немного романовъ -- всего только шесть. Они были слишкомъ серьезные и добросовѣстные художники для того, чтобы, по примѣру нѣкоторыхъ изъ своихъ товарищей, представлять ежегодно читающей публикѣ по готовому роману; но за то каждая новая ихъ книга обозначаетъ собою извѣстную ступень развитія, или по крайней мѣрѣ извѣстный поэтическій опытъ. Послѣдній и въ извѣстномъ отношеніи самый лучшій изъ написанныхъ ими совмѣстно романовъ, въ то же время, наиболѣе простой изъ всѣхъ. Въ этомъ романѣ, въ сущности, выведено только одно лицо, въ немъ никакихъ особенно выдающихся внѣшнихъ событій нѣтъ, нѣтъ запутанности, интриги, любовной исторіи. Это ни что итгое, какъ самое тщательное изображеніе того, какъ одна француженка, получившая прекрасное образованіе, выросшая въ кругу доктринеровъ временъ Людовика-Филиппа, воспитанная умнымъ отцомъ, сдѣлавшаяся въ самой ранней юности убѣжденной и самостоятельной сторонницей свободы убѣжденій, во время пребыванія своего въ Римѣ, благодаря различнымъ постороннимъ вліяніямъ, мало-по-малу доходитъ до того, что совершенно мѣняетъ убѣжденія, взгляды, образъ мыслей и умираетъ фанатической католичкой. Сличая начало романа съ окончаніемъ его, представляется почти невѣроятнымъ, чтобъ авторы съумѣли сдѣлать правдоподобнымъ это регрессивное движеніе недюжиннаго женскаго ума. Но они тщательно разставили вѣхи по этому длинному пути, объяснили намъ каждую переходную ступень, каждый оттѣнокъ, раскрыли передъ нами всѣ фибры этого женскаго сердца. Описанія Рима какъ древняго, языческаго, такъ и современнаго, католическаго, прерывая изложеніе исторіи этой женской души, въ то же время служатъ ей поясненіемъ. Насколько здѣсь простъ самый сюжетъ настолько сложны,-- хотя это и не замѣтно для читателя,-- метода, пріемы и цѣли авторовъ. Едва-ли найдется много психологическихъ трактатовъ, въ которыхъ было бы столько психологіи, сколько въ этой умной и правдивой книгѣ.
   Если бы мнѣ приходилось охарактеризовать однимъ словомъ отличительное свойство романовъ бр. Гонкуровъ, то я сказалъ бы" что они изображаютъ вѣрнѣе, чѣмъ какая-либо иная изъ прежде появившихся книгъ, нервную жизнь современнаго человѣка, въ особенности современной женщины и современнаго художника. т. е. нервную жизнь двухъ категорій существъ, отличающихся наибольшей чувствительностью. Самое выраженіе "нервная жизнь" -- не совсѣмъ точно: слѣдовало бы скорѣе сказать "нервная болѣзнь" или, по меньшей мѣрѣ -- "нервное недомоганіе": Гонкуры не любятъ или не умѣютъ изображать не сокрушенную силу, крѣпкое здоровье. Было бы одинаково неумѣстно какъ порицать, такъ и хвалить ихъ за это; здѣсь дѣло идетъ только о томъ, чтобы опредѣлить ихъ спеціальность. А область ихъ далеко незначительна, въ особенности въ наше время, когда не въ однихъ только высшихъ классахъ нервная жизнь такъ сильно развилась на счетъ животной. Они поняли всю ненормальность нервной жизни своихъ современниковъ и изобразили ее правдиво, и въ то же время въ художественной формѣ. А для этого необходима была такая впечатлительность и воспріимчивость, которыхъ рѣдко можно встрѣтить въ такой значительной мѣрѣ во всей литературѣ. Братья Гонкуры почерпали сами изъ себя изображеніе нервныхъ состояній, имъ пришлось изслѣдовать и изучать самихъ себя, рыться въ своей нервной жизни, для того, чтобы изощрить свой слухъ и получить способность такъ хорошо уловить тончайшія ощущенія другихъ,
   То, что имъ удалось достигнуть всего этого, объясняется, по моему мнѣнію, въ значительной мѣрѣ тѣмъ, что они работали такъ, какъ не работалъ никакой другой авторъ, т. е. творили все время вдвоемъ. Это были, такъ сказать, умственные близнецы, думавшіе двумя головами, чувствовавшіе двумя сердцами. Примѣровъ совмѣстнаго сотрудничества не мало было и прежде въ области беллетристики, въ особенности во Франціи; такъ написаны были и романы Дюма, и комедіи Скриба. Совмѣстное сотрудничество начиналось часто за хорошимъ завтракомъ, причемъ обсуждалась основная идея предстоящаго произведенія; затѣмъ каждый принимался писать свою главу или свой актъ, прочитывалъ написанное другому, входилъ съ нимъ въ соглашеніе и снова продолжалъ работать, съ тѣмъ, чтобы впослѣдствіи, каждый съ своей стороны, давать понять публикѣ, что настоящимъ виновникомъ успѣха слѣдуетъ считать не того, Альфонса, а именно его, Эмиля.
   Не такъ писали братья Гонкуры. Не только никогда ни одинъ изъ нихъ не дѣлалъ ни малѣйшей попытки присвоить себѣ львиную долю въ совмѣстной работѣ или какъ-нибудь разстроить общую фирму, но-они работали сообща въ совершенно особенной, своеобразной формѣ. Когда они собирались писать, они запирались дня на три, на четыре, въ своей квартирѣ, никуда не выходя, ни съ кѣмъ не видясь; и лишь въ этомъ чисто монастырскомъ уединеніи они въ состояніи были создавать образы, придавать вымышленному отпечатокъ реальности. Однако для меня долгое время оставалось загадкою, какимъ образомъ они собственно творили и писали, пока, наконецъ, Эдмонъ Гонкуръ въ одномъ письмѣ ко мнѣ не разрѣшилъ этой загадки.
   "Какъ только между нами установилось соглашеніе относительно плана",-- писалъ онъ,-- "мы, покуривая, толковали часокъ, другой, о той главѣ, которую предстояло написать, и затѣмъ писали ее, каждый самъ по себѣ, въ различныхъ комнатахъ. Послѣ того, каждый изъ насъ прочитывалъ другому написанное имъ, и мы или выбирали, безъ дальнихъ разсужденій, наиболѣе удавшійся варіантъ, или же на основаніи этихъ двухъ варіантовъ составляли третій, выбирая то, что въ каждомъ изъ тѣхъ двухъ было наилучшаго. Но даже въ тѣхъ случаяхъ, когда одинъ изъ нихъ оставлялся совершенно въ сторонѣ, все же въ окончательной отдѣлкѣ написаннаго принимали участіе оба брата, хотя бы въ видѣ присоединенія какого либо эпитета, измѣненія какого либо оборота, и т. п.".
   Этими писательскими пріемами, какъ мнѣ кажется, до извѣстной степени объясняются особенности, большія, блестящія преимущества и поразительные недостатки ихъ манеры изложенія. Понятно, что тотъ, кто съ такою откровенностью раскрываетъ передъ другимъ свою сокровеннѣйшую духовную жизнь, свои помыслы и свои, только на половину выношенныя, идеи, кто съ такою добросовѣстностью просматриваетъ написанное, долженъ довести свой слогъ до высокаго совершенства; понятно, что изъ этого слога изгоняется все тривіальное, всякое условное или хотя бы стереотипное выраженіе. То, что упускалъ изъ виду одинъ, чего не касалась критика одного, тотчасъ же устранялось умѣлой рукой другого, который только что, тутъ же рядомъ, въ сосѣдней комнатѣ, разрѣшалъ ту же задачу.
   Этимъ объясняется тщательная отдѣлка, отточенность ихъ слога; но этимъ же объясняется нѣкоторая дѣланность, вычурность его. Порою такъ и кажется, что ясно видишь передъ собою, осязаешь эту двойственность работы, какъ напр. въ тѣхъ, простирающихся иногда на цѣлыя двѣ страницы вставочныхъ періодахъ, служащихъ къ объясненію какого-нибудь понятія или какой-нибудь личности. Постройка періодовъ, фразъ иногда бываетъ довольно произвольна; мы видимъ передъ собою цѣпь блестящихъ, остроумныхъ, оригинальныхъ или поразительныхъ опредѣленій, въ которыя можно вставить сколько угодно звеньевъ {Напр.: "Благированіе, эта новая форма французскаго ума, родившаяся въ мастерскихъ прошлаго, вышедшая изъ образнаго слова художника, изъ независимости его характера и языка, изъ свободы мыслей и цвѣтистости изложенія; благированіе, вышедшее оттуда и забравшееся въ литературу, въ театръ, въ общество; выросшее среди упадка религіи, политики, системъ, среди потрясенія у новь и сердецъ, сдѣлавшееся символомъ вѣры скептицизма, протестомъ разочарованности, легкомысленной и мальчишеской формулой кощунства, новѣйшимъ, дерзкимъ, зубоскальнымъ проявленіямъ всеобщаго сомнѣнія и всеобщаго отрицанія; это дитя 19-го вѣка, разрушительное и революціонное; эта отравительница вѣры, убійца уваженія; благированіе, съ своимъ шутовскимъ дуновеніемъ и съ своимъ ѣдкимъ смѣхомъ, для котораго нѣтъ ничего святого,-- ни любви, ни семейства, ни знамени, ни чести; благированіе..." и т. д., цѣлыхъ 65 строкъ, пока, наконецъ, появляется сказуемое ("Mouette Salomon, гл. VII). Эта манера писать довольно красива, но крайне утомительна. Эти нескончаемыя придаточныя предложенія въ концѣ концовъ потрясаютъ нервную систему читателя, производятъ на него подавляющее впечатлѣніе. Этотъ слогъ похожъ на учащенный ружейный огонь, тамъ, гдѣ было-бы достаточно одного пушечнаго выстрѣла.}.
   Но я далъ бы совершенно невѣрное представленіе объ ихъ манерѣ писать, еслибы я вызвалъ такое впечатлѣніе, будто они вообще слишкомъ расточительны на хорошее. Напротивъ, питая пристрастіе ко всему новому, необыденному, они какъ бы нарочно не высказываютъ всего, въ чемъ, по опредѣленію Вольтера, и заключается искусство надоѣдать. Они въ своихъ романахъ задаютъ читателю много задачъ, которыя ему приходится разрѣшать, предоставляя большой просторъ силѣ его воображенія, очерчиваютъ въ своихъ романахъ дѣйствіе или интригу лишь въ общихъ чертахъ, оставляютъ между отдѣльными главами большіе пробѣлы, цѣлыя пропасти, черезъ которыя заурядный читатель часто не осмѣливается перескакивать или въ которыхъ онъ погибаетъ, и не считаютъ даже нужнымъ дать въ началѣ или въ концѣ книги какія-нибудь предварительныя указанія на тѣ обстоятельства, которыя вызываютъ конечную катастрофу. Въ романѣ ихъ "Шарль Демальи" развязка основана на томъ, что нѣсколько писемъ, которыя Демальи, будучи еще женихомъ, написалъ своей женѣ и въ которыхъ онъ неосторожно глумится надъ лучшими друзьями своими, получаютъ огласку; тѣмъ не менѣе читатель, познакомившійся съ Шарлемъ еще въ то время, когда онъ былъ женихомъ, заранѣе ничего не зналъ о существованіи этихъ писемъ; онъ узнаетъ о томъ, что они когда-то были написаны, лишь въ тотъ моментъ, когда они должны оказать извѣстное дѣйствіе. Въ "Фаустинѣ" рѣшающимъ моментомъ является то, что героиня, первоклассная драматическая актриса, стоя передъ зеркаломъ, невольно старается подражать судорожному искаженію лица своего возлюбленнаго, борющагося со смертью. Авторы, очевидно, имѣли въ виду тотъ извѣстный фактъ, что знаменитыя актрисы (какъ напр. Сара Бернаръ и Круазетъ), готовясь къ исполненію извѣстныхъ ролей въ теченіе мѣсяцевъ изучали въ госпиталяхъ агонію умирающихъ, но въ романѣ мы не находимъ ни малѣйшаго намека на то, чтобы Фаустина имѣла обыкновеніе это дѣлать. Вообще Гонкуры относятся крайне пренебрежительно къ самымъ элементарнымъ правиламъ композиціи. Они пишутъ лишь для такого читателя, который понимаетъ, что они не придаютъ никакой цѣны этимъ правиламъ, а не для такого, который нуждается въ предварительной подготовкѣ и который интересуется фактической стороной романа, описываемыми въ немъ событіями.
   Стремясь къ тому, чтобы выражать именно то, что они чувствовали, они не заботились о красивыхъ риторическихъ формахъ, не затруднялись повтореніемъ какого-нибудь слова по пяти, шести разъ на одной страницѣ или перестановкою слова самымъ страннымъ необычнымъ образомъ {У Эдмона Гонкура встрѣчаются, напр., такіе обороты: "La veillé commenèait avec, aux vitres, un clair de lune", или: "La était un vieux saule, avec, dans le creux, des mousses vertes".}. Въ одномъ изъ ихъ романовъ мы находимъ весьма характерное описаніе отчаянія одного талантливаго писателя, жена котораго -- актриса -- съ большимъ апломбомъ употребляетъ разные избитые обороты рѣчи. О плохомъ водевилѣ она отзывается, что онъ "продуманъ и прочувствованъ", о картинѣ, что "она полна стиля"; она такъ и сыплетъ фразами, заимствованными изъ фельетоновъ, книгъ, театральныхъ пьесъ, и любовь несчастнаго супруга, наконецъ, уступаетъ мѣсто отвращенію. Болѣе, чѣмъ кто-либо другой, должны были страдать отъ этой вѣчной музыкальной трескотни людей тривіальныхъ именно они, такъ страстно любившіе все своеобразное, никогда не сомнѣвавшіеся въ томъ, что полная и всецѣлая красота художественнаго произведенія доступна только художнику, и отвѣтившіе однажды на вопросъ: "что такое прекрасное"?-- смѣлымъ парадоксомъ: "Прекрасное -- то, что служанка твоя и возлюбленная твоя инстинктивно находятъ отвратительнымъ".
   Они не пожелали подвергнуться добровольно той опасности, которой подвергся вышеупомянутый литераторъ: оба они остались холостяками, и, вопреки нѣкоторымъ указаніямъ (Théâtre. Préface, стр. XI, отрывокъ изъ дневника, приведенный на стр. 77 "Шарля Демальи"), никто изъ нихъ даже и не подумывалъ о женитьбѣ. Они, очевидно, смотрѣли на бракъ, какъ на нѣчто несовмѣстное съ литературной дѣятельностью, полагали, что литераторъ никогда не въ состояніи будетъ сдѣлаться хорошимъ супругомъ, такъ какъ человѣкъ, проводящій свою жизнь въ томъ, чтобы "ловить въ чернильницѣ бабочекъ", стоитъ внѣ общественныхъ условій. Они считали безбрачіе чѣмъ-то способствующимъ работѣ мысли. По ихъ мнѣнію, сочиненія писателя являются для него тѣмъ же, чѣмъ являются для другихъ людей дѣти ихъ, т. е. частицами ихъ самихъ, охраняющихъ ихъ имена отъ забвенія, нѣкотораго рода безсмертіемъ, чѣмъ-то такимъ, что любишь и что балуешь.
   О нихъ нельзя сказать, чтобы они спокойно и хладнокровно искали и находили оригинальность. Этимъ способомъ нельзя найти оригинальности, да ее и вообще нельзя найти, когда ея нѣтъ Для нихъ работа была что-то такое же таинственное, какъ напр., сонъ, такое активное состояніе, во время котораго они не испытывали ни холода, ни голода, не ощущали своего собственнаго сердца, во время котораго они теряли сознаніе времени. Передъ внутреннимъ ихъ взоромъ выступали формы и группы, точно изъ-за разорваннаго покрывала; идеи и черты превращались въ плоть, картина получала рельефность. Они схватывали эти видѣнія, разсматривали ихъ, переворачивали ихъ во всѣ стороны, и часто, оставаясь недовольны, далеко отбрасывали ихъ отъ себя, и они лопались, точно мыльные пузыри. Возникали новые образы, и опять убѣгали, не давались въ руки, "точно молодыя дѣвушки, отказывающіяся танцовать", покуда они, будучи захвачены насильно, не находили себѣ мѣста въ созидаемомъ произведеніи и не получали части его жизни {Можно сравнить это съ описаніемъ умственнаго труда въ "Шарлѣ Демальи".}.
   Отодвиганіе на второй планъ личности и сознательной воли, сновидѣніе съ открытыми глазами, состояніе восторженности и отрѣшенности отъ міра, составляющее необходимое условіе всякаго художественнаго творчества, дѣлаютъ для истиннаго художника невозможнымъ преслѣдовать въ своемъ творчествѣ опредѣленную цѣль или повиноваться извѣстному, хотя бы имъ самимъ данному, паролю. Я выразился выше, что братья Гонкуры изучили и изобразили ненормальную нервную жизнь своихъ современниковъ "съ пламенной любовью къ истинѣ". Я ожидаю встрѣтить вопросъ, дѣйствительно ли они искали одно только истинное, и является-ли результатомъ ихъ поэтическаго творчества только истинное, а не прекрасное?
   Мнѣ кажется, что когда рѣчь зайдетъ о художествѣ, люди бываютъ склонны сдѣлать изъ этикъ двухъ словъ двѣ неподходящія антитезы. Матеріалъ самъ по себѣ, будь онъ здоровый или нѣтъ, не можетъ сдѣлать художественное произведеніе ни красивымъ, ни некрасивымъ. Намѣреніе поэта искать прежде всего только красивое отнюдь не обусловливаетъ собою у человѣка знающаго увѣренность, что онъ дѣйствительно найдетъ его; съ другой стороны, преобладающее стремленіе поэта изображать только то, что истинно, отнюдь не исключаетъ возможности того, что результатомъ его стремленія явится красота.
   Сентъ-Бёвъ писалъ въ 1865 году въ одномъ Письмѣ къ министру Дюрюи: "Прекрасное, доброе и истинное -- это прекрасный девизъ. Это должно быть девизомъ вѣдомства народнаго просвѣщенія, какъ оно было девизомъ Кузена въ прекрасной его книгѣ (въ его непосредственномъ сочиненіи: "Le Vrai, le Beau et le Bien"); но это -- сознаться ли мнѣ въ томъ откровенно?-- не мой девизъ. Еслибы мнѣ приходилось выбирать себѣ девизъ, то такимъ девизомъ была бы только истина, одна истина, а доброе и прекрасное должны явиться уже сами собою".
   Вопросъ объ отношеніи искусства къ этимъ тремъ идеямъ слишкомъ сложенъ и многостороненъ для того, чтобы его можно было разрѣшить мимоходомъ, однимъ общимъ опредѣленіемъ. Со стороны принципіальнаго идеалиста обыкновенно выставляется то возраженіе противъ доктрины, будто "истинное само по себѣ пре, красно", что въ такомъ случаѣ слова "дважды два -- четыре" должны заключать въ себѣ высшую поэзію. Поль Гейзе и Артуръ Фитгеръ написали по этому поводу не мяло эпиграммъ. Но на это не трудно отвѣтить, что въ поэзіи можетъ быть прекрасно лишь вѣрное воспроизведеніе жизни, что прекрасной можетъ быть лишь индивидуальная истина, что вполнѣ исключаетъ красоту алгебраической формулы равенства. Идеалъ есть не что иное, какъ переобразованіе, совершаемое болѣе тонкими ощущеніями художника, но все же остающееся подчиненнымъ законамъ дѣйствительности.
   Болѣе серьезное и основательное разсмотрѣніе этого вопроса повело бы очень далеко. Поэтому для нашей цѣли достаточно будетъ указать на то, въ какой значительной степени художественный геній постоянно измѣняетъ и индивидуализируетъ "истинное", и въ какой мѣрѣ вопросъ о допустимости или недопустимости некрасиваго сводится къ вопросу о перспективѣ и о художественныхъ пріемахъ {Въ "Богѣ и баядеркѣ" Гёте, въ "Маріонъ Делормъ" Гюго и въ "Dame aux camélia" Дюма мы находимъ, въ сущности, одинъ и тотъ же сюжетъ -- нравственный подъемъ павшей женщины посредствомъ любви. Но какое различіе въ перспективѣ, а потому и въ поэтической цѣнности!}.
   Я увѣренъ, что если бы спросить мнѣнія братьевъ Гонкуровъ, они вполнѣ согласились бы съ Сентъ-Бёвомъ, будучи въ то же время столь же мало враждебно настроены къ красотѣ, какъ и онъ. Гонкуры никогда не высказывались о своихъ теоретическихъ взглядахъ; но они доказали, что они были чужды пристрастій, тѣмъ, что они горячо восхваляли искусство 18-го столѣтія, искавшее лишь красиваго, и не обращавшее почти ни малѣйшаго вниманія на правдивость, между тѣмъ какъ они сами съ замѣчательнымъ постоянствомъ искали правдивости и ради любви къ истинѣ рѣшались касаться такихъ сюжетовъ, которые до сихъ поръ считались несовмѣстимыми съ поэзіей. Лишь позднѣе, лишь послѣ смерти младшаго брата, и притомъ крайне неохотно, старшій братъ позволилъ отвести себѣ почетное мѣсто во главѣ натуралистической школы. Въ предисловіи къ "Братьямъ Земгано" онъ увѣряетъ, что онъ только потому изображалъ уродливыя и низкія натуры, что ихъ внутренній механизмъ болѣе простъ и удобопонятенъ; что онъ ставилъ все свое честолюбіе въ томъ, чтобы сдѣлаться реалистическимъ изобразителемъ того, "что благородно, что красиво, что благоухаетъ", потому что гораздо труднѣе выказать основательное, не условное и не призрачное знакомство съ красотой, чѣмъ понять и изобразить некрасивое. Пускай такой взглядъ вѣренъ безусловно, или лишь на половину, но во всякомъ случаѣ, онъ указываетъ на сильную любовь къ прекрасному со стороны поэта, стремящагося, прежде всего, къ правдивости. И любовь эта замѣчается даже въ такихъ твореніяхъ, гдѣ содержаніе какъ бы исключаетъ непосредственное изображеніе прекраснаго. Дѣло въ духѣ, въ манерѣ относиться къ своему предмету, а не въ сюжетѣ. Если некрасивый, самъ по себѣ непривлекательный, сюжетъ трактуется въ гуманномъ духѣ, съ поэтическимъ цѣломудріемъ, то и само произведеніе становится прекраснымъ, хотя даже "твоя служанка и твоя возлюбленная находили это отвратительнымъ".
   

IV.

   Возьмемъ появившійся въ 1863-мъ году романъ братьевъ Гонкуровъ, озаглавленный "Ренэ Моперенъ". Авторы эти вообще любятъ останавливаться на чемъ-нибудь исключительномъ. Но здѣсь мы имѣемъ дѣло съ типическимъ, правдивымъ и въ то же время почти идеальнымъ изображеніемъ молодой дѣвушки, принадлежащей къ высшей буржуазіи, такою, какою она сдѣлалась подъ вліяніемъ мужского воспитанія и развитія художественныхъ задатковъ молодой женской души. Братья Гонкуры вообще не имѣли обыкновенія изображать благородныхъ женщинъ "прекраснодушными". Они столь мало склонны къ спиритуализму, что среди ихъ афоризмовъ ("Idées et sensations") можно даже встрѣтить слѣдующее замѣчаніе: "Рѣдко можно встрѣтить, чтобы кто-нибудь добровольно пожертвовалъ собою для того, чтобъ одухотворять своихъ собратьевъ. Если прослѣдить до конца теоріи о прекрасномъ, о добрѣ, объ идеалѣ, то почти всегда можно будетъ найти въ основѣ этихъ стремленій желаніе мѣстечка, кафедры, красивой квартиры". Они отнюдь не идеалисты, даже по отношенію къ молодымъ дѣвушкамъ. Они съ самаго начала, должно быть, руководствовались слѣдующимъ изреченіемъ одного французскаго писателя: "Если ты видишь передъ собою молодую дѣвушку съ ясными глазами и румяными щеками, то отнюдь не воображай, будто ты видишь передъ собою ангела, а знай, что ей давали ѣсть много котлетъ и посылали ее спать уже въ девять часовъ вечера". Тѣмъ интереснѣе встрѣтить въ ихъ сочиненіяхъ почти идеальный характеръ въ изображеніи молодыхъ дѣвушекъ.
   Ренэ Моперенъ, по мѣткому выраженію одного изъ дѣйствующихъ лицъ романа,-- "меланхолическая шумиха". Она занимается краснобайствомъ, отлично рисуетъ, плаваетъ, играетъ на домашнихъ спектакляхъ, относится къ жизни съ простотою и любознательностью, отстаиваетъ свою независимость даже довольно рискованными средствами, уклоняется отъ всѣхъ искательствъ жениховъ, шокируетъ и пугаетъ окружающихъ ее буржуа; и въ то-же время она меланхолична, потому что она обладаетъ благородной душой, художественнымъ темпераментомъ, и нервной системой, не выносящей ничего низкаго, потому что, въ виду всѣхъ этихъ своихъ качествъ, она не можетъ найти подходящаго себѣ человѣка, за исключеніемъ одного, уже пожилого друга, бѣднаго, но умнаго свѣтскаго человѣка, который и не думаетъ о томъ, чтобы жениться на ней и къ которому она относится лишь какъ къ товарищу и совѣтнику. При всемъ томъ она отличается честностью и неумолимымъ чувствомъ долга, подобныя которымъ рѣдко встрѣчаются у мужчинъ.
   Братъ Ренэ, типическій, молодой, холодно-честолюбивой буржуа, обладающій внѣшней выдержкой, составившій себѣ твердое рѣшеніе пробить себѣ путь выгодной женитьбой, собирается совершить поступокъ, который, по мнѣнію Ренэ, позоренъ. Средство, къ которому она прибѣгаетъ для того, чтобы предотвратить его, по несчастію, ведетъ къ дуэли, въ которой ея братъ былъ убитъ. Мучительное раскаяніе по поводу этого, въ сущности невиннаго, поступка подкапываетъ здоровье Ренэ; она медленно умираетъ отъ изнурительной болѣзни, ходъ которой разсказывается съ разрывающей сердце правдивостью, и родители ея почти сразу лишаются обоихъ дѣтей своихъ.
   "Ренэ Моперенъ" -- это одна изъ тѣхъ книгъ, которыя никогда не забываются. Правда, симпатичная героиня этого романа вызвала не мало подражаній: Сарду создалъ по образцу ея свою дѣвицу Бенуатовъ, Мельякъ и Галеви -- свою Фру-Фру. Но и другіе характеры обрисованы такъ же тонко и вѣрно, и выражено все это въ діалогахъ, естественность и правдивость которыхъ чужды всякой манерности. Особую прелесть придаетъ этому роману, какъ и прочимъ произведеніямъ Гонкуровъ, способъ отношенія ихъ къ внѣшней обстановкѣ -- къ окружающей средѣ, ландшафту. Они съумѣли, не впадая въ бальзаковскія перечисленія, передать "душу" вещей; характеръ и какъ бы запахъ мѣстностей оставляютъ въ читателѣ незабываемое впечатлѣніе. По ихъ описаніямъ видно, что они въ началѣ были живописцами и граверами. Они смотрятъ на вещи не невинными, по большей части схватывающими лишь внѣшнія, символическія стороны предметовъ глазами поэта, а съ художественною проницательностью знатока искусствъ и гравера. Они не довольствуются бѣглымъ эскизомъ предметовъ, а описываютъ ихъ такъ подробно, что на основаніи ихъ описаній живописецъ не затруднился бы нарисовать ихъ; описанія ихъ производятъ впечатлѣніе картинъ. Они, впрочемъ, и сами стремятся къ тому, и иногда сами называютъ того живописца, стиль котораго они имѣли въ виду. Такъ, напр.. они заканчиваютъ замѣчательное, полу-поэтическое, полу-фотографическое описаніе береговъ Сены въ одинъ лѣтній вечеръ слѣдующими словами: "Это было одновременно Аньеръ, Пюто и Саардамъ, одинъ изъ тѣхъ сенскихъ подгородныхъ пейзажей, которые такъ умѣло рисуетъ Гервіэ, грязный и блестящій, жалкій и веселый, людный и живой, гдѣ природа выступаетъ кое-гдѣ между зданіями, работой и ремеслами, подобно тому какъ высовывается былинка между пальцами человѣка".-- Если ихъ описанія въ такой мѣрѣ производятъ впечатлѣніе картинъ или гравюръ, то главная причина этому кроется въ томъ, что они представляютъ все именно такимъ, какимъ оно существуетъ въ природѣ. Достаточно прочесть со вниманіемъ хотя бы одно изъ ихъ описаній природы, для того, чтобы понять различіе между обыкновенной и этой новѣйшей манерой описанія. Они напр. пишутъ: "какой-то человѣкъ погрузилъ въ воду пучекъ соломы, очевидно для того, чтобы связать имъ снопъ овса, причемъ вода, слегка волнуясь, ясными очертаніями отражала тростникъ, деревья, облака; изъ-подъ послѣдняго пролета стараго моста выдѣлялась, совсѣмъ вблизи, изъ тѣни, одна половина рыжей коровы, медленно тянувшей воду, и напившись, поднявшей кверху свою морду, съ которой стекала вода, и погрузившейся въ задумчивость".-- Писатель старинной школы, какъ напр. Сентъ-Бёвъ, скорѣе чувствующій, чѣмъ видящій, внѣшній міръ, для котораго пейзажъ есть только средство для вызыванія извѣстнаго настроенія, преподнесъ бы своему читателю и другую половину коровы. Но такіе наблюдатели, какъ Гонкуры, строго придерживаются того, что они видятъ, и изображаютъ его такимъ, какимъ они его видятъ.
   "Сестра Филомена" представляетъ намъ, подобно "Рене Моперенъ", исторію молодой, благороднаго характера, дѣвушки. Въ этомъ романѣ разсказывается жизнь одной сестры милосердія. Немного найдется такихъ прочувствованныхъ, безконечно-простыхъ книгъ. Она отличается именно той простотой, которая свойственна высшему образованію; вмѣстѣ съ тѣмъ она чужда какъ наивности, такъ и неестественности. Это -- исторія бѣдной дѣвушки, вышедшей изъ народа и получившей образованіе въ аристократическомъ пансіонѣ, причемъ, однако, ея умъ остался неразвитъ, соотвѣтственно ея общественному положенію, между тѣмъ какъ ея ощущенія и нравственныя потребности развились до чрезвычайности. Возвратившись еще ребенкомъ къ своей теткѣ, живущей въ экономкахъ у одного богатаго молодого человѣка, она почувствовала къ послѣднему дѣтскую любовь, выражающуюся въ трогательной заботливости, старается вычитать у него въ глазахъ его желанія, между тѣмъ какъ онъ не обращаетъ на все это ни малѣйшаго вниманія, и даже какъ-будто не замѣчаетъ самого существованія ея. Когда однажды вечеромъ онъ, возвратившись домой въ полупьяномъ состояніи, начинаетъ жаловаться теткѣ ея на присутствіе въ домѣ молодой дѣвушки, стѣсняющее его въ его холостыхъ привычкахъ, Филомена, случайно подслушавшая изъ другой комнаты его слова, падаетъ въ обморокъ и рѣшается постричься въ сестры милосердія.
   Затѣмъ, описывается больница, при которой она состоитъ, и описывается съ неподражаемымъ мастерствомъ. Веселые разговоры молодыхъ врачей составляютъ пріятный контрастъ съ печальнымъ характеромъ мѣста дѣйствія и съ внутренней жизнью сестеръ милосердія. Въ этой больницѣ между сестрой милосердія и однимъ изъ молодыхъ врачей устанавливаются отношенія взаимнаго уваженія и расположенія, причемъ они довольствуются тѣмъ, что обмѣниваются какими-нибудь замѣчаніями относительно больныхъ и способа лѣченія ихъ; вообще авторы изображаютъ эти отношенія самыми нѣжными красками. Филомена радуется тому, что молодой человѣкъ хвалитъ ее; она выказываетъ еще больше рвенія и самопожертвованія въ уходѣ за больными, для того, чтобы заслужить его похвалу, между тѣмъ какъ онъ, послѣ мимолетнаго свиданія съ нею у постели больного, никогда о ней не думаетъ. И вотъ въ больницу привозятъ прежнюю его любовницу, дѣвушку, которую онъ бросилъ и которая съ тѣхъ поръ вела безпорядочную жизнь; у нея ракъ въ груди и ей предстоитъ сдѣлать операцію. Ревность къ этой несчастной повергаетъ Филомену въ пучину страданій. Операція, которую пришлось произвести самому молодому врачу, оказалась неудачной. Филоменѣ приходится читать надъ умирающей Роменой отходную, причемъ въ душѣ ея происходитъ сильная борьба между ненавистью женщины и состраданіемъ христіанки. Дальнѣйшій ходъ разсказа, не имѣющій, впрочемъ, особенно важнаго значенія,-- тотъ, что одно недоразумѣніе навсегда разлучаетъ ее съ Барнье, что онъ -- и это довольно неестественно -- умираетъ въ свою очередь отъ огорченія по поводу смерти Ромены, и что забота о духовномъ спасеніи этого вольнодумца снова пробуждаетъ всю возвышенную страсть Филомены въ моментъ его смерти и вызываетъ съ ея стороны самыя необычайныя дѣйствія.
   Рядомъ съ этими мирными, очень простыми по содержанію, романами, оба брата писали и другіе, болѣе сложные и изобилующіе фигурами, полные жизни, блещущіе остроуміемъ, какъ напр. "Шарль Демальи", сюжетъ котораго составляетъ жизнь литераторовъ и "Манеттъ Саломонъ" -- изъ міра парижскихъ художниковъ. Первый изъ нихъ, самый ранній опытъ ихъ въ области романа, немного вычуренъ, отзывается чисто-головною работою, и къ тому же онъ изобилуетъ дѣйствующими лицами, не всегда рѣзко и отчетливо очерченными. Большею частью это портреты -- я, по крайней мѣрѣ, узналъ портреты Теофиля Готье, Флобера, Сенъ-Виктора и Теодора де-Банвиля; но именно это обстоятельство и повело къ тому, что они не совсѣмъ понятны для посторонняго читателя. "Манеттъ Саломонъ" представляетъ собою гораздо болѣе зрѣлый и сочный плодъ ихъ таланта и сдѣлалась любимой книгой французскихъ и скандинавскихъ живописцевъ. Мнѣ самому довелось расхваливать ее въ свое время въ художническихъ кружкахъ Христіаніи, въ которыхъ она въ то время была еще совершенно незнакома, а нѣсколько лѣтъ спустя я встрѣтилъ уже среди живописцевъ всеобщее увлеченіе этимъ романомъ. Сочиненія Гонкуровъ вообще приводятъ въ восторгъ живописцевъ, а послѣднее, изображающее жизнь художниковъ, особенно дорого художникамъ.
   Задача, которую стремились разрѣшить оба брата Гонкуры въ "Шарлѣ Демальи" и въ "Майеттѣ Саломонъ",-- та-же самая, за которую снова принялся Эдмонъ въ недавно появившемся романѣ своемъ "Фаустина", а именно слѣдующая: Какимъ образомъ создается художественное произведеніе -- книга, картина, роль? Какимъ образомъ нервная система художника усвоиваетъ себѣ міръ, какимъ образомъ она всасываетъ впечатлѣнія, ассимилируетъ ихъ и какимъ образомъ она изъ сношеній съ внѣшнимъ міромъ создаетъ художественное произведеніе? Названные романы даютъ отвѣтъ на эти вопросы отъ имени писателя, живописца, драматической артистки. Въ нихъ ставится еще и другой вопросъ: Каковы въ особенности тѣ ненормальныя отношенія, въ которыя становится художникъ, благодаря своей чрезъ мѣру возбужденной нервной системѣ, къ окружающему его міру? А такъ какъ, по мнѣнію авторовъ, геній, согласно извѣстному опредѣленію д-ра Моро, есть "неврозъ", т. е. нервная болѣзнь, то эти анормальности очень разнообразны и глубоки. Будучи склонны къ тому, чтобы видѣть всюду и изображать излишнюю утонченность и слабость, они представляютъ намъ лишь несчастныя или глубоко-потрясенныя художественныя натуры, и производимое ими впечатлѣніе безусловно меланхолично.
   Однако въ жизни почти каждаго литератора бываютъ часы, когда онъ не довольствуется меланхолическимъ настроеніемъ, когда онъ чувствуетъ потребность вызвать наружу все печальное, что ему довелось видѣть, всѣ свои нервныя страданія, всю горечь, испытанную имъ отъ прикосновенія съ людьми и съ событіями, и заставить почувствовать все это и читателя. И подобнаго рода книги написали оба брата, и на первомъ планѣ ту глубоко-потрясающую, печально-правдивую исторію бѣдной, истеричной, но доброй и честной служанки, мало-по-малу предающейся пьянству и разврату, "Жермини Ласертэ!" Этотъ романъ произвелъ во французской литературѣ сильное впечатлѣніе и, между прочимъ, послужилъ едва-ли превзойденнымъ прототипомъ для геніальнаго, но гораздо болѣе грубаго романа Эмиля Зола -- "L'Assomoir" {Оба главныя дѣйствующія лица въ "Assomoir" написаны по образцу Жермини и Жюпильона. Какое раннее и глубокое впечатлѣніе произвелъ на Золя этотъ романъ, видно изъ написанной имъ еще въ 1864 году критики на него, подъ заглавіемъ "Mes haines".}.
   

V.

   Каковъ же былъ успѣхъ тѣхъ шести романовъ Гонкуровъ, которые появились въ свѣтъ въ теченіе десятилѣтія (1859--1869)? Это почти праздный вопросъ. Книги, заключающія въ себѣ такой тонкій анализъ, книги, разсчитанныя на избранный кругъ читателей, никогда не имѣютъ успѣха, по крайней мѣрѣ немедленнаго. Для того, чтобы понимать такія книги и наслаждаться ими, необходима хоть частица того умственнаго развитія, которое требовалось для того, чтобы написать ихъ, а подобное отсутствіе всякихъ предубѣжденій встрѣчается крайне рѣдко. Къ тому же подобные авторы и книги въ-теченіе перваго десятилѣтія не приходятъ ни въ какое соприкосновеніе съ публикой; послѣдняя даже и не подозрѣваетъ ихъ существованія.
   Я не стану останавливаться на упорной, мучительной борьбѣ противъ игнорированія, въ чемъ Гонкуры раздѣлили участь почти всѣхъ крупныхъ писателей, на различныхъ этапахъ ихъ скорбнаго пути,-- сначала равнодушіе публики и печати, затѣмъ всяческое глумленіе и издѣвательство изъ-за того, что все, чего они желали и давали, любили и высказывали, было нѣчто новое, неслыханное. Когда Гонкуры въ 1851 году впервые выступили со статьей, въ которой расхваливали японскую художественную промышленность и ставили ее выше парижской, одинъ журналистъ усмотрѣлъ въ этомъ явные признаки сумасшествія и потребовалъ, чтобы ихъ заперли въ больницу для душевно больныхъ; теперь же не только большинство иноземныхъ знатоковъ въ дѣлѣ искусства, но даже и большинство парижскихъ, вполнѣ раздѣляютъ восторгъ японскими художественными издѣліями. Но вышеприведенное первое сужденіе прессы о Гонкурахъ надолго сохранилось въ парижской печати. Въ первое время они стояли совершенно одинокими, безъ друзей, безъ литературныхъ связей. Все замыкалось передъ ними; всюду они наталкивались на строго-организованное замалчиваніе,-- обычный удѣлъ новичковъ въ литературѣ, и въ особенности новаторовъ въ художественной области.
   Ихъ имя стало часто повторяться и получило нѣкоторую извѣстность лишь въ 1865 году, когда ихъ комедія "Генріетта Марѳшаль" поставленная на сценѣ "Theatre Franèais", была освистана толпою студентовъ и затѣмъ снята со сцены, по соображеніямъ не художественнымъ и критическимъ, а просто потому, что распространился слухъ, будто братья Гонкуры пользуются покровительствомъ принцессы Матильды и принадлежатъ къ числу приверженцевъ второй имперіи; а между тѣмъ они никогда не имѣли ни малѣйшаго соприкосновенія съ послѣдней, если не считать такимъ соприкосновеніемъ того, что въ день государственнаго переворота они, вслѣдствіе забавнаго недоразумѣнія, были арестованы, какъ люди подозрительные. Съ тѣхъ поръ они отказались отъ всякой попытки ставить свои пьесы на театрѣ. Пьесой "Ренэ Моперенъ" воспользовались другіе, "Жермини Ласертэ" имѣла крайне непріятный для братьевъ, скоро преходящій скандальный успѣхъ. Они рѣшили посвятить отнынѣ всѣ свои силы роману, который могъ бы удовлетворить самымъ строгимъ требованіямъ. Почти три года они работали надъ своей "Госпожа Жервезэ".-- разсказомъ о переходѣ вольнодумной женщины въ католицизмъ, самомъ простомъ, но быть можетъ, именно потому самомъ недоступномъ для массы публики изъ ихъ романовъ. Онъ оконченъ былъ въ декабрѣ 1869 года. Но ни въ одной изъ парижскихъ газетъ не было напечатано ни слова объ этомъ романѣ, и онъ разошелся всего въ количествѣ 300 экземпляровъ.
   Эта новая неудача сильно огорчила младшаго, болѣе чуткаго и впечатлительнаго, брата. Онъ возлагалъ всѣ свои надежды на эту книгу. Хотя онъ и былъ признанъ знатокомъ въ дѣлѣ искусства, хотя онъ всю свою жизнь потѣшался надъ мнѣніями и вкусами глупцовъ, однако теперь отъ огорченія онъ впалъ въ мучительную, неизлѣчимую нервную болѣзнь и никакъ не могъ помириться съ тѣмъ, что эти глупцы не понимаютъ его и не покупаютъ его книгъ. Подобное противорѣчіе встрѣчается, однакоже, почти у всѣхъ художественныхъ натуръ.
   Въ первое время послѣ смерти брата, Эдмонъ былъ какъ бы умственно-парализованъ. Онъ рѣшилъ было никогда больше не приниматься за перо. Онъ превратилъ небольшой домикъ, который оба брата только-что передъ тѣмъ купили себѣ въ Отейлѣ, въ настоящій маленькій музей, развѣсилъ въ немъ свои гравюры, разставилъ бронзу, привелъ въ порядокъ свою громадную библіотеку рѣдкихъ книгъ и рукописей. Но въ концѣ концовъ оказалось, что онъ все же не могъ отстать отъ литературы. Сначала онъ издавалъ книгу, планъ которой онъ составилъ еще сообща съ своимъ братомъ, "Дѣвица Элиза", -- и въ самое короткое время она разошлась въ 16 изданіяхъ. Содержаніе книги производило тяжелое впечатлѣніе, изложеніе отличалось сухостью; но оказалось, что смерть одного изъ братьевъ какъ бы призвала позднюю славу на голову оставшагося въ живыхъ, народилась молодая школа, которая громко прославляла обоихъ братьевъ, талантъ ихъ былъ признанъ, имена ихъ сдѣлались почти знаменитыми, именно теперь, когда одинъ умеръ, а другой былъ удрученъ горемъ.
   Послѣ того Эдмонъ принялся писать романъ одинъ, на этотъ разъ уже совершенно одинъ. Еще преисполненный воспоминаній объ умершемъ братѣ, онъ изобразилъ въ своихъ "Братьяхъ Земганно" ихъ совмѣстную жизнь и работу, подъ видомъ двухъ клоуновъ, "работающихъ" въ одномъ циркѣ, тѣхъ двухъ клоуновъ, которые каждому изъ насъ знакомы, которые могутъ продѣлывать свои штуки только вмѣстѣ, переплетясь другъ съ другомъ, а отнюдь не въ одиночку, то сидя на спинкахъ стульевъ, то стоя на головахъ, и ни на секунду не переставая играть въ тактъ на своихъ скрипкахъ. Будучи знакомымъ съ біографіей Гонкуровъ, въ братьяхъ Земганно нельзя не узнать самого автора романа и его брата, хотя само по себѣ изложеніе здѣсь строго реалистическое. Эдмонъ Гонкуръ, для того чтобы написать этотъ романъ, пересмотрѣлъ представленія всѣхъ извѣстнѣйшихъ въ Парижѣ наѣздниковъ. акробатовъ и клоуновъ, лично перезнакомился со многими изъ нихъ, и затѣмъ только принялся за писаніе своей книги. Младшій братъ падаетъ съ значительной высоты во время совершенія опаснаго прыжка, придуманнаго для него старшимъ братомъ, сламываетъ себѣ ногу и, къ великому своему отчаянію, лишается возможности когда-либо снова появляться на аренѣ цирка. Тогда онъ беретъ со старшаго брата обѣщаніе, что и тотъ не станетъ больше выступать передъ публикой, никогда не будетъ "работать" вмѣстѣ съ другимъ клоуномъ. И далѣе мы встрѣчаемся съ замѣчательной сценой, гдѣ старшій братъ, не будучи въ состояніи отстать отъ своихъ привычекъ, ночью потихоньку удаляется изъ комнаты больного, для того чтобы въ смежной комнатѣ упражняться на трапеціи; и вдругъ, во время этихъ упражненій, онъ встрѣчается въ дверяхъ со взоромъ калѣки, который приползъ сюда на четверенькахъ, чтобы посмотрѣть на своего брата. Здѣсь Эдмонъ Гонкуръ превосходно, хотя въ иносказательной формѣ, характеризуетъ собственный свой талантъ словами: "Руки Джіанни постоянно были заняты, хотя бы даже онъ отдыхалъ... Онѣ схватывали всякій, находившійся по близости, предметъ, переворачивали его вверхъ ногами, въ наклонномъ положеніи, такъ что онъ естественнымъ путемъ не могъ сохранить равновѣсія, и затѣмъ дѣлали тщетныя усилія найти для него такое равновѣсіе. И руки эти невольно и постоянно работали наперекоръ законамъ равновѣсія... Иногда онъ по цѣлымъ часамъ поворачивалъ въ разныя стороны какой нибудь столъ или стулъ, съ такимъ упорствомъ, что его братишка, наконецъ, обратился къ нему съ вопросомъ: "Что ты дѣлаешь, Джіанни?-- "Я ищу" -- отвѣтилъ старшій братъ.
   Да, онъ искалъ того новаго, которое искалъ и наконецъ нашелъ въ своей сферѣ искусства Эдмонъ Гонкуръ. Очевидно, несмотря на тѣсное сотрудничество, старшій братъ былъ художественнымъ вдохновителемъ, а младшій -- блестящимъ исполнителемъ
   

VI.

   Если читатель пожелаетъ мысленно перенестись вмѣстѣ со мной въ небольшой домикъ на бульварѣ Монморанси, подъ No 53. то мы пройдемъ сперва черезъ площадку, выложенную краснымъ и бѣлымъ мраморомъ стѣны которой увѣшаны великолѣпными, яркими, японскими шитыми тканями. Затѣмъ мы полюбуемся въ комнатахъ произведеніями лучшихъ французскихъ мастеровъ 1это столѣтія и произведеніями крайняго Востока, Японіи, искусство которой владѣтель этихъ сокровищъ не безъ основанія ставитъ такъ высоко,-- произведеніями, тоже, по мнѣнію владѣльца, относящимися къ тому же 18-му столѣтію. Быть можетъ, мы тщетно стали бы искать хозяина этой квартиры въ гостиной и въ кабинетѣ; но вотъ въ небольшомъ садикѣ при домѣ стоитъ, наклонившись надъ своими цвѣтами, высокій, сѣдой, шестидесятилѣтній господинъ. Онъ очень любитъ свой садъ, и, какъ истый французъ, какъ истый землякъ Кандида, онъ кончилъ тѣмъ, что сталъ воздѣлывать свой садъ. Когда онъ купилъ эту дачу, въ саду росли только самые заурядные, мѣщанскіе цвѣты. Но Гонкуръ терпѣть не можетъ всего зауряднаго, мѣщанскаго. Онъ не тронулъ только громадныхъ, старыхъ деревьевъ сада, а остальныя, вульгарныя растенія замѣнилъ растеніями рѣдкими, ибо, какъ онъ выразился наивно и мѣтко: "Рѣдкое почти всегда красиво". Онъ создалъ себѣ живописный садъ, онъ пріобрѣлъ даже великолѣпную вазу изъ мейссенскаго фарфора, для того, чтобъ обезпечить себѣ на красивой зелени лужайки, освѣжаемой фонтаномъ, пріятное для глаза бѣлое пятно. И тутъ-то онъ проживаетъ круглый годъ среди своихъ цвѣтовъ, и каждый мѣсяцъ приноситъ саду новую красу.
   Но этотъ собиратель рѣдкостей и садоводъ не совсѣмъ удалился отъ міра. Онъ продолжаетъ слѣдить съ живымъ интересомъ за литературнымъ развитіемъ Франціи. И когда ему приходится слышать, что имя его получило теперь повсемѣстную извѣстность, когда онъ узнаетъ, что не только во Франціи ему отдали, хотя и позднюю, дань справедливости, но что представители молодого поколѣнія и за предѣлами Франціи, въ далекихъ странахъ, чтятъ его какъ человѣка, пролагавшаго новые пути, какъ учителя, то, безъ сомнѣнія, къ чувству радости по поводу этой запоздалой славы присоединяется чувство печали по поводу того, что младшему брату, раздѣлявшему съ нимъ труды, не суждено было до жить до награды за эти труды.
   

И. С. Тургеневъ.
(1883).

   Для того, чтобы вполнѣ оцѣнить Тургенева, нужно быть знакомымъ съ русскимъ языкомъ и вполнѣ посвященнымъ въ исторію русской литературы и общества; но для того, чтобы признать въ немъ крупный талантъ,-- это не представляется необходимостью. Этому писателю обязаны образованные классы въ германскихъ и романскихъ странахъ почти всѣмъ тѣмъ, что имъ извѣстно о внутренней жизни славянскаго племени. Ни одного русскаго поэта не читали до сихъ поръ въ Европѣ такъ много, какъ его; его можно даже считать скорѣе писателемъ международнымъ, чѣмъ русскимъ.
   Онъ, по содержанію своихъ произведеній, открылъ передъ нами новый міръ; но произведенія его собственно вовсе не нуждались въ этомъ побочномъ интересѣ, такъ какъ Европа чтитъ въ немъ художника, а не право писателя.
   Хотя, помимо его родины, почти никто не читалъ его въ оригиналѣ, однако критика поставила его всюду, даже въ тѣхъ странахъ, которыя стоятъ на особенно высокой степени художественнаго развитія, на одинъ уровень съ лучшими литераторами данной страны. Большинство могло читать его лишь въ переводахъ, которые, безъ сомнѣнія, должны были ослабить впечатлѣніе, производимое его твореніями. Но великія достоинства подлинника такъ сильно сказывались въ этихъ, болѣе или менѣе удачныхъ переводахъ", что читатель легко мирился съ невозможностью понять всѣ тонкости подлинника. Великіе поэты вообще производятъ особенно глубокое впечатлѣніе благодаря своему слогу, такъ какъ при помощи послѣдняго они сходятся, такъ сказать, лицомъ къ лицу съ своимъ читателемъ. Тургеневъ производилъ болѣе глубокое впечатлѣніе, чѣмъ кто либо, хотя не русскій читатель не въ состояніи былъ оцѣнить всей прелести его слога, не могъ судить о томъ, выражается ли онъ въ рѣзкой или изящной формѣ: отъ него ускользало большинство остроумныхъ выраженій и оборотовъ, онъ не улавливалъ смысла многихъ намековъ, и, наконецъ, ему не приходилось сравнивать свои взгляды и представленія о личностяхъ и мнѣніяхъ въ Россіи съ изображенной Тургеневымъ дѣйствительностью. И тѣмъ не менѣе Тургеневъ одержалъ побѣду на художественномъ ипподромѣ, хотя ему пришлось состязаться съ ядромъ на ногѣ; онъ восторжествовалъ на вели кой аренѣ, хотя ему пришлось сражаться шпагой съ обломаннымъ концомъ.
   Онъ населилъ для насъ Россію живыми существами; ему мы обязаны тѣмъ, что знакомы съ основными свойствами духовной натуры русскихъ женщинъ и мужчинъ. Хотя онъ покинулъ Россію, когда ему было всего 36 лѣтъ отъ роду, и съ тѣхъ поръ уже никогда не жилъ въ ней осѣдлымъ гражданиномъ, а бывалъ только наѣздомъ, онъ во всѣхъ своихъ произведеніяхъ изображалъ намъ почти исключительно обитателей этой страны, а нѣмцевъ и французовъ -- или на половину обрусѣлыми, или же только въ соприкосновеніи ихъ съ русскими. Онъ желалъ изображать лишь такихъ людей, съ особенностями которыхъ онъ былъ знакомъ съ юныхъ лѣтъ. Намъ, собственно, нѣтъ никакого дѣла до того, что мало-по-малу, во время его продолжительной отлучки изъ Россіи и при натянутыхъ отношеніяхъ между славянофилами и западниками въ Россіи, въ нѣкоторыхъ кружкахъ вошло въ обычай умалять его знакомство съ отечествомъ его и относиться къ нему, какъ къ какому-то западному европейцу. Еслибъ онъ былъ хоть немножко менѣе космополитъ, то сочиненія его не получили бы такого обширнаго распространенія во всемъ цивилизованномъ мірѣ, какъ мы видимъ то теперь.
   Онъ рисовалъ передъ нами картины лѣса и степи, весны и осени, всяческихъ сословій, общественныхъ классовъ и различныхъ степеней цивилизаціи. Онъ рисовалъ и княгинь, и крестьянъ, и помѣщиковъ, и студентовъ, и молодыхъ дѣвушекъ съ прекрасной душой, со всѣми преимуществами славянскаго племени, и красивыхъ, холодныхъ, эгоистическихъ кокетокъ, которыя, повидимому, по своему безсердечію, болѣе невмѣняемы въ Россіи, чѣмъ гдѣ-либо. Онъ представилъ намъ богатую психологію цѣлаго племени, ко печно, не безстрастно, но такъ, что внутреннее волненіе его никогда не въ состояніи замутить прозрачности и ясности изложенія.
   По всѣмъ произведеніямъ Тургенева проходитъ широкая и глубокая струя грусти. При всей правдивости и безличности его манеры изложенія и хотя онъ никогда не пестрилъ своихъ романовъ и повѣстей стихотвореніями, всѣ его творенія производятъ лирическое впечатлѣніе. Въ лихъ сказывается глубокое чувство, и при томъ чувство почти всегда печальное; но это печаль странная, своеобразная, въ которой нѣтъ и капли раздраженія. Тургеневъ никогда не отдается цѣликомъ чувству, послѣднее у него всегда какъ будто прикрыто дымкой, и тѣмъ не менѣе ни у одного европейскаго романиста не замѣчается столько грусти, какъ у него. Великіе меланхолики латинскаго племени, какъ напр. Леопарди или Флоберъ, вносятъ въ свой слогъ твердыя, даже жесткія очертанія; нѣмецкая печаль сказывается въ рѣзко-юмористическихъ или же въ патетическихъ, сантиментальныхъ формахъ. Тургеневская же меланхолія, по существу своему, чисто-славянская; она происходитъ въ прямомъ направленіи отъ меланхоліи славянскихъ народныхъ пѣсенъ.
   Выражаясь точнѣе, меланхолія эта -- меланхолія мыслителя. Тургеневъ глубоко заглянулъ въ суть вещей и пришелъ къ тому убѣжденію, что всѣ идеалы человѣчества -- справедливость, разум ность, доброта, всеобщее счастіе -- оставляютъ природу совершенно равнодушной и никогда сами по себѣ не въ состояніи будутъ получить значеніе высшей силы. Въ одномъ изъ послѣднихъ своихъ произведеній, собраніи "Стихотвореній въ прозѣ", онъ высказалъ какъ бы исповѣдь вѣры своей, подъ видомъ сновидѣнія ("Природа"):
   "Мнѣ снилось, что я вошелъ въ огромную подземную храмину съ высокими сводами. Ее наполнялъ какой-то тоже подземный ровный свѣтъ.
   "По самой серединѣ храмины сидѣла величавая женщина въ волнистой одеждѣ зеленаго цвѣта. Склонивъ голову на руку, она казалась погруженной въ глубокую думу. Я тотчасъ понялъ, что эта женщина -- сама природа -- и мгновеннымъ холодомъ внѣдрился въ мою душу благоговѣйный страхъ.
   "Я приблизился къ сидящей женщинѣ -- и отдавъ почтительный поклонъ:-- "О, наша общая мать!" -- воскликнулъ я.-- "О чемъ твоя дума? Не о будущихъ-ли судьбахъ человѣчества размышляешь ты? Не о томъ ли, какъ ему дойти до всевозможнаго совершенства и счастія?
   "Женщина медленно обратила на меня свои темные, грозные глаза. Губы ея шевельнулись -- и раздался зычный голосъ, подо" ный лязгу желѣза.
   -- "Я думаю о томъ, какъ бы придать большую силу мышцамъ ногъ блохи, чтобы ей удобнѣе было спасаться отъ враговъ своихъ. Равновѣсіе нападенія и отпора нарушено. Надо его возстановить.
   -- "Какъ -- пролепеталъ я въ отвѣтъ.-- Ты вотъ о чемъ думаешь? Но развѣ мы, люди, не любимыя твои дѣти?
   "Женщина чуть чуть наморщила брови: -- Всѣ твари мои дѣти -- промолвила она -- и я одинаково о нихъ забочусь и одинаково ихъ истребляю".
   Его грусть въ одно и то же время -- грусть патріота, пессимиста и гуманиста. При всемъ своемъ кажущемся космополитизмѣ онъ былъ патріотъ, но патріотъ, грустящій о своемъ отечествѣ и сомнѣвающійся въ немъ. Изъ-за этого онъ подвергался многимъ нападкамъ и даже насмѣшкамъ. Достоевскій пытался выставить его въ смѣшномъ видѣ въ своихъ "Бѣсахъ", подъ видомъ Кармазинова. Но дѣло въ томъ, что онъ не раздѣлялъ восторговъ своихъ болѣе наивныхъ и невѣжественныхъ соотечественниковъ передъ народомъ, какъ таковымъ. Онъ находилъ, что народъ этотъ до сихъ поръ сдѣлалъ еще слишкомъ мало.
   Когда авторъ этихъ строкъ въ первый разъ очутился на римскомъ форумѣ, онъ сказалъ самъ себѣ: "здѣсь каждая пядь земли имѣетъ за собою больше исторіи, чѣмъ все русское государство". По всей вѣроятности Тургеневъ, хотя и будучи русскимъ, говорилъ себѣ нѣчто подобное. Онъ въ одномъ мѣстѣ своихъ сочиненій говоритъ о томъ непріятномъ ощущеніи, которое онъ испыталъ на одной изъ большихъ всемірныхъ выставокъ, когда онъ увидѣлъ, какъ незначительна доля Россіи въ промышленныхъ изобрѣтеніяхъ человѣчества. Сочиненія его показываютъ, что исторія развитія его отечества въ новое и новѣйшее время далеко не въ состояніи была внушить ему довѣріе.
   Онъ началъ свою литературную карьеру съ того, что сталъ выражать свое негодованіе противъ крѣпостного права въ такой формѣ, которая разрѣшалась тогдашней цензурой. Если у него и была какая-нибудь наклонность къ патетическому, декламаторскому, къ рѣзкимъ эффектамъ, -- во всякомъ случаѣ эта наклонность не могла быть сильна,-- то цензурныя условія, безъ сомнѣнія, въ значительной мѣрѣ смягчили ее, и въ этомъ можно даже усмотрѣть, пожалуй, нѣкоторое полезное дѣйствіе цензуры. Желая возбудить состраданіе къ крѣпостнымъ, показать всю безправность, въ которой они проводили всю свою жизнь, и представить картину той грубости, которая, не прибѣгая даже къ мѣрамъ внѣшняго насилія, замучивала ихъ часто до смерти, -- онъ въ своихъ "Запискахъ Охотника", среди разсказовъ о знакомствѣ своемъ съ какимъ-нибудь помѣщикомъ или докторомъ, передавалъ и такого рода исторіи: исторію мельничихи, напр., которая, будучи дѣвушкой, провинилась въ черной неблагодарности и пожелала выйти замужъ, не смотря на то, что помѣщица ея, очень добрая дама, терпѣть не могла женатой и замужней прислуги, и за то. что не хотѣла порвать отношеній къ своему возлюбленному, насильно была отдана замужъ за другого, послѣ того какъ ея Не труша былъ подведенъ подъ красную шапку; или напр. исторію о глухонѣмомъ великанѣ дворникѣ Герасимѣ, возлюбленная котораго ради шутки была выдана госпожей замужъ за пьяницу, и которому пришлось утопить свое послѣднее утѣшеніе и единственнаго своего товарища на свѣтѣ, маленькую, жалкую собаченку, только за то, что Муму своимъ лаемъ иногда мѣшала заснуть госпожѣ, боровшейся съ безсонницей послѣ слишкомъ сытнаго ужина. Обѣ эти исторіи разсказаны совершенно просто, безъ всякихъ комментаріевъ и разсужденій. Это вопіющее безсердечіе вызываетъ со стороны автора только иронію, а иронія эта опять таки исчезаетъ подъ общимъ, грустнымъ тономъ.
   Особенное богатство и особенную оригинальность придаетъ основному тону Тургенева то обстоятельство, какъ я упоминалъ уже выше, что онъ былъ въ одно и то-же время и пессимистъ, и человѣкъ гуманный, что онъ любилъ тотъ родъ людской, о которомъ онъ былъ такого невысокаго мнѣнія и отъ котораго онъ ждалъ столь многаго. Онъ былъ глубоко убѣжденъ въ томъ, что въ Россіи ничего не удается; любовная исторія между русскимъ мужчиною и русской женщиной немыслима для него иначе, какъ съ неблагопріятнымъ исходомъ, вслѣдствіе ли непостоянства мужчины или холодности женщины; всякіе порывы и возвышенныя стремленія со стороны русскаго человѣка или превышаютъ силы того, кто ихъ обнаруживаетъ, или же разбиваются о равнодушіе тѣхъ, ради которыхъ они дѣлаются. И все же онъ вновь и вновь возвращается къ изображенію дряблой любви и безплодныхъ стремленій въ Россіи. Для него Россія -- та страна, гдѣ все разбивается, страна всеобщаго кораблекрушенія; и основное чувство его -- это то самое горькое и печальное чувство, которое испытываетъ очевидецъ кораблекрушенія, сознающій, что главными виновниками послѣдняго являются сами потерпѣвшіе. Это сильная, но тихая скорбь, сдержанная въ своихъ проявленіяхъ. Никакой другой крупный и плодовитый писатель не производилъ меньше шума, чѣмъ онъ.
   Въ этой его манерѣ писать есть что-то аристократическое. Тургеневъ принадлежалъ къ очень хорошему дворянскому семейству, и на немъ, какъ писателѣ, осталась извѣстная печать благородства происхожденія. Не то, чтобъ онъ налагалъ эту печать внѣшнимъ образомъ на свои произведенія, какъ-то дѣлали напр. лордъ Байронъ или князь Пюклеръ; напротивъ, въ его сочиненіяхъ не найдется ничего такого, что прямо напоминало бы о знатности происхожденія; но читатель выноситъ то впечатлѣніе, что авторъ былъ человѣкъ прирожденно утонченный и что онъ постоянно жилъ въ самомъ лучшемъ обществѣ. Онъ былъ джентльменъ, и въ его твореніяхъ сказывается та житейская опытность джентльмена, которая вообще отсутствуетъ у германскихъ поэтовъ. Но эта опытность не сдѣлала его холоднымъ или циничнымъ, какъ мы это нерѣдко видимъ у французскихъ писателей. Хотя онъ въ своей манерѣ разсказывать никогда не погрѣшаетъ противъ хорошаго тона, однако его тонъ -- вовсе не топъ свѣтскаго человѣка; даже презрѣніе его не представляется презрѣніемъ холоднымъ. Въ тонѣ его постоянно сказывается душа.
   Довольно трудно опредѣлить въ немногихъ словахъ, что именно дѣлаетъ Тургенева первокласснымъ писателемъ. Во-первыхъ, онъ обладаетъ въ высшей степени свойствомъ истиннаго поэта -- создавать живыхъ людей. Онъ не только съ поразительною правдивостью и живостью изображаетъ внѣшнюю жизнь своихъ героевъ, но и повседневную ихъ внутреннюю, духовную жизнь, такъ что мы получаемъ возможность ознакомиться съ ними вполнѣ и всесторонне. Но особенно ощутительнымъ дѣлаетъ его превосходство -- ощущаемая читателемъ тѣсная связь между интересомъ, который питаетъ поэтъ къ изображаемымъ имъ личностямъ или отношеніемъ его къ разсказанному, и тѣмъ впечатлѣніемъ, которое производятъ на самого читателя выводимыя авторомъ личности. Отношеніе поэта къ своимъ героямъ -- это именно тотъ пунктъ, на которомъ должна обнаружиться всякая слабая сторона его, какъ человѣка или какъ художника. Каковы бы ни были рѣдкія достоинства поэта, но если онъ требуетъ удивленія нашего для того, что недостойно удивленія, если онъ желаетъ заставить насъ уважать человѣка, или сострадать женщинѣ, когда мы сами не идемъ къ нему въ этомъ отношеніи на встрѣчу,-- то онъ самъ себѣ вредитъ и самъ себя ослабляетъ. Если романистъ, за которымъ мы нѣкоторое время добровольно слѣдовали, вдругъ окажется одареннымъ меньшимъ критическимъ чутьемъ, чѣмъ мы, то онъ не можетъ произвести на насъ надлежащаго впечатлѣнія. Если онъ выставляетъ вамъ какое-нибудь лицо способнымъ расположить къ себѣ всѣ сердца, между тѣмъ какъ мы, въ его изложеніи, не находимъ въ этомъ лицѣ ничего особеннаго: если онъ старается изобразить намъ это лицо болѣе даровитымъ и остроумнымъ, чѣмъ оно представляется намъ; если онъ заставляетъ это лицо совершить болѣе смѣлый поступокъ, чѣмъ какой мы могли бы ожидать отъ него, или объясняетъ его образъ дѣйствій такими великодушными побужденіями, которыхъ мы не замѣчаемъ и въ которыя мы поэтому не можемъ вѣрить; если онъ позволяетъ себѣ произвольныя, невѣрныя оцѣнки, или возмущаетъ насъ холодностью, или раздражаетъ насъ своимъ морализированіемъ,-- то у читателя моментально является представленіе о недостаткѣ художественнаго чутья у такого писателя, ему слышится какъ бы фальшивый тонъ и произведеніе это надолго оставляетъ въ немъ непріятное впечатлѣніе.
   Даже при чтеніи такихъ крупныхъ писателей, какъ Бальзакъ, Диккенсъ или Ауэрбахъ, порою испытываешь такое непріятное ощущеніе. Бальзакъ иногда бываетъ грубо восторженъ, Диккенсъ -- ребячески сантименталенъ, Ауэрбахъ -- неестественно наивенъ. Но о Тургеневѣ нельзя сказать ничего подобнаго.
   Задачи, которыя онъ поставилъ себѣ,-- изъ самыхъ трудныхъ. Онъ считаетъ ниже своего достоинства завлекать читателя романтическими характерами и необычайными событіями; онъ брезгливо избѣгаетъ всего мало-мальски нечистоплотнаго. Рѣдко, почти никогда, въ его повѣстяхъ и романахъ случается что-либо необычайное,-- такая катастрофа, какъ разрушеніе дома въ концѣ разсказа "Сельскій Король Лиръ", является единственнымъ исключеніемъ; и хотя ему иногда и приходится касаться низкихъ и грязныхъ характеровъ, и разсказывать о такихъ вещахъ, которыхъ не сталъ бы касаться англійскій романистъ, онъ никогда не доходитъ до того, чтобы распространяться о различныхъ грязныхъ явленіяхъ, какъ то дѣлаютъ иные писатели, разъ навсегда отрѣшившіеся отъ всего условнаго. Онъ, какъ художникъ, былъ рѣшительный, но вполнѣ цѣломудренный реалистъ.
   Онъ отводитъ въ своихъ произведеніяхъ главное мѣсто людямъ слабымъ, обездоленнымъ, заброшеннымъ, лишнимъ. Онъ поэтъ несчастныхъ, и притомъ такихъ, которые съ покорностью несутъ свое несчастіе. Онъ рисуетъ намъ внутреннюю, душевную сторону несчастія. Достаточно, напр., прочесть его "Переписку". Здѣсь мы знакомимся мало-по-малу съ молодой дѣвушкой, живущей гдѣ-то въ глухой деревенькѣ, одинокой, непонятой, осмѣиваемой всѣми окружающими ее и собирающейся уже перейти на положеніе старыхъ дѣвъ. Она уже отреклась отъ всѣхъ радостей жизни. Суженый ея покинулъ ее нѣсколько мѣсяцевъ тому назадъ. Она не предъявляетъ уже никакихъ притязаній къ жизни, жаждетъ только одного -- покоя, и уже недалека отъ того, чтобъ обрѣсти этотъ покой. Въ это самое время начинаетъ переписываться съ нею одинъ другъ ея дѣтства, руководимый потребностью высказаться, чувствомъ одиночества, бездѣліемъ, а отчасти и участіемъ къ ней. Сначала она отказывается переписываться съ нимъ; но, по полученіи новыхъ посланій, она, наконецъ, даетъ ему разрѣшеніе продолжать. На новое письмо его она отвѣчаетъ уже не коротко, а длиннымъ, обстоятельнымъ посланіемъ. Такимъ образомъ въ душѣ ея зарождается чувство дружбы, которое вслѣдъ затѣмъ не замедлило перейти въ чувство любви. Короткое время они любятъ другъ друга взаимно. Онъ стремится къ ней, дни отъѣзда и прибытія его уже назначены,-- и вдругъ переписка обрывается, онъ позволяетъ похитить себя какой-то танцовщицѣ, изъ-за вульгарныхъ прелестей которой онъ забываетъ все, а она погружается снова, но на этотъ разъ уже гораздо глубже, въ свое прежнее одиночество.
   Сюжетомъ прекрасно выдержанной повѣсти "Несчастная" является жизнь другой молодой дѣвушки, несчастіе которой столь же молчаливо и бѣдно событіями. Самое раннее воспоминаніе ея -- это то, какъ она съ своею матерью, еврейкой, дочерью одного иностранца-художника, обѣдаетъ ежедневно за столомъ помѣщика Колтовскаго. Господинъ Колтовской -- высокій старикъ, отъ кото раго постоянно несетъ пачулей, нюхающій табакъ изъ золотой табакерки и не внушающій ребенку иного чувства, кромѣ страха, даже въ ту минуту, когда онъ протягиваетъ ей для лобызанія свою жесткую, сухую руку съ кружевной манжетой. Ея мать склоняютъ выйти замужъ за противнаго управляющаго, господина Ратча, и въ то же время ребенокъ узнаетъ, что помѣщикъ -- ея отецъ. Но этотъ отецъ никогда не выказывалъ къ ней ни малѣйшей любви, никогда даже не обратился къ ней съ ласковымъ словомъ; онъ съ сухимъ высокомѣріемъ называетъ ее своей маленькой чтицей. Ея мать умираетъ, а нѣсколько лѣтъ спустя умираетъ и старый, безсердечный помѣщикъ. Его братъ и наслѣдникъ выдѣляетъ Сусаннѣ небольшую сумму денегъ, которую забираетъ ея отчимъ. Но вотъ она уже подросла, ея сердце заговорило въ первый разъ и она безъ памяти влюбляется въ своего двоюроднаго брата, молодого офицера, который отвѣчаетъ ей полною взаимностью. но какъ только стало извѣстно объ отношеніяхъ молодого человѣка къ молодой дѣвушкѣ, ихъ спѣшатъ разлучить. Михаила отправляютъ куда-то, и онъ вскорѣ умираетъ. Отецъ его, поспѣшившій прервать эту связь, обращается къ молоденькой племянницѣ своей съ гнусными предложеніями. Наконецъ умираетъ и онъ, завѣщавъ Сусаннѣ небольшую пенсію, которою тоже завладѣваетъ отчимъ. Проходятъ годы, а вмѣстѣ съ ними уходитъ и жизнь. Она сдѣлалась равнодушна ко всему. Вдругъ ея печальная жизнь озарилась новымъ лучомъ свѣта. Молодой человѣкъ пробудилъ въ ея сердцѣ чувство любви и отвѣчаетъ ей взаимностью; но лица, окружающія ее, а въ особенности испорченный до мозга костей сводный братъ ея, забрасываютъ ее въ его глазахъ такими гнусными клеветами, что онъ отстраняется отъ нея и собирается уѣзжать. Она принимаетъ ядъ и умираетъ.
   Или возьмемъ, напримѣръ, "Дневникъ лишняго человѣка". Уже самое заглавіе указываетъ на содержаніе повѣсти. Опасно больной человѣкъ за нѣсколько дней до своей смерти заноситъ въ дневникъ послѣдовательно рядъ самыхъ обыкновенныхъ событій, изъ которыхъ сложилась его "лишняя" жизнь. Однажды ему приходилось любить, но только для того, чтобы извѣдать всѣ муки ревности и всяческія униженія нераздѣленной любви. Елизавета любитъ не его, а молодого, блестящаго петербургскаго князька, временно проживавшаго въ ихъ городѣ. Онъ вызываетъ князя на дуэль, тотъ во время дуэли относится къ нему съ пренебрежительнымъ состраданіемъ, и онъ добивается только того, что любимая имъ дѣвушка стала относиться къ нему, какъ къ дурному человѣку и убійцѣ. Послѣ того какъ князь соблазнилъ и бросилъ Елизавету, онъ возобновляетъ свое предложеніе, но его отвергаютъ съ какимъ-то отвращеніемъ, и Елизавета отдаетъ свою руку другому, столь же благородному, другу, успѣвшему предупредить его. Даже въ этомъ случаѣ онъ оказывается лишнимъ, пятой спицей въ колесницѣ. И все-же между словъ читается, какая это благородная, честная, любящая натура. Въ заключительныхъ строкахъ больной, отъ котораго уже отказались врачи, въ трогательныхъ выраженіяхъ прощается съ жизнью.
   "Яковъ Пасынковъ" -- разсказъ подобнаго же рода. Пасынковъ -- это одинъ изъ тѣхъ русскихъ типовъ, которые особенно охотно выводитъ Тургеневъ. Наружность его довольно невзрачная: онъ былъ высокаго роста, худъ, долговязъ; узкія плечи и впалая грудь придавали ему болѣзненный видъ, а къ тому же у него былъ красный носъ. Но онъ имѣлъ высокій лобъ, мягкій, пріятный голосъ. Очень интересна слѣдующая характеристика его: "Въ устахъ его слова: "добро", "истина", "жизнь", "наука", "любовь", какъ бы восторженно они ни произносились, никогда не звучали ложнымъ звукомъ". Въ исторіи Пасынкова основная тема Тургенева выступаетъ въ двойномъ видѣ. Онъ любитъ молодую дѣвушку, которая не обращаетъ на него ни малѣйшаго вниманія; и когда онъ умираетъ, одинокій и забытый въ сибирской глуши, у него на груди находятъ ладонку, въ которую зашита была записка любимой дѣвушки, совершенно незначительная по содержанію. Для того чтобы нравиться ей, ему недоставало нѣсколькихъ пороковъ, напр. себялюбія и легкомыслія. Но между тѣмъ какъ онъ изнываетъ въ этой безнадежной страсти, онъ и не подозрѣваетъ того, что его любитъ сестра ея. молодая, но некрасивая и неловкая дѣвушка, и любитъ такъ страстно, что она затѣмъ никогда уже не измѣнила его памяти и не вышла замужъ ни за кого другого.
   Но самымъ замѣчательнымъ образцомъ всѣхъ этихъ тонкихъ, столь-же совершенныхъ, сколько простыхъ монографій несчастія является, безъ сомнѣнія, гораздо болѣе поздній разсказъ Тургенева "живыя Мощи". Весь этотъ разсказъ почти не что иное, какъ монологъ, повѣствованіе молодой, когда-то красивой, а теперь исхудавшей, какъ скелетъ, крестьянской дѣвушки о своей жизни. Авторъ находитъ ее лежащею на чердакѣ избы, стоящей особнякомъ. Здѣсь она пролежала, вытянувшись на спинѣ, цѣлыхъ семь лѣтъ, съ тѣхъ поръ какъ она, упавши, причинила себѣ тяжкія поврежденія. Ея лицо страшно исхудало и сдѣлалось какъ бы бронзовымъ, носъ вытянулся и заострился, губы впали, и только бѣлки глазъ и зубы ея поражаютъ своей бѣлизной; на ея лобъ ниспадаетъ нѣсколько прядей жидкихъ, свѣтлорусыхъ волосъ. На одѣяло протянуты двѣ исхудалыя руки, темнобурые мизинцы которыхъ то медленно поднимаются, то снова опускаются. Когда-то она была самой стройной, красивой и веселой дѣвушкой во всемъ околоткѣ, вѣчно смѣющаяся, поющая и приплясывающая. Она разсказываетъ о томъ, какъ ей жилось послѣ приключившагося съ нею несчастія. Она какъ-то вся съежилась, кожа ея потемнѣла, она лишилась способности ходить и стоять на ногахъ, у нея пропалъ аппетитъ. Тщетно ей прижигали спинной хребетъ раскаленнымъ желѣзомъ, тщетно сажали ее въ толченый ледъ. И она разсказываетъ все это почти веселымъ тономъ, безъ малѣйшаго намѣренія вызвать состраданіе слушателя. Возлюбленный ея бросилъ ее и женился на другой, и "слава Богу", говоритъ она,-- "онъ живетъ съ нею очень счастливо" Она находитъ его образъ дѣйствій по отношенію къ нею совершенно естественнымъ и правильнымъ. Она чувствуетъ глубокую признательность къ тѣмъ людямъ, которые не забываютъ ее, въ особенности къ одной маленькой дѣвочкѣ, приносящей ей цвѣты; она не скучаетъ, не жалуется. Бываютъ люди гораздо болѣе несчастные, чѣмъ она, напр. слѣпые, и глухіе; а она превосходно видитъ и отлично слышитъ, слышитъ, какъ кротъ роется подъ землею; обоняніе ея такъ тонко, что до нея доносится даже съ отдаленнаго поля сладкій, но слабый запахъ гречи и запахъ цвѣтущихъ липъ изъ далекаго сада.
   Къ числу крупныхъ происшествій ея жизни принадлежитъ появленіе въ ея комнатѣ курицы, забредшей въ отворенную дверь, воробья или бабочки, влетѣвшихъ въ открытое окно. Съ особеннымъ удовольствіемъ вспоминаетъ она о появленіи однажды въ ея комнатѣ зайца. Лукерья вспоминаетъ о томъ времени, когда она распѣвала пѣсни; впрочемъ, она поетъ иногда и теперь. Мысль о томъ, что это еле живое существо собирается пѣть вызвала въ авторѣ нѣкоторый ужасъ; и дѣйствительно, ея топкій голосокъ раздался вскорѣ въ еле слышныхъ, но ясныхъ и чистыхъ звукахъ. Она разсказываетъ о тѣхъ странныхъ сновидѣніяхъ, которыя она видитъ во время своего, къ сожалѣнію, крайне рѣдкаго сна: то, напр., ей приснится Іисусъ, идущій къ ней на встрѣчу и протягивающій ей руку, то женщина, которая приближается къ ней, и эта женщина -- смерть; она прошла мимо нея и очень сожалѣла о томъ, что не можетъ взять ея съ собой. Когда посѣтитель выражаетъ свое удивленіе по поводу терпѣнія Лукерьи, та возражаетъ ему, что тутъ нечему дивиться, что она въ сущности ничего не сдѣлала. Вотъ та дѣвушка, которая гдѣ-то далеко за моремъ, вооружившись огромнымъ мечомъ, прогнала враговъ въ море и затѣмъ сказала: "А теперь сожгите меня, потому что я дала обѣтъ умереть за мой народъ на кострѣ", -- та дѣвушка дѣйствительно совершила удивительный подвигъ.-- При прощаніи Лукерья проситъ посѣтителя замолвить передъ матерью своею словечко въ пользу окрестныхъ крестьянъ, обложенныхъ непосильнымъ оброкомъ: ей же самой ничего не нужно и она лично не имѣетъ никакихъ желаній.
   

III.

   Но всемірную славу стяжали имени Тургенева не эти небольшія вещицы: внѣ предѣловъ Россіи, онъ сталъ прежде всего извѣстенъ своими романами и большими повѣстями, каковы напр. "Наканунѣ", "Рудинъ", "Вешнія Воды", "Дымъ", "Отцы и Дѣти". Во всей европейской литературѣ невозможно найти болѣе топкой психологіи, болѣе законченной обрисовки характеровъ, чѣмъ какія мы встрѣчаемъ здѣсь, причемъ -- вещь почти неслыханная въ исторіи новѣйшей литературы -- женскіе и мужскіе образы обладаютъ почти одинаковой степенью совершенства. Съ особой любовью рисуетъ Тургеневъ фигуры молодыхъ дѣвушекъ, пользующихся полнымъ его сочувствіемъ, Елены и Джеммы. Здѣсь рукою художника водитъ любовь, совершенно исключающая, однако, всякое восхваленіе и превознесеніе со стороны поэта. Всякое слово, о нихъ произносимое, опредѣленно, строго разграниченно. Одна по своей мимикѣ, движеніямъ, смѣху, ходу идей и по манерѣ своей любить -- чистокровная итальянка, другая остается въ памяти читателя какъ прекраснѣйшій типъ русской женственности. Только величайшимъ поэтамъ земнаго шара удавалось создавать нѣчто столь жизненное и столь совершенное. И сказывающійся здѣсь культъ красоты не наноситъ ни малѣйшаго ущерба естественности и правдивости. Эти женщины -- не произвольныя созданія фантазіи поэта, составляющія исключительное достояніе области поэзіи, какъ многія женскія фигуры у другихъ поэтовъ. Это не продукты личныхъ мечтаній поэта о женственномъ, не олицетворенія идеала его, а этюды, созданные самымъ тонкимъ пониманіемъ дѣйствительности.
   Создаваніе главныхъ мужскихъ характеровъ, очевидно, стоило Тургеневу гораздо больше труда. Вообще главной задачей поэта считается выдержанность характера, избѣганіе всякаго внутренняго противорѣчія въ немъ. Онъ съумѣлъ положить въ основу своихъ мужскихъ характеровъ непослѣдовательность, причемъ однако характеры не лишаются извѣстной опредѣленности. Изображаемый имъ русскій человѣкъ прежде всего отличается непостоянствомъ своимъ. Подобно тому, какъ въ "Перепискѣ" Алексѣй покидаетъ Марію, такъ точно Рудинъ покидаетъ Наталью, Санинъ (въ "Вешнихъ Водахъ") Джемму, Литвиновъ (въ "Дымѣ") Татьяну, и т. д. Они бросаютъ молодость, свѣжесть, доброту сердечную, красоту, счастіе, ради опьяненія чувствъ и униженія, или же они отступаютъ вслѣдствіе нерѣшительности своей, неувѣренности въ себѣ. Этимъ мужчинамъ, на которыхъ нельзя положиться, страсть которыхъ быстро разгорается и потухаетъ, къ собственному ихъ удивленію, соотвѣтствуютъ еще болѣе неисповѣдимые женскіе характеры. Женщины, близкія къ тому, чтобы полюбить, но въ послѣднюю минуту оказывающіяся не въ состояніи полюбить, какъ напр. Одинцова въ "Отцахъ и Дѣтяхъ", женщины, которыя невольно завлекаютъ мужчинъ, какъ будто готовы отдаться, но затѣмъ вдругъ отстраняются, какъ напр. Ирина въ "Дымѣ", наконецъ холодныя вакханки, въ родѣ Маріи Николаевны, похищающей Санина у Джеммы, -- вотъ съ какими женщинами мы встрѣчаемся у Тургенева.
   Порою эта непослѣдовательность и эта измѣна могутъ показаться недостаточно-мотивированными, какъ напр. въ "Вешнихъ Водахъ", быть можетъ, потому, что Тургеневъ, такъ сказать, считаетъ уже чѣмъ-то знакомымъ, не нуждающимся въ объясненіи, эту черту характера молодыхъ людей Но за то въ повѣсти своей "Рудинъ" онъ подвергнулъ такому основательному и всестороннему обсужденію эту дряблость характера, что слабость этого одного характера можетъ служить достаточнымъ объясненіемъ слабыхъ сторонъ русскаго характера вообще. Здѣсь особенно замѣчательно умѣніе поэта возбудить въ читателѣ немалую симпатію къ фразеру Рудину. Этотъ Рудинъ, разглагольствующій такъ горячо и красиво, имѣющій въ своемъ распоряженіи цѣлую "музыку краснорѣчія", человѣкъ лѣнивый, властолюбивый, любитъ разъигрывать постоянно какую-нибудь роль, живетъ постоянно на счетъ другихъ, холоденъ даже тогда, когда онъ выказываетъ наиболѣе горячности, и оказывается неспособнымъ ни на какое дѣло именно въ ту минуту, когда кажется, что онъ вотъ-вотъ приступитъ къ дѣлу. И въ то-же время Тургеневъ изображаетъ его такимъ, что онъ вызываетъ гораздо больше состраданія, чѣмъ негодованія, причемъ становится вполнѣ понятнымъ, что онъ имѣлъ сильное вліяніе на молодежь.
   Въ болѣе раннихъ произведеніяхъ Тургенева вообще не встрѣчается, по крайней мѣрѣ въ видѣ главныхъ фигуръ, мужчинъ съ твердымъ характеромъ и съ сильной волей. Если ему приходится изображать цѣльнаго человѣка, на котораго женщинѣ приходится смотрѣть снизу вверхъ, то онъ избираетъ для того, какъ бы желая пристыдить своихъ соотечественниковъ, иноземца (въ "Наканунѣ", напр., болгарина), обладающаго именно тѣми качествами, которыхъ не достаетъ русскимъ, даже самымъ лучшимъ. Мужчины, внушающіе удивленіе самому автору, встрѣчаются въ произведеніяхъ Тургенева лишь мимоходомъ; они остаются у него на заднемъ планѣ, или же онъ пользуется ими лишь какъ контрастами, для того чтобы сильнѣе оттѣнить слабохарактерность и отсутствіе цѣльности въ главныхъ своихъ мужскихъ фигурахъ.
   Такова, напр.. личность Покорскаго въ "Рудинѣ", о которомъ Лежневъ отзывается въ такихъ теплыхъ, даже восторженныхъ, выраженіяхъ, и въ которомъ иные, быть можетъ не безъ основанія, усматриваютъ портретъ друга юпости и учителя Тургенева, критика Бѣлинскаго, памяти котораго онъ посвятилъ своихъ "Отцовъ и Дѣтей" и возлѣ котораго онъ передъ смертью изъявилъ желаніе быть похороненнымъ. Вотъ какъ Лежневъ отзывается о Покорскомъ: "Покореній былъ на видъ тихъ и мягокъ, даже слабъ -- и любилъ женщинъ до безумія, любилъ покутить и не дался бы никому въ обиду. Рудинъ казался полнымъ огня, смѣлости, жизни, а въ душѣ былъ холоденъ и чуть-ли не робокъ, пока не задѣвалось его самолюбіе: тутъ онъ на стѣны лѣзъ. Онъ всячески старался покорить себѣ людей... и дѣйствительно имѣлъ вліяніе сильное на многихъ... Покорскому всѣ отдавались сами собой... Эхъ! славное было время тогда, и не хочу я вѣрить, чтобъ оно пропало даромъ... Сколько разъ мнѣ случалось встрѣтить такихъ людей, прежнихъ товарищей! Кажется, совсѣмъ звѣремъ сталъ человѣкъ; а стоитъ только произнести при немъ имя Покорскаго -- и всѣ остатки благородства въ немъ зашевелятся, точно ты въ грязной и темной комнатѣ раскупорилъ забытую стклянку съ духами..."
   Въ первый разъ Тургеневъ сдѣлалъ попытку дать типическое изображеніе силы русскаго характера и умственнаго превосходства, въ модной въ то время формѣ, въ своихъ "Отцахъ и Дѣтяхъ". Личность Базарова ввела, такъ сказать, нигилизмъ въ русскую беллетристику. До сихъ поръ Тургеневъ направлялъ въ своихъ произведеніяхъ остріе противъ славянофиловъ, видѣвшихъ спасеніе Россіи въ отреченіи отъ западно-европейской культуры,-- этотъ великій скептикъ, вѣрящій въ столь немногое, вѣритъ въ европейскую культуру; теперь онъ направилъ его противъ односторонности и бѣдной идеями утилитарности молодого поколѣнія, къ силѣ характера котораго онъ относится, впрочемъ, съ сочувствіемъ и съ удивленіемъ. Романъ этотъ получилъ характеръ событія въ исторіи русскаго общества и въ жизни самого автора, благодаря геніальности, съ какою очерченъ типическій представитель тогдашней молодежи, и благодаря негодованію и недоразумѣніямъ. къ которымъ онъ подалъ поводъ. Это своего рода chef d'oeuvre, который сдѣлался прототипомъ для новѣйшихъ романовъ въ различныхъ странахъ, для изображенія взаимныхъ отношеній и столкновеній стараго и новаго поколѣнія. Въ "Дымѣ" (1867 г.), произведеніи менѣе совершенномъ, съ ѣдкой ироніей выведены болтливые, самозванные преобразователи Россіи. Здѣсь манера Тургенева напоминаетъ манеру норвежскаго поэта Генриха Ибсена, когда тотъ находитъ нужнымъ выводить на сцену фрондеровъ своей родины. Въ "Нови", послѣднемъ по времени изъ крупныхъ произведеній Тургенева (1876 г.) и самомъ многостороннемъ изъ нихъ, авторъ съ глубокой, безпристрастной справедливостью довелъ до конца свое критическое отношеніе къ современному ему русскому обществу. Здѣсь достается не мало различнымъ сословіямъ, поламъ, общественнымъ слоямъ, направленіямъ родины поэта. "Новь" является самымъ обильнымъ и полнымъ выраженіемъ гуманности и житейской мудрости Тургенева, его любви къ свободѣ и къ правдѣ.
   Здѣсь онъ обнаруживаетъ, быть можетъ, болѣе положительнымъ образомъ, чѣмъ гдѣ-либо, свои личныя чувства по отношенію къ Россіи и свое уваженіе къ русской молодежи, хотя иностранцу и могло бы показаться, что онъ цѣнитъ эту молодежь не достаточно высоко Но по крайней мѣрѣ онъ отнесся здѣсь съ полнѣйшимъ безпристрастіемъ къ высокому идеализму ея. Правда, и здѣсь все терпитъ крушеніе, какъ вообще у Тургенева терпятъ крушенія самыя благія намѣренія; по его мнѣнію, ничего не удается въ дорогой ему Россіи. Болѣе старое поколѣніе, съ своимъ сипягинскимъ либерализмомъ, спѣло свою пѣсенку; молодое поколѣніе преисполнено благихъ намѣреній, относится къ дѣлу совершенно безкорыстно, по средства и цѣли его слишкомъ далеко расходятся между собою. Неждановъ желаетъ идти въ народъ, распространять книги и брошюры; но мужики понимаютъ его желаніе сблизиться съ ними по своему, предлагаютъ ему выпить съ ними, и несчастнаго народнаго проповѣдника привозятъ домой мертвецки пьянаго. Не безъ основанія Неждановъ заключилъ незадолго передъ тѣмъ стихотвореніе свое "Сонъ" слѣдующей картинкой:
   
   "И штофъ очищенной всей пятерной сжимая,
   "Лбомъ въ полюсъ упершись, а пятками въ Кавказъ,
   "Спитъ непробуднымъ сномъ отчизна, Русь святая!"
   
   И все же въ этомъ послѣднемъ большомъ произведеніи Тургенева обрисовывается будущность, хотя и въ неясныхъ, очень отдаленныхъ очертаніяхъ. Подготовляютъ ее молодыя дѣвушки, въ родѣ Маріанны и Машуриной, и молодые люди, въ родѣ Маркелова, Соломина и Нежданова.
   Если оглянуться назадъ на жизнь Тургенева, то его невольное, безвыѣздное пребываніе въ деревнѣ съ 1852-го года, вызванное статьей его о Гоголѣ, имѣло рѣшающее вліяніе на всю его жизнь. Когда, два года спустя, съ него снятъ былъ запретъ, онъ покинулъ Россію, и притомъ почти навсегда. Съ тѣхъ поръ онъ жилъ поперемѣнно въ двухъ странахъ, которымъ онъ главнымъ образомъ обязанъ былъ своимъ развитіемъ, въ Германіи и во Франціи (въ Баденъ-Баденѣ и въ Парижѣ). Рѣшающее вліяніе на избраніе имъ мѣста пребыванія своего имѣла, безъ сомнѣнія, горячая, неизмѣнная до самой смерти его, дружба его къ знаменитой пѣвицѣ, г-жѣ Полинѣ Віардо-Гарсіа. Въ теченіе слишкомъ тридцати лѣтъ онъ прожилъ въ качествѣ какъ бы члена семейства Віардо. Такимъ образомъ въ немъ самомъ не замѣтно ни малѣйшаго слѣда того непостоянства въ чувствахъ, которое онъ приписывалъ своимъ соотечественникамъ.
   Его отношенія къ Германіи и къ Франціи были весьма различнаго свойства. Уже въ силу стародавнихъ русскихъ традицій онъ стоялъ, повидимому, ближе къ Франціи, чѣмъ къ Германіи. Онъ еще въ ранней молодости (начиная съ 1840 года) изучалъ въ Берлинѣ философію, филологію и исторію, ставилъ Гёте выше всего, нѣкоторое время увлекался Генрихомъ Гейне, находился въ личныхъ дружественныхъ отношеніяхъ съ нѣкоторыми нѣмецкими поэтами и писателями (напр. съ Полемъ Гейзе, Эрнстомъ Домомъ, Людвигомъ Ни чемъ), говорилъ по-нѣмецки, какъ нѣмецъ, преклонялся передъ научными заслугами Германіи; даже въ послѣдніе годы своей жизни онъ высказывалъ свое удивленіе передъ германскимъ знаніемъ и духомъ предпріимчивости по поводу пріобрѣтенія Германіей Пергамскихъ художественныхъ сокровищъ. Но тѣмъ не менѣе въ его разсказахъ, какъ и вообще почти во всѣхъ русскихъ романахъ и повѣстяхъ, нѣмцы выставлены въ крайне сатирическомъ, иногда даже въ непріязненномъ свѣтѣ. Мнѣ представляется довольно страннымъ со стороны нѣмецкой критики, что она не хочетъ признать этого, бросающагося въ глаза, факта. Понятно, что одна нація изображаетъ другую безъ особой восторженности. У Шербюлье или Гейзе вы не встрѣтите того, чтобы русская играла красивую роль ("Владиславъ Вольскій", "Въ раю", "Счастіе въ Ротенбургѣ"). Но не смотря на симпатію его къ отдѣльнымъ личностямъ изъ среды нѣмцевъ, въ душѣ Тургенева, повидимому, остался осадокъ безсознательной племенной ненависти.
   Хотя, съ другой стороны, онъ, конечно, не могъ не понимать слабыхъ сторонъ французскаго національнаго характера и пробѣловъ французской культуры, онъ однако довольно легко справлялся и съ тѣми, и съ другими. Онъ чувствовалъ, что въ этомъ, столь преисполненномъ предразсудковъ относительно иноземцевъ, Парижѣ, его вполнѣ понимаютъ и цѣнятъ -- какъ художника. Онъ встрѣчалъ столь же горячихъ поклонниковъ какъ между литераторами старой школы (Меримэ, напр.), такъ и въ сравнительно болѣе молодомъ поколѣніи (Тэнъ, Ожье, Флоберъ, Гопкуры), и наконецъ въ новѣйшей школѣ (Зола, Додэ, Мопассанъ). Съ литературнымъ кружкомъ, сгруппировавшимся вокругъ Флобера, онъ сталъ въ такія дружескія, товарищескія отношенія, въ какихъ онъ никогда не находился ни съ какими литераторами другихъ странъ, не исключая и его родины.
   Отношенія его къ своей родинѣ были болѣе измѣнчиваго характера. Началъ онъ свою литературную карьеру въ качествѣ байроніанца и романтика, но безъ особаго успѣха. Быть можетъ, въ виду такихъ его дебютовъ, въ этотъ первый, юношескій періодъ его литературной дѣятельности, Герцевъ считалъ его аффектированнымъ (я самъ слышалъ отъ людей, лично знакомыхъ съ Тургеневымъ, что онъ былъ на столько аффектированъ, что даже ѣсть не могъ безъ аффектаціи). Бѣлинскій оторвалъ его отъ Байрона, Гейне и романтиковъ и направилъ его на настоящую дорогу. Его скрытый протестъ противъ крѣпостничества и послѣдовавшія отъ того личныя для него непріятности создали ему репутацію ультралиберальнаго писателя. Послѣ появленія въ свѣтъ его "Отцовъ и Дѣтей" на него посыпались даже обвиненія, достаточно нелѣпыя, и порою даже совершенно злостныя, будто онъ измѣнилъ идеаламъ своей молодости. Но во время послѣдняго его пріѣзда въ Россію это прискорбное недоразумѣніе уступило мѣсто болѣе разумному отношенію къ его дѣятельности, и случилось такъ, что эта поѣздка его на родину превратилась въ тріумфальное шествіе. Въ послѣдніе годы своей жизни ему доставалось въ удѣлъ, во всѣхъ цивилизованныхъ странахъ, такое же почтительное преклоненіе передъ его талантомъ.
   Но могло-ли оно доставлять ему радость, это преклоненіе? Врядъ-ли. Оно, конечно, было ему пріятно, но онъ не былъ въ состояніи насладиться имъ вполнѣ, по той простой причинѣ, что оно не въ состояніи было разсѣять его меланхоліи. Эдмонъ Гонкуръ какъ-то встрѣтился, въ мартѣ мѣсяцѣ 1872 года, за обѣдомъ у Флобера съ Тургеневымъ, который былъ въ самомъ скверномъ расположеніи духа, какъ извѣстно, легко распространяющемся въ кружкѣ пріятелей, приближающихся къ зрѣлому возрасту. Вдругъ Тургеневъ обратился къ собравшейся компаніи съ слѣдующими словами:-- "Вы знаете, конечно, что иногда, въ какой-нибудь комнатѣ, вдругъ неизвѣстно откуда появится запахъ мускуса, отъ котораго никакъ не отдѣлаешься. Такъ и мнѣ кажется, будто моя особа постоянно окружена запахомъ тлѣнія, разрушенія, смерти".
   Послѣднія произведенія Тургенева, прелестный и оригинальный разсказъ "Клара Миличъ", содержаніемъ котораго служитъ любимая тема Тургенева, неудачная любовь, и замѣчательное собраніе его "Стихотвореній въ прозѣ", носятъ на себѣ характеръ еще болѣе глубокой меланхоліи, чѣмъ его юношескія произведенія, которыя, здѣсь и тамъ, озаряются, точно молніей, лирически-фантастическимъ элементомъ. Онъ здѣсь въ послѣдній разъ смотритъ прямо въ очи тайнѣ жизни, и съ глубокой душевной грустью пытается объяснить ее глубокомысленной символикой и мечтательностью. Природа жестка и холодна. Пускай же люди, по крайней мѣрѣ, любятъ другъ друга -- и эту самую природу! Мы находимъ въ этихъ "Стихотвореніяхъ въ прозѣ" такую сцену: Тургеневъ ѣдетъ одинъ на пароходѣ изъ Гамбурга въ Лондонъ и въ теченіе цѣлыхъ часовъ держитъ въ своихъ рукахъ лапу маленькой обезьяны, самки изъ породы ауистити, которая была привязана тонкой цѣпочкой къ одной изъ скамеекъ на палубѣ, и металась, и пищала жалобно: геній, способный охватить весь міръ -- рука въ руку съ маленькимъ, человѣкоподобнымъ животнымъ, точно двое родныхъ, двое дѣтей той же матери,-- это болѣе трогательно, чѣмъ иная молитва.
   Людская неблагодарность производила, повидимому, постоянно глубокое впечатлѣніе на Тургенева. Никто изъ читавшихъ его Стихотворенія въ прозѣ" никогда не забудетъ его "Пира у Верховнаго Существа".
   "Однажды Верховное Существо вздумало задать великій пиръ въ своихъ лазоревыхъ чертогахъ. Всѣ добродѣтели были имъ позваны въ гости. Однѣ добродѣтели... Мужчинъ онъ не приглашалъ... однѣхъ только дамъ. Собралось ихъ очень много, великихъ и малыхъ. Малыя добродѣтели были пріятнѣе и любезнѣе великихъ; но всѣ казались довольными -- и вѣжливо разговаривали между собою, какъ приличествуетъ близкимъ родственникамъ и знакомымъ. Но вотъ Верховное Существо замѣтило двухъ прекрасныхъ дамъ, которыя, казалось, вовсе не были знакомы другъ съ дружкой. Хозяинъ взялъ за руку одну изъ этихъ дамъ и подвелъ ее къ другой. "Благодѣтельность" сказалъ онъ, указавъ на первую.-- "Благодарность", прибавилъ онъ, указавъ на вторую.-- Обѣ добродѣтели несказанно удивились: съ тѣхъ поръ, какъ свѣтъ стоялъ -- а стоялъ онъ давно -- онѣ встрѣчались въ первый разъ".
   Какая горечь и какая грусть кроются въ этой остротѣ!
   Меня поражаетъ то, что и моя благодарность къ этому великому благодѣтелю находитъ себѣ выраженіе только теперь, когда онъ уже не можетъ услышать ее.
   

Джонъ Стюартъ Милль.
(1879).

I.

   Однажды, въ іюлѣ 1870 года, я расхаживалъ по своей комнатѣ съ книгой въ рукѣ; вдругъ кто-то скромно постучался въ дверь. Должно быть, часовщикъ!-- подумалъ я, такъ какъ именно въ этотъ часъ, разъ въ недѣлю, являлся обыкновенно часовщикъ, для того чтобы провѣрить всѣ часы маленькаго отельчика. Я отворилъ дверь и увидѣлъ передъ собою пожилого, высокаго, худощаваго человѣка, въ застегнутомъ на всѣ пуговицы длинномъ черномъ сюртукѣ. "Войдите, пожалуйста", -- сказалъ я, не всматриваясь въ него пристальнѣе, и снова принялся за свою книгу. Но человѣкъ этотъ, продолжая стоять въ дверяхъ, приподнялъ шляпу и вопросительно произнесъ мою фамилію. Я отвѣтилъ утвердительно, и прежде, чѣмъ я успѣлъ въ свою очередь обратиться къ нему съ вопросомъ, онъ произнесъ глуховатымъ голосомъ: "Я -- Милль". Еслибы господинъ этотъ назвался королемъ португальскимъ, я бы не былъ болѣе удивленъ; во всякомъ случаѣ, я былъ въ высшей степени обрадованъ. Мнѣ кажется, что мое тогдашнее ощущеніе можно сравнить съ тѣмъ, которое долженъ былъ испытывать при первой имперіи какой-нибудь капралъ великой арміи, когда объѣзжая лагерь, великій Наполеонъ милостиво замѣчалъ его существованіе и трепалъ его по плечу.
   Мои попытки ознакомить съ Миллемъ мою родину обратили на себя его вниманіе, онъ неоднократно писалъ мнѣ и еще чаще пересылалъ мнѣ, какъ въ Копенгагенъ, такъ и въ Парижъ, бро шюры и нумера газетъ, которые, по его мнѣнію, могли оказаться полезными для меня. Поэтому мой парижскій адресъ былъ ему извѣстенъ, и, находясь проѣздомъ въ Парижѣ, гдѣ у него какъ разъ въ это время года не нашлось ни одного знакомаго, онъ не побоялся совершить длинную поѣздку изъ Виндзорской гостинницы въ улицу Мазарини, чтобы почтить своимъ посѣщеніемъ молодого корреспондента своего. Когда онъ назвалъ свою фамилію, я тотчасъ же вспомнилъ видѣнный мною раньше портретъ его; впрочемъ, послѣдній давалъ лишь слабое представленіе о выраженіи его лица, и, понятно, совсѣмъ не могъ передать его походки и его манеры держать себя. Хотя ему въ это время было 64 года отъ роду, лицо его было свѣжо и румяно, какъ лицо ребенка, что почти никогда не встрѣчается у стариковъ на материкѣ, но представляетъ нерѣдкое явленіе у сѣдовласыхъ джентльменовъ, катающихся около полудня верхомъ по Гайдъ-парку. Его темно-синіе глаза смотрѣли бодро и весело, носъ у него былъ тонкій, орлиный, лобъ -- высокій и выпуклый; можно было бы поду мать, что, постоянно работая головой, онъ тѣмъ самымъ заставилъ природу расширить помѣщеніе для его мозга. Лицо его, съ характерными, крупными чертами, имѣло простое, но не спокойное выраженіе; по временамъ въ немъ замѣчались нервныя подергиванія, какъ бы указывавшія на не прекращавшуюся въ немъ ни на минуту внутреннюю работу. Разговаривая, онъ какъ бы подыскивалъ слова и иногда запинался въ началѣ фразы. Когда онъ сидѣлъ, то, благодаря его свѣжему, красивому лицу и его высокому, гладкому лбу, его можно было принять еще за сравнительно молодого, бодраго человѣка. Но когда я впослѣдствіи вышелъ вмѣстѣ съ нимъ на улицу, я замѣтилъ, что онъ, не смотря на свою быструю походку, нѣсколько прихрамывалъ, и что во всей его фигурѣ сказывалось что-то старческое, хотя онъ и старался держаться прямо. Костюмъ его замѣтно старилъ его. Надѣтый на немъ старомодный черный сюртукъ доказывалъ, что онъ мало заботился о своей внѣшности; кренъ, обмотанный вокругъ его шляпы-цилиндра, былъ достаточно-таки помятъ; онъ все еще носилъ трауръ по своей женѣ, хотя она умерла уже очень давно. Нельзя, впрочемъ, сказать, чтобы во внѣшности его сказывалась преднамѣренная небрежность; скорѣе она свидѣтельствовала о порядочности и самообладаніи его. Даже для того, кто не былъ знакомъ съ его сочиненіями, стало бы ясно, что человѣкъ, разсѣвшійся въ креслѣ краснаго бархата, возлѣ каминныхъ часовъ, въ желаніи завести которые я его такъ неосновательно заподозрилъ,-- занимаетъ не послѣднее мѣсто среди людей мысли.
   

II.

   Сначала онъ заговорилъ о своей женѣ, гробницу которой въ Авиньонѣ онъ только что навѣстилъ. Онъ купилъ себѣ домъ въ этомъ городѣ, въ которомъ она умерла, и имѣлъ обыкновеніе проводить тамъ около шести мѣсяцевъ въ году. Уже въ самомъ введеніи своемъ къ статьѣ ея "Объ эмансипаціи женщинъ", положенной въ основу извѣстной его книги "О порабощеніи женщинъ", онъ публично выразилъ свое глубокое преклоненіе передъ нею. Онъ прямо заявилъ здѣсь, что утрата ея, въ чисто-интеллектуальномъ отношеніи, не можетъ быть ни забыта, ни замѣнена; онъ говорилъ, что предпочелъ бы, чтобы вовсе не читали ея статьи, тому, чтобы могло возникнуть предположеніе, будто въ этой статьѣ сказалось все величіе ея души и будто дальше она не могла бы пойти; эта душа,-- писалъ онъ,-- въ которой соединялись самыя рѣдкія и, повидимому, несовмѣстимыя преимущества, не могла найти души себѣ подобной; онъ даже назвалъ "тривіальными по сравненію съ нею" высшія проявленія поэзіи, философіи. И художества, и заключилъ свое введеніе предсказаніемъ, что если человѣчество будетъ все болѣе и болѣе развиваться къ лучшему, то вся исторія сдѣлается ничѣмъ инымъ, какъ прогрессивнымъ осуществленіемъ ея помысловъ". Въ такомъ же тонѣ онъ отзывался о ней и въ разговорѣ со мною. Можно, пожалуй, предполагать, что говорившій такимъ образомъ человѣкъ не былъ великимъ портретистомъ; можно усомниться въ объективной справедливости его оцѣнки; но во всякомъ случаѣ эти отзывы ясно показываютъ, насколько несправедливы были обвиненія его въ томъ, будто онъ смотрѣлъ на бракъ, какъ на простой договоръ, нерѣдко сыпавшіяся на него по поводу его ультра-раціоналистскихъ взглядовъ на женскій вопросъ. Великіе поэты, какъ напр. Дантъ и Петрарка, въ своихъ поэтическихъ произведеніяхъ воздвигли фантастическіе памятники женщинамъ, къ которымъ они пылали фантастическою любовью; но врядъ-ли когда-либо какой-нибудь поэтъ такъ тепло и искренне выражалъ свое уваженіе, граничащее съ преклоненіемъ, къ женщинѣ, какъ то сдѣлалъ Милль въ словахъ, въ которыхъ онъ высказывается о цѣнномъ значеніи для него жены его. Надгробная надпись, которую онъ велѣлъ высѣчь на памятникѣ, поставленномъ надъ могилой ея въ Авиньонѣ, не отличается лаконичностью, расплывается въ восхваленіяхъ; но заканчивается она слѣдующей сильной и красивой фразой: "Еслибъ здѣсь, на землѣ, было побольше умовъ и сердецъ, похожихъ на ея умъ и на ея сердце, земля сразу же сдѣлалась бы для насъ вожделѣннымъ небомъ".
   Я спросилъ Милля, написала-ли его жена еще что-нибудь, кромѣ того, что было издано имъ? "Нѣтъ",-- отвѣтилъ онъ;-- "но повсюду въ моихъ сочиненіяхъ вы встрѣтите ея идеи; ей принадлежитъ все, что есть въ моихъ книгахъ наилучшаго".-- "Даже и въ вашей "Логикѣ"?-- "Нѣтъ",-- отвѣтилъ онъ, но поспѣшилъ присовокупить какъ бы въ видѣ извиненія:-- "Логику" свою я написалъ еще до моей женитьбы". Я при этомъ не могъ не подумать про себя, что даже и въ противномъ случаѣ вкладъ г-жи Милль въ индуктивную логику оказался бы не особенно значительнымъ, что кое-что да придумалъ же Милль и отъ себя. Но, во всякомъ случаѣ, въ высшей степени важнымъ для моральной характеристики этого великаго мыслителя было это умственное подчиненіе его вліянію своей жены. Онъ, по самой природѣ своей, положительно былъ склоненъ къ тому, чтобы служить не только дѣлу, но и личному осуществленію его, и поэтому-то онъ, въ разные періоды своей жизни, преклонялся передъ двумя личностями, которыя, какъ бы недюжинны они ни были сами по себѣ, во всякомъ случаѣ ни въ чемъ не стояли выше его: эти личности были отецъ его и его жена; передъ первымъ (а равно и передъ Бентамомъ) онъ преклонялся въ молодости, передъ женой своей -- въ зрѣлыхъ годахъ и въ старости.
   Тому, кто читалъ автобіографію Милля, памятна та мрачная картина моральной простраціи, которой онъ подвергся при переходѣ въ возмужалый возрастъ. Это былъ продолжительный, болѣзненный кризисъ, представлявшій собою какъ бы реакцію его организма противъ чрезмѣрнаго развитія его способностей, являвшагося результатомъ не совсѣмъ нормальнаго воспитанія. Дюжиннаго ума англичане, вмѣсто того, чтобъ удивляться той совершенной умственной организаціи, которая дала Миллю возможность выйти безъ ущерба изъ такой опасной системы воспитанія, какъ система отца его, предпочитали выставлять его какимъ-то ненормальнымъ, тепличнымъ продуктомъ, не представляющимъ собою ничего поучительнаго, достойнаго подражанія. Въ невѣроятно большомъ запасѣ всякаго рода знаній, которыми отяготили умъ мальчика и отрока, усматривали причину "неестественности" его ученій и сухости его. Можно-ли было ожидать чего-либо путнаго отъ читальной машины, которая, трехъ лѣтъ отъ роду, читала уже по-гречески, а на тринадцатомъ году прошла курсъ политической экономіи? Кризисъ, явившійся результатомъ умственнаго переутомленія, вызвалъ столько же ложныхъ толкованій, какъ и энциклопедическая система воспитанія Милля. Симптомами ея явились полнѣйшее равнодушіе ко всѣмъ тѣмъ цѣлямъ, къ которымъ прежде стремился молодой человѣкъ, и отсутствіе всякой жизнерадости, причемъ онъ задавалъ самъ себѣ вопросъ, доставятъ-ли ему дѣйствительное удовлетвореніе полное осуществленіе его идей и проведеніе реформъ, о которыхъ онъ мечталъ, и находился вынужденнымъ отвѣчать отрицательно на эти вопросы. Иные видѣли въ этомъ какъ бы естественное опроверженіе утилитаризма Милля, такъ какъ онъ не могъ бы найти, по собственному признанію его, удовлетворенія даже въ осуществленіи желаемаго имъ наибольшаго счастія для наибольшаго числа людей; теологи же усмотрѣли въ этомъ кризисѣ проявленіе той тайной меланхоліи, того коренящагося въ глубинѣ души человѣческой отчаянія, среди которыхъ живетъ, хотя бы и не сознавая того, человѣкъ невѣрующій. Но то обстоятельство, что одна мораль не въ состояніи доставить счастія, врядъ ли можетъ служить доказательствомъ противъ морали счастія; равнымъ образомъ не можетъ служить доказательствомъ необходимости догматической вѣры то обстоятельство, что высоко даровитый, затронутый критическимъ духомъ 20-лѣтній юноша (обходившійся и раньше, и послѣ того, безъ догматической вѣры) въ теченіе нѣсколькихъ мѣсяцевъ ощущалъ неохоту работать и испытывалъ тѣ внутреннія сомнѣнія я мученія, которыя хоть разъ въ жизни испытывалъ всякій мыслящій человѣкъ. Среди богато одаренныхъ людей найдется мало такихъ, которымъ было бы незнакомо это чувство сомнѣнія въ самомъ себѣ; у однихъ оно бываетъ непродолжительно, у другихъ оно хроническое, а равнымъ образомъ бываютъ различны внѣшніе поводы, вызвавшіе его, и средства для борьбы съ нимъ. У всякаго можетъ быть своя броня противъ этого недовольства жизнью, людьми и собой: у одного потребность къ дѣятельности, у другого честолюбіе, у третьяго семейная жизнь, у четвертаго -- легкомысліе; но это taedium vitae пробирается даже и сквозь петли всякой такой брони. У Стюарта Милля броней этой явилась, нови димому, увѣренность въ томъ, что онъ поступаетъ въ духѣ другого человѣка, котораго онъ ставилъ гораздо выше самого себя. Интересно въ этомъ отношеніи его собственное выраженіе, -- что "если бы въ то время онъ любилъ кого-нибудь настолько, что могъ бы подѣлиться съ нимъ своими терзаніями, онъ не очутился бы въ томъ состояніи, въ какомъ онъ находился въ ту эпоху". Еслибы Милль въ то время зналъ свою будущую жену, то кризисъ, безъ сомнѣнія, не получилъ бы такого остраго характера: она устранила бы въ немъ упадокъ духа скорѣе и вѣрнѣе, чѣмъ всяческіе догматы и моральныя системы. Это видно уже изъ тѣхъ мѣткихъ словъ, которыми онъ характеризуетъ тогдашнее свое настроеніе: "Я потерпѣлъ крушеніе въ самомъ началѣ моего плаванія, такъ какъ выѣхалъ на кораблѣ, дурно снаряженномъ, не имѣвшемъ ни руля, ни парусовъ". Парусомъ этого корабля, несшаго такой богатый и цѣнный грузъ, была въ то время и оставалась на всю жизнь именно эта мечтательная наклонность обоготворять и подчиняться. Какъ разъ въ то время вліяніе на него отца его стало сильно уменьшаться, вліяніе жены его еще не начиналось: корабль его жизни вступилъ въ полосу затишья.
   Изъ первой же бесѣды съ Миллемъ я вынесъ убѣжденіе о томъ, какую важную роль играла въ его жизни жена его. Только въ одномъ мѣстѣ своей "автобіографіи", въ которой онъ вообще много говоритъ о ней, ему удалось дать вѣрное понятіе объ особенностяхъ этой женщины,-- именно въ томъ, гдѣ онъ сравниваетъ ее съ Шелли. Въ молодости его она представлялась ему Шелли въ образѣ женщины; впослѣдствіи даже Шелли, такъ рано умершій, представлялся ему ребенкомъ въ сравненіи съ нею по глубинѣ мысли и по умственной зрѣлости. Онъ часто возвращается къ тому, чѣмъ онъ ей обязанъ: пониманіемъ самыхъ отдаленныхъ цѣлей, т. е. крайнихъ послѣдствій теоріи, и ближайшихъ средствъ, т. е. практически возможнаго и достижимаго. Природныя способности, которыя онъ самъ въ себѣ признаетъ, были направлены лишь на изысканіе средствъ къ соединенію этихъ крайнихъ пунктовъ, на нахожденіе, такъ сказать, среднихъ нравственныхъ и политическихъ истинъ.
   Мнѣ, впрочемъ, представляется нѣсколько сомнительнымъ, дѣйствительно-ли г-жа Милль внушала мужу своему новыя мысли; мнѣ кажется, что несомнѣнно важное значеніе ея для него кроется въ двухъ другихъ пунктахъ. Во-первыхъ, она, несомнѣнно, поддержала въ немъ умственную бодрость и смѣлость мысли, что особенно сказывается въ сочиненіи его "О свободѣ". Уже во время перваго разговора нашего онъ неоднократно съ сожалѣніемъ возвращался къ тому отсутствію мужества, которое постоянно удерживаетъ писателей отъ отстаиванія новыхъ идей. "Оригинальность иныхъ первостепенныхъ талантовъ", говорилъ онъ, -- "заключается именно въ ихъ мужествѣ; примѣръ тому -- Жоржъ-Зандъ. Я не говорю уже", присовокупилъ онъ, -- "о прекрасномъ слогѣ ея, благозвучіе котораго можетъ быть сравнено только съ музыкальностью симфоніи". Супруга Милля подняла въ немъ то мужество, присутствіе котораго у Жоржъ-Зандъ онъ такъ высоко ставилъ, именно благодаря тому, что внушила ему ту увѣренность, которая является результатомъ сознанія, что человѣкъ не стоитъ одиноко съ своими идеями и воззрѣніями.
   Во-вторыхъ, она своею женственною многосторонностью удержала Милля отъ опасности впасть въ область предразсудковъ. Она содѣйствовала тому, что въ умѣ его всегда замѣчалась извѣстная доля скептицизма, что среди ледяного покрова доктрины оставалась никогда не замерзавшая полынья, и, настраивая его скептически, она побуждала его прогрессировать. Между тѣмъ какъ большинство такъ-называемыхъ свободомыслящихъ людей почти всегда соединяютъ относительное свободомысліе въ одномъ направленіи съ усугубленною закорузлостью въ другихъ отношеніяхъ, Милль постоянно остерегался условныхъ предразсудковъ, не переставалъ бороться съ ними до самой своей смерти и храбро отыскивалъ ихъ въ ихъ убѣжищахъ, для того, чтобы раскрывать и уничтожать ихъ.
   Не подлежитъ также ни малѣйшему сомнѣнію то, что г-жа Милль играла не послѣднюю роль въ выступленіи ея мужа поборникомъ равноправности женщинъ. Я поинтересовался узнать, отвѣчалъ-ли онъ своимъ антагонистамъ по женскому вопросу. Оказалось, что онъ не отвѣчалъ и не намѣревался отвѣчать имъ. "Вѣдь это",-- говорилъ онъ,-- было бы въ сущности повтореніемъ одного и того же; вѣдь ни одинъ изъ нихъ не сказалъ ничего такого, что стоило бы вниманія". Я коснулся вопроса этого съ медицинской точки зрѣнія, указавъ на возраженія, основывающіяся на особенностяхъ женскаго организма. Онъ довольно пренебрежительно и рѣзко отозвался о медицинскихъ предразсудкахъ вообще; но за то тѣмъ обстоятельнѣе онъ распространялся о наклонности женщинъ къ занятію медициной, нерѣдко получающей характеръ призванія. Онъ упомянулъ о миссъ Гарретъ, недавно выдержавшей въ Парижѣ экзаменъ на доктора медицины, и хвалилъ ее за выказанное ею мужество. Въ одномъ изъ писемъ своихъ ко мнѣ онъ назвалъ женскій вопросъ "самымъ важнымъ изъ всѣхъ современныхъ политическихъ вопросовъ"; во всякомъ случаѣ, въ послѣдніе годы его жизни этотъ вопросъ занималъ его, повидимому, больше всякихъ другихъ. Онъ какъ въ устныхъ бесѣдахъ, такъ и письменно не щадилъ сильныхъ выраженій для того, чтобы выставить въ надлежащемъ свѣтѣ свои взгляды на неестественность зависимаго положенія женщинъ. Онъ не побоялся выступить съ смѣлымъ утвержденіемъ, что мы даже и не можемъ составить себѣ вѣрнаго представленія о томъ, что такое "свободная" женщина; онъ утверждалъ даже, что мы положительно ничего не знаемъ о существѣ женщины, какъ-будто вся исторія и вся литература, рафаэлевская сикстинская Мадонна, шекспировскія женщины, множество написанныхъ женщинами сочиненій не служитъ для насъ матеріаломъ къ уразумѣнію женщины. Въ этомъ отношеніи онъ доходилъ почти до фанатизма; онъ, съ своей глубокой вѣрой въ способности женщинъ, совершенно игнорирующей физическія условія, представляетъ собою, среди философовъ нашего вѣка, прямой контрастъ съ Шопенгауеромъ, относившимся къ женщинамъ крайне пренебрежительно. Онъ, человѣкъ вообще крайне мягкій и деликатный, доходилъ почти до рѣзкостей, когда ему приходилось выслушивать по этому вопросу мнѣніе, расходившееся съ его взглядами. Я какъ-то разъ сидѣлъ у одного извѣстнаго французскаго ученаго, когда послѣднему принесли письмо отъ Милля. Это былъ отвѣтъ на письмо, въ которомъ этотъ французскій ученый высказалъ по поводу миллевскаго "Порабощенія женщинъ", мнѣніе, что проектируемое въ этой книгѣ Миллемъ измѣненіе общественнаго положенія женщины мыслимо, быть можетъ, въ Англіи, такъ какъ оно соотвѣтствуетъ англійскому національному характеру, но ни въ какомъ случаѣ не можетъ разсчитывать на успѣхъ во Франціи, гдѣ характеръ и наклонности женщинъ совершенно иные, чѣмъ въ Англіи. Вотъ приблизительное содержаніе отвѣта Милля: "Я вижу въ словахъ вашихъ одинъ изъ симптомовъ того презрѣнія къ женщинѣ, которое такъ распространено во Франціи. Все, что я могу сказать по этому поводу -- такъ это то, что французскія женщины возвращаютъ французскимъ мужчинамъ это презрѣніе съ лихвою".
   Самымъ оригинальнымъ въ точкѣ зрѣнія Милля на этотъ вопросъ было то, что онъ прнэтомъ опирался на по истинѣ сократовское "незнаніе". Онъ отрицалъ всякую доказательность за накопленнымъ въ теченіе тысячелѣтій опытомъ относительно превосходства мужского ума надъ порабощаемымъ такъ долго женскимъ умомъ и утверждалъ, что мы "а priori" ничего не знаемъ о женщинѣ. Онъ не исходилъ изъ доктринерскаго взгляда на особенности женскаго ума, а просто изъ того положенія, что мужчина не имѣетъ ни малѣйшаго права запрещать женщинѣ то или другое занятіе, которое ей нравится; онъ объявлялъ всякую опеку со стороны мужчины не только несправедливой, но и безполезной, такъ какъ свободная конкурренція сама собою устранитъ женщину отъ всякой работы, на которую она неспособна, или въ которой мужчина имѣетъ надъ нею несомнѣнное превосходство. Многихъ онъ запугалъ именно тѣмъ, что въ первый же разъ, какъ онъ заговорилъ объ этомъ вопросѣ, онъ дошелъ въ своихъ заключеніяхъ до крайнихъ предѣловъ, требуя, напр., участія женщинъ въ законодательной дѣятельности; однако, какъ англичанинъ, онъ былъ настолько реаленъ, что ограничивалъ практическую свою дѣятельность однимъ только пунктомъ. Мнѣ помнится, что я спросилъ его, почему въ Англіи и Америкѣ не начинаютъ съ наиболѣе нужной, на мой взглядъ, экономической эмансипаціи женщины и сосредоточиваютъ всѣ усилія на гораздо болѣе трудно достижимой политической эмансипаціи? Онъ на это отвѣтилъ: "Очень просто почему: разъ будетъ достигнута послѣдняя, все остальное дастся уже само собой".
   

III.

   Передъ тѣмъ какъ уйти, Милль, зная, что я предполагалъ отправиться въ Лондонъ, спросилъ меня. не желаю-ли я совершить это путешествіе вмѣстѣ съ нимъ. Не желая показаться навязчивымъ, я отвѣтилъ отрицательно; тогда онъ пригласилъ меня навѣстить его во время пребыванія моего въ Англіи. Я въ то время только что прочелъ замѣчательную книгу Милля о философіи Вильяма Гамильтона, былъ преисполненъ ею и мнѣ хотѣлось бы предложить ему тысячу философскихъ вопросовъ; поэтому я очень обрадовался случаю побесѣдовать о моихъ сомнѣніяхъ съ самимъ авторомъ этой книги, и недѣлю спустя я позвонилъ у садовой калитки передъ загороднымъ домикомъ Милля въ Блэкгитъ-паркѣ, близъ Лондона, у той самой калитки, передъ которой я никогда не стоялъ, не будучи преисполненъ радостныхъ ожиданій и изъ которой я никогда не выходилъ безъ сознанія того, что я пріумножилъ свое духовное богатство.
   Въ Копенгагенѣ я получилъ абстрактно-метафизическое университетское образованіе; профессорами философіи были люди, которые хотя и полемизировали между собою и повидимому отстаивали самыя противоположныя точки зрѣнія, но въ сущности носили на себѣ тотъ же самый доктринерскій отпечатокъ. Оба они начали съ богословской карьеры, а затѣмъ сдѣлались гегеліанцами, причемъ одинъ подвергся вліянію лѣвой, а другой -- вліянію правой стороны гегеліанцевъ. Хотя они, слѣдуя тогдашней модѣ, и объявляли, что они съ теченіемъ времени эмансипировались отъ Гегеля, но все же Гегель продолжалъ играть въ ихъ ученой дѣятельности выдающуюся роль; его методъ продолжалъ находить себѣ примѣненіе, то болѣе наивнымъ, то болѣе софистическимъ образомъ, съ каѳедръ проповѣдывался культъ абсолютнаго и субъективно-объективнаго, на его сочиненія постоянно ссылались, немногія его остроумныя изреченія постоянно повторялись, противъ его мнимыхъ заблужденій велась утомительная, безконечная полемика, причемъ доказывалось, что они проистекали главнымъ образомъ отъ того, что онъ не обращалъ достаточнаго вниманія на реальное, въ особенности же отъ того, что онъ недостаточно былъ знакомъ съ естественными науками. Но самыя заблужденія его должны были казаться ученикамъ привлекательнѣе всякихъ истинъ другихъ мыслителей, такъ какъ примѣръ самихъ профессоровъ доказывалъ, что для того, чтобы добраться до истины, нужно было предварительно пролѣзть черезъ заблужденія. Въ копенгагенскомъ университетѣ, при всей натянутости отношеній къ Германіи, считалось аксіомой, что новѣйшая философія -- по преимуществу германская, подобно тому какъ древняя была наукой по преимуществу греческой. Въ копенгагенскомъ университетѣ даже вовсе не признавалось существованіе англійскаго эмпиризма и французскаго позитивизма; объ англійской философіи мы, слушатели, узнавали только то, что Кантъ давнымъ давно разгромилъ и похоронилъ ея направленіе. Съ моей стороны потребовалось немало усилій для того, чтобы освободиться изъ тенетъ господствовавшей въ то время въ Даніи философской школы; но въ то время я еще колебался между спекулятивными и позитивистскими тенденціями. Я не скрылъ отъ Милля этихъ моихъ колебаній.
   -- Значитъ, вы хорошо знакомы съ Гегелемъ?-- спросилъ онъ.-- Вы знаете по-нѣмецки?
   -- Да,-- отвѣтилъ я,-- я читаю на нѣмецкомъ языкѣ такъ же легко, какъ и на моемъ родномъ языкѣ.
   -- А я такъ мало и плохо говорю по-нѣмецки, что даже съ трудомъ могу объясняться на желѣзнодорожныхъ станціяхъ.
   -- Значитъ, вы знакомы съ нѣмецкими философами по переводамъ?
   -- Канта я прочелъ въ переводѣ, а Гегеля вовсе не читалъ -- ни въ оригиналѣ, ни въ переводѣ. Я знакомъ съ нимъ лишь по рефератамъ о немъ и по полемическимъ противъ него статьямъ, въ особенности же по краткому изложенію его ученія, сдѣланному единственнымъ англійскимъ гегеліанцемъ -- Стирлингомъ.
   -- И какое вы вынесли впечатлѣніе изъ знакомства съ Гегелемъ?
   -- То, что сочиненія. въ которыхъ Гегель пытался примѣнить свои принципы, быть можетъ и содержатъ въ себѣ нѣчто дѣльное, но что все метафизическое, написанное Гегелемъ,-- чистѣйшая безсмыслица.
   Это рѣзкое выраженіе меня удивило и я позволилъ себѣ сдѣлать замѣчаніе, что его слѣдуетъ понимать лишь условно.
   -- Нѣтъ, нѣтъ, совершенно буквально,-- возразилъ Милль; затѣмъ онъ коснулся основныхъ мотивовъ системы Гегеля, отождествленія имъ бытія съ небытіемъ, и воскликнулъ:-- И что же можетъ выйти изъ цѣлаго ученія, начинающаго съ такого софизма! Вы дѣйствительно читали Гегеля?
   -- Конечно, и притомъ почти всѣ его сочиненія.
   -- И вы его поняли?-- спросилъ Милль съ явнымъ недовѣріемъ -- Мнѣ кажется, что понялъ, по крайней мѣрѣ въ существенныхъ чертахъ его.
   -- Но что же можно было понять въ немъ?-- воскликнулъ Милль съ почти наивнымъ удивленіемъ.
   Я постарался отвѣтить, какъ умѣлъ, на этотъ нѣсколько странный вопросъ; наконецъ Милль сказалъ, очевидно не убѣжденный, но желая быть любезнымъ:-- Я очень хорошо понимаю то чувство уваженія и благодарности, съ которымъ вы относитесь къ Гегелю. Намъ свойственно быть благодарными тѣмъ, кто научилъ насъ мыслить".
   Никогда еще я не сознавалъ такъ явственно, какъ послѣ этого разговора, до какой степени цѣльный человѣкъ былъ Милль: это былъ истый англичанинъ, упрямый и упорный, одаренный необыкновенною и своеобразною силой воли, вполнѣ лишенный способности приноровляться къ чужимъ мыслямъ и взглядамъ. Но особенно меня поразило въ данномъ случаѣ незнакомство, замѣчавшееся еще во второй половинѣ 19 столѣтія, самыхъ выдающихся мыслителей различныхъ, и даже первостепенныхъ, странъ, съ таковыми же мыслителями другой страны. Я понялъ, что извѣстную долю пользы можно принести хотя бы простымъ изученіемъ, сопоставленіемъ и уразумѣніемъ выдающихся умовъ, взаимно не понимающихъ другъ друга. Я сдѣлалъ попытку выдвинуть впередъ, для опроверженія принциповъ въ эмпирической философіи, тѣ взгляды, которыми я былъ обязанъ моему университетскому образованію. Но къ немалому моему удивленію, всѣ приводимые мною доводы, отъ которыхъ я ожидалъ немалаго дѣйствія на Милля, оказались ему давно знакомыми. "Это все -- старые нѣмецкіе доводы",-- сказалъ онъ;-- "все это было высказано еще Кантомъ",-- и затѣмъ онъ принялся опровергать ихъ.
   Здѣсь было бы не у мѣста вдаваться въ обсужденіе сущности крупнаго спорнаго вопроса, существующаго между новѣйшими философскими школами,-- вопроса, который къ тому же почти всѣми нѣмецкими мыслителями разрѣшается въ нѣмецкомъ смыслѣ. Понятно, что Милль никакъ не хотѣлъ допустить того, что Кантъ опровергъ Давида Юма,-- съ чѣмъ я вполнѣ согласенъ и съ чѣмъ, вѣроятно, согласятся почти всѣ, когда нѣсколько ослабѣетъ превознесеніе Канта. (Слѣды этого поворота въ нѣмецкихъ философскихъ взглядахъ я уже усматриваю въ замѣчательномъ трудѣ Фр. Паульсена "о Кантовской теоріи познаванія"). Въ то время я смутно сознавалъ, что должно существовать какое-нибудь средство для примиренія раціоналистическаго и эмпирическаго ученія о познаваніи, но мнѣ еще неизвѣстно было простое разрѣшеніе задачи, до котораго додумался Гербертъ Спенсеръ. Но Милль рѣшительно высказывался противъ всякихъ компромиссовъ и заключилъ эту часть нашей бесѣды слѣдующими, въ высшей степени скромными, но вмѣстѣ съ тѣмъ твердыми словами, запечатлѣвшимися въ моей памяти: "Мнѣ кажется, что нужно выбрать либо ту, либо другую теорію".
   Въ такомъ же смыслѣ онъ высказался и о новѣйшихъ философахъ, съ которыми у него были общія точки соприкосновенія. Онъ посовѣтовалъ мнѣ познакомиться съ Гербертомъ Спенсеромъ, за исключеніемъ, впрочемъ, позднѣйшихъ его произведеній, такъ какъ, по его мнѣнію, Спенсеръ отступилъ здѣсь отъ вѣрнаго метода; за то онъ особенно горячо рекомендовалъ мнѣ два главныхъ произведенія Спенсера "Чувства и умъ" и "Принципы Психологіи", а равно и "Ощущенія и волю" Бэна. Онъ подарилъ мнѣ одинъ экземпляръ "Анализа человѣческаго ума" отца своего, восхваляя мнѣ эту книгу, какъ самое замѣчательное произведеніе англійской философской школы въ текущемъ столѣтіи; а такъ какъ я во время нашего разговора отозвался съ величайшею похвалою о его критикѣ Гамильтоновой философіи, то онъ прислалъ мнѣ на слѣдующій день и эту книгу. Разговоръ естественнымъ образомъ коснулся только что появившагося въ свѣтъ сочиненія Тэна "De l'intelligence", въ которомъ этотъ французскій мыслитель подвергаетъ Милля самому тщательному разбору и критикѣ и которое представляетъ собою, быть можетъ, самый прочный памятникъ англійскаго направленія во французской философіи. Милль отозвался о Тэнѣ съ похвалою, назвалъ его книгу однимъ изъ самыхъ основательныхъ и замѣчательныхъ произведеній новѣйшей французской литературы и высказалъ мнѣ приблизительно то же, что было повторено имъ впослѣдствіи въ посвященной этой книгѣ статьѣ въ іюльской книжкѣ "Fortnightly Review" за 1870 г. Вообще книга эта ему очень нравилась, но только по поводу послѣднихъ главъ ея онъ дѣлалъ приблизительно тѣ же возраженія, какъ и противъ послѣднихъ произведеній Герберта Спенсера. По его мнѣнію, слѣдовало постановить окончательный и рѣшительный выборъ между условнымъ эмпирическимъ и безусловной достовѣрностью откровенія, а между тѣмъ Тэнъ пытался въ послѣднихъ главахъ своего труда выставить такія аксіомы, которыя не вытекали изъ опыта, но которыя тѣмъ не менѣе имѣли бы значеніе для всего міра, независимо отъ предѣловъ нашего опыта. Какъ извѣстно, самъ Милль придерживался того мнѣнія, что даже за алгебраическими и геометрическими аксіомами, эмпирическое происхожденіе которыхъ онъ пытался доказать, слѣдуетъ признавать лишь условно ограниченное значеніе. Онъ расхваливалъ небольшую книжечку "Этюды адвоката", изъ которой онъ самъ сдѣлалъ нѣкоторыя цитаты. Въ этой книгѣ проводится та мысль, что въ другой солнечной системѣ наша таблица умноженія и нашъ Эвклидъ не имѣютъ никакого значенія. Весь вопросъ въ томъ,-- говоритъ онъ,-- проистекаетъ-ли наша увѣренность въ истинѣ таблицы умноженія изъ опыта или изъ трансцендентальнаго убѣжденія въ истинности ея, предшествующаго опыту. Въ подтвержденіе перваго изъ вышеозначенныхъ предположеній, онъ приводитъ нѣсколько примѣровъ, вызывающихъ на размышленіе.
   "Представимъ себѣ такой міръ, въ которомъ было бы общепризнано, что двѣ прямыя линіи могутъ замыкать собою пространство; представимъ себѣ человѣка, который никогда, ни однимъ изъ своихъ чувствъ, не вынесъ никакого опыта относительно прямыхъ линій; представимъ себѣ, что вдругъ человѣкъ этотъ поставленъ на желѣзнодорожный путь, который безконечными прямыми линіями расходится по двумъ противуположнымъ направленіямъ. Ему показалось бы, что рельсы -- первыя прямыя линіи, которыя ему довелось видѣть -- сходятся, или по крайней мѣрѣ сближаются на горизонтѣ; и, за отсутствіемъ всякаго другого опыта, онъ пришелъ бы къ заключенію, что онѣ дѣйствительно, будучи достаточно продолжены, замыкали бы собою пространство. Одинъ только опытъ въ состояніи былъ бы убѣдить его въ ошибочности этого предположенія". Милль, напомнивъ мнѣ эти забавные, подвергшіеся остроумной критикѣ со стороны Спенсера, софизмы, очень одобрительно отзывался о нихъ. "Еслибы мы обладали только зрѣніемъ, а не ощущеніемъ", говорилъ онъ,-- "то мы нимало не сомнѣвались бы въ томъ, что два и большее количество тѣлъ могутъ занимать одно и то же пространство,-- до такой степени всѣ эти такъ-называеыми аксіомы зависятъ отъ устройства нашихъ органовъ и отъ нашего собственнаго опыта".
   

IV.

   Однажды разговоръ нашъ коснулся того, что происходило въ то время въ Римѣ. Я сравнилъ религіозное состояніе Италіи съ французскимъ, напомнилъ Миллю о подмѣченномъ нами въ Парижѣ стремленіи нѣкоторой части общества къ объединенію церкви и сказалъ: "Вы, въ вашихъ "Размышленіяхъ и Разсужденіяхъ" написали нѣсколько такихъ словъ, которыя вы теперь врядъ-ли стали бы отстаивать. Вы писали: "Если имѣть въ виду лишь высшія сословія Франціи, то ее можно бы одинаково легко назвать страною и буддистской, и католической; первое было бы столь же справедливо, какъ и послѣднее. Вы и теперь придерживаетесь того же мнѣнія?" Онъ отвѣтилъ: "Въ то время слова эти были болѣе справедливы, чѣмъ теперь; намъ довелось быть свидѣтелями такой реакціи, въ возможность которой я въ то время не вѣрилъ. Въ молодости моей я не вѣрилъ въ регрессивное движеніе человѣчества, но теперь я убѣдился въ возможности его". Часть вины въ этой умственной реакціи онъ приписывалъ французской университетской философіи; о Викторѣ Кузенѣ онъ отзывался съ величайшимъ пренебреженіемъ. "И все же",-- сказалъ онъ въ заключеніе,-- "я остаюсь при прежнемъ моемъ убѣжденіи: новѣйшая исторія Франціи есть исторія всей Европы".
   Я, съ своей стороны, не могу не считать этого взгляда, сквозящаго во всѣхъ сочиненіяхъ Милля, одностороннимъ; объясняется онъ малымъ знакомствомъ его съ нѣмецкой литературой и невысокимъ мнѣніемъ его о большинствѣ англійскихъ мыслителей, слабыя стороны которыхъ были для него очевиднѣе, чѣмъ слабыя стороны мыслителей другихъ странъ. Францію онъ впервые посѣтилъ въ ранней молодости; онъ самъ разсказывалъ мнѣ, что ему не было въ то время и пятнадцати лѣтъ, и что знакомство его съ французскимъ языкомъ ограничивается тѣмъ, что онъ пріобрѣлъ въ то время. Онъ говорилъ по-французски довольно свободно (хотя и не безъ замѣтнаго англійскаго акцента), въ теченіе всей своей жизни онъ стремился къ тому, чтобы распространить въ Англіи французскія идеи и заставить своихъ соотечественниковъ полюбить французскій умъ, и поэтому понятно, что для него, почти въ такой же мѣрѣ, какъ и для природнаго француза, Франція являлась какъ бы представительницей всей Европы.
   Какъ мнѣ кажется, Милль, изъ всѣхъ знакомыхъ ему французовъ, болѣе другихъ цѣнилъ Армана Карреля; посвященная послѣднему статья Милля представляетъ собою, быть можетъ, самое лучшее и прочувствованное изо всего, написаннаго Миллемъ. А этимъ уваженіемъ, съ которымъ онъ относился къ Арману Каррелю, отчасти объясняется его сильное нерасположеніе къ Сентъ-Бёву; послѣднему онъ никогда не могъ простить того, что тотъ, бывшій когда-то другомъ Карреля и сотрудникомъ "National'я", сдружился со второй имперіей и позволилъ назначить себя сенаторомъ. Этого одного факта было бы, впрочемъ, недостаточно для того, чтобъ оправдать тѣ его рѣзкіе отзывы о Сентъ-Бёвѣ, которые онъ высказалъ въ моемъ присутствіи. Сентъ-Бёвъ былъ ему противенъ по тѣмъ же причинамъ, которыя такъ располагали его въ пользу Карреля. Онъ никогда не имѣлъ случая основательно изучить Сентъ-Бёва, никогда напр., не прочелъ даже его "Портъ-Ройяля". По такой сильный и принципіальный умъ, какъ Милль, не могъ не чувствовать антипатіи къ покладистому, колеблющемуся уму Сентъ-Бёва. Стюартъ Милль -- это былъ характеръ желѣзный, угловатый, неподатливый; умъ же Сентъ-Бёва былъ обширенъ, какъ поверхность озера, но столь же неустойчивый и колеблющійся; онъ вѣчно былъ покрытъ мелкою рябью мыслей. Стюартъ Милль былъ какъ бы рожденъ для того, чтобы господствовать и повелѣвать; рѣшительность и увѣренность, съ которыми онъ высказывалъ результаты своихъ размышленій, сами собою исключали всякое противорѣчіе. Сентъ-Бёвъ, напротивъ, во всю свою жизнь не въ состояніи былъ примкнуть всей душой къ извѣстному дѣлу; онъ никогда не былъ весь католикъ или весь романтикъ, весь имперіалистъ или весь натуралистъ; онъ всегда оставался Сентъ-Бёвомъ, т. е. критикомъ съ нѣсколько женскимъ складомъ ума и съ никогда не дремлющимъ скептицизмомъ въ глубинѣ души. Въ этомъ послѣднемъ отношеніи въ немъ сказывалась природа тигра, хотя онъ отнюдь не былъ тигромъ. Онъ ни къ кому и ни къ чему не примыкалъ всецѣло, но онъ терся около всего, и отъ этого тренія выскакивали искры ума. Антипатію, которую питалъ къ нему Милль, можно сравнить съ антипатіей собаки къ кошкѣ. Сентъ-Бёвъ неспособенъ былъ писать просто; онъ не могъ высказать ни единаго сужденія, не объусловивъ его цѣлой сложной системой побочныхъ положеній; онъ не въ состояніи былъ высказать самой краткой похвалы, не приправивъ ее самыми ѣдкими выходками. Самый крупный послѣ него французскій критикъ сказалъ мнѣ однажды: "Похвальная фраза Сентъ-Бёва -- это цѣлое гнѣздо піявокъ". Интересно сравнить съ этимъ способъ мышленія и самый слогъ Милля: мысли всегда возвышенныя, всеохватывающія, сквозь нихъ проглядываетъ индивидуальность, изложеніе его просто, безъискусственно, даже голо, точно ландшафтъ, единственная красота котораго заключается въ простыхъ и могучихъ линіяхъ холмовъ и горъ.
   Въ одинъ изъ послѣднихъ дней пребыванія моего въ Англіи бесѣда моя съ Миллемъ коснулась взаимныхъ отношеній литера туры и театра въ Англіи и во Франціи. Онъ высказалъ довольно распространенное въ наше время мнѣніе, что французы усвоивали себѣ въ 17-мъ вѣкѣ испанскія идеи, въ 18-мъ -- англійскія, а въ 19-мъ -- нѣмецкія, и что въ сущности произведенія ихъ лишены всякой литературной оригинальности, помимо развѣ той, которая заключается въ формахъ При этомъ Милль, эстетическое чувство котораго было вообще довольно мало развито и который любилъ скорѣе идеи искусства, чѣмъ искусство само по себѣ, повидимому вовсе не понималъ того, что даже при этомъ (не совсѣмъ справедливомъ) ограниченіи ихъ изобрѣтательности, поэтическая и художественная оригинальность ихъ все же не подлежала бы сомнѣнію; ибо тамъ, гдѣ форма и содержаніе нераздѣльны, оригинальность формы тождественна съ оригинальностью вообще. Не становясь на эту точку зрѣнія, я ограничился замѣчаніемъ, что для французовъ, когда они принимаются подражать, оказывается въ высшей степени полезной одна особенность ихъ, въ которой ихъ обыкновенно упрекаютъ, а именно -- ихъ поверхностность; ибо подражаніе ихъ только кажущееся; французы соединяютъ сильную наклонность подвергаться вліянію всего чужеземнаго съ замѣчательною неспособностью отнестись къ этому чужеземному объективно, и поэтому всюду у нихъ сквозитъ національный отпечатокъ подъ легкимъ налетомъ иностраннаго вліянія; при этомъ я, въ видѣ иллюстраціи, сослался на Виктора Гюго, какъ на подражателя Шекспира, и на Альфреда де-Мюссе, какъ на подражателя Байрона. "Впрочемъ",-- прибавилъ я, -- "я съ величайшей готовностью признаю преимущества англійской поэзіи передъ французской, если вы, съ другой стороны, сдѣлаете мнѣ уступку, признавъ превосходство французскаго драматическаго искусства надъ англійскимъ". Я какъ разъ наканунѣ вечеромъ присутствовалъ при исполненіи Мольеровскаго "Мнимаго больного", подъ заглавіемъ "The robust invalid" въ театрѣ Адельфи, и, часто видѣвши эту пьесу въ Парижѣ, имѣлъ полную возможность провести параллель между англійской манерой играть и французской. Въ Лондонѣ изъ этой комедіи дѣлали грубую каррикатуру, при отсутствіи малѣйшей попытки вѣрно понять характеры. Самъ больной и служанка позволяли себѣ разные грубые фарсы, кричали, подчеркивали, и даже позволили себѣ заключить два акта неприличнѣйшимъ канканомъ,-- и все это въ то самое время, когда, ради англійской чопорности, сцены съ клистирной трубкой и всѣ выраженія, противныя обыденнымъ приличіямъ, тщательно были выпущены. "Да",-- согласился Милль,-- "театръ у насъ находится въ состояніи упадка. Что касается комедіи, то причину тому слѣдуетъ, быть можетъ, искать въ томъ, что англійская жизнь такъ безформенна и не театральна, что наши жесты такъ сдержанны и размѣрены, между тѣмъ какъ у француза и въ обыденной жизни постоянно сказывается актеръ; но за то въ области трагедіи мы можемъ указать на нѣсколько крупныхъ именъ. Кто знаетъ, быть можетъ недалеко то время, когда чтеніе вообще замѣнитъ посѣщеніе театровъ и вытѣснитъ его".
   Отъ театра разговоръ перешелъ къ англійской литературѣ, причемъ Милль съ особенной теплотой отзывался о двухъ писателяхъ, нимало не похожихъ на него самого -- о Диккенсѣ и Карлейлѣ. Будучи самъ человѣкомъ разсудочнымъ по преимуществу, онъ, однако, лучше кого бы то ни было умѣлъ цѣнить поэта, отличавшагося глубокой сердечностью, и историка, обладавшаго такимъ пламеннымъ воображеніемъ. Диккенсъ не задолго передъ тѣмъ умеръ и я всего нѣсколько дней тому назадъ стоялъ въ Вестминстерскомъ аббатствѣ передъ его гробницей. Только одна его гробница была покрыта живыми розами, между тѣмъ какъ на другихъ высились тяжелые, холодные надгробные памятники; это былъ точно какой-то символъ. Я сообщилъ Миллю о вынесенномъ мною впечатлѣніи, и онъ выразилъ сожалѣніе свое о томъ, что ему не довелось лично познакомиться съ Диккенсомъ и что очаровательная любезность послѣдняго въ личныхъ сношеніяхъ была ему извѣстна отъ другихъ только по наслышкѣ.
   Послѣднія слова, которыми мы обмѣнялись, касались начинавшейся какъ разъ въ то время франко-прусской войны, отъ которой Милль не ожидалъ ничего хорошаго; онъ видѣлъ въ ней несчастіе для всего человѣчества, для всей европейской культуры. Я долго смотрѣлъ въ его впалые голубые глаза, прежде чѣмъ собрался съ силами обратиться къ нему съ послѣднимъ прощаніемъ моимъ. Я старался запечатлѣть въ моей памяти этотъ серьезный, даже строгій, но въ то же время смѣлый и юношески бодрый взглядъ; я желалъ лишить себя возможности когда-либо позабыть величіе этого образа, проникавшее и въ слова его. Не лишено значенія для пониманія характера какого-нибудь писателя то, въ какомъ отношеніи находятся между собою впечатлѣніе, производимое его личностью, съ впечатлѣніемъ, вынесеннымъ изъ чтенія его произведеній. Мнѣ не приходилось встрѣчаться ни съ однимъ выдающимся человѣкомъ, у котораго эти впечатлѣнія до того совпадали бы, какъ у Милля. Я не нашелъ въ немъ, какъ писателѣ, ни одного такого достоинства, котораго нельзя было бы не замѣтить при личномъ съ нимъ знакомствѣ, и я нашелъ, что въ обѣихъ этихъ сферахъ различныя качества и достоинства его находились въ совершенно одинаковыхъ между собою отношеніяхъ. Встрѣчаются такіе писатели, въ произведеніяхъ которыхъ извѣстное качество, какъ напр. человѣколюбіе, или остроуміе, или порядочность, играютъ большую роль въ писаніяхъ ихъ, чѣмъ въ ихъ жизни, и такіе, въ писаніяхъ которыхъ, напротивъ, отсутствуютъ тѣ достоинства, которыя дѣлаютъ ихъ особенно пріятными въ частной жизни. Большею частью бываетъ такъ, что при личномъ знакомствѣ приходится разочароваться въ писателѣ. Относительно Милля нельзя сказать ничего подобнаго: это была воплощенная правдивость. О степени этой правдивости можно судить изъ слѣдующаго мѣста его автобіографіи. Когда этого реформатора, чуждаго, однакоже, всякаго демагогизма, спросили въ собраніи, состоявшемъ преимущественно изъ рабочихъ и въ которомъ онъ выступалъ кандидатомъ на званіе члена парламента,-- написалъ-ли и обнародовалъ-ли онъ слова, что рабочіе классы въ Англіи вообще отличаются лживостью, онъ, ни мало не колеблясь, отвѣтилъ лаконическимъ: "Да".--"Какъ только я произнесъ это слово",-- пишетъ онъ въ своей "Автобіографіи",-- "какъ по всему собранію пронесся ропотъ одобренія. Рабочіе, очевидно, до того привыкли получать отъ тѣхъ, которые домогались ихъ голосовъ, двусмысленные и уклончивые отвѣты, что услыхавъ чистосердечное, хотя и непріятное для нихъ, признаніе, они не только не оскорбились этимъ, но, напротивъ, пришли къ тому заключенію, что на этого человѣка можно положиться.
   Милль толкуетъ этотъ эпизодъ съ подобающей скромностью; но можно представить себѣ, какой ореолъ правдивости долженъ былъ окружать въ ту минуту того человѣка, котораго люди, избалованные лестью демагоговъ, наградили такимъ взрывомъ рукоплесканій за смѣло брошенное имъ въ лицо обвиненіе въ поголовной лживости. И въ обыденной жизни Милля окружалъ тотъ же незримый ореолъ величайшаго праздолюбія; отъ всей его особы такъ и вѣяло чистотой характера. Для того, чтобъ подъискать подходящую параллель, пришлось бы вернуться къ самымъ возвышеннымъ философскимъ характерамъ древности, къ Марку Аврелію и ему подобнымъ. Онъ былъ одинаково правдивъ и одинаково великъ, все равно -- излагалъ-ли онъ въ какомъ нибудь изъ своихъ сочиненій, предназначенномъ для распространенія по всему земному шару, зрѣло-обдуманныя мысли, или же онъ бросалъ у себя дома постороннему посѣтителю, безъ всякаго намека на собственное превосходство свое, случайную фразу.
   

Гансъ-Христіанъ Андерсенъ.
(1869).

   Нужно имѣть мужество, для того чтобъ обладать талантомъ. Нужно смѣть отдаваться своему вдохновенію, нужно быть убѣжденнымъ въ томъ, что то, что вамъ пришло на умъ, здорово, что новая форма, которая вамъ пришлась по душѣ, имѣетъ право на существованіе; нужно быть готовымъ выслушать обвиненіе въ томъ, что человѣкъ старается оригинальничать или же вступилъ на ложный путь, прежде чѣмъ получить возможность слѣдовать своему инстинкту и идти туда, куда онъ влечетъ насъ. Когда Арманъ Каррель, будучи еще молодымъ журналистомъ, вызвалъ со стороны редактора своего, по поводу одной изъ своихъ статей, слѣдующее замѣчаніе:-- "такъ не пишутъ",-- онъ гордо отвѣтилъ: "Я пишу не такъ, какъ пишутъ другіе, а какъ я пишу", -- и это можетъ считаться общей формулой даровитости; въ ней высказывается право таланта, въ случаѣ если установившіяся формулы и наличный матеріалъ не соотвѣтствуютъ своеобразнымъ потребностямъ его природы, выбирать себѣ новый матеріалъ, создавать новыя формы, до тѣхъ поръ, пока она найдетъ такую, при которой онъ, не напрягая чрезмѣрно своихъ силъ, можетъ свободно и легко развить и примѣнить ихъ. Такую форму поэтъ Гансъ Христіанъ Андерсенъ обрѣлъ въ сказкѣ.
   

I.

   Въ его сказкахъ попадаются такого рода начала: "Можно было-бы подумать, что въ утиномъ царствѣ происходитъ нѣчто важное, между тѣмъ какъ на дѣлѣ ничего не происходило. Всѣ утки, спокойно сидѣвшія и плававшія на водѣ,-- а иныя изъ нихъ даже стояли на головахъ: это онѣ умѣли,-- вдругъ кинулись къ берегу; въ мокромъ илѣ отпечатывались слѣды ихъ лапъ и долго еще слышалось ихъ кряканье";-- или, напримѣръ, слѣдующее: "Слушайте! мы начинаемъ. Когда мы дойдемъ до конца исторіи, мы будемъ знать больше, чѣмъ теперь. То былъ злой духъ, то былъ самъ дьяволъ". Иногда конструкція, разстановка словъ въ отдѣльныхъ фразахъ, все построеніе ихъ противорѣчитъ самымъ простымъ правиламъ синтаксиса. "Такъ не пишутъ",-- это, пожалуй, вѣрно; но такъ говорятъ, правда, не съ взрослыми людьми, а съ дѣтьми; и почему бы авторъ не имѣлъ права писать слова въ такомъ порядкѣ, въ какомъ мы разставляемъ ихъ. говоря съ дѣтьми? Обычная норма здѣсь замѣняется другою; рѣшающее значеніе здѣсь имѣютъ не правила абстрактнаго литературнаго языка, а понимательная способность ребенка; въ этой же безпорядочной разстановкѣ словъ замѣчается такой же методъ, какъ и въ неправильностяхъ языка ребенка. Разъ поэтъ рѣшился разсказывать "дѣтскія сказки", онъ ставитъ себѣ цѣлью замѣнить обычный литературный языкъ простымъ разговорнымъ языкомъ, условную манеру выражаться человѣка взрослаго тою, къ которой прибѣгаетъ ребенокъ и которая "му понятна. Онъ задается смѣлымъ намѣреніемъ -- пользоваться въ печатномъ произведеніи устною рѣчью, онъ желаетъ не писать, а разговаривать, онъ предпочитаетъ языкъ школьника языку книжному. Слово писанное -- бѣдно и одиноко; у слова устнаго является масса союзниковъ -- въ выраженіи губъ, которымъ сопровождается произнесеніе его, въ движеніи руки, которое иллюстируетъ его, въ болѣе протяжномъ или болѣе отрывистомъ, рѣзкомъ или мягкомъ, серьезномъ или комическомъ тонѣ, словомъ въ движеніи каждаго мускула лица и общей манеры говорить. Чѣмъ непосредственнѣе то лицо, къ которому мы обращаемъ рѣчь, тѣмъ больше эти вспомогательныя средства способствуютъ его пониманію. Всякій, кто разсказываетъ ребенку какую-нибудь сказку, невольно сопровождаетъ свой разсказъ разными жестами и движеніями, такъ какъ ребенокъ столько же видитъ разсказываемое, сколько слышитъ его; онъ, почти въ такой же мѣрѣ, какъ собака, обращаетъ вниманіе скорѣе на мягкую или сердитую интонацію, чѣмъ на то, выражаютъ-ли самыя слова ласку или гнѣвъ. Поэтому тотъ, кто письменно обращается къ дѣтямъ, долженъ стараться вплести въ свой разсказъ и измѣненія тона, и неожиданныя паузы, и описательные жесты, и наводящія страхъ мины, и указывающую на счастливый оборотъ улыбку, и шутку, и ласкательныя слова, словомъ все то, что въ состояніи пробудить засыпающее вниманіе; такъ какъ онъ не въ состояніи пропѣть, проплясать и нарисовать ребенку извѣстное происшествіе, то онъ долженъ стараться, по крайней мѣрѣ, дать возможно большее мѣсто въ своей прозѣ пѣснѣ, картинѣ и мимическому движенію, долженъ стремиться къ тому, чтобы все это заключалось въ его книгѣ въ видѣ скрытыхъ силъ, которыя тотчасъ же выходятъ наружу, какъ только раскрываешь книгу. Во-первыхъ, нужно избѣгать иносказаній; все должно быть высказано прямо, и не только высказано, а представлено съ возможно большею звукоподражательностью. "По большой дорогѣ шелъ солдатъ: разъ, два, разъ, два!" И вырѣзанные изъ бумаги трубачи трубили: "Тра-тарата. вонъ онъ, мальчикъ, тра-тарата!" "Послушай,-- сказала старая улитка,-- какую дробь дождикъ выбиваетъ на листьяхъ: рундумдумъ, рундумдумъ". Иногда сказка начинается словами: "Ну, послушай-ка!", что тотчасъ же приковываетъ къ себѣ вниманіе ребенка. Иногда авторъ прибѣгаетъ къ оборотамъ чисто дѣтскимъ: "И тогда солдатъ отрубилъ вѣдьмѣ голову. И вотъ она лежитъ на землѣ". Такъ и слышится раздающійся послѣ этого краткаго, не очень сантиментальнаго, но за то очень нагляднаго оборота, смѣхъ ребенка. Иногда авторъ прибѣгаетъ къ очень мягкимъ тонамъ; напр.: "Солнце свѣтило на ленъ, а дождевыя тучи поливали его; и для него это было такъ же хорошо, какъ хорошо для маленькихъ дѣтей, когда ихъ моютъ, и когда послѣ мытья мама ихъ цѣлуетъ; они отъ этого хорошѣютъ". Всякая мать легко пойметъ, что за этими словами должна послѣдовать небольшая пауза, для того чтобы дать ребенку тотъ поцѣлуй, о которомъ говорится въ книгѣ; этотъ поцѣлуй подразумѣвается самъ собой. Поэтъ долженъ умѣть совершенно отожествляться съ ребенкомъ, вполнѣ усвоить себѣ кругъ его представленій, его образъ мыслей, что выражается напр. въ фразѣ, подобной слѣдующей: "Самый большой листъ у насъ это листъ лопуха; онъ такъ великъ, что можетъ служить ребенку, въ случаѣ надобности, то передничкомъ, то зонтикомъ?.. Такого рода описанія понятны каждому ребенку.
   Счастливы такіе поэты, какъ Андерсенъ! Ни у кого другого не найдется такая публика, какъ у него. Какъ прискорбна, сравнительно, участь ученаго, который, въ особенности въ небольшой странѣ, пишетъ для такой публики, которая не читаетъ и не цѣнитъ его и кругъ читателей котораго ограничивается пятью-шестью соперниками и противниками. Поэты находятся вообще въ лучшемъ положеніи; но хотя поэтъ и знаетъ, что его книгу перелистываютъ порою и нѣжныя ручки, употребляющія въ видѣ закладокъ шелковыя ленты, то все-же ни одинъ изъ нихъ не можетъ похвалиться такимъ внимательнымъ и чуткимъ кругомъ читателей, какъ напр., Андерсенъ. Сказки его принадлежатъ къ числу тѣхъ книгъ, которыя мы прочли впервые, разбирая по складамъ, и которыя мы читаемъ еще и теперь; въ нѣкоторыхъ изъ нихъ буквы кажутся намъ больше, а слова -- увѣсистѣе, чѣмъ въ другихъ книгахъ, потому что это были первыя буквы и слова, съ которыми мы познакомились въ нашей жизни. И какъ, должно быть, было пріятно для Андерсена видѣть скучившимися вокругъ его рабочей лампы эти тысячи дѣтскихъ личикъ, розовыхъ и цвѣтущихъ, эти курчавыя головки, носящіяся какъ бы въ облакахъ, точно на средневѣковыхъ изображеніяхъ, бѣлобрысыхъ датскихъ мальчиковъ, изящныхъ англійскихъ дѣвочекъ, черноглазыхъ индіанскихъ дѣтей, -- видѣть ихъ передъ собой, богатыхъ и бѣдныхъ, разбирающихъ по складамъ, читающихъ, слушающихъ, во всѣхъ странахъ, на всѣхъ языкахъ, то здоровыхъ, веселыхъ, наигравшихся, то слабенькихъ, блѣдныхъ, еле оправляющихся послѣ одной изъ многочисленныхъ дѣтскихъ болѣзней, жадно протягивающихъ свои бѣленькія и смуглыя рученки за каждой переворачиваемой страницей! Никакой другой писатель не найдетъ такой довѣрчивой, внимательной, неутомимой публики, и притомъ публики до такой степени достойной уваженія. потому что дѣтство достойно уваженія даже въ большей мѣрѣ, чѣмъ старость. Мы видимъ передъ собою цѣлый рядъ мирныхъ, идиллическихъ сценъ: тамъ читаютъ вслухъ, и дѣти слушаютъ благоговѣйно; здѣсь читаетъ самъ ребенокъ, опершись обоими локтями на столъ, а мать, наклонившись надъ нимъ, читаетъ изъ-за плеча его. Вѣдь право же стоитъ писать для такой аудиторіи, обладающей такой богатой и незапятнанной силой воображенія.
   И эта сила воображенія слушателей даетъ намъ также ясное понятіе о силѣ воображенія самого автора. Исходной точкой его творчества является игра ребенка, изо всего дѣлающаго все. Поэтому фантазія писателя превращаетъ игрушки въ живыя созданія, въ сверхъестественныя существа, въ героевъ, и. наоборотъ, пользуется всей природой и всѣмъ сверхъестественнымъ, героями, феями, злыми и добрыми духами, какъ игрушками, т. е. какъ художественными средствами, подвергающимися новой чеканкѣ при каждой новой комбинаціи. "Душою" этого рода искусства является сила воображенія ребенка, которая все одушевляетъ и воплощаетъ; она въ состояніи оживить и какую-нибудь принадлежность домашней обстановки, и растеніе, и куклу, и портретъ, и облако, и солнечный лучъ, и вѣтеръ, и времена года; даже грудная косточка гуся, служащая дѣтямъ для гаданія, становится для нихъ чѣмъ-то оживленнымъ, мыслящимъ, одареннымъ волей существомъ. Первообразомъ такой поэзіи является мечта ребенка, которая работаетъ еще быстрѣе, дѣлаетъ еще болѣе смѣлыя превращенія, чѣмъ во время игры его; поэтому авторъ съ особой охотой даетъ въ своихъ сказкахъ мѣсто сновидѣніямъ (какъ напр. въ "Цвѣткѣ маленькой Иды", въ "Оле-Лукойе", въ "Маленькомъ Тукѣ", въ "Обитателяхъ сиреневаго куста"); поэтому мы встрѣчаемъ у него прелестныя вдохновенія, когда онъ рисуетъ образы, представляющіеся ребенку во снѣ, наполняющіе и тревожащіе дѣтское воображеніе, какъ напр. въ той его сказкѣ, гдѣ маленькій Хьельмаръ слышитъ во снѣ, какъ разставленныя имъ криво во время урока чистописанія буквы плачутся на то, что онѣ упали и разбили себѣ носъ. "Видите-ли, какъ вамъ нужно стоять",-- говоритъ имъ пропись:-- "вотъ такъ, чуть-чуточку наклонившись впередъ".-- "Ахъ, мы и сами желали бы такъ стоять",-- плачутся онѣ;-- "но мы не можемъ такъ стоять: мы такія слабенькія".-- "Такъ вамъ слѣдуетъ дать пріемъ дѣтскаго порошку",-- говоритъ Оле-Лукойе.-- "Ахъ нѣтъ, нѣтъ!" -- восклицаютъ буквы, и тотчасъ же такъ красиво выпрямились, что любо-дорого было смотрѣть на нихъ.-- Таково бываетъ сновидѣніе ребенка, и такимъ рисуетъ намъ его поэтъ.-- Однако душу этой поэзіи составляютъ не сновидѣніе, и не игра, а особенная, не дѣтская, и въ то же время болѣе чѣмъ дѣтская способность не только замѣнять одно другимъ, и такимъ образомъ все перемѣшивать, не только заставлять одно жить въ другомъ, и такимъ образомъ все оживлять,-- по, быстро переходя отъ одного къ другому, отъискивая одно въ другомъ, все обобщать, возвышать сновидѣніе до степени миѳа, и превращать сказочный элементъ въ фокусъ всей жизни.
   Подобная фантазія не углубляется въ суть вещей; она занимается преимущественно мелочами; она поражаетъ неглубоко, она не наноситъ опасныхъ ранъ, она порхаетъ подобно бабочкѣ, останавливаясь въ разныхъ мѣстахъ, и, подобно искусному насѣкомому, выходя изъ различныхъ исходныхъ точекъ, сплетаетъ свою тонкую паутину въ одно стройное цѣлое. Словомъ, она даетъ намъ не вѣрное дѣйствительности изображеніе человѣка и его жизни, а рисуетъ намъ рядъ пестрыхъ и замысловатыхъ арабесокъ.
   Содержаніе сказокъ Андерсена напоминаетъ порою старинные миѳы (напр. "Обитатели сиреневаго куста", "Снѣжная царица"), порою народныя сказанія, на которыхъ дѣйствительно онѣ иногда бываютъ построены, порою поговорки и басни древности, порою даже притчи Новаго Завѣта (греча подвергается такому же наказанію какъ и смоковница), и такимъ образомъ связующимъ звеномъ въ нихъ постоянно является идея; относительно же формы ихъ можно сравнить съ фантастическими помпейскими декораціями, въ которыхъ переплетаются и переходятъ другъ въ друга растенія съ самыми фантастическими очертаніями, роскошные цвѣты, голуби, павлины, человѣческія фигуры. Форма, которая для всякаго другого становилась бы обинякомъ, препятствіемъ или переодѣваніемъ, для Андерсена служитъ маской, подъ которой онъ чувствуетъ себя совершенно свободнымъ, непринужденнымъ и веселымъ; его геній играетъ, подобно извѣстнымъ античнымъ дѣтскимъ фигурамъ, съ маской, вызываетъ смѣхъ, забавляетъ и въ то же время пугаетъ изъ-за маски. Откровенно-замаскированная манера выражаться въ сказкѣ получаетъ у него естественную, даже классическую интонацію, замѣчательно хорошо и вѣрно выдержанную. Единственное, что можно замѣтить по поводу этой интонаціи -- это то, что читателю иногда приходится глотнуть вмѣсто чистаго молока -- молока разведеннаго водицей, что тонъ порою становится слишкомъ сантиментальнымъ и слащавымъ (напр. "Бѣдный Иванушка", "Бѣдная птичка", "Бѣдная Линочка"); это, впрочемъ, очень рѣдко замѣчается тамъ, гдѣ сюжетъ заимствованъ изъ народныхъ сказаній, какъ напр. въ "Печномъ приборѣ", въ "Большомъ и маленькомъ Клаусѣ": здѣсь Андерсенъ прекрасно умѣетъ пользоваться наивно-веселыми, свѣжими, порою грубоватыми мотивами разсказа, избѣгая въ то же время плаксиваго или дидактическаго отношенія къ преступленіямъ и убійствамъ, и придавая своимъ фигурамъ большую жизненность. Менѣе классическимъ представляется тонъ въ вплетенныхъ въ сказки лирическихъ изліяніяхъ, въ которыхъ поэтъ старается въ возвышенной, патетической прозѣ бросить бѣглый, общій взглядъ на извѣстный историческій періодъ ("Тернистый путь чести", "Лебединое гнѣздо"). На мой взглядъ проявляющаяся здѣсь нѣкоторая восторженность настроенія не вполнѣ гармонируетъ съ замѣчаемою здѣсь бѣдностью мысли.
   Но за немногими, вышеуказанными исключеніями изложеніе сказокъ Андерсена можетъ считаться образцовымъ. Для того, чтобы ближе ознакомиться съ нимъ, нужно прослѣдить самую манеру автора работать, и, на основаніи изученія его пріемовъ, вѣрнѣе постигнуть добытые имъ результаты. Особенно хорошо можно прослѣдить методъ его творчества въ тѣхъ случаяхъ, когда онъ перерабатываетъ готовый матеріалъ. Въ такихъ случаяхъ намъ не приходится ограничиваться общей оцѣнкой и общими похвалами; мы можемъ точно и опредѣленно указать по пунктамъ, сравнивая отступленія его, что онъ пропускаетъ, что онъ выдвигаетъ впередъ, и такимъ образомъ его творческая манера какъ бы развертывается на глазахъ нашихъ.
   Однажды Андерсенъ перелистывалъ сочиненіе дона-Мапуэля: "Графъ Луканоръ". Ему понравилась безъискусственная простота старыхъ испанскихъ разсказовъ, ихъ изящное, чисто-средневѣковое изложеніе. Онъ остановился на главѣ VII, "трактующей о томъ, что произошло между царемъ и тремя обманщиками":
   "Бесѣдуя однажды съ своимъ совѣтникомъ Патроніо, графъ Луканоръ сказалъ ему между прочимъ: Ко мнѣ приходилъ одинъ человѣкъ, который разсказалъ мнѣ объ одномъ, очень важномъ, дѣлѣ; онъ далъ мнѣ понять, что дѣло это послужитъ мнѣ на пользу; но только онъ запрещаетъ мнѣ сообщать о томъ кому бы то ни было на свѣтѣ, какъ бы высоко я ни цѣнилъ человѣка; онъ внушаетъ мнѣ строго хранить эту тайну, угрожая, что въ случаѣ если я открою ее кому бы то ни было, я рискую лишиться не только владѣній моихъ, но и самой жизни. А такъ какъ я знаю, что ты сразу можешь понять, послужитъ-ли что на пользу, или во вредъ, то я и прошу тебя высказать свое мнѣніе объ этомъ дѣлѣ.-- "Г. графъ",-- отвѣтилъ Патроніо,-- "чтобы выяснить вамъ мою мысль, я просилъ бы васъ выслушать мой разсказъ о томъ, что произошло между царемъ и явившимися къ нему тремя обманщиками". Графъ пожелалъ узнать, что же такое съ нимъ случилось".
   Это вступленіе походитъ на программу: здѣсь ставится голый вопросъ, на который слѣдующій затѣмъ разсказъ долженъ служить отвѣтомъ, и читатель или слушатель чувствуютъ, что вся эта исторія существуетъ только ради вопроса. Здѣсь не предоставляется на нашъ выборъ почерпать изъ разсказа то поученіе, которое намъ заблагоразсудится; вниманіе наше настойчиво обращается на вопросъ о довѣріи, котораго заслуживаютъ таинственныя личности. Этотъ способъ разсказывать можетъ быть названъ практическимъ, въ отличіе отъ поэтическаго; онъ значительно ограничиваетъ удовольствіе, которое читатель находитъ въ томъ, чтобы самому добраться до скрытаго въ разсказѣ нравоученія. Фантазія любитъ, чтобы ей облегчали работу, чтобъ отъ нея не требовали чрезмѣрнаго напряженія; но она не желаетъ, чтобы ее лишали даже и легкой работы; она въ этомъ отношеніи похожа на стариковъ, которыхъ заставляютъ работать только для виду, но которые сердятся, когда имъ напоминаютъ, что работа ихъ -- не что иное, какъ игра. Еще Кантъ замѣтилъ, что природа нравится намъ, если она похожа на художественное произведеніе, а художественное произведеніе -- если оно напоминаетъ намъ природу. Почему? Именно потому, что намъ нравится покрытое дымкой намѣреніе.
   Далѣе мы читаемъ слѣдующее: "Господинъ графъ,-- сказалъ Патроніо,-- къ царю пришли три обманщика и объявили ему, что они мастера въ изготовленіи матерій для одеждъ, и что, между прочимъ, они умѣютъ изготовлять такую матерію, которую можетъ видѣть всякій, кто дѣйствительно сынъ того отца, котораго всѣ считаютъ его отцомъ, но которой не въ состояніи видѣть тотъ, кто не сынъ своего мнимаго отца. Это очень понравилось царю, такъ какъ онъ подумалъ, что съ помощью этой матеріи онъ въ состояніи будетъ узнать, кто изъ его подданныхъ дѣйствительно сынъ того, котораго всѣ считали отцомъ его, и что такимъ образомъ онъ въ состояніи будетъ водворить въ своей землѣ болѣе правомѣрныя и справедливыя отношенія: ибо мавры не наслѣдуютъ послѣ отца своего, если они не являются дѣйствительными его дѣтьми. Поэтому онъ повелѣлъ отвести тремъ обманщикамъ одинъ изъ своихъ дворцовъ, въ которомъ они могли бы изготовлять свою матерію".
   Начало недурное, не лишенное юмора; но, по мнѣнію Андерсена, оно не совсѣмъ подходитъ для дѣтей и вообще для скандинавскаго цѣломудрія. Далѣе, царь этотъ играетъ въ разсказѣ роль какого-то шахматнаго короля. Почему обманщики приходятъ именно къ нему? каковъ его характеръ? любитъ-ли онъ роскошь? расточителенъ-ли онъ? Ничего этого мы не знаемъ. Слѣдовало-бы чѣмъ-нибудь охарактеризовать его, заставить его высказаться.
   "И они сказали ему, что для того, чтобы быть увѣреннымъ въ томъ, что они его не обманываютъ, онъ можетъ велѣть запереть ихъ во дворцѣ до тѣхъ поръ, пока матерія не будетъ изготовлена; и это очень понравилось царю".
   И вотъ ихъ снабжаютъ золотомъ, серебромъ, шелкомъ; они распространяютъ слухъ, что они уже принялись за изготовленіе матеріи, смѣло указываютъ посланцамъ короля на узоры и краски и побуждаютъ ихъ объявить матерію превосходной, и наконецъ добиваются того, что ихъ посѣщаетъ самъ царь; но такъ какъ онъ ничего не видитъ, онъ "страшно пугается, такъ какъ воображаетъ, что онъ вовсе не сынъ того царя, котораго онъ считалъ отцомъ своимъ". Однако онъ скрываетъ это, всячески расхваливаетъ матерію, и всѣ вторятъ ему; наконецъ, въ одинъ прекрасный день, по случаю какого-то торжества, онъ рѣшается надѣть на себя невидимую одежду и проѣхаться верхомъ по городу; "хорошо, что стояло лѣто". Никто не видѣлъ матеріи, однакоже всѣ опасались сознаться въ этомъ. "Такимъ образомъ была сохранена тайна, и никто не отваживался раскрыть ее, пока наконецъ одинъ негръ, приставленный къ лошади короля, которому нечего было терять, не отправился къ королю и не раскрылъ передъ нимъ всей истины". Отсюда слѣдуетъ нравоученіе: "Кто тебѣ посовѣтуетъ скрываться отъ твоего друга, безъ всякаго сомнѣнія желаетъ обмануть тебя". Странное и далеко недоказанное нравоученіе, выведенное изъ этого граціознаго разсказа! Но Андерсенъ совершенно оставляетъ въ сторонѣ эту мораль, осторожною рукою устраняетъ одностороннее нравоученіе изъ этого разсказа, и ограничивается тѣмъ, что разсказываетъ, въ формѣ діалога, про тщеславнаго и суетнаго царя. Онъ, такъ сказать, приближаетъ разсказъ къ каждому изъ насъ. Мы, конечно, не станемъ отрицать существованіе чего-либо только изъ опасенія прослыть незаконнорожденными; но есть много такого, относительно чего мы не рѣшимся высказать правду изъ малодушія, изъ опасенія "поступить не такъ, какъ поступаютъ всѣ", изъ боязни показаться глупыми. Это -- вѣчно новая исторія, которой не предвидится конца. Она имѣетъ свою серьезную, но, именно благодаря ея безконечности, и свою забавную сторону. "Да вѣдь на немъ ничего не надѣто!" -- воскликнулъ, наконецъ, весь народъ. Это было непріятно царю, онъ подумалъ, что, въ сущности, они правы, но онъ сказалъ самъ себѣ: "А все же нужно выдержать до конца". И онъ продолжалъ важно шествовать впередъ, и придворные шли за нимъ, неся шлейфъ несуществующей мантіи. Такимъ образомъ Андерсенъ придалъ разсказу комическій элементъ.
   Выше мы видѣли, какъ Андерсенъ переработываетъ чужой разсказъ; теперь посмотримъ, какъ онъ производитъ ту же операцію и съ своими собственными сочиненіями. Въ 1830-мъ году онъ обнародовалъ стихотвореніе: "Мертвецъ, народная сказка Фіоніи"; впослѣдствіи онъ совершенно передѣлалъ его, озаглавивъ его: "Попутчикъ". Въ первоначальной формѣ своей разсказъ этотъ носитъ на себѣ серьезный характеръ. Вотъ какъ онъ начинается: "Приблизительно въ одной милѣ отъ Богенскаго озера, близь Эльведгарда, росъ на полѣ замѣчательный по величинѣ своей терновникъ, который можно было видѣть даже съ Ютландскаго берега". Затѣмъ слѣдуютъ красивыя описанія природы и наконецъ фраза: "Первую ночь онъ провелъ въ стогу сѣна на полѣ и спалъ, какъ персидскій принцъ въ своей блестящей спальнѣ". Почему именно "персидскій принцъ"? Это представленіе, недоступное маленькимъ дѣтямъ. Не проще ли было-бы сказать: "Первую ночь ему пришлось провести въ полѣ, въ стогу сѣна: другой постели у него не оказалось. Но онъ находилъ, что это очень недурно и что лучшаго не могъ бы пожелать самъ царь". Вотъ это было бы понятно. Или напримѣръ: "Луна находила на висящую подъ потолкомъ аргантову лампу, горящую ровнымъ свѣтомъ". Отчего бы не сказать: "Мѣсяцъ походилъ на большой ночникъ, висѣвшій подъ синимъ куполомъ, отъ котораго, конечно, уже не загорятся занавѣсы". Достаточно также знать, что въ сказкѣ идетъ рѣчь о царѣ и царицѣ; для дѣтей имена Агасферъ, Эсѳирь, Мардохай -- слишкомъ мудреныя имена. Вообще сказка эта изобилуетъ сравненіями, не всегда удачными и умѣстными. Напримѣръ: "Наши путники узнали отъ хозяина, что они находятся во владѣніяхъ очень добраго короля, прекраснаго правителя, близкаго родственника короля сильфовъ, достаточно знакомаго изъ драматизированной сказки Карла Гоцци "Три померанца". Принцессу сравниваютъ съ "принцессой Турандотъ"; о Іоаннѣ говорится: "Онъ какъ будто только что начитался Вертера и Зигварта; онъ умѣлъ только любить и умирать". Все это -- непріятные диссонансы въ сказкѣ. Всѣ эти слова, хотя красивы, но непонятны для ребенка, а опредѣленія отличаются отвлеченнымъ характеромъ. "Іоаннъ говорилъ, но онъ самъ не зналъ, что говорилъ, такъ какъ принцесса такъ ласково улыбалась ему и протягивала ему свою бѣлую ручку для поцѣлуя; губы его горѣли, онъ чувствовалъ, что вся внутренность его точно наэлектризована, онъ не могъ даже и прикоснуться къ тѣмъ угощеніямъ, которыя предлагали ему пажи, онъ только видѣлъ передъ собою красивое видѣніе". Опять-таки не понятнѣе ли было бы для дѣтей это же мѣсто разсказа въ слѣдующей, напримѣръ, редакціи: "Она была замѣчательно красива и протянула Іоанну руку; и она понравилась ему еще больше прежняго. Очевидно, она не могла быть тою злою вѣдьмой, какою ее многіе считали. Затѣмъ они отправились въ залъ, и пажи разносили имъ варенье и пряники; но старый царь былъ такъ огорченъ, что онъ ничего не могъ ѣсть, да къ тому же и пряники были слишкомъ жестки для него".
   Въ молодости своей Андерсенъ, избравшій себѣ въ то время образцомъ Музеуса, еще недостаточно умѣлъ сливать въ своихъ разсказахъ серьезную нотку съ шутливой; обѣ онѣ стояли у него отдѣльно; какъ только дано было мѣсто чувству, какъ тутъ же рядомъ появлялась часто неудачная пародія. Напр. Іоаннъ произноситъ нѣсколько словъ, въ которыхъ онъ выражаетъ любовь свою, и тотчасъ же авторъ прибавляетъ отъ себя: "О, какъ трогательно было слушать его! Бѣдный молодой человѣкъ, въ обыкновенное время такой любезный и непринужденный, говорилъ теперь точно скучная книга. Да, впрочемъ, какихъ чудесъ не можетъ произвести любовь!" Однако впослѣдствіи, въ тридцатыхъ годахъ, талантъ Андерсена окончательно выработался; къ тому же онъ набрался смѣлости и рѣшается говорить своимъ собственнымъ языкомъ.
   Самымъ выдающимся въ этомъ языкѣ былъ чисто-дѣтскій характеръ его. Для того, чтобы быть понятнымъ такимъ юнымъ читателямъ, какъ тѣ, къ которымъ онъ обращался, ему приходилось употреблять лишь самыя обыденныя слова, вызывать въ умѣ ихъ самыя простыя представленія, избѣгать всего отвлеченнаго, замѣнять иносказательный тонъ непосредственнымъ; ища такимъ образомъ простоты, онъ обрѣлъ поэтическую красоту; спустившись до ребяческаго, онъ убѣдился въ томъ, что ребяческое-то и есть сама поэзія; ибо обще-понятный, наивный способъ выражаться поэтичнѣе того, который переноситъ насъ въ область промышленности, исторіи, литературы; конкретный фактъ, въ одно и то же время, и прозрачнѣе, и живѣе того, который приводится въ видѣ доказательства извѣстнаго положенія, и обыкновенный разговорный языкъ выразительнѣе разныхъ вводныхъ предложеній.
   Строго придерживаться такой манеры выражаться, тщательно ознакомиться съ ея синтаксисомъ, конструкціей, богатствомъ словъ,-- это, во всякомъ случаѣ, свидѣтельствуетъ о недюжинномъ умѣ, и во всякомъ случаѣ не можетъ быть названо буквоѣдствомъ. Языкъ, конечно, представляетъ собою лишь внѣшнюю оболочку поэтическаго произведенія; но и прикасаясь къ внѣшней оболочкѣ нашего тѣла, мы слышимъ біеніе пульса, соотвѣтствующее не уставной работѣ скрытаго въ глубинѣ вашего организма сердца. Геній похожъ на часы въ томъ отношеніи, что видимая на циферблатѣ ихъ стрѣлка двигается невидимой пружиной. Онъ похожъ также на спутанный клубокъ нитокъ: какъ онѣ въ сущности ни перепутаны, онѣ все-же составляютъ составныя части одного цѣлаго разъ мы доберемся до конца этой нити, то мы, работая медленно и осторожно, въ концѣ концовъ распутаемъ и весь запутанный клубокъ и ему ничего не сдѣлается.
   

II.

   Итакъ, ухвативъ конецъ нити, мы легко поймемъ, почему именно ребяческое въ содержаніи и въ внѣшней формѣ сказки, наивность и искренность, съ которыми разсказываются вещи самыя неправдоподобныя, придаютъ имъ поэтическую цѣнность. Литературному произведенію придаетъ значеніе, его распространенію во времени и въ пространствѣ содѣйствуетъ именно манера излагать то, что обусловлено временемъ и пространствомъ; оно пріобрѣтаетъ прочность, если оно ясно, въ законченной формѣ, изображаетъ существующее. Тѣ творенія, которыя имѣютъ предметомъ своимъ ощущенія или настроенія, тѣсно ограниченныя временемъ или пространствомъ, тѣ, которыя касаются чисто-мѣстныхъ обстоятельствъ или являются результатомъ моднаго влеченія, находящаго въ нихъ себѣ пищу и отраженіе,-- эти творенія исчезаютъ вмѣстѣ съ вызвавшей ихъ модой. Какая-нибудь уличная пѣсенка, какое-нибудь торжество, какая-нибудь газетная статья въ состояніи занять городъ въ теченіе какой-нибудь недѣли, послѣ чего они окончательно забываются. Или возьмемъ хотя-бы слѣдующій примѣръ: Въ какой-нибудь странѣ вдругъ проявляется какое-нибудь непонятное и ненужное влеченіе, какъ напр. влеченіе къ частнымъ спектаклямъ, сдѣлавшееся эпидемическимъ въ Германіи вскорѣ послѣ появленія "Вильгельма Мейстера", или въ Даніи между 1820-мъ и 1830-мъ годами. Подобное настроеніе само-по-себѣ не лишено значенія, но съ психологической точки зрѣнія оно совершенно поверхностно и не касается болѣе глубокихъ сторонъ душевной жизни. Если его сдѣлать предметомъ сатиры, какъ мы видимъ то въ произведеніи датскаго писателя Розенкильда "Портной-драматургъ" или у Генриха Герца въ его "Господинъ Бурхардтъ и его семейство", то подобныя произведенія, не будучи построены на болѣе возвышенной точкѣ зрѣнія, окажутся столь-же скоропреходящими, какъ и вышеупомянутыя.
   Поднимемся теперь на одну ступень выше, обратимся къ тѣмъ произведеніямъ, которыя имѣютъ цѣлью изображеніе психологическаго состоянія цѣлаго поколѣнія, цѣлаго вѣка. Такими литературными произведеніями являются добродушныя застольныя пѣсни прошлаго столѣтія и случайныя политическія стихотворенія настоящаго. Это, во всякомъ случаѣ, историческіе документы; но поэтическая цѣнность и жизнеспособность ихъ непосредственно зависятъ отъ того, насколько глубоко они касаются общечеловѣческаго, существеннаго въ историческомъ теченіи. Затѣмъ немаловажное значеніе имѣютъ тѣ произведенія, въ которыхъ извѣстный народъ усматриваетъ въ теченіе даннаго историческаго періода, въ теченіе столѣтія или полустолѣтія, свой портретъ, сходство котораго съ оригиналомъ онъ не можетъ не признать. Подобныя произведенія, понятно, должны изображать собою душевное состояніе не скоро преходящее, а болѣе или менѣе продолжительное, которое, именно вслѣдствіе своей продолжительности, должно корениться въ болѣе глубокихъ душевныхъ слояхъ, такъ какъ иначе прибой душевныхъ волнъ не замедлилъ-бы снести его. Въ этихъ произведеніяхъ воплощается идеальная личность извѣстной эпохи, т. е. та личность, которая представляется людямъ данной эпохи зеркаломъ и образцомъ. Это та самая личность, которую художники и поэты стараются передать рѣзцомъ, кистью и перомъ, которая столько-же вдохновляетъ музыканта, какъ и поэта. Въ эллинскомъ мірѣ такими личностями являлись ловкій и сильйый атлетъ и любознательный юноша, въ средніе вѣка -- рыцарь и монахъ, въ эпоху Людовика XIV -- царедворецъ, въ началѣ 19-го столѣтія-Фаустъ. Такимъ образомъ произведенія, изображающія подобныя личности, служатъ выраженіемъ умственнаго настроенія цѣлаго вѣка; наиболѣе значительныя изъ нихъ выражаютъ даже больше того: они отра жаютъ и воплощаютъ въ себѣ характеръ цѣлаго народа, цѣлаго племени, цѣлой культуры, добираясь до самаго глубокаго, первобытнаго слоя единичной человѣческой души и цѣлаго общества, такъ какъ первая является какъ-бы микрокосмомъ послѣдняго. Слѣдуя такому пути, можно было-бы написать исторію цѣлой литературы при помощи немногихъ именъ, написавъ ихъ идеальныхъ личностей. Датская литература первой половины девятнадцатаго столѣтія исчерпывается, напримѣръ, слѣдующими двумя типами: Аладдиномъ Эденшлегера и монахомъ Тацитурномъ въ "Стадіяхъ жизненнаго пути" Киркетгаарда. Такъ какъ поэтическая цѣнность этихъ личностей основывается, какъ сказано, на томъ, насколько глубоко коренятся онѣ въ народномъ характерѣ или въ человѣческой природѣ, то не трудно будетъ признать, что такая личность, напр., какъ Аладдинъ, для того чтобы стала понятной ея своеобразная красота, должна быть сравниваема съ той идеальной личностью, которая свѣтитъ намъ съ поконъ вѣку изъ фантазіи датскаго народа. Эту личность можно будетъ найти, сопоставляя извѣстное число древнихъ миѳическихъ или героическихъ личностей, созданныхъ народомъ. Я укажу здѣсь для примѣра на "Уффе Робкаго" {Уффе Робкій, согласно преданію, сынъ датскаго короля. Отецъ его, въ свое время, былъ славный воинъ, но теперь онъ уже сдѣлался старъ и безсиленъ. Онъ очень безпокоится относительно сына: никто никогда не слышалъ отъ послѣдняго ни единаго слова, онъ никогда не хотѣлъ учиться владѣть оружіемъ, ничѣмъ онъ не интересуется, онъ флегматиченъ и равнодушенъ ко всему. Но когда цари саксонской земли отказываются платить старику-отцу его обычную дань, насмѣхаются надъ нимъ и вызываютъ его на единоборство, когда отецъ его въ отчаяніи ломаетъ руки и восклицаетъ: "О, еслибъ у меня быль сынъ!" -- Уффо заговорилъ впервые и вызываетъ обоихъ враждебныхъ царей на единоборство. Ему спѣшатъ принести оружіе, но ни одни латы не оказываются ему въ-пору: всѣ они малы для него; при каждомъ его движеніи они трескаются. Наконецъ онъ рѣшается удовольствоваться треснувшими латами. То же самое повторяется и съ мечами, которые даютъ ему въ руки: они всѣ ломаются, точно стекло, какъ только онъ ударитъ ими по дереву. Тогда старый царь велитъ вырыть изъ кургана мечъ, который носилъ его отецъ и съ которымъ тотъ похороненъ; онъ приказываетъ Уффе взять его, но не пробовать его до единоборства. Въ такомъ вооруженіи Уффо выходитъ противъ обоихъ царей на островкѣ на рѣкѣ Эйдеръ. Старый, слѣпой король сидитъ на берегу и съ замираніемъ сердца прислушивается къ лязгу мечей. Онъ рѣшилъ, что если сынъ его будетъ побѣжденъ, онъ самъ кинется въ волны рѣки. Уффе замахнулся на одного изъ саксонскихъ царей и разрубилъ его пополамъ. Старикъ догадался объ этомъ по звуку меча. Затѣмъ Уффе замахнулся вторично, и перерубилъ другого царя пополамъ во всю длину, такъ что обѣ половинки его тѣла повалились на землю. "Опять попало",-- сказалъ про себя старый царь и очень обрадовался. И когда старикъ умеръ, Уффе вступилъ на престолъ, и былъ могучимъ царемъ, котораго всѣ боялись.}. По своимъ добродѣтелямъ и порокамъ онъ является настоящимъ датскимъ эпическимъ героемъ. Не трудно замѣтить, въ какой мѣрѣ лучшія фигуры Эленшлегера, его спокойный Торъ, его беззаботная Хельга и его лѣнивый Аладдинъ, являются сколкомъ съ этихъ героевъ и какъ глубоко коренится типъ Аладдина въ народномъ характерѣ, между тѣмъ какъ въ то же время онъ выражаетъ собою идеалъ извѣстной, приблизительно полувѣковой, эпохи. Не трудно было бы также доказать, что монахъ Тацитурнъ является варіантомъ типа Фауста. Такимъ образомъ иногда нетрудно бываетъ прослѣдить, какъ въ теченіе извѣстнаго періода времени какая-нибудь идеальная личность распространяется среди разныхъ народовъ и странъ, на цѣлую часть свѣта, и какъ она кладетъ свой отпечатокъ на цѣлую группу литературныхъ произведеній, которыя всѣ похожи другъ на друга какъ оттиски одной и той же умственной формы, какъ отпечатки одной и той же громадной печати на окрашенныхъ въ разные цвѣта облаткахъ. Такъ напр. та личность, которая выступаетъ въ датской литературѣ подъ видомъ "искусителя Іоанна" (въ разсказѣ Киркетгаарда: "Или -- или"), имѣетъ несомнѣнное сродство съ байроновскими героями, съ Рокейролемъ Жана-Поля Рихтера, съ Ренэ Шатобріана, съ Бергеромъ Гете, съ Печоринымъ въ Лермонтовскомъ "Героѣ нашего времени". Для того, чтобы свергнуть подобныя личности, недостаточно обыкновенныхъ бурь, обыкновеннаго прибоя волнъ: ихъ могла устранить только революція 1848 года.
   Крайности сходятся. Подобно тому, какъ серьезныя, охваты вающія все человѣчество, душевныя болѣзни одновременно распространяются по всей Европѣ и ведутъ къ тому, что произведенія, долженствующія первоначально служить вѣрнымъ изображеніемъ ихъ, сохраняются въ видѣ памятниковъ ихъ, такъ, по той же самой причинѣ, тѣ самыя произведенія получаютъ долговѣчность и европейское значеніе, которыя отражаютъ въ себѣ самое элементарное въ человѣческой природѣ: ребяческую фантазію и дѣтское чувство, и которыя, слѣдовательно, опираются на факты, всѣми пережитые (какой ребенокъ, напримѣръ, не воображалъ себя королемъ?). Они изображаютъ то, что происходитъ въ первый періодъ жизни человѣческой души, и такимъ образомъ касаются самой глуби душевной жизни, болѣе или менѣе одинаковой во всѣхъ странахъ и у всѣхъ народовъ. Въ этомъ обстоятельствѣ мы находимъ единственное объясненіе того факта, что Андерсенъ -- единственный изъ всѣхъ датскихъ поэтовъ, произведенія котораго нашли себѣ распространеніе не только во всей Европѣ, но и за предѣлами Евроцы. Болѣе чѣмъ несостоятельнымъ представляется мнѣ то объясненіе, которое мнѣ доводилось слышать,-- что, молъ, объясняется это тѣмъ, что Андерсенъ лично разъѣзжалъ повсюду, стараясь о распространеніи своей славы. Еслибы для достиженія послѣдней цѣли достаточно было однихъ путешествій, то датскіе художники, ежегодно получающіе правительственныя стипендіи для поѣздки за-границу, давно уже составили бы цѣлый сонмъ европейскихъ знаменитостей; а между тѣмъ современные датскіе поэты врядъ-ли кому-либо извѣстны за предѣлами ихъ отечества. Но и другія, менѣе злостныя, объясненія, вродѣ, напримѣръ, того, что онъ одинъ изъ новѣйшихъ выдающихся поэтовъ Даніи писалъ прозой и что поэтому произведенія его легче поддавались переводу, что онъ писалъ популярно, или же. наконецъ, что онъ геній,-- говорятъ слишкомъ мало или слишкомъ много. Въ датской литературѣ найдется не одинъ геній, болѣе крупный, чѣмъ Андерсенъ, и много такихъ писателей, которые ни въ чемъ ему не уступаютъ. Но врядъ-ли найдется такой, произведенія котораго были бы такъ "элементарны". Если у Гейберга хватило настолько смѣлости, чтобы вдаться въ область водевиля (правда, преобразовавъ его предварительно по-своему), то все же онъ не былъ настолько счастливъ, чтобы найти такую художественную форму, въ которой онъ могъ бы обнаружить весь свой талантъ, сконцентрировать всѣ свои дарованія, какъ то сдѣлалъ Андерсенъ въ своихъ сказкахъ, или же отъискать такой матеріалъ, ври обработкѣ котораго условія времени и мѣстности играютъ такую незначительную роль. Его лучшій водевиль "Неразлучные" будетъ понятъ только въ тѣхъ немногихъ странахъ, въ которыхъ, какъ въ скандинавскихъ земляхъ, знакомы съ "обществомъ умѣренности въ ожиданіи блаженства", какъ остроумно назвалъ Ибсенъ продолжительное жениханіе, составляющее содержаніе всего водевиля. но какъ для обладанія талантомъ необходимо мужество, такъ для обладанія геніемъ необходимо счастіе; а у Андерсена не было недостатка ни въ мужествѣ, ни въ счастіи.
   Общедоступный элементъ въ поэзіи Андерсена обезпечивалъ за нимъ кругъ читателей среди образованныхъ людей всѣхъ странъ, и еще болѣе значительный среди людей необразованныхъ. Какая-то дѣтская наивность придаетъ ей чисто-народный характеръ, содѣйствуя ихъ распространенію какъ въ ширь, такъ и въ глубь. Вслѣдствіе глубокаго, прискорбнаго распаденія общества на различные слои образованности, литература въ лучшихъ своихъ про изведеніяхъ можетъ вліять почти только на одинъ классъ. Если въ Даніи нѣкоторыя литературныя произведенія, какъ напр. романы Ингемаппа, составляютъ исключеніе, то происходитъ это большею частью вслѣдствіе такихъ ихъ свойствъ, которыя отстраняютъ отъ нихъ людей образованныхъ: вслѣдствіе неправдоподобія характеровъ и невѣрной исторической окраски. Съ романами Ингеманпа случается то же, что и съ теоріями Грундтвига: если кто пожелаетъ ихъ отстаивать, то онъ не можетъ достигнуть этого, доказывая ихъ правдивость, а лишь чисто практическимъ путемъ, указаніемъ на ту внѣшнюю пользу, которую онѣ принесли дѣлу образованія въ Даніи, благочестію, и т. д. Между романами Ингеманна и сказками Андерсена существуетъ та разница, что послѣднія читаются дѣтьми младшаго, а первые -- дѣтьми старшаго возраста. Сказки какъ нельзя лучше отвѣчаютъ богатому воображенію и способности симпатизировать ребенка вообще и дѣвочки старшаго возраста въ частности; романы -- жаждѣ къ внѣшней дѣятельности мальчика старшаго же возраста, пробуждающемуся въ немъ рыцарскому чувству, тщеславію, смѣлости и желанію нравиться. Романы же Ингеманна писаны были для людей взрослыхъ; но здравый смыслъ публики мало по малу заставлялъ отвращаться отъ нихъ, пока они не сдѣлались достояніемъ отроковъ отъ десяти до двѣнадцати-лѣтняго возраста. Правда -- это нѣчто относительное: для двѣнадцати-лѣтняго мальчика книги эти настолько же преисполнены правды, насколько для двадцати-лѣтняго юноши -- невинной лжи. Для тринадцатилѣтняго мальчика, сколько-нибудь умственно развитого, уже слишкомъ поздно читать подобныя книги. Съ сказками Андерсена случилось какъ разъ наоборотъ: будучи написаны въ началѣ для дѣтей и читаемы ими. онѣ не замедлили сдѣлаться достояніемъ взрослыхъ, и послѣдними-то онѣ и были признаны геніальными произведеніями.
   Во всякомъ случаѣ нельзя не назвать удачной его мысль сдѣлаться поэтомъ дѣтей. Послѣ продолжительнаго блужданія, послѣ неудачныхъ попытокъ, которыя не могли не представить въ нѣсколько ложномъ и смѣтномъ свѣтѣ самопониманіе поэта, разсчитывавшаго на признаніе его будущими поколѣніями, послѣ многолѣтняго киданія изъ стороны въ сторону, Андерсенъ, прямой отпрыскъ Эленшлегера, пошелъ по стопамъ послѣдняго, и въ одинъ прекрасный вечеръ очутился передъ маленькой, невзрачной дверкой: дверка эта вела въ область сказки. Онъ толкнулъ ее, она подалась, и онъ среди глубокой тьмы усмотрѣлъ слабое мерцаніе Аладдиновой лампы. Передъ нимъ явились духи этой лампы -- собаки, съ глазами величиною съ блюдечко, и даже еще больше того -- съ мельничный жерновъ и съ копенгагенскую круглую башню; эти духи принесли къ нему три громадныхъ сундука съ золотыми, серебряными и бронзовыми предметами. И вотъ явилась первая сказка, и отъ огня Аладдиновой лампы Андерсенъ засвѣтилъ еще много, много другихъ лампъ.
   Спрашивается, въ какомъ смыслѣ можно считать Андерсеновское дитя -- фигурой идеальной? Почти во всѣхъ странахъ наступаетъ такой моментъ, когда литература внезапно какъ бы открываетъ то, что до сихъ поръ оставалось въ обществѣ незамѣченнымъ. Такъ напр. она поочередно открываетъ мѣщанина (въ Даніи это сдѣлалъ Гольбергъ), студента, крестьянина, и т. д. Во времена Платона женщина еще не была открыта. Ребенка литература разныхъ странъ также открыла въ разное время, въ Англіи, напр., гораздо раньше, чѣмъ во Франціи. Въ Даніи ребенка открылъ Андерсенъ. Но и здѣсь, какъ и вездѣ, открытію этому предшествуютъ разныя гипотезы и условности; здѣсь, какъ и вездѣ, является человѣкъ, которому принадлежитъ иниціатива, отъ котораго исходитъ основное открытіе, вліяющее на всѣхъ послѣдующихъ поэтовъ: въ Даніи такимъ человѣкомъ является Эленшлегеръ. Признаніе за ребенкомъ его естественныхъ правъ въ области поэзіи является лишь однимъ изъ многочисленныхъ симптомовъ воцаренія наивности, виновникомъ котораго въ Даніи является Элевіилегеръ.
   Восемнадцатый вѣкъ, видѣвшій силу свою въ разсуждающемъ разумѣ, своего врага -- въ силѣ воображенія, являвшейся въ глазахъ его лишь союзникомъ и крѣпостнымъ устарѣлыхъ традицій, свою повелительницу -- въ логикѣ, своего царя -- въ Вольтерѣ, объектъ своей поэзіи и своей науки -- въ отвлеченномъ, просвѣщенномъ. соціальномъ человѣкѣ,-- этотъ восемнадцатый вѣкъ отсылаетъ ребенка, какъ существо еще не отвлеченное, не просвѣщенное и не абстрактное, изъ гостинной въ дѣтскую, гдѣ онъ можетъ наслушаться сколько угодно сказокъ и побасенокъ, подъ тѣмъ условіемъ, конечно, чтобъ онъ постарался забыть все это впослѣдствіи, какъ недостойное взрослаго человѣка. Но въ обществѣ девятнадцатаго столѣтія (здѣсь, впрочемъ, нельзя провести строгой демаркаціонной линіи) наступаетъ реакція. Мѣсто человѣка общественнаго заступаетъ человѣкъ, какъ единичная личность. Прежде цѣнили только осязаемое, теперь поклоняются непознаваемому; натуральная философія Шеллинга смѣняетъ систему Фихте, въ основу которой положено было я; ведется борьба противъ безплоднаго разсудочнаго рефлекса, сказка и былина снова возстановляются въ нравахъ своихъ, дѣтская и ея обитатели снова входятъ въ почетъ, порою даже преувеличенный. Всюду принимаются собирать народныя сказки, и въ очень многихъ странахъ поэты принимаются обработывать ихъ. Сантиментальные дѣтскіе писатели переходной эпохи (Коцебу и Иффландъ) выводятъ дѣтей на сцену въ намѣреніи тронуть зрителей; даже Эленшлегеръ отдалъ въ этомъ отношеніи дань духу времени, за что и подвергся нападкамъ и осмѣянію со стороны Гейберга. Что касается общества, то здѣсь властвуетъ Руссо, съ своими педагогическими теоріями и увлеченіями; ребенку, и въ особенности природѣ ребенка, посвящается столько вниманія, какъ никогда прежде; идеализація воспитанія ребенка (Кампе) мало по малу вытѣсняется идеализаціей "дитяти природы".(Эта тенденція во вкусѣ. Руссо подмѣчается уже въ разговорѣ Геца фонъ Берлихингена съ своимъ сыномъ).
   Отъ ребенка къ животному -- одинъ только шагъ. Животное -- это ребенокъ, который никогда ничѣмъ инымъ не будетъ, какъ ребенкомъ. Стремленіе къ общественности одинаково удалило изъ области литературы и ребенка, и животное; то же самое стремленіе къ наивности, къ естественности, къ невинности, къ безсознательному, обратившее вниманіе поэзіи на ребенка, обратило его также и на животное, а затѣмъ и на всю природу. Руссо, ратующій за ребенка, ратуетъ и за животное, и, черезъ посредство послѣдняго, и за всю природу. Онъ изучаетъ ботанику, вступаетъ въ корреспонденцію съ Линнеемъ, высказываетъ послѣднему свою симпатію и свое удивленіе. Научнымъ взглядомъ на природу объусловливается общественный, а послѣднимъ, въ свою очередь, поэтическій. Бернарденъ-Сенъ-Пьеръ въ замѣчательномъ разсказѣ своемъ "Paul et Virginie" впервые ввелъ во французскую прозу описанія природы; интересно то, что, описывая ландшафтъ, онъ отводитъ въ немъ мѣсто, въ качествѣ героя и героини, двумъ дѣтямъ. Александръ Гумбольдтъ беретъ съ собою эту книгу во время своего путешествія въ тропическія страны, съ наслажденіемъ прочитываетъ эту книгу вслухъ своимъ спутникамъ, среди роскошной природы, которую онъ впослѣдствіи описалъ, и съ благодарностью отзывается о томъ, чѣмъ онъ обязанъ Бернардену-Сенъ-Пьеру. Гумбольдтъ повліялъ на Эрштедта, который, въ свою очередь, имѣлъ сильное вліяніе на Андерсена. Сочувственное отношеніе къ природѣ вліяетъ на научное отношеніе къ ней же, которая, въ свою очередь, вліяетъ на отношеніе поэтическое. Шатобріанъ описываетъ, съ свойственными ему блескомъ и живостью красокъ, природу родственную той, которая рисовалась миролюбивому, любящему природу Сенъ-Пьеру. Стеффенсъ въ 1802 году, въ своихъ знаменитыхъ лекціяхъ, впервые въ Даніи представилъ природу не въ устарѣломъ, схоластическомъ свѣтѣ. Около 1831 года, т. е. въ то самое время, когда Андерсенъ началъ писать свои сказки, въ Англіи (въ той самой странѣ, которая впервые ввела ребенка въ литературу) учреждается первое Общество покровительства животнымъ, отдѣленія его появляются во Франціи и въ Германіи (въ Мюнхенѣ, Дрезденѣ, Берлинѣ, Лейпцигѣ). Киркетгаардъ насмѣхался въ своей повѣсти "Или -- или" надъ учрежденіемъ такихъ обществъ; онъ видитъ въ этомъ лишь проявленіе стремленія къ общественности, обращеннаго на самые мелочные предметы мелочными личностями. Возвращаясь къ Даніи, мы замѣчаемъ, что здѣсь вѣрная природѣ ландшафтная живопись начинаетъ усиленно развиваться какъ разъ въ то время, когда въ другой области художественнаго творчества начинаютъ появляться сказки: Сковгардъ рисуетъ прудъ, на которомъ плещется "гадкій утенокъ". Копенгагенскій обыватель начинаетъ тяготиться большимъ городомъ; лѣтомъ ему становятся несносными булыжники мостовой, высокіе дома, черепичныя и желѣзныя крыши; ему хочется видѣть надъ собою сводъ небесный, онъ отправляется въ деревню, заводитъ сады, научается отличать ячмень отъ ржи, становится въ теченіе лѣтнихъ мѣсяцевъ поселяниномъ. Одна и та же идея, вновь отъисканная идея о природѣ, распространяетъ свое вліяніе на всѣ житейскія сферы, подобно тому, какъ вода, бьющая изъ высоко-расположеннаго ключа, стекая, разливается во множествѣ ручейковъ. Странное, вызывающее на размышленіе, вліяніе идеи! Въ прошломъ столѣтіи нельзя было встрѣтить ничего подобнаго. Кто-то остроумно замѣтилъ, что можно перерыть всю "Генріаду" Вольтера, не найдя въ ней ни единой былинки. Точно такъ же можно перелистать всего Баггезена, не встрѣтивъ въ немъ ни одного описанія природы, хотя бы въ видѣ простой декораціи. И какой громадный скачекъ отъ такой поэзіи къ поэзіи напр. Христіана Винтера, въ которой человѣческія фигуры играютъ роль простой декораціи, между тѣмъ какъ пейзажъ стоитъ въ ней на первомъ планѣ! Въ то время, конечно, никто даже и не подумалъ бы о поэзіи, подобной поэзіи Андерсена, въ которой животныя и растенія замѣняютъ человѣка и даже почти что дѣлаютъ его излишнимъ {Басни прошлаго столѣтія, напр. басни Лессинга -- это голая мораль.}.
   Что же представляется особенно привлекательнымъ для Андерсена въ растеніи, въ животномъ, въ ребенкѣ? Онъ любитъ ребенка, потому что его мягкое сердце влечетъ его ко всему маленькому, слабому, безпомощному, ко всему, о чемъ можно говорить сострадательно, съ нѣжной симпатіей; потому что если онъ отнесется съ этими чувствами къ герою, онъ подвергнется за это насмѣшкамъ,-- какъ-то случилось, напр., съ его повѣстью "Только скрипачъ", осмѣянной Киркетгаардомъ,-- между тѣмъ какъ по отношенію къ ребенку они кажутся болѣе естественными. Руководимый тѣмъ же чувствомъ участія къ слабымъ и заброшеннымъ, Андерсенъ -- самъ вышедшій изъ народа -- выводитъ въ своихъ сказкахъ, какъ то дѣлаетъ Диккенсъ въ своихъ романахъ, преимущественно лицъ взятыхъ изъ бѣднѣйшихъ классовъ, простыхъ по происхожденію, но благородныхъ сердцемъ людей: старухи-прачки въ "Маленькомъ Тукѣ" и въ "Ничего не стоющей", старая служанка въ "Питомкѣ", сторожъ и его жена въ "Старомъ уличномъ фонарѣ", бѣдный подмастерье въ сказкѣ "Подъ ивой", бѣдный домашній учитель въ сказкѣ "Все на своемъ мѣстѣ". Вѣдь бѣднякъ столь же беззащитенъ, какъ и ребенокъ. Кромѣ того, Андерсенъ любитъ дѣтей, потому что онъ умѣетъ ихъ изображать не столько непосредственно-психологически въ формѣ романа,-- онъ вообще чуждъ абстрактной психологіи, -- сколько косвенно, переносясь сразу въ дѣтскій міръ и дѣлая послѣдній вполнѣ своимъ міромъ. Поэтому Киркетгаардъ былъ безусловно неправъ, упрекая Андерсена въ томъ, будто онъ не умѣетъ изображать дѣтей. Впрочемъ, въ одномъ отношеніи Киркетгаардъ правъ (вообще, въ качествѣ литературнаго критика, Киркетгаардъ соединяетъ въ себѣ многія достоинства со многими недостатками; послѣдніе относятся преимущественно къ литературно-исторической сторонѣ его трудовъ): онъ правъ въ своемъ замѣчаніи, что Андерсенъ въ своихъ романахъ постоянно рисуетъ дѣтскій характеръ антитезами; но онъ не правъ, прилагая эту же мѣрку и къ сказкамъ Андерсена. Нужно замѣтить, что въ своихъ сказкахъ Андерсенъ сравнительно рѣдко выводитъ ребенка говорящимъ и дѣйствующимъ. Чаще онъ дѣлаетъ это въ своемъ превосходномъ сборникѣ: "Дѣтская книжка безъ картинокъ", въ которомъ прекрасно изображена природная и граціозная наивность ребенка. Встрѣчающіяся въ ней краткія, наивныя изреченія ребенка схвачены очень вѣрно и не безъ юмора. У всякаго найдется немалый запасъ подобныхъ анекдотовъ. Мнѣ припоминается здѣсь, какъ я однажды взялъ съ собою маленькую дѣвочку въ загородный увеселительный садъ, гдѣ пѣли тирольцы. Она очень внимательно слушала ихъ пѣніе. Когда мы во время антракта гуляли по саду передъ павильономъ, намъ встрѣтились нѣкоторые изъ пѣвцовъ въ ихъ національныхъ костюмахъ. Дѣвочка боязливо ухватилась за меня и спросила удивленнымъ голосомъ: "А развѣ имъ позволяютъ расхаживать на свободѣ?" Никто лучше Андерсена не умѣлъ подхватывать подобныя наивности. Въ его сказкахъ мы видимъ много тому примѣровъ, какъ напр. въ "Старомъ домѣ", гдѣ дитя даритъ обитателю этого дома оловяннаго солдатика, для того, чтобы старику "не было такъ страшно и такъ скучно одному"; нѣсколько подобныхъ милыхъ, дѣтски-наивныхъ выходокъ мы встрѣчаемъ и въ "Цвѣтахъ маленькой Иды". Самыми удачными дѣтскими фигурами въ "Сказкахъ" Андерсена я признаю: маленькую Хельмаръ, маленькаго Тука, Кэя и Герду, несчастную, чванливую Каренъ (въ "Красныхъ башмачкахъ", прекрасно-написанной сказкѣ, производящей, однако, тяжелое впечатлѣніе), дѣвочку со спичками и другую маленькую дѣвочку въ "Сердечномъ горѣ", наконецъ дѣтей Иба и Христину въ разсказѣ "Подъ ивовымъ деревомъ". Рядомъ съ этими дѣтьми изъ міра дѣйствительнаго выводятся и сказочныя фигуры: маленькая фея въ "Дѣвочкѣ съ пальчикъ", маленькая дѣвочка-разбойникъ, едва-ли не самая лучшая дѣтская фигура у Андерсена, представляющая своею мастерски-изображенною необузданностью интересный контрастъ со многими благонравными, послушными, чистенькими дѣтьми.
   Мы видѣли, что сочувствіе ребенку заставило Андерсена сочувствовать животному, еще вдвое болѣе ребяческому, чѣмъ дитя, растенію, облаку, вѣтру, -- вдвое болѣе непосредственному воплощенію природы. Андерсенъ всегда чувствовалъ особое влеченіе къ безличному, безсознательному. На ребенка, даже на самаго маленькаго, въ особенности столичнаго, наложила свое клеймо тысячелѣтняя цивилизація. Сколько борьбы, сколько страданій отразилось на лицѣ такого ребенка! Не то мы видимъ у животныхъ. Взгляните на лебедя, на курицу, на кошку: они и теперь живутъ, ѣдятъ, спятъ такъ же, какъ тысячелѣтія тому назадъ. У ребенка уже начинаютъ сказываться дурные инстинкты. Мы, въ поискахъ за безсознательнымъ и наивнымъ, охотно спускаемся въ ту область, гдѣ прекращаются отвѣтственность, раскаяніе, страсти Поэтъ, подобный Андерсену, который такъ неохотно видитъ у себя передъ глазами грубое и жестокое во всей наготѣ ихъ, на котораго все грубое и жестокое производитъ такое сильное впечатлѣніе, что онъ даже не рѣшается разсказывать о немъ, а отворачивается отъ него со словами: "Намъ невыносимо даже думать объ этомъ",-- такой поэтъ естественно находитъ успокоеніе и внутреннее удовлетвореніе въ такомъ мірѣ, гдѣ можно найти себялюбіе, насиліе, грубость, подлость, несправедливость развѣ лишь въ переносномъ смыслѣ этихъ словъ.
   Весьма характеристичнымъ является то, что почти всѣ животныя, встрѣчающіяся въ сказкахъ Андерсена, -- животныя ручныя, домашнія. Во-первыхъ, это является симптомомъ того же настроенія, кроткаго и нѣсколько идиллическаго, заставляющаго его выводить въ своихъ сказкахъ и разсказахъ почти исключительно благонравныхъ людей. Во-вторыхъ, это свидѣтельствуетъ о его авторской добросовѣстности, заставляющей его изображать лишь то, что ему хорошо извѣстно. Наконецъ, это открываетъ ему болѣе широкое поле: домашнія животныя во многомъ напоминаютъ людей; вслѣдствіе продолжительнаго пребыванія вблизи людей, они какъ бы получили нѣкоторый человѣческій отпечатокъ, что въ значительной мѣрѣ облегчаетъ олицетвореніе ихъ. Всѣ эти кошки и куры, утки и индѣйскіе пѣтухи, аисты и лебеди, мыши и блохи, представляютъ собою какъ нельзя болѣе благодарный матеріалъ для сказки. Они находятся въ постоянномъ общеніи съ людьми, имъ недостаетъ только способности произносить членораздѣльные звуки, хотя найдется немало людей, обладающихъ этой способностью, которые даже не заслуживали бы этого преимущества. Почему бы не дать животнымъ способность говорить и не принять ихъ въ нашу среду?
   То обстоятельство, что Андерсенъ ограничивается въ своихъ сказкахъ почти исключительно домашними животными, придаетъ первымъ двѣ характеристическія особенности: во-первыхъ, животныя Андерсена, каковы бы они ни были, никогда не являются звѣрями; единственнымъ ихъ недостаткомъ является развѣ то, что они глупы; Андерсенъ изображаетъ не животное въ человѣкѣ, а человѣка въ животномъ. Во-вторыхъ, эта особенность лишаетъ Андерсена возможности касаться нѣкоторыхъ сторонъ характера, которыя не встрѣчаются у домашнихъ животныхъ. Мы встрѣчаемъ здѣсь много красиваго, забавнаго, оригинальнаго; но за то мы не найдемъ здѣсь, напр., такой характеристичной черты, какъ напр. та, что волкъ, замѣтивъ на шеѣ дворовой собаки слѣды цѣпи, предпочелъ свободную жизнь въ-проголодь въ лѣсу болѣе спокойной жизни въ собачьей конурѣ. Соловей, олицетвореніе свободной поэзіи, умиляется у Андерсена тѣмъ, что вызналъ своимъ пѣніемъ слезы на глаза короля. И даже благородный лебедь оканчиваетъ въ сказкѣ "Гадкій утенокъ" тѣмъ, что становится смирной, домашней птицей. Ужъ лучше было бы заставить его умереть въ неволѣ, если онъ не могъ унестись изъ этой неволи на своихъ могучихъ крыльяхъ, на уединенное лѣсное озеро. А то что это за прозаическій конецъ: "Въ садъ прибѣжали дѣти, и стали бросать въ воду пруда хлѣбъ и пирожки; и всѣ они единогласно рѣшили, что новый, только что прилетѣвшій лебедь, тоже усердно клевавшій кидаемый ему хлѣбъ, -- самый красивый изъ всѣхъ. И всѣ старые лебеди преклонялись передъ нимъ". И тутъ упускается изъ виду, что есть нѣчто болѣе драгоцѣнное, чѣмъ крошки хлѣба, и пирожки, и преклоненіе старыхъ лебедей, гусей и утокъ, -- а именно свободное плаваніе и свободный полетъ!
   Андерсенъ вообще предпочитаетъ птицъ четвероногимъ животнымъ. У него чаще встрѣчаются птицы, чѣмъ млекопитающія, и объясняется это, очевидно, тѣмъ, что птица существо болѣе кроткое, болѣе близкое растенію, чѣмъ животное. Соловей -- его символъ, лебедь -- его идеалъ, аистъ -- его признанный любимецъ. Птицамъ же онъ, въ свою очередь, предпочитаетъ растенія. Изъ всѣхъ органическихъ существъ растенія чаще всего встрѣчаются въ его сказкахъ, и объясняется это тѣмъ, что въ растительномъ мірѣ господствуютъ миръ и гармонія. И растеніе похоже на ребенка, но на ребенка постоянно спящаго. Здѣсь нѣтъ ни волненій, ни страданій, ни заботъ. Здѣсь жизнь является спокойнымъ, правилъ нымъ ростомъ, а смерть -- безболѣзненнымъ увяданіемъ. Здѣсь почти ничто не оскорбляетъ нѣжной, сострадательной души Андерсена, ничто не потрясаетъ его, не разстроиваетъ его нервовъ; здѣсь онъ чувствуетъ себя совершенно дома, здѣсь онъ рисуетъ намъ самые причудливые узоры на какомъ-нибудь листѣ лопуха. Здѣсь мы можемъ прослѣдить всевозможныя его ощущенія: состраданіе при видѣ срубленнаго дерева, приливъ бодрости при видѣ наливающейся почки, нѣкоторое отуманеніе при вдыханіи сильнаго аромата жасмина; исторія льняного стебля или скоропреходящій почетъ, которымъ пользуется елочка въ рождественскій вечеръ, наводятъ на самыя разнообразныя размышленія; но всѣ эти ощущенія не представляютъ собою ничего гнетущаго. Наше чувство слегка волнуется, но не потрясается, не разгорячается, не подавляется. Поэтъ съ замѣчательнымъ тактомъ влагаетъ различныя рѣчи въ уста различныхъ растеній. Особенно замѣчательны въ этомъ отношеніи: "Елка", "Идочкины Цвѣты" и "Снѣгурочка".
   Въ послѣднемъ изъ вышеназванныхъ разсказовъ каждый цвѣтокъ разсказываетъ свою исторію. Вотъ что разсказываетъ "Барская спѣсь": "Слышишь-ли барабанъ? Бумъ! бумъ! Постоянно повторяются только два тона: Бумъ! бумъ! Слышишь-ли причитанія женщинъ? Слышишь-ли возгласы священника? Женщина индуска стоитъ въ своей длинной, алой мантіи на кострѣ; пламя начинаетъ уже лизать ее и ея умершаго супруга, но женщина думаетъ не о мертвецѣ, а о живомъ, который стоитъ тутъ же въ толпѣ, глаза котораго горятъ ярче пламени, о томъ, взоръ котораго пожираетъ ея сердце сильнѣе, чѣмъ пламя, которое вскорѣ испепелитъ ея тѣло. Можетъ-ли пламя сердца быть поглощено пламенемъ костра?" -- "Этого я совсѣмъ не понимаю", -- сказала маленькая Герда.-- "Это моя сказочка",-- отвѣтила Барская спѣсь.
   Еще одинъ шагъ дальше -- и фантазія поэта усвоиваетъ себѣ все неодушевленное, населяетъ все, что угодно, большое и малое,-- и старый домъ, и старый шкапъ ("Пастушка и трубочистъ"), и волчокъ, и мячикъ, и швейную иголку, и воротничекъ, и большія пряничныя фигуры, въ которыхъ мѣсто сердца занимаетъ горькая миндалина. Овладѣвши физіономіей міра неодушевленнаго, фантазія поэта отождествляется съ безформенною массою, плыветъ вмѣстѣ съ луной по небосклону, свищетъ и разсказываетъ вмѣстѣ съ вѣтромъ, видитъ одушевленныя существа въ снѣгѣ, въ снѣ, въ ночи, въ смерти, въ сновидѣніяхъ. Но руководящимъ мотивомъ этой фантазіи все-таки является симпатія ко всему дѣтскому; изображеніемъ простыхъ, но глубокихъ и неизмѣнныхъ душевныхъ состояній ребенка продукты этой фантазіи возвышаются надъ волнами времени, распространяются за предѣлами извѣстной страны и становятся общимъ достояніемъ различныхъ классовъ общества. Давно уже прошли тѣ времена, когда на геній смотрѣли, какъ на свалившійся съ неба метеоръ; теперь общеизвѣстно, что геній, какъ и все въ природѣ, является результатомъ извѣстныхъ обстоя тельствъ и извѣстныхъ условій, что онъ находится въ тѣсной, неразрывной связи съ своимъ вѣкомъ и что онъ является лишь однимъ изъ органовъ идей этого вѣка. Симпатія къ ребенку является лишь одною изъ разновидностей симпатій девятнадцатаго вѣка ко всему наивному; любовь къ безсознательному является однимъ изъ проявленій любви къ природѣ. Въ обществѣ, въ наукѣ, въ поэзіи, въ искусствѣ природа и ребенокъ сдѣлались объектомъ поклоненія: между поэзіей, искусствомъ, наукой и обществомъ сказывается замѣтное взаимодѣйствіе. И вотъ, если является поэтъ, котораго симпатія влечетъ къ ребенку, фантазію котораго будятъ животное, растеніе, природа, то онъ рѣшается слѣдовать своему влеченію, отваживается обнаружить оригинальныя стороны своего таланта, такъ какъ тысячи голосовъ вокругъ него призываютъ его слѣдовать своему призванію, и потокъ, въ которомъ онъ старается плавать, помимо его воли, несетъ его къ цѣли.
   Поэтому можно изучать художника, изучая вдохновляющія его идеи. Изучать происхожденіе и развѣтвленіе этихъ идей, прослѣдить ихъ въ абстрактной ихъ сущности и въ конкретномъ развитіи ихъ,-- является поэтому дѣломъ далеко не лишнимъ, если поставить себѣ задачей -- основательное ознакомленіе съ творческой фантазіей поэта. Если вѣрно то, что голой идеи недостаточно для поэзіи, то столь же вѣрно и то, что поэзія немыслима также безъ идеи и безъ той обстановки, которая создаетъ эту идею и двигаетъ ее Счастливаго поэта окружаетъ толпа людей, работающихъ въ томъ же направленіи, хотя, быть можетъ, и не столь счастливо, а вокругъ этой толпы движутся народы, въ качествѣ нѣмыхъ, но сочувствующихъ сотрудниковъ. Геній похожъ на зажигательное стекло въ томъ отношеніи, что онъ собираетъ въ одну точку разсѣянные на большомъ пространствѣ лучи. Онъ никогда не представляетъ собою одиноко-стоящаго дерева: онъ является лишь самымъ могучимъ деревомъ въ лѣсу, самымъ высокимъ колосомъ въ снопѣ; истинное значеніе и настоящую роль его можно постигнуть лишь тогда, когда увидишь его на надлежащемъ мѣстѣ.
   

III.

   Недостаточно того, чтобъ указать ту страну свѣта, которая служитъ родиной генію; нужно точнѣе ознакомиться съ мѣстомъ его рожденія. Далѣе нельзя сказать, что достаточно близко знакомъ съ геніемъ на томъ основаніи, что знакомъ съ его обстановкой и связями, какъ нельзя сказать, что знакомъ съ какимъ-нибудь городомъ только потому, что обошелъ вокругъ его стѣнъ. Эпоха можетъ служить частнымъ, но отнюдь не исчерпывающимъ объясненіемъ генія. Онъ подводитъ подъ общій законъ встрѣчающіяся ему частныя явленія; будучи самъ продуктомъ, онъ производитъ продукты, которые онъ одинъ только въ состояніи произвести. Стоитъ только немного напречь свое вниманіе, стоитъ только прислушаться къ отзыву иностравца, чтобы понять, сколько въ сказкахъ Андерсена національнаго, мѣстнаго и индивидуальнаго. Однажды мнѣ пришлось бесѣдовать съ однимъ молодымъ французомъ о Даніи. "О!, я очень хорошо знакомъ съ вашей страной",-- сказалъ онъ.-- "Я знаю, что у васъ царствуетъ король Христіанъ, что вашъ первый писатель -- непризнанный геній и что зовутъ его г. Шмидтъ, что г. Плугъ -- самый храбрый герой вашей родины, никогда не показавшій тыла непріятелю, и что г. Билле -- это датскій Гамбетта. Я знаю, что у васъ есть сословіе ученыхъ, отличающееся своею научною самостоятельностью и своимъ свободомысліемъ; я знакомъ также съ г. Гольстомъ, котораго у васъ называютъ Тиртеемъ Данеброга"... Такъ какъ я видѣлъ, что онъ былъ достаточно оріентированъ, то я спросилъ его, читалъ ли онъ сказки Андерсена?-- "Безъ сомнѣнія",-- отвѣтилъ онъ:-- "это единственная датская книга въ моей библіотекѣ".-- "А какого вы о ней мнѣнія?" -- "Слишкомъ дѣтская (un peu trop enfantin)",-- отвѣтилъ онъ. Я увѣренъ въ томъ, что еслибы дать прочесть сказки Андерсена пятилѣтнему французскому мальчику, и тотъ нашелъ бы ихъ слишкомъ дѣтскими.-- Я сказалъ выше, что Андерсеновская манера выражаться по-дѣтски для всѣхъ понятна: это правда, но это не вся правда. Эта манера носитъ на себѣ нѣмецкій отпечатокъ, и потому ее легче всего понимаютъ въ Германіи и въ Англіи, не такъ хорошо у романскихъ народовъ, и менѣе всего во Франціи.
   И дѣйствительно, Андерсена менѣе всего знаютъ и читаютъ во Франціи. Англія, -- это единственная страна, въ которой посвящаютъ цѣлые романы, или по крайней мѣрѣ значительныя части ихъ, изображенію душевной жизни дѣтей (Диккенса: "Поль Домби" и "Давидъ Копперфильдъ", г-жи Уетерелль: "Обширный міръ Божій", Дфорджа Элліота: "Мельница близь плотины"), и англійская манера писать для дѣтей -- единственная въ своемъ родѣ; достаточно раскрыть первую попавшуюся французскую иллюстрированную дѣтскую книгу, для того чтобы тотчасъ же замѣтить громадную разницу; да и англійскія и французскія дѣти совершенно непохожи между собою. Во Франціи Андерсенъ уже потому одному никогда не въ состояніи будетъ стать твердой ногой, что тамъ принадлежащее ему по праву мѣсто давно уже занято, а именно Лафонтэномъ.
   Наивность бываетъ двоякаго рода: сердечная и головная; первая изъ нихъ наивность -- откровенная, простая и трогательная, вторая, такъ сказать, себѣ на умѣ, дразнящая, агрессивная. Первая изъ нихъ вызываетъ слезы, вторая -- улыбку; первая красива, вторая привлекательна, первая встрѣчается у дѣтей добрыхъ, вторая -- у такъ называемыхъ "enfants terribles". Андерсенъ поэтъ перваго вида наивности, Лафонтэнъ -- второй. Послѣдній видъ наивности является выраженіемъ слишкомъ ранней зрѣлости, она иногда высказываетъ мѣткое словечко, сама не понимая хорошенько, что такое она говоритъ, и поэтому она иногда можетъ показаться напускною; второй является выраженіемъ невинности, полагающей, что весь міръ -- это какой-то райскій садъ, и въ невинности своей она высказываетъ иногда такое мѣткое словечко, что подобную наивность можно было бы пожалуй принять за маску. Если сравнивать сказки Андерсена съ баснями Лафонтэна, то замѣчается коренное различіе во взглядахъ на жизнь, причемъ ярко обрисовываются границы взглядовъ на жизнь сѣверянина, болѣе опредѣленныя и ограниченныя.
   Одною изъ отличительныхъ чертъ Лафонтэновскаго, и вообще французскаго міровоззрѣнія является борьба противъ иллюзіи. Наивность сказокъ Лафовтэна въ томъ именно и заключается, что какъ бы она ни казалась добродушной, безобидной и кроткой, она все же по временамъ даетъ понять, что она не позволитъ провести себя, что она отлично умѣетъ цѣнить по ихъ достоинству всю человѣческую глупость и лицемѣріе, всякія разглагольствованія и громкія фразы, которыми люди какъ бы нарочно позволяютъ морочить себя. Она съ улыбкою проходитъ мимо серьезности, ядромъ которой оказывается гниль, мимо величія, которое въ сущности не что иное какъ нахальство, мимо порядочности, которой суть составляетъ ложь. Такимъ образомъ она отводитъ "всему свое мѣсто", какъ озаглавленъ одинъ изъ самыхъ популярныхъ разсказовъ Андерсена. Въ основѣ ея серьезности лежитъ поэтическое вдохновеніе, ея остроумная шутка снабжена тщательно-скрываемымъ жаломъ. Французская сатира похожа на рапиру, къ концу которой ради безопасности придѣлана пуговка. Она при помощи "Тартюфа", "Кандида" и "Фигаро", совершила революцію раньше настоящей революціи. Смѣхъ,-- это была первая французская "Марсельеза".
   Отличительной же чертой Андерсеновскаго міровоззрѣнія является то, что онъ ставитъ выше всего сердце, и это -- черта чисто-дѣтская. Онъ при всякомъ удобномъ случаѣ выдвигаетъ на первый планъ красоту и значеніе чувства, отводитъ судьбѣ значительное мѣсто сравнительно съ волей, борется противъ критики разума, какъ противъ зла, какъ противъ внушенія дьявола, наноситъ педантической наукѣ вѣскіе и мѣткіе удары ("Колоколъ", "Листокъ съ неба"), изображаетъ намъ наши пять чувствъ въ видѣ искусителей или совершенно игнорируетъ ихъ, преслѣдуетъ и клеймитъ черствость сердца, сталкиваетъ грубость и ограниченность съ ихъ престола, ставитъ на ихъ мѣсто невинность и благовоспитанность, и такимъ образомъ приводитъ все "къ своему мѣсту". Сущность Андерсеновской серьезности составляютъ религіозно нравственное чувство, нерасположеніе ко всяческой ограниченности, а юморъ его -- спокоенъ, носитъ на себѣ нѣсколько идиллическій оттѣнокъ. Это -- не жало змѣи, а уколъ комара. Который изъ этихъ двухъ взглядовъ лучшій? Нетрудно отвѣтить на этотъ вопросъ. Здѣсь мнѣ припоминается слѣдующій отрывокъ изъ одного стихотворенія Гервега:
   "У меня на глазахъ выступали слезы, когда я видѣлъ, какъ терзали и разбивали сердце и какъ его травили сворами разума. И сердце имѣло бы полное право поднять свой голосъ: но его благоразумно упрятали далеко вглубь груди, а надъ нимъ гордо высится голова".
   Насколько различны взгляды на жизнь Лафонтэна и Андерсена, настолько-же различно и поэтическое дарованія ихъ. Лафонтэнъ писалъ изящными, въ высшей степени мелодическими стихами, главную прелесть которыхъ составляла легкая мечтательность и тихая грусть. Андерсенъ писалъ оригинальной, неправильной, пожалуй нѣсколько манерной прозой, поэзія которой заключалась главнымъ образомъ въ широкомъ размахѣ фантазіи. Эта фантастичность дѣлаетъ его столь чуждымъ французамъ, сѣренькая поэзія которыхъ совсѣмъ не знаетъ того богатства красокъ, которая достигаетъ своего кульминаціоннаго пункта въ Шекспировскомъ "Снѣ въ лѣтнюю ночь", которая замѣчается во всей поэзіи сѣверныхъ народовъ и которая придаетъ такое благоуханіе сказкамъ Андерсена. Если фантастичность составляетъ характеристическую черту сѣверной поэзіи вообще, то идиллическій тонъ присущъ преимущественно поэзіи датской. Нѣтъ ничего удивительнаго въ томъ, что первыя и самыя оригинальныя изъ этихъ сказокъ были написаны въ правленіе короля Фридриха VI; его эпоха наложила на нихъ свой отпечатокъ; короля этого можно узнать въ родительски-патріархальныхъ царяхъ Андерсеновскихъ связокъ; духъ времени сказался въ полнѣйшемъ отсутствіи въ сказкахъ Андерсена не только политической, но и общественной сатиры. Нѣтъ ничего удивительнаго въ томъ, что Торвальдсенъ такъ любилъ слушать чтеніе этихъ сказокъ въ то время, какъ онъ игралъ въ лото-домино: въ немъ замѣтно сказывалась дѣтская наивность, а искусство его, при всей своей громадности, было такое же идиллическое искусство, какъ и то, которое создало эти сказки.
   Геній, родившійся въ такое время, когда все мѣшаетъ его раз витію, или разбивается въ дребезги, или глохнетъ какъ какой-нибудь второстепенный талантъ. Еслибъ Андерсенъ родился въ Даніи не въ 1805-мъ, а въ 1705-мъ году, то изъ него вышелъ бы человѣкъ несчастный, или ничтожный, а быть можетъ и сумасшедшій. Талантъ же. родившійся въ такую эпоху, когда все ему благопріятствуетъ, создаетъ классическія, геніальныя произведенія. Но, понятно, геній зависитъ не только отъ времени, отъ страны, въ которой онъ появился, но также отъ своихъ внутреннихъ силъ и отъ рода избраннаго имъ искусства. Геніальная натура представляетъ собою органически-связное цѣлое; слабость ея въ одномъ направленіи объусловливаетъ силу ея въ другомъ, развитіе одной способности дѣйствуетъ парализующимъ образомъ на развитіе другой, причемъ невозможно бываетъ измѣнить одно колесо, не измѣняя или не портя всего механизма. Можно, пожалуй, желать, чтобы то или иное было иначе, но въ то же время понимать, что оно должно быть именно такъ. Можно, пожалуй, пожелать поэту большей индивидуальности, болѣе мужественности, болѣе спокойнаго ума; но въ то же время вполнѣ понимаешь, что нѣкоторая безличность, которая обнаруживается въ Андерсеновской "Сказкѣ моей жизни", находится въ тѣсной связи съ самой природой его дарованія. Менѣе воспріимчивый умъ не такъ легко поддавался бы вліянію поэтическихъ впечатлѣній и не такъ живо чувствовалъ бы ихъ; умъ болѣе склонный къ критикѣ и философіи не могъ бы быть настолько наивнымъ. Нравственныя и интеллектуальныя особенности взаимно обусловливаютъ другъ друга и вліяютъ другъ на друга. Сильное преобладаніе лирическаго чувства и доведенная до крайности чувствительность не могутъ существовать рядомъ съ опытностью и міровоззрѣніями свѣтскаго человѣка: опытность охлаждаетъ и закаляетъ. Порхающая фантазія несовмѣстима съ правильно-размѣреннымъ ходомъ поэтическаго дѣйствія. Не отличающаяся хладнокровіемъ наблюдательность, въ силу законовъ психологіи, не можетъ углубиться до сути вещей, дѣтская дрожащая рука не можетъ произвести анатомическаго вскрытія негодяя. Если поэтому мы противопоставимъ такого рода дарованіе различнымъ опредѣленнымъ и извѣстнымъ видамъ искусства, то мы заранѣе можемъ установить отношеніе его къ каждому изъ нихъ.
   Романъ -- это такого рода поэтическое произведеніе, которое требуетъ отъ каждаго, желающаго создать въ этой области что-либо замѣчательное, не только сильнаго воображенія и чувства, но и сильнаго разума, способности къ спокойному, холодному наблюденію. Изъ этого слѣдуетъ, что форма романа не совсѣмъ подходитъ къ Андерсену, хотя она и не совсѣмъ чужда свойствъ его таланта. Сценаріумъ, костюмы, декораціи пожалуй удадутся ему; но въ психологическомъ отношеніи будутъ замѣчаться сильные недочеты. Авторъ не относится безпристрастно къ выводимымъ имъ личностямъ; у него мужчины недостаточно мужественны, а женщины -- недостаточно женственны. Я не знаю другого поэта, умъ и талантъ котораго носили бы въ меньшей мѣрѣ отличительные признаки своего пола, чѣмъ Андерсенъ. Быть можетъ именно потому-то такъ и удается ему изображеніе дѣтей, что у дѣтей характеристическія отличія пола сказываются еще лишь въ весьма слабой степени. Дѣло въ томъ, что онъ есть исключительно то, что онъ есть, т. е. ни ученый, ни мыслитель, ни знаменосецъ, не боецъ, какими являются намъ многіе изъ великихъ поэтовъ, а просто поэтъ. Въ поэтѣ соединяются и мужская, и женская натура. Андерсенъ видитъ какъ въ мужчинѣ, такъ и въ женщинѣ, прежде всего элементарное, обще-человѣческое, а затѣмъ уже заслуживающія вниманія частности. Я далекъ отъ мысли умалять ту глубину чувства, съ которою онъ изобразилъ мать въ своей "Исторіи одной матери", или съ которою онъ разсказалъ намъ жизнь женской души въ своей "Маленькой русалкѣ"; но все же онъ коснулся здѣсь лишь простыхъ, а не сложныхъ душевныхъ состояній, встрѣчающихся въ жизни и въ романѣ; мы слышимъ лишь единственный, чистый тонъ, который такъ рѣдко встрѣчается въ сложныхъ гармоніяхъ и дисгармоніяхъ жизни. Всѣ чувства, находя себѣ мѣсто въ его сказкахъ, какъ-то видоизмѣняются, упрощаются и очищаются. Мужской характеръ наиболѣе чуждъ поэту дѣтей; что же касается женскаго характера, то мнѣ припоминается только одно мѣсто въ его сказкахъ, гдѣ мы находимъ тонкую психологическую характеристику женской души; и она представлена такою невинною, что какъ-то невольно хочется спросить, не она-ли сама себя описала: я разумѣю здѣсь исторію двухъ фарфоровыхъ статуэтокъ въ сказкѣ "Пастушка и трубочистъ".
   "Неужели у тебя хватитъ смѣлости -- отправиться со мною странствовать по міру?" -- спросилъ трубочистъ.-- "Подумала-ли ты о томъ, какъ великъ міръ, и что мы никогда уже не возвратимся сюда?" -- "Да, я все это обдумала".-- отвѣтила пастушка.-- Трубочистъ пристально взглянулъ на нее и произнесъ: "Мой путь лежитъ черезъ трубу. Рѣшишься-ли ты пролѣзть со мною черезъ печку и черезъ трубу?" -- И онъ подвелъ ее къ печной дверкѣ.-- "Ухъ, какъ тамъ темно!" -- проговорила она, однако все-таки послѣдовала за нимъ въ печку, а оттуда въ трубу, гдѣ было еще темнѣе. Послѣ продолжительнаго и затруднительнаго странствованія, они добрались, наконецъ, до наружной оконечности трубы. Высоко надъ ними раскинулся небесный куполъ, усѣянный звѣздами, а подъ ними виднѣлись крыши городскихъ домовъ. Они стали смотрѣть въ даль. Бѣдная пастушка никогда не представляла себѣ міръ Божій такимъ, какимъ онъ теперь раскидывался передъ нею; она прислонилась головкой къ плечу трубочиста, и стала такъ сильно плакать, что отскакивали золотыя блестки отъ ея пояса. "Этого слишкомъ много", -- говорила она;-- "я этого не могу выносить. Міръ слишкомъ великъ! Я бы хотѣла вернуться опять на подзеркальникъ. Я знаю, что только тамъ я могу быть весела и счастлива. Я же послѣдовала за тобою въ обширный міръ Божій; если ты меня любишь, то проводи меня назадъ, на старое мѣсто".
   Не думаю, чтобъ у какого-либо другого датскаго поэта можно было найти болѣе глубокій, болѣе безпощадно-вѣрный, болѣе осязательный анализъ женскаго одушевленія и женской энергіи, этого отсутствія въ ней способности дѣйствовать рѣшительно, смѣло, не оглядываясь назадъ. Минутная, восторженная рѣшимость, героическое подавленіе въ себѣ испуга, выдержка, храбрость, стойкость -- вплоть до той минуты, когда предстоитъ продолжать начатое дѣло: тутъ-то твердость исчезаетъ и является желаніе вернуться на родной подзеркальникъ. Да здѣсь гораздо больше глубины и содержанія, чѣмъ въ иномъ толстомъ романѣ, и читатель легко примиряется съ тѣмъ, что Андерсенъ не великій романистъ.
   Драма -- это такой видъ поэтическаго творчества, который требуетъ способности дифференцировать извѣстную идею, распредѣлять ее между многими носителями; она требуетъ сознательности дѣйствій, логической силы для того, чтобы направлять ее, способности охватить однимъ взглядомъ все положеніе, умѣнья углубиться въ изученіе каждаго отдѣльнаго, многосторонняго характера. Изо всего этого слѣдуетъ, что драма должна была быть еще болѣе чужда Андерсену, чѣмъ романъ, и что его неспособность къ драматическому роду творчества увеличивается пропорціонально тому, чѣмъ болѣе та или иная разновидность его удаляются отъ сказки, и слѣдовательно отъ характера его дарованія. Лучше всего ему удается, понятно, сказочная комедія; но, впрочемъ, и комедіей-то она является развѣ только по названію. Въ комедіи ему удаются отдѣльныя сцены поэтическаго характера (какъ напр. въ комедіи "Сновидѣнія царя"), но далеко не въ такой мѣрѣ удается проведеніе общей идеи ("Жемчужина счастія"). Легкая комедія ему скорѣе удается, и даже нѣкоторыя изъ его сказокъ походятъ скорѣе на легкую комедію. Здѣсь ему легче бываетъ обрисовывать характеры, чѣмъ въ серьезной драмѣ. Андерсена, какъ уже замѣчено было выше, нельзя назвать психологомъ въ строгомъ смыслѣ слова; онъ скорѣе біологъ, чѣмъ знатокъ людей. Онъ особенно любитъ изображать человѣка при помощи животнаго или растенія, прослѣдить его, такъ сказать, почвенное различіе. Еслибы попросить Андерсена опредѣлить понятіе "человѣкъ", то онъ отвѣтилъ бы: "человѣкъ -- это лебедь, выведенный на птичномъ дворѣ природы". Для психолога, въ особенности для такого, который лишенъ способности обобщенія, животныя, въ особенности животныя хорошо намъ знакомыя, представляютъ значительное облегченіе. Дѣло въ томъ, что мы вообще привыкли сводить особенности, свойственныя животному, къ одному или во всякомъ случаѣ лишь къ крайне-немногимъ для каждаго животнаго въ отдѣльности качествамъ: улитка -- медлительна, соловей -- великолѣпный пѣвецъ въ скромной наружной оболочкѣ, бабочка -- порхающая красавица. Въ этомъ отношеніи Андерсенъ имѣетъ кое-что общаго съ Диккенсомъ, комизмъ котораго ограничивается часто лишь немногими, но за то безконечное число разъ повторяемыми, чертами
   Въ эпопеѣ, принадлежащей въ настоящее время къ самымъ невозможнымъ формамъ поэзіи и требующей именно всего того, что недостаетъ Андерсену, у него появляются лишь отдѣльные удачные эпизоды, какъ напр. въ "Агасѳерѣ", гдѣ онъ характеризуетъ въ забавномъ лирическомъ эпизодѣ господствующій духъ Китая, или когда онъ заставляетъ щебечущихъ ласточекъ (это напоминаетъ его сказки) описывать намъ парадный залъ Аттилы.
   Въ "путешествіяхъ" естественнымъ образомъ обнаруживаются многія изъ его достоинствъ. Подобно своей любимицѣ, перелетной пташкѣ, онъ во время путешествій находится въ своемъ элементѣ. Онъ наблюдаетъ, какъ художникъ, и описываетъ, какъ мечтатель. Однакоже, здѣсь обнаруживаются два его недостатка: во-первыхъ, слишкомъ сильная наклонность къ лиризму, такъ что онъ иногда славословитъ вмѣсто того, чтобъ описывать, или преувеличиваетъ, вмѣсто того чтобы вѣрно передавать дѣйствительность (у укажу для примѣра на трескучее, удаляющееся отъ истины описаніе Рагаца и Пфефферса); и во-вторыхъ у него замѣчается наклонность отводить слишкомъ много мѣста второстепенному, касающемуся исклю чительно его личности, что порою производитъ даже непріятное впечатлѣніе. Послѣднее особенно замѣтно въ его автобіографіи. Не безъ нѣкотораго основанія можно упрекнуть его "Сказку о моей жизни" не столько въ томъ, что авторъ такъ занятъ своею особой (это совершенно естественно въ автобіографіи), но въ томъ, что онъ не останавливается ни на чемъ иномъ кромѣ, своей особы, никогда не отрѣшается отъ своего я, никогда не отдается идеѣ Онъ дѣлаетъ исключеніе только для революціи 1848-го года, и читателя даже нѣсколько удивляетъ это напоминаніе автора о томъ, что существуетъ еще міръ внѣ его особы.
   Въ лирической поэзіи онъ имѣлъ значительный успѣхъ, и Шамиссо даже перевелъ нѣкоторыя изъ его пѣсенъ; но все же мнѣ непріятно видѣть, когда онъ скидаетъ съ себя свое яркое, вѣрное природѣ, реалистическое прозаическое одѣяніе, для того, чтобъ облечься въ стихотворную мантію. Въ его прозѣ мы видимъ фантазію, теплоту чувствъ, ритмичность, мелодію; съ какой же еще стати ему идти по воду за ручей? Впрочемъ, стихи его часто отличаются мягкимъ, миролюбивымъ настроеніемъ, теплотою чувства. Словомъ, результатъ его попытокъ въ различныхъ родахъ поэзіи вытекаетъ непосредственно, какъ неизвѣстный х въ математикѣ, съ одной стороны изъ особенностей его природы, а съ другой -- изъ особенностей избираемыхъ имъ родовъ поэзіи.
   Во времена Андерсена всюду, по примѣру Гегеля, дѣлались попытки распредѣлять всѣ роды поэзіи, съ разновидностями ихъ, по эстетическимъ системамъ. И вотъ датскій гегеліанецъ Гейбергъ тоже придумалъ сложную систему, въ которой комедія, трагедія, романъ, сказка, и пр. и пр. распредѣлены были по рангамъ, причемъ тѣмъ видамъ искусства, которыми занимался самъ Гейбергъ, отведенъ былъ болѣе высокій рангъ. Но дѣло въ томъ, что каждый поэтъ придаетъ избранному имъ роду поэзіи индивидуальный характеръ, и тою формою, которою онъ воспользовался, не можетъ уже пользоваться никто другой. Любимой формой Андерсена, какъ извѣстно, была сказка; но Андерсенъ и не думалъ писать теорію ея, не пытался отвести ей надлежащее мѣсто въ общей системѣ; и я, съ своей стороны, не попытаюсь сдѣлать этого. Вообще съ систематически-эстетическою табелью о рангахъ случается почти то же, что и съ табелью о рангахъ служебною; чѣмъ больше о ней размышляешь, тѣмъ больше сомнѣваешься въ ея пользѣ. Быть можетъ, это происходитъ вслѣдствіе того, что размышленіе вообще наводитъ на еретическія сомнѣнія. Но, подобно всякому природному типу, Андерсеновская сказка имѣетъ свой особый характеръ, и ея теорія заключается въ тѣхъ законахъ, которымъ она слѣдуетъ и которыхъ она не можетъ нарушить, не подвергаясь опасности родить урода. Все въ мірѣ подчинено извѣстнымъ законамъ, даже поэтическое творчество, упраздняющее, повидимому, законы природы.
   Андерсенъ самъ какъ-то выразился, что онъ дѣлалъ опыты по всѣмъ радіусамъ сказочнаго круга. Это выраженіе какъ нельзя болѣе удачно. Сказки образуютъ замкнутый кругъ, изъ центра котораго во всѣ стороны расходятся радіусы, и эта паутина радіусовъ какъ бы говоритъ зрителю словами "Аладиновой лампы" "Смотри, какъ перепутались нити въ слабой паутинѣ". Напомню здѣсь, что въ одномъ извѣстномъ научномъ сочиненіи, въ "Эстетическихъ Изслѣдованіяхъ" Адольфа Цейзинга, цѣлая масса эстетическихъ понятій (прекрасное, комическое, трагическое, юмористическое, трогательное, и т. д.) расположены въ формѣ громадной звѣзды, точь въ точь какъ то представлялъ себѣ Андерсенъ по отношенію своихъ сказокъ.
   Дѣло въ томъ, что фантастическая форма и манера разсказывать сказки позволяетъ касаться самыхъ разнообразныхъ предметовъ въ самыхъ разнообразныхъ формахъ. Мы встрѣчаемъ здѣсь такіе возвышенные разсказы, какъ "Колоколъ", глубокомысленныя и умныя сказки, какъ "Тѣни", фантастическія и странныя, какъ "Ольховый кустъ", веселыя и рѣзвыя, какъ "Свинопасъ" или "Скакунъ", юмористическія, какъ "Гороховая принцесса", "Забавная выдумка", "Воротничекъ", "Влюбленная парочка", слегка меланхолическія, какъ "Храбрый оловянный солдатикъ", трогательныя, какъ "Исторія одной матери", страшныя, какъ "Красный башмачекъ", фантастическія, какъ "Маленькая русалка", и наконецъ, такъ сказать, смѣшанныя, въ одно и то же время возвышенныя и серьезныя, какъ напр. "Снѣгурочка". Мы находимъ здѣсь и анекдотъ, вызывающій улыбку сквозь слезы, какъ напр. "Сердечное горе", и фантазію, какъ напр. "Муза девятнадцатаго столѣтія", въ которой какъ бы слышится хлопанье крыльями исторіи и біеніе пульса современной жизни, сильное, какъ въ лихорадкѣ, и въ то же время здоровое, какъ въ минуту счастливаго, восторженнаго возбужденія {Нѣтъ ни одного датскаго поэта, который до такой степени былъ бы чуждъ романтизма прошлыхъ временъ, какъ Андерсенъ; даже въ сказкѣ, которой романтическая школа въ Германіи всегда любила придавать средневѣковой отпечатокъ, онъ современенъ. Онъ, подобно Эрштедту, рѣшается жертвовать "интереснымъ" ради правдиваго.}. Словомъ, здѣсь нашло себѣ мѣсто все, что лежитъ между эпиграммой и гимномъ.
   Спрашивается, существуетъ-ли предѣлъ, ограничивающій сказку, законъ, стѣсняющій ее, и въ чемъ заключается этотъ законъ? Законъ сказки заключается въ природѣ ея, а природа эта, въ свою очередь, заключается въ природѣ поэзіи вообще. Сказкѣ, соединяющей полную свободу вымысла съ тѣмъ стѣсненіемъ, которое налагаетъ основная мысль ея, приходится лавировать между двумя подводными камнями: между безъидейностью и сухостью аллегоріи; ей приходится держаться середины между излишней полнотой и излишней худобой. Даже Андерсену это не всегда удается. Матеріалъ, почерпнутый изъ народныхъ сказокъ, какъ напр. "Летающій сундукъ", или прямо-таки волшебныя сказки, какъ напр. "Дѣвочка съ пальчикъ", не столь привлекательны для взрослыхъ читателей, какъ для дѣтей, потому что за сказкой здѣсь не скрывается никакой идеи. Въ сказкѣ "Райскій садъ" образцово все то, что предшествуетъ входу въ садъ; но въ самой райской феѣ, по моему мнѣнію, мало красиваго и привлекательнаго. Противоположная крайность та, что сквозь поэтическое произведеніе сквозитъ преднамѣренность, сухая доктрина, и эта ошибка, въ нашу разсудочную, анализирующую эпоху встрѣчается гораздо чаще. Она особенно сильно чувствуется именно потому, что сказка именно и представляетъ собою область безсознательнаго; не только здѣсь говорятъ и дѣйствуютъ безсознательныя существа и вещи, но именно то безсознательное прославляется въ сказкѣ и остается побѣдителемъ. И въ этомъ отношеніи сказка совершенно права, ибо безсознательное составляетъ нашу суть и основу нашей силы. Поэтому-то мертвецъ можетъ явиться спутникомъ и помощникомъ живого человѣка, поэтому-то Иванушка-дурачекъ, при всей своей простотѣ и наивности, получаетъ руку принцессы и полъ-царства; ибо и глупость не исключаетъ геніальности и возможности счастія; только посредственность, не умная и не глупая, не пригодна для сказки. Я укажу здѣсь на нѣсколько примѣровъ неудачнаго отклоненія Андерсена изъ области безсознательнаго. Въ красивой вообще сказкѣ "Снѣгурочка", къ сожалѣнію, просвѣчиваетъ неумѣстная преднамѣренность въ той сценѣ, гдѣ Снѣгурочка требуетъ отъ Кая, чтобъ онъ составлялъ изъ льдинокъ извѣстныя фигуры и онъ оказывается не въ состояніи сложить изъ нихъ слово "вѣчность". Въ "Сосѣднихъ семействахъ" сказывается грубоватая и отнюдь не поэтическая преднамѣренность тамъ, гдѣ семейство воробья относится къ розѣ не иначе, какъ съ эпитетомъ "прекрасная"; и безъ этого указанія было бы понятно, что розы являются въ разсказѣ представительницами прекраснаго; въ сказкѣ подобное абстрактное слово производитъ крайне непріятное впечатлѣніе. Такимъ образомъ аллегорія является въ сказкахъ для дѣтей чаще всего въ формѣ "поучительности" и "морализаціи". Въ нѣкоторыхъ сказкахъ, какъ напр. въ "Гречихѣ", педагогическому элементу отведено слишкомъ много мѣста; въ другихъ,-- какъ напр. въ "Льнѣ",-- слишкомъ замѣтно сказывается наклонность кстати и некстати проводить ученіе о безсмертіи; съ этой цѣлью въ концѣ этой сказки выводятся маленькія, невидимыя существа, увѣряющія, что "пѣсенка никогда не будетъ спѣта". Въ нѣкоторыхъ случаяхъ тенденція имѣетъ болѣе личный характеръ: цѣлый рядъ сказокъ ("Утенокъ", "Соловей", "Сосѣднія семей ства", "Маргаритка", "Улитка и розовый кустъ", "Перо и чернильница", "Старый уличный фонарь") заключаютъ въ себѣ намеки на жизнь и на судьбу поэта, а въ нѣкоторыхъ случаяхъ чувствуется даже -- что у Андерсена является лишь въ видѣ рѣдкаго исключенія,--что вымыселъ притянутъ за волосы, ради извѣстной тенденціи. Насколько естественно напр. то, что уличный фонарь можетъ заставить другихъ видѣть то, что онъ видитъ, тогда только, когда въ него вставлена восковая, а не простая свѣча? Это совершенно непонятно, если только въ этомъ не видѣть аллегорію на мнимую потребность поэта въ благосостояніи, для того чтобы создать что-либо выдающееся. ("Значитъ генію приходится гоняться за стипендіями",-- ядовито замѣтилъ Киркетгаардъ по случаю разсказа "Только скрипачъ"). Еще неудачнѣе то, что уличный фонарь, подвергшись переливкѣ, въ другомъ видѣ, все-таки попадаетъ къ поэту, и такимъ образомъ достигаетъ своего назначенія. Это уже крайній предѣлъ тенденціозности.
   Прежде всего слѣдуетъ требовать отъ сказки, чтобъ она была поэтична; затѣмъ -- чтобъ она была сказочна. Поэтому поэтъ долженъ умѣть цѣликомъ переноситься въ сказочный міръ. Авторъ долженъ уважать основныя правила сказки, какъ бы свободно и равнодушно онъ ни относился къ законамъ и правиламъ дѣйствительности вообще. Такъ напр. нельзя не признать неудачнымъ пріемъ, встрѣчающійся въ "Дріадѣ", гдѣ авторъ разлучаетъ героиню съ роднымъ ея деревомъ, заставляетъ ее совершить путешествіе въ Парижъ, даже появляться въ Балъ-Мабилѣ и т. д., ибо дріада такъ же немыслима безъ дерева, какъ немыслима русалка безъ воды. Второю отличительною чертою сказочной формы является то, что въ рамки ея нельзя втиснуть глубокаго психологическаго анализа, того, что требовало бы драматическаго или романическаго развитія. Женщина, подобная той Маріи Груббе, жизнь которой рисуетъ намъ Андерсенъ въ своей сказкѣ "Гретхенъ-Птичница", представляетъ собою слишкомъ цѣльный характеръ, для того чтобы въ сказкѣ можно было описать или объяснить этотъ характеръ; а разъ авторъ пытается сдѣлать это, тотчасъ же ощущается несоотвѣтствіе сюжета и формы {Съ гораздо большимъ успѣхомъ воспользовался впослѣдствіи Якобсенъ жизнью Маріи Іруббе для блестящаго историческаго романа, вышедшаго подъ тѣмъ же заглавіемъ.}. Слѣдуетъ удивляться, впрочемъ, не столько этимъ немногимъ пятнамъ, сколько тому, что они встрѣчаются такъ рѣдко. И я обратилъ на нихъ вниманіе только потому, что интересно, переступивъ границу, ближе ознакомиться съ послѣдней, а равно и потому, что мнѣ казалось далеко не лишнимъ указать на то, какъ крылатый конь сказки, имѣя полнѣйшую возможность носиться куда угодно, все же, въ концѣ концовъ, вращается вокругъ извѣстнаго центра. Красоту, силу, смѣлость полета этого коня можно постигнуть лучше всего, когда онъ носится внѣ строго-опредѣленнаго и строго-ограниченнаго круга.
   Міръ сказокъ разстилается передъ нами, какъ обширная, роскошная, усѣянная цвѣтами, поляна. Будемте же свободно разгуливать по ней, срывая то здѣсь, то тамъ по цвѣточку и восхи щяясь красотою и яркостью красокъ его. Вѣдь эти небольшія, коротенькія произведенія находятся въ такомъ же отношеніи къ болѣе объемистымъ поэтическимъ стихотвореніямъ, какъ цвѣточки къ большимъ деревьямъ. Если кто выходитъ въ прекрасный весенній день въ лѣсъ, для того чтобы полюбоваться свѣжей зеленой листвой буковыхъ деревьевъ среди столь же свѣжей, свѣтлозеленой муравы, онъ, нѣкоторое время смотрѣвъ вверхъ, опускаетъ глаза книзу, и тутъ окажется, что то, что подъ ногами, такъ же красиво, какъ и зеленый куполъ деревьевъ. Здѣсь ростутъ рядомъ и пестрые анемопы, и бѣлые ландыши, и желтая куриная слѣпота, и красная и синяя гвоздика, и желтые одуванчики, и медвѣжье ушко, и множество другихъ цвѣтовъ; тутъ рядомъ виднѣются и почки, и распустившійся цвѣтокъ, и цвѣты уже отцвѣтшіе, и благоухающіе, и лишенные всякаго запаха, и ядовитыя, и полезныя, цѣлебныя растенія. Часто растеніе, занимающее въ ботанической системѣ самое низкое мѣсто, какъ напр. лишенный цвѣта папоротникъ, является для глаза самымъ красивымъ. Цвѣты, кажущіеся весьма сложными, при ближайшемъ разсмотрѣніи состоятъ лишь изъ немногихъ лепестковъ, и, наоборотъ, растенія, цвѣты которыхъ кажутся простыми, оказываются состоящими изъ многихъ, соединенныхъ однимъ стеблемъ. То же самое можно сказать и о сказкахъ. Тѣ, которыя кажутся, по содержанію своему, стоящими весьма низко, какъ напр. "Скакунъ", заключаютъ въ себѣ выраженную въ краткихъ словахъ цѣлую житейскую философію; тѣ, которыя какъ будто составляютъ одно цѣлое, какъ напримѣръ, "Калоши счастья", составляютъ сложную цвѣточную кисть. Однѣ находятся еще въ состояніи почекъ, какъ напримѣръ "Капля воды", другія даютъ уже сѣмена, какъ напримѣръ "Еврейская дѣвочка" или "Камень мудрости". Олнѣ необыкновенно просты, какъ "Принцесса на горошинѣ", другія отличаются возвышенными, благородными формами, какъ "Исторія одной матери".
   Я раскрываю книгу на-удачу, и взоръ мой упадаетъ на "Ольховый кустъ". Сколько здѣсь жизни, какая сила воображенія! Андерсенъ вообще отличается столь рѣдкою въ новѣйшее время способностью создавать существа сверхъестественныя. Какъ символична, и въ то же время какъ естественна сирена, которая послѣ того какъ хвостъ ея превратился въ двѣ маленькія ножки, при каждомъ дѣлаемомъ ею шагѣ воображаетъ себѣ, будто она ступаетъ по лезвеямъ ножей и по острымъ игламъ. Сколько женщинъ при каждомъ дѣлаемомъ ими шагѣ ступаютъ на лезвія ножей только для того, чтобы быть ближе къ любимому человѣку,-- и это еще не самыя несчастныя. Какъ живо нарисованы толпа маленькихъ домовыхъ въ "Снѣгурочкѣ", или же сама Снѣгурочка, которая, сидя на обширной снѣжной равнинѣ, втянула въ себя всю ея холодную кросоту. Она имѣетъ много общаго съ "Ночью", одною изъ самыхъ оригинальныхъ фигуръ, выведенныхъ Андерсеномъ. Это не кроткая, навѣвающая сонъ, ночь Торвальдсена, не почтенная, материнская ночь Карстена, а ночь темная, пугающая, безсонная. "На дворѣ, среди снѣга, сидѣла женщина въ длинномъ черномъ одѣяніи и говорила: "Смерть была возлѣ тебя, въ твоей комнатѣ; я видѣла, какъ она уходила отъ тебя, держа въ рукахъ твоего малютку; она шагаетъ быстрѣе вѣтра и никогда не возвратитъ того, что она однажды унесла".-- "Но объясни мнѣ только, по какой дорогѣ она пошла",-- произнесла мать,-- "я уже разъищу ее".-- "Я знаю, по какой дорогѣ", -- отвѣтила женщина въ черномъ одѣяніи; -- "но я скажу тебѣ это только послѣ того, какъ ты пропоешь мнѣ всѣ пѣсни, которыя ты пѣла своему ребенку. Мнѣ нравятся эти пѣсни; раньше я часто слыхала ихъ. Я -- ночь, и я видѣла твои слезы, которыя ты проливала, распѣвая ихъ".-- "Хорошо, я пропою ихъ тебѣ всѣ", -- проговорила мать: -- "только не задерживай меня, дай мнѣ возможность нагнать смерть и разъискать моего ребенка" И ночь сидѣла безмолвная, нѣмая: а мать, ломая руки и плача, принялась пѣть. И было много пѣсенъ, но еще больше слезъ". Затѣмъ мать пошла дальше, выплакала себѣ всѣ глаза, такъ какъ только этой цѣной могла перебраться черезъ озеро; а для того, чтобы попасть въ жилище смерти, ей пришлось отдать "сѣдой старухѣ" свои черные волосы и получить взамѣнъ ихъ бѣлые.
   Въ сказкахъ Андерсена мы встрѣчаемъ очень много фантастическихъ существъ -- эльфовъ, домовыхъ въ красныхъ шапочкахъ, русалокъ. Въ изображеніи этихъ существъ особенно сказывается сила Андерсена, составляющая рѣзкій контрастъ съ явнымъ безсиліемъ другихъ датскихъ поэтовъ. Какъ блѣдны сравнительно съ ними, напр. Помона, Астрея или Фата-Моргана Гейберга! Андерсенъ умѣетъ воплощать даже тѣнь. Вотъ, напр., что у него тѣнь говоритъ господину своему: "Я начиная съ дѣтскихъ лѣтъ привыкла ходить по вашимъ стопамъ. Вѣдь мы выросли вмѣстѣ". И. прощаясь, она говоритъ: "До свиданія. Я живу на солнечной сторонѣ, и въ дождливую погоду никогда не выхожу изъ дому". Андерсену знакомы привычки, радости, огорченія тѣни: "Я бѣгала при лунномъ свѣтѣ по улицамъ, взбиралась по стѣнамъ, заглядывала черезъ заборы". Вообще сказки о тѣни, написанныя въ совершенно иномъ тонѣ, чѣмъ сходное по содержанію стихотвореніе Шамиссо, я, не обинуясь, назову однимъ изъ перловъ датской поэзіи. Это, такъ сказать, эпопея всѣхъ тѣней, всѣхъ людей, "изъ вторыхъ рукъ", всѣхъ умовъ, лишенныхъ оригинальности и, самостоятельности, всѣхъ тѣхъ, которые мнятъ, будто они простымъ отреченіемъ отъ своего оригинала могутъ пріобрѣсти индивидуальность, самостоятельность и настоящее, реальное человѣческое существованіе. Это также одна изъ тѣхъ немногихъ сказокъ, въ которыхъ поэтъ, не смотря на свое мягкосердіе и на свой оптимизмъ, рѣшился выставить страшную истину во всей ея наготѣ. Тѣнь рѣшается, для того чтобъ обезпечить себя отъ всякихъ разоблаченій относительно своего прошлаго, лишить человѣка жизни. "Бѣдная тѣнь" (т. е. человѣкъ) -- сказала принцесса;-- "она очень несчастна, и было бы настоящимъ благодѣяніемъ избавить ее отъ немногой, держащейся въ ней, жизни; и, хорошенько подумавъ, я прихожу къ тому заключенію, что его нужно потихоньку совсѣмъ убрать". "Это, конечно, жестоко, потому что онъ былъ вѣрный слуга", -- проговорила тѣнь, и сдѣлала видъ, будто вздыхаетъ.-- "Ты благородный характеръ",-- сказала царевна.-- Эта сказка, наконецъ, одна изъ тѣхъ, на которыхъ легче всего можно наблюдать переходъ отъ естественнаго къ сверхъ-          естественному: тѣнь такъ долго вытягивается, чтобы набраться силъ, что естественнымъ образомъ она въ концѣ концовъ отрывается отъ человѣка.
   Откроемъ теперь книгу въ другомъ мѣстѣ: вотъ сказка, озаглавленная "Скакуны". Это краткое, сжатое разсужденіе о жизни. Здѣсь главныя дѣйствующія лица: блоха, кузнечикъ и грудная косточка гуся; царевна должна служить наградой за лучшій скачекъ. "Слушайте, что я вамъ скажу",-- сказала муза сказки.-- "Прыгайте умненько. Не къ чему прыгать такъ высоко, чтобы никто не могъ васъ видѣть; тогда добрые люди скажутъ, что вы совсѣмъ не скакали. Посмотрите на умныхъ людей,-- на мыслителей, поэтовъ, ученыхъ. Въ глазахъ толпы они какъ будто вовсе не скакали; они не стяжали никакой награды, потому что они вышли жидковаты тѣломъ. Не годится также прыгать слишкомъ высоко, если рискуешь прыгнуть въ лицо сильнымъ міра сего. Этимъ способомъ вы никогда не составите себѣ карьеры. Возьмите себѣ образцомъ кузнечика. Въ началѣ вы его примете за апоплектика, вы подумаете, что онъ вовсе не умѣетъ прыгать, что онъ осужденъ на неподвижность; но вотъ онъ -- съ инстинктомъ глупца и съ ловкостью лѣнтяя -- скакнулъ вкось и очутился на колѣняхъ принцессы. Вотъ съ кого берите примѣръ; онъ доказалъ вамъ, что онъ далеко не глупъ". Эта сказка -- настоящая жемчужина; въ ней особенно ярко сказывается умѣнье подходить къ животнымъ съ психологической точки зрѣнія. Дѣло въ томъ, что иной разъ невольно возникаетъ сомнѣніе относительно того, какой собственно заключается смыслъ въ томъ, чтобы заставлять животныхъ говорить. Иное дѣло -- производить впечатлѣніе на насъ, читателей, и иное -- вѣрно передать характеръ животнаго, не обладающаго въ большей части случаевъ ни однимъ изъ человѣческихъ свойствъ. Однакоже, нетрудно понять, что невозможно говорить о животномъ, даже съ чисто-научной точки зрѣнія, не надѣляя его качествами, которыми обладаетъ человѣкъ. Вы, напримѣръ, не можете избѣжать того, чтобы не назвать волка "жестокимъ". Искусство Андерсена въ томъ именно и заключается, чтобъ установить наглядное, бьющее въ глаза соотвѣтствіе между животнымъ и человѣческимъ свойствомъ его. Вотъ напримѣръ, что кошка говоритъ собачкѣ Руди: "Полѣзай сюда на крышу, Рудичка! Люди болтаютъ вздоръ, что можно упасть: никогда не упадешь, если только не бояться. Ну, полѣзай! Вотъ поставь лапу сюда, а затѣмъ другую сюда; сначала ощупай переднею лапой то мѣсто, на которое ты собираешься стать. Нужно только имѣть зоркій глазъ и обладать ловкостью А встрѣтится тебѣ расщелина -- перескачи черезъ нее и становись твердо на ноги,-- вотъ какъ я это дѣлаю".-- Не вполнѣ-ли естественъ слѣдующій монологъ старой улитки: "И къ чему тутъ торопиться? А ты вѣчно торопишься, и вотъ и малютка, глядя на тебя, начинаетъ торопиться. Вонъ онъ уже третій день все ползетъ вверхъ по стеблю. У меня, право, голова начинаетъ кружиться, когда я посмотрю, на какую высь онъ забрался". Исторія о маленькомъ утенкѣ представляетъ собою вѣрную копію съ исторіи младенца. Не вполнѣ ли естественно, что воробьи, разсердившись на сосѣдокъ своихъ розъ, съ негодованіемъ восклицаютъ: "Ужь эти толсторожія розы!" {Интересно провести параллель съ тѣмъ, какъ Гейбергъ заставляетъ говорить перчатку, шейный платокъ, бутылку, а также съ "Пѣвчимъ дроздомъ" Альфреда де-Мюссе и "жизнью и философскими воззрѣніями кошки" Тэна, въ его "Voyage aux Pypenèes".}
   Я нарочно приберегъ для конца одну сказку, составляющую, по моему мнѣнію, вѣнецъ въ собраніи Андерсеновскихъ сказокъ. Эта сказка -- "Колоколъ", въ которой поэтъ наивности и природы достигъ кульминаціоннаго пункта своей поэзіи. Мы уже убѣдились въ его талантѣ изображать то, что стоитъ выше и ниже человѣка. Въ этой сказкѣ онъ стоитъ, такъ сказать, лицомъ къ лицу съ природой. Въ ней идетъ рѣчь о невидимомъ колоколѣ, который отправились розыскивать юноши, стремившіеся къ невѣдомому и невидимому идеалу. Царь обѣщалъ, что "тотъ, кто дознается, откуда идетъ звукъ, получитъ титулъ всемірнаго звонаря, даже въ томъ случаѣ, еслибъ оказалось, что звукъ исходилъ вовсе не отъ колокола. Иные отправились на развѣдки въ лѣсъ; почти всѣ они вернулись ни съ чѣмъ, и только одинъ изъ нихъ объяснилъ, что звукъ колокола исходитъ отъ очень большой совы, поселившейся въ дуплѣ дерева, это -- нѣчто въ родѣ совы мудрости, которая постоянно бьется головой объ дерево. И вотъ его опредѣлили всемірнымъ звонаремь, и онъ ежегодно писалъ по небольшому трактату о совѣ; но всѣ эти трактаты его ни чуточку не подвинули вопроса впередъ". И вотъ снова отправились въ поиски, держа другъ друга за руки, молодые люди. Однако вскорѣ они стали уставать, и начали возвращаться, тотъ подъ однимъ предлогомъ, другой -- по иной причинѣ. Многіе остановились передъ маленькимъ колоколомъ, подвѣшеннымъ къ сельскому домику, не сообразивъ того, что такой маленькій колоколъ не можетъ издавать такихъ громкихъ звуковъ, что "сердце человѣческое могутъ тронуть лишь совершенно иные звуки"; они удовольствовались этой малой надеждой, предались малому влеченію своему къ покою и остались возлѣ малой находки, малаго колокола, малой идиллической радости. Я увѣренъ въ томъ, что читателю приходилось встрѣчать немало такихъ искателей колокола. Въ концѣ концовъ изъ числа отправившихся искать колоколъ продолжали путь только двое: царскій сынъ и бѣдный мальчикъ въ деревянныхъ башмакахъ и въ узкой, короткой курткѣ. Дорогой они разстались: одинъ хотѣлъ искать колокола направо, другой -- налѣво. Царскій сынъ искалъ колокола по тому пути, который лежалъ на сторонѣ сердца, бѣдный мальчикъ -- въ противоположномъ направленіи. Мы слѣдуетъ за царскимъ сыномъ, и мы съ удивленіемъ читаемъ о томъ, какое мистическое великолѣпіе авторъ съумѣлъ придать мѣстности, перемѣняя и перепутывая натуральныя цвѣта растеній: "Онъ бодро углублялся все дальше и дальше въ лѣсъ, въ которомъ росли самые диковинные цвѣты: тутъ была и бѣлая барская спѣсь, съ ярко красными тычинками, и свѣтлоголубые тюльпаны, и яблони, яблоки которыхъ походили на громадные, блестящіе мыльные пузыри. Легко представить себѣ, какъ ярко блестѣли деревья на солнечномъ свѣтѣ". Но солнце садится, и царскій сынъ начинаетъ бояться того, что его застигнетъ въ лѣсу ночь. Онъ взбирается на утесъ, чтобы еще разъ взглянуть на солнце, прежде чѣмъ оно скроется за небосклономъ. "Онъ хватался за сучья и корни, и карабкался по мокрымъ каменьямъ, по которымъ ползали змѣи и на которыхъ сидѣли, уставивъ на него глаза, жабы; и ему дѣйствительно удалось взобраться на вершину раньше, чѣмъ солнце окончательно скрылось. О, какое великолѣпіе! Море, громадное, чудное море, катившее свои длинные валы къ берегу, разстилалось у ногъ его, а вдали стоялъ блестящій солнечный шаръ, точно большой алтарь, какъ разъ въ томъ мѣстѣ, гдѣ сходились небо и море; все было залито яркимъ свѣтомъ; и море пѣло, и лѣсъ пѣлъ, и сердце его вторило ихъ пѣнію. Вся природа представляла собою какъ бы большой, священный храмъ, въ которомъ деревья и облака представляли собою столбы, трава и цвѣты -- вышитые ковры, а само небо -- громадный церковный куполъ. Тамъ, вдали, скрылось солнце и поблѣднѣла ярко-красная окраска неба; но за то тотчасъ же послѣ того заблистали звѣзды, точно засвѣтили милліоны брилліантовыхъ лампъ; царскій сынъ протянулъ руки къ небу, къ морю и къ лѣсу -- и въ тоже мгновеніе на тропинкѣ, идущей справа, показался бѣдный юноша въ куцой курточкѣ и въ деревянныхъ башмакахъ; онъ шелъ своей дорогой, но все же пришелъ сюда во-время. И они кинулись на-встрѣчу другъ другу, и крѣпко сжали другъ другу руки въ громадномъ храмѣ природы и поэзіи. И надъ головами ихъ раздался звукъ невидимаго, святого колокола, и вокругъ нихъ носились блаженные духи, ликуя и возглашая: "Аллилуіа".
   Геній походитъ на царскаго сына, его внимательный слушатель -- на бѣднаго мальчика; но искусство и наука, хотя они и пошли разными путями, въ концѣ концовъ встрѣчаются, сливаясь въ восторженномъ поклоненіи природѣ и вездѣсущему Божеству.
   

Исайя Тегнеръ.
(1878).

   Литературная слава имѣетъ въ скандинавскихъ странахъ большею частью чисто мѣстный характеръ. Сочиненія, написанныя на такихъ языкахъ, на которыхъ говорятъ всего нѣсколько милліоновъ лицъ и которые не имѣютъ значенія языковъ культурныхъ, имѣютъ, разумѣется, противъ себя всѣ шансы на пріобрѣтеніе общеевропейской или всемірной славы. Поэтическія произведенія, написанныя на такихъ сравнительно мало извѣстныхъ языкахъ, вообще мало переводятся; а для произведенія, имѣющаго главнымъ образомъ въ виду чувства изящнаго, метрическаго по преимуществу, внѣшняя форма то же самое, что эмаль для зуба: она придаетъ ему въ одно и то же время и прочность, и блескъ.
   Тѣмъ не менѣе на долю нѣкоторыхъ скандинавскихъ писателей выпала участь -- встрѣтить больше признанія своему таланту за-границей, чѣмъ на родинѣ; они являются, такъ сказать, въ виду всего читающаго міра представителями умственной жизни своей родины, и въ общемъ сознаніи имя ихъ сливается съ именемъ ихъ отечества. Подобной славы, изъ всѣхъ шведскихъ поэтовъ, достигъ только одинъ -- Исайя Тегнёръ.
   Не то, чтобъ онъ былъ величайшимъ изъ поэтовъ, писавшихъ по-шведски; и ранѣе его, и позднѣе его были поэты, которые создали на этомъ языкѣ образы, превосходящіе тегнёровскіе образы жизненностью и красотой. Но все же имя его слѣдуетъ поставить рядомъ съ именами Бельмана и Рунеберга: уступая имъ въ высотѣ поэтическаго полета, онъ превосходитъ ихъ обоихъ величіемъ ума
   Три раза въ теченіе своей исторіи шведскому народу удавалось сливать въ своей поэзіи классическій элементъ съ народнымъ. Въ первый разъ это случилось, когда Бельманъ, при Густавѣ III, бралъ свои типы изъ народной и уличной жизни Стокгольма и съ замѣчательнымъ искусствомъ распѣвалъ свои "Пѣсни Фредмана", подъ аккомпаниментъ цитры. Во второй разъ, пятьдесятъ лѣтъ спустя, когда Тегнеръ возвратился къ рыцарской эпохѣ скандинавской старины, отъискалъ въ старинномъ преданіи матеріалъ для цѣлаго цикла романовъ и нарисовалъ яркую картину жизни и любви Викинговъ. Наконецъ, въ третій разъ, это случилось во второй четверти настоящаго столѣтія,-- сорокъ лѣтъ спустя послѣ отдѣленія Финляндіи отъ Швеціи,-- когда величайшій изъ сыновъ Финляндіи, вдохновленный дѣтскими воспоминаніями своими, изображалъ борьбу своей родины за свободу, и представилъ намъ поэтическое, но вмѣстѣ съ тѣмъ и крайне реалистическое для того времени изображеніе финскаго національнаго характера. Военныя идилліи и героическія сказанія Рунебергъ съумѣлъ облечь въ самую сжатую, но тѣмъ болѣе сильную форму.
   Но ни одинъ изъ названныхъ трехъ шведскихъ поэтовъ не создалъ ничего выдающагося ни въ области драмы, ни въ области эпоса. Всѣ трое, сколько бы они ни были различны между собою, стяжали успѣхи въ одной и той же формѣ искусства -- циклѣ небольшихъ стихотвореній лирическихъ по формѣ, эпическихъ по содержанію. Первый изъ нихъ писалъ диѳирамбы, второй -- староскандинавскія героическія пѣсни, третій -- военные анекдоты; но у всѣхъ троихъ цѣлая длинная серія поэтическихъ произведеній составляетъ какъ бы одно цѣлое, и эти-то три группы поэтическихъ произведеній придаютъ шведской поэзіи космополитическое значеніе. Но изъ всѣхъ этихъ произведеній наибольшее значеніе имѣетъ, конечно, "Сказаніе о Фритіофѣ", и если имя Тегнёра упоминается внѣ предѣловъ Швеціи, то исключительно благодаря этому произведенію. Оно сдѣлалось любимымъ, національнымъ произведеніемъ Швеціи, а будучи переведено почти на всѣ европейскіе языки,-- существуютъ не менѣе 18 переводовъ на нѣмецкій, и столько же -- на англійскій языкъ,-- оно распространилось по всему земному шару. И Швеція не оказалась неблагодарною относительно этого человѣка, которому она столь многимъ обязана: въ Швеціи такъ много и такъ тепло и говорили, и писали, и пѣли про Тегнёра, что трудно было бы превзойти въ этомъ отношеніи соотечественниковъ поэта. Швеція воздвигла своему національному поэту великолѣпный памятникъ и не переставала осыпать его восхваленіями.
   Что же при этомъ остается дѣлать критику? Быть можетъ, ничего другого, какъ осторожной рукою нѣсколько смести съ красиваго лица копоть ѳиміама, для того, чтобы черты лица его обозначились яснѣе и живѣе. Быть можетъ, было бы также нелишне тщательно свѣрить статую съ оригиналомъ, и, въ виду нѣкоторой неточности и абстрактности этой статуи, попытаться набросать перомъ силуэтъ поэта. Во всякомъ случаѣ я приступаю къ этому дѣлу съ врожденной симпатіей скандинава, съ безпристрастіемъ не-шведа и съ честнымъ намѣреніемъ критика -- изобразить фигуру поэта въ яркомъ солнечномъ свѣтѣ истины.
   

I.

   Исайя Тегнёръ происходилъ, какъ съ отцовской стороны, такъ и со стороны матери, отъ шведскихъ крестьянъ; отецъ же его былъ пасторомъ. Подобные факты въ Швеціи встрѣчаются зачастую: дѣдъ собственноручно воздѣлываетъ свой клочекъ земли; сынъ его выказываетъ охоту къ ученію, и, благодаря добровольнымъ лишеніямъ родителей и поддержкѣ добрыхъ людей, получаетъ возможность изучить богословіе: въ теченіе столѣтій въ глазахъ шведскаго крестьянина пасторъ являлся исключительнымъ представителемъ ученаго сословія. Въ этомъ сынѣ сильная, грубоватая натура крестьянина подвергается первой отескѣ; пасторъ уже не пашетъ лично, хотя и слѣдитъ внимательно за сельскимъ хозяйствомъ; онъ уже начинаетъ мыслить, хотя конечные результаты являются у него скорѣе дѣломъ практики, чѣмъ размышленія. Но во внукѣ или правнукѣ культивирующая работа уже настолько подвинулась впередъ, что результатомъ ея является научный, техническій или поэтическій талантъ. То же самое мы видимъ и въ данномъ случаѣ. Отецъ Тегнёра былъ пасторъ, а его мать -- пасторская дочка; но оба они происходили изъ крестьянскихъ семействъ. Благозвучная фамилія его обязана своимъ происхожденіемъ тому, что отецъ его, Исайя Лукассонъ, уроженецъ деревеньки Тегнаби, поступивъ въ гимназію, былъ занесенъ въ списки учениковъ подъ именемъ Исайи Тегнёра.
   У пастора Тегнёра было довольно многочисленное семейство. 13-го ноября 1782 года въ Киркерудѣ родился, пятымъ ребенкомъ пастора, столь извѣстный впослѣдствіи Исайя Тегнёръ. Отецъ его умеръ, когда ему было девять лѣтъ отъ роду, не оставивъ послѣ себя никакого состоянія; его мать, на долю которой выпала трудная задача воспитать шестерыхъ несовершеннолѣтнихъ дѣтей, съ радостью ухватилась за предложеніе отдать своего младшаго сына писцомъ къ одному изъ сосѣднихъ правительственныхъ чиновниковъ. Мальчикъ научился въ канцеляріи Фохта Брантинга письму и ариѳметикѣ; но важнѣе этого было то, что маленькій писецъ, котораго Фохтъ бралъ съ собою во время своихъ поѣздокъ, совершаемыхъ по Вермландской провинціи для сбора податей, имѣлъ случай ознакомиться во время этихъ поѣздокъ съ живописною природой своей родины еще въ томъ раннемъ возрастѣ, когда впечатлѣнія бываютъ особенно сильны и глубоки. Хотя онъ былъ вообще мальчикъ старательный и прилежный, однако въ то же время онъ былъ крайне забывчивъ и разсѣянъ, то погруженный въ чтеніе и въ мечтаніе, то произнося какіе-нибудь монологи изъ прочитаннаго. Онъ читалъ стихотворенія, историческія книги; но больше всего его интересовали былины; въ сборникѣ былинъ Бьёрнера онъ прочелъ, между прочимъ, былину про Фритіофа; и этому зароненному въ его памяти сѣмени суждено было дать двадцать-пять лѣтъ спустя такой роскошный ростокъ.
   Оба эти впечатлѣнія -- природы Швеціи и старинныхъ скандинавскихъ миѳовъ и преданій -- вліяли на него совмѣстно, сливаясь какъ бы воедино въ его юной душѣ. Иногда, проѣзжая въ повозкѣ Брантинга по заросшимъ лѣсомъ горамъ, по глубокимъ лощинамъ, мимо быстрыхъ горныхъ потоковъ, онъ воображалъ себѣ, будто природа фантазируетъ въ запуски съ нимъ. То передъ его взорами раскрывались чудные ландшафты въ тѣ долгіе лѣтніе дни, когда вечерняя и утренняя заря сливались воедино и розовый отблескъ никогда не исчезалъ съ горизонта; то опять онъ видѣлъ передъ собою не менѣе прекрасные сѣверные зимніе пейзажи, когда поля покрыты были, густымъ слоемъ снѣга, когда ручейки свѣшивались съ краевъ утесовъ громадными ледяными сосульками, когда мальчику казалось, будто онъ видитъ передъ собою на снѣжной полянѣ, залитой луннымъ свѣтомъ, какъ бы воплощенную фигуру зимы, въ видѣ громаднаго старика, борода котораго занесена снѣгомъ, и съ вѣнкомъ изъ еловыхъ вѣтвей на головѣ.-- "Шведская поэзія", -- говоритъ Тегнёръ въ одномъ изъ своихъ произведеній,-- "поэзія природы по преимуществу, въ полномъ смыслѣ этого слова, такъ какъ она вся заключается въ нашей чудной природѣ, въ нашихъ озерахъ, скалахъ и водопадахъ".-- А когда, вскорѣ послѣ окончанія своего Фритіофа, онъ захотѣлъ объяснить происхожденіе этого стихотворенія, онъ самъ указалъ, помимо ранняго знакомства своего съ древне-скандинавскими сказаніями, на то обстоятельство, что онъ родился и воспитался въ отдаленной горной мѣстности, "гдѣ сама природа говоритъ человѣку суровымъ, но поэтическимъ языкомъ, и гдѣ старинные скандинавскіе боги еще расхаживаютъ по землѣ въ долгія, зимнія ночи". "Ничего нѣтъ удивительнаго въ томъ",-- продолжаетъ онъ,-- "что выросши въ такой обстановкѣ, будучи вполнѣ предоставленъ самому себѣ, я почувствовалъ нѣкоторое пристрастіе ко всему широкому и колоссальному, которое затѣмъ уже никогда болѣе не покидало меня вполнѣ".
   Достигши болѣе зрѣлыхъ лѣтъ, Тегнёръ пытался свести не только содержаніе, но и основную форму своей, и вообще всей шведской поэзіи къ впечатлѣніямъ, вызываемымъ своеобразной природой Швеціи. Его поражаетъ исключительная наклонность его народа ко всему лирическому, его стремленіе охватить немногими строфами весь міръ поэзіи, и онъ задаетъ себѣ вопросъ, въ чемъ слѣдуетъ искать причину этой характеристичной черты. "Не кроется-ли она главнымъ образомъ въ самой, окружающей насъ, природѣ? Не составляютъ-ли горы, съ ихъ долинами и потоками, лирику природы, подобно тому какъ долины, съ ихъ медленно катящими свои волны рѣками, составляютъ ихъ эпосъ? Многіе изъ нашихъ горныхъ пейзажей представляютъ собою настоящіе дифирамбы природѣ, а человѣку свойственно проявлять свое поэтическое творчество въ тѣхъ же тональностяхъ, какъ и окружающая его природа". И затѣмъ, смѣло переходя къ послѣднимъ выводамъ своей мысли, онъ ставитъ вопросы: "И развѣ лирическій оттѣнокъ не проходитъ сквозь всю шведскую исторію? Развѣ самые выдающіеся представители нашихъ національныхъ особенностей, какъ въ древнія, такъ и въ новѣйшія времена, не являются характерами скорѣе лирическими, чѣмъ эпическими?" При этомъ онъ, очевидно, имѣлъ въ виду величайшихъ королей и полководцевъ Швеціи, а, быть можетъ, отчасти и себя самого.
   Не подлежитъ сомнѣнію, что природа, которую онъ видѣлъ вокругъ себя, привлекала его, какъ поэта, гораздо болѣе своимъ фантастическимъ, чѣмъ своимъ утилитарнымъ элементомъ. Я нарочно употребилъ выраженіе "какъ поэта", ибо какъ человѣкъ онъ относился съ живымъ интересомъ къ практическимъ, матеріальнымъ интересамъ своего народа. Но онъ никогда не изображалъ въ своихъ произведеніяхъ народа "работающаго"; въ его сочиненіяхъ мы не встрѣчаемъ ни одной сцены, въ которой напр. описывалось бы добываніе людьми природныхъ богатствъ, хотя бы желѣза; онъ никогда не рисуетъ намъ ни привычнаго къ лишеніямъ рудокопа, ни сильнаго кузнеца, ни дымящейся, раскаленной печи; эти реалистическія представленія какъ бы отскакивали отъ его романтической (т. е. отвлекающей, символической) фантазіи. Онъ видѣлъ передъ собою не Швецію -- великую мастерскую народа; онъ видѣлъ Швецію сказочную, героическую; въ желѣзѣ онъ видѣлъ не столько природный источникъ богатства страны, сколько матеріалъ, изъ котораго сдѣланъ сильный и тяжелый мечъ въ ея рукахъ.
   

II.

   Вскорѣ обнаружилось, что мальчикъ обладаетъ недюжинными способностями, которыя заставляли желать для него болѣе тщательнаго образованія, чѣмъ то, которое могла доставить ему канцелярія Фохта. Во время поѣздки съ своимъ начальникомъ молодой Исайя, разговорившись какъ-то вечеромъ по поводу звѣзднаго неба, выказалъ такое основательное знакомство съ законами движенія планетъ, почерпнутое имъ изъ одного популярнаго сочиненія, что привелъ въ немалое удивленіе добраго старика и это навело послѣдняго на мысль, что было-бы недурно дать юношѣ болѣе солидное образованіе. Уже во время этого разговора будущій епископъ выказалъ наклонность къ раціоналистическому объясненію законовъ природы предпочтительно передъ теологическимъ. Подъ руководствомъ старшаго брата своего онъ сталъ учиться латинскому, греческому и французскому языкамъ, а самоучкой онъ настолько научился англійскому языку, что въ состояніи былъ прочесть на этомъ языкѣ стоявшаго въ то время на высотѣ своей славы Оссіана. Онъ слѣдовалъ за своимъ старшимъ братомъ въ разныя мѣста, гдѣ тотъ состоялъ домашнимъ учителемъ, и въ одномъ изъ семействъ, въ которыхъ братъ его занималъ эту должность, онъ, будучи четырнадцати-лѣтнимъ мальчикомъ, познакомился съ будущею своею женою. Подобно многимъ другимъ умнымъ и развитымъ товарищамъ своимъ, онъ избѣгалъ шумныхъ игръ, охотнѣе всего проводилъ время въ своей комнатѣ, углубившись въ чтеніе Гомера, и его чуть не насильно приходилось тащить на прогулку и на катокъ, хотя онъ былъ далеко не плохой конькобѣжецъ. Въ 1799 году онъ поступилъ въ Лундскій университетъ, занимался древними языками, философіей и эстетикой, и въ 1802 году, согласно старинному шведскому обычаю, былъ увѣнчанъ лаврами при провозглашеніи его магистромъ философіи. Съ 1802 по 1810 гг. онъ состоялъ въ Лундѣ доцентомъ по каѳедрѣ эстетики, а съ 1810 по 1825 гг. онъ читалъ лекціи по греческой литературѣ, привлекавшія многочисленныхъ слушателей. Въ 1812 году онъ, оставаясь профессоромъ, опять-таки согласно довольно странному шведскому обычаю, былъ назначенъ пасторомъ нѣсколькихъ приходовъ въ окрестностяхъ Лунда; наконецъ, въ 1826 году, онъ покинулъ этотъ небольшой университетскій городокъ и отправился епископомъ въ отдаленный и уединенный городъ Вскшё.
   Молодой лундскій профессоръ былъ красивый, голубоглазый, краснощекій человѣкъ, съ золотистыми, кудрявыми волосами, крѣпкаго тѣлосложенія, даже съ нѣкоторою наклонностью къ тучности. Будучи холостымъ, онъ выказывалъ нѣкоторую мечтательность и застѣнчивость; но женившись онъ сдѣлался человѣкомъ въ высшей степени общительнымъ и жизнерадостнымъ. Человѣкъ свѣтскій, любящій хорошо поѣсть и попить, умѣющій цѣнить женскую красоту и страстный поклонникъ ея, умъ не сожигающій, но сверкающій, легко и охотно переходящій въ остроуміе, чуждый всякой напыщенности и напускной важности, но въ то же время всегда стоявшій на высотѣ своего сана,-- вотъ каковъ былъ Тегнёръ съ внѣшней стороны. За этой внѣшностью скрывались недюжинныя поэтическія и ораторскія достоинства, лирическое вдохновеніе и яркій, живой слогъ.
   

III.

   Лирическое вдохновеніе Тегнёра обнаружилось уже рано, въ видѣ прирожденной наклонности восторгаться всѣмъ, что рѣзко отдѣляется отъ сѣренькаго, прозаическаго фона повседневной жизни, въ видѣ преклоненія передъ великими дѣлами и блестящими почестями. Все равно, какими бы путями ни были достигнуты послѣднія, ему нравится ихъ блескъ, и даже ихъ мишура. Одною изъ самыхъ выдающихся и неизмѣнныхъ чертъ его характера является глубокое уваженіе къ великимъ историческимъ именамъ, рѣшительное нежеланіе прилагать къ разъ пріобрѣтенной славѣ умаляющую критику разума. И эта-то основная наклонность его сдѣлала его поэтомъ. Но для того, чтобы лучше понять эту наклонность, намъ слѣдуетъ возвратиться къ источникамъ его вдохновенія, разсмотрѣть, какихъ онъ ищетъ идеаловъ, какіе онъ находитъ или создаетъ, въ какого рода образахъ онъ воплощаетъ духовныя и природныя качества, представляющіяся образцомъ для него самого. Онъ не мечтаетъ объ Эленшлегеровской фигурѣ Аладдина: онъ для того ни настолько наивенъ, ни настолько смѣлъ. Равнымъ образомъ онъ не отражается ни въ Гамлетѣ, ни въ Фаустѣ: эти герои сомнѣнія и анализа слишкомъ абстрактны для его фантазіи, которая мечтаетъ о болѣе положительныхъ идеалахъ. Еще менѣе могъ подходить къ складу его ума типъ Манфреда: заблужденія не представляютъ для него ничего привлекательнаго, и его откровенную натуру не прельщаетъ таинственность. Воспитавшись и развившись въ идиллической обстановкѣ маленькаго городка, окруженный всеобщимъ благоволеніемъ, онъ, понятно, не могъ сочувствовать патетическому маркизу Позѣ, это му созданію претерпѣвшаго такой сильный гнетъ Шиллера. Идеалъ, медленно сложившійся въ его умѣ. есть идеалъ національный, скандинавски-романтическій.
   Это -- свѣтлая картина открытой, рвущейся впередъ, преобразующей силы, на половину воинственной, на половину цивилизующей, наполненная образами, которые Тегнеръ въ теченіе многихъ лѣтъ писалъ съ особой любовью. Ему пришлось, напр., въ одной университетской рѣчи охарактеризовать Лютера; для этого онъ становится на ту точку зрѣнія, съ которой онъ имѣлъ обыкновеніе разсматривать людей дѣйствія. Прежде всего онъ выставляетъ на видъ то, что Лютеръ налагалъ на все, что онъ говорилъ и творилъ, клеймо "бьющей ключомъ силы": "Во всемъ его существѣ, во всей его дѣятельности, было нѣчто рыцарское, даже нѣчто, можно сказать, жаждущее приключеній... Каждое его дѣло было законченное, каждое слово -- начатое сраженіе. Онъ принадлежалъ къ числу тѣхъ сильныхъ душъ, которыя, какъ иныя деревья, могутъ цвѣсти только во время бури. Его великая, полная чудесъ жизнь всегда представлялась мнѣ героической эпопеей, съ ея вѣчной борьбой и съ конечной ея побѣдой".
   Натура оратора сказывается въ этой характеристикѣ тѣмъ явственнѣе, что Тегнеръ намѣтилъ здѣсь тѣ самыя основныя положенія, которыя онъ, нѣсколько лѣтъ спустя, могъ примѣнять почти буквально, съ незначительными лишь измѣненіями въ частностяхъ, къ личности, такъ мало похожей на Лютера, какъ шведскій король Густавъ III. Врядъ-ли требуетъ доказательства то что между грубоватымъ саксонскимъ реформаторомъ и невѣрующимъ, вѣчно бившимъ на театральные эффекты, монархомъ собственно не было никакой иной связи, кромѣ той, которую создало преклоненіе Тегнёра передъ ними обоими. Тегнёръ говоритъ о Густавѣ: "Въ немъ было не только нѣчто величественное, но и нѣчто рыцарское; геройская сила сказывалась въ немъ не только тогда, когда онъ былъ вооруженъ мечомъ и щитомъ, но даже въ послѣдней складкѣ его легкой одежды. Онъ представлялъ собою великую героическую эпопею, наполненную чудесъ и приключеній, но въ то же время не чуждую ни самыхъ нѣжныхъ изліяній сердца, ни жизнерадостности". И такъ, величіе, сила и романтизмъ являются общими отличительными чертами и Лютера, и Густава Ш; оба они -- настоящіе рыцари, и жизнь ихъ обоихъ представляется Тегнёру героической эпопеей. Приблизительно тоже самое онъ говорить и о Фритіофѣ, указывая на непосредственность. свѣжесть и нѣкоторую заносчивость этого героя.
   Вотъ, слѣдовательно, та основа, на которой построены его представленія о героическомъ идеалѣ. На шестнадцатомъ году отъ роду Тегнёръ написалъ нѣсколько одъ по случаю распространившагося слуха о смерти Бонапарта въ Египтѣ. Въ нихъ онъ прославляетъ Бонапарта, какъ героя свободы, почести котораго не куплены цѣною крови и слезъ, но который принесетъ всему міру счастіе и просвѣщеніе. Здѣсь у юноши слышатся отголоски упованій гуманистовъ; онъ какъ бы обращается къ Наполеону съ приглашеніемъ: "Живи для человѣчества или умри!" Тогдашніе взрослые люди смотрѣли на дѣло иначе. При наступленіи великой религіозно политически-литературной реакціи противъ вѣка просвѣщенія, анти-французское направленіе, къ которому пристали даже такіе люди, какъ Вальтеръ-Скоттъ и Эленшлегеръ, было антипатично Тегнёру. Однако, реакція эта касалась и эстетической струнки, которая была въ немъ особенно сильно развита, именно въ томъ отношеніи, что она пренебрежительно относилась къ полезности, какъ къ мѣрилу для оцѣнки извѣстнаго поступка. Доведенный до крайности утилитаризмъ и связанная съ этимъ филантропія стали въ прямо враждебныя отношенія къ понятію о всемъ рыцарскомъ и необычайномъ. "Старинное рыцарское представленіе о народной чести",-- говоритъ Тегнеръ,-- "или прямотаки объявлялось вздоромъ, или же эта честь и экономическое благосостояніе разсматривались какъ нѣчто тожественное. Въ исторіи принялись разсчитывать все, точно въ какой-нибудь торговой конторѣ, по его доходности; какой-нибудь исправительный домъ или какая-нибудь молотилка цѣнились выше, чѣмъ блестящій походъ Александра въ Индію или безполезныя побѣды Карла XII".
   И въ этомъ нѣтъ никакого преувеличенія: въ Швеціи нашелся такой просвѣтитель-энтузіастъ, который поставилъ бѣднаго Александра Великаго гораздо ниже того благодѣтеля человѣчества, который изобрѣлъ дешевое и питательное брауншвейгское пиво. Юношеское представленіе Тегнера о добродѣтельномъ и полезномъ героѣ подверглось теперь измѣненію и было согласовано съ романтическимъ направленіемъ, видѣвшимъ всю суть въ филистерской заботливости о людскомъ благосостояніи. Морализація уступаетъ мѣсто романтически-метафизическому обоготворенію героя судьбы. Вотъ что онъ говоритъ, между прочимъ, въ стихотвореніи своемъ "Герой":
   "Къ чему поносите меня безъ конца вы, толпа минуты, лишенная воли и силы? Ловите пожалуй бабочку, но не пытайтесь поймать орла, носящагося вокругъ горныхъ вершинъ. Не станете же вы спрашивать ниспосланный съ небесъ громъ или грозно несущуюся бурю, не сломали-ли они какой-нибудь лиліи, не помѣшали-ли они свиданію въ лѣсной чащѣ парочкѣ влюбленныхъ!"
   Правда, это далеко не обычное настроеніе Тегнёра. Привыкши видѣть въ личности высшую форму существованія, онъ лишь случайно, какъ-бы на зло, могъ выражаться такъ пантеистически, какъ въ вышеприведенныхъ строкахъ, и какъ человѣкъ сознательно разсудочный, онъ скорѣе склоненъ былъ не вѣрить въ безсознательное, чѣмъ придавать ему преувеличенное значеніе. Такъ напр. онъ часто полемизировалъ противъ ученія о слѣпомъ, поэтическомъ вдохновеніи; но тѣмъ не менѣе любовь къ воинственному, шумному движенію впередъ пустила такіе глубокіе корни въ его душѣ, что онъ не побоялся такъ смѣло выразить ее въ вышеприведенной цитатѣ.
   Еще рѣзче, чѣмъ въ различныхъ стихотвореніяхъ въ честь Наполеона, это презрѣніе къ требованію отъ геройскихъ подвиговъ реальныхъ результатовъ сказывается въ стихотвореніи его "Александръ на рѣкѣ Гидаспѣ". Поэтъ избралъ здѣсь тотъ моментъ, когда утомленныя, утратившія бодрость войска умоляютъ Александра не вести ихъ дальше въ глубь Азіи и вернуться назадъ на родину. Царь отвѣчаетъ имъ насмѣшливо: "Неужели вы полагаете, будто я юношей спустился съ македонскихъ горъ для того, чтобы доставить вамъ золото и пурпуръ? Почестей я ищу, только почестей, и больше ничего!" Это такой отвѣтъ, который не заставляетъ ничего больше желать въ смыслѣ ясности и опредѣленности: со стороны смѣлаго и даровитаго деспота, въ глазахъ поэта, представляется вполнѣ естественнымъ это пренебреженіе къ человѣческой жизни и къ человѣческому счастію.
   Въ виду этого становится понятнымъ, что Карлъ XII, которому шведскій народъ никогда не переставалъ удивляться, могъ сдѣлаться для Тегнера величайшимъ, безупречнымъ героемъ. Онъ даже почти не ставитъ ему въ вину то, что онъ, при всѣхъ своихъ блестящихъ качествахъ, низвелъ Швецію съ занимаемаго ею до тѣхъ поръ мѣста великой европейской державы, котораго она съ тѣхъ поръ такъ и не въ состояніи была снова занять. Не случайно, конечно, Тегнёръ былъ именно тѣмъ поэтомъ, который одинъ изъ всѣхъ шведскихъ поэтовъ написалъ великолѣпное стихотвореніе, посвященное этому королю, которое, хотя оно и было написано по случаю, сдѣлалось какъ бы національнымъ гимномъ Швеціи. Безполезное киданіе своей особы въ опасности всегда привлекало его фантазію; упрямство, уставившееся только на самодѣльный кодексъ чести и пренебрегающее всякимъ благоразуміемъ, едва-ли представлялось ему недостаткомъ; а полнѣйшее равнодушіе къ тому, поведетъ-ли извѣстное дѣяніе къ торжеству или къ погибели, являлось въ его глазахъ скорѣе добродѣтелью, лишь бы оно блестѣло и шумѣло. Въ своемъ эпическомъ стихотвореніи "Герда" онъ влагаетъ въ уста епископа Авессалома слѣдующія слова: "Настойчивость составляетъ силу Сѣвера, и мы всѣ считаемъ величайшею почестью -- пасть въ борьбѣ".
   Его не прельщала осмотрительность государственнаго человѣка и законодателя; напротивъ, ему гораздо симпатичнѣе юноша-король, "отъ одного слова котораго разрывались сѣти государственнаго мужа" ("Карлъ XII"); заранѣе обдуманные и взвѣшенные планы полководца далеко не представлялись ему доказательствомъ военнаго генія; но за то онъ восторгается передъ находчивостью на полѣ сраженія и передъ беззавѣтной храбростью въ бою.
   Это особенно замѣтно сказывается тамъ, гдѣ Тегнёръ рисуетъ намъ человѣка, такъ мало похожаго на Карла XII и стоящаго такъ значительно выше его -- спасителя протестантизма, Густава-Адольфа. Онъ особенно восхваляетъ въ немъ не политическія его заслуги, не полководца, но именно тѣ качества, которыя дѣлали его, какъ и Карла XII, близкимъ солдату, а равно и тѣ внезапныя, быстрыя вдохновенія на полѣ сраженія, которыя составляютъ отличительный признакъ военнаго генія. Онъ хвалитъ Густава-Адольфа за то, что онъ любилъ опасность ради нея самой, что онъ любилъ какъ бы играть со смертью. Словомъ, онъ придерживается узкаго, старо-скандинавскаго масштаба мужества и стремится приложить его даже въ тѣхъ случаяхъ, когда онъ значительно превзойденъ дѣйствительнымъ величіемъ. Онъ, напр., считаетъ какъ бы позорнымъ для Валленштейна то, что онъ (на основаніи всякихъ причинъ) уклонился отъ сраженія, которое предлагалъ ему при Нюренбергѣ "его рыцарскій противникъ".
   Помимо всего прочаго, Тегнёръ требуетъ отъ своихъ героевъ "открытаго характера". Въ этомъ сказывается его собственная честная, непосредственная натура. Такъ напр. о Валленштейнѣ онъ говоритъ, что его можно было бы назвать великимъ человѣкомъ, "еслибъ онъ всегда поступалъ благородно и открыто". Одного благородства мало: нужно еще и чистосердечіе. Древне-скандинавскіе "берсеркеры" откидывали свои щиты за спину; Тегнёру до того нравится эта манера сражаться, что онъ желалъ бы расоро стравить ее и на духовную арену. Въ чистосердечіи онъ видитъ даже какъ бы нѣкоторую гарантію въ благородствѣ помысловъ, и онъ первое предпочитаетъ послѣднему. Характеризуя Валленштейна, онъ особенно напираетъ на его нелюдимство и на его скрытность, хотя собственно въ неблагородныхъ поступкахъ его и нельзя упрекнуть. Рядомъ съ нимъ онъ выставляетъ Густава-Адольфа личностью свѣтлой, благородной, чистосердечной личностью: въ послѣднемъ отношеніи онъ, очевидно, приписалъ ему качество, которымъ скорѣе отличался онъ самъ, чѣмъ вообще довольно скрытный и мало-сообщительный шведскій король.
   Такимъ образомъ, Тегнёръ какъ бы старается втиснуть всякую воспѣваемую или изображаемую имъ фигуру въ форму носящагося передъ нимъ идеала героя.
   

IV.

   Рядомъ съ лирическою восторженностью въ Тегнёрѣ замѣчались остроуміе въ личныхъ сношеніяхъ, замѣчательная способность къ эпиграммамъ и импровизаціямъ; онъ былъ выдающійся профессоръ, замѣчательный стилистъ, ораторъ и проповѣдникъ; чуждый всякой риторики, онъ умѣлъ придавать своей рѣчи законченную, поэтическую форму.
   Остроуміе его не было похоже на остроуміе французское, блестящее, но холодное, лучшимъ образчикомъ котораго можетъ служить остроуміе Вольтера. Тегнеръ и мыслилъ, и говорилъ об разно. Ему недоставало дара отвлеченнаго мышленія, до такой степени, что онъ даже отказывался признавать результаты такого мышленія у другихъ; онъ ненавидѣлъ метафизику какъ какую-то паутину, нитей которой онъ не умѣлъ различать; догматика на водила на него ужасъ; онъ видѣлъ въ ней лишь клубокъ нелѣпостей, въ которомъ онъ не могъ найти ничего понятнаго. Это былъ здоровый, увѣренный въ себѣ умъ, который инстинктивно ненавидѣлъ всякую темноту въ мышленіи и въ рѣчи. У него дотого сильна была наклонность сдѣлать нагляднымъ все, что онъ думалъ и ощущалъ, что одна картина постоянно смѣнялась въ его умѣ другою. Все это придавало его рѣчи что-то яркое и блестящее, производившее сильное впечатлѣніе на его современниковъ; все это придавало такой интересъ его письмамъ и побуждало злостныхъ критиковъ сравнивать его поэтическія произведенія съ красивыми, пестрыми, но пустыми мыльными пузырями: это же, наконецъ, дѣлало его остроумнымъ, ибо есть такого рода остроуміе, которое заключается въ быстрой смѣнѣ одной картины другою. Я бы назвалъ такое остроуміе плодовитостью формъ. Это-то чрезмѣрное богатство формъ было причиной того, что онъ лишь въ видѣ исключенія могъ создавать крупные, законченные образы, или простыя, очерченныя немногими штрихами, картины; но за то оно же постоянно создавало массу миніатюрныхъ рисунковъ, часто составлявшихъ рѣзкій контрастъ между собою, переходившихъ одинъ въ другой, сливавшихся и порождавшихся новые. Онъ выпускалъ изъ своего ума образы одинъ за другимъ, которые, подобно пулямъ револьвера, направленнымъ въ одну и ту-же точку, вытѣсняли одинъ другой. Мысль и образъ были нераздѣльны въ его умѣ; но вмѣстѣ съ тѣмъ они и не были соединены насильственнымъ образомъ, какъ то утверждали его противники: съ другой стороны, они не составляли одно цѣлое, какъ у самыхъ великихъ поэтовъ. Въ его воображеніи между мыслью и образомъ существовало приблизительно то же отношеніе, которое существовало въ средневѣковыхъ рукописяхъ между прописными буквами и раскрашенными завитушками, которыми были окружены эти буквы. Пусть читатель представитъ себѣ рукопись, въ которой не отдѣльныя буквы, а большинство ихъ снабжены подобными украшеніями, и тогда онъ получитъ нѣкоторое понятіе о цѣломъ рядѣ связанныхъ между собою ассоціацій идей и образовъ, которые безпрерывно создавалъ мозгъ Тегнёра; или же пусть онъ вспомнитъ одну изъ тѣхъ статуэтокъ начала итальянской эпохи возрожденія, въ которыхъ художникъ, ради своего удовольствія, окружалъ большія свои статуи маленькими фигурками; -- напр., на шлемѣ, упавшемъ съ головы Голіаѳа и лежащемъ у ногъ Давида, помѣщенъ маленькій барельефъ, изображающій несущуюся вскачь четверку лошадей; хотя этотъ барельефчикъ и составляетъ часть цѣлаго, но все же вниманіе зрителя раздвояется вслѣдствіе слабой связи барельефа съ цѣлымъ и вслѣдствіе интереса, который представляетъ этотъ барельефъ самъ по себѣ. Теперь представимъ себѣ поэта, въ воображеніи котораго возникаетъ множество такихъ барельефовъ, манеру изложенія, придающую послѣднимъ особенную яркость, -- и мы будемъ имѣть приблизительно-вѣрное понятіе о характерѣ поэтическаго творчества Тегнёра. Его слогъ -- это своего рода хроматическая архитектура и скульптура, со всѣми достоинствами и недостатками послѣдней. Манера раскрашивать статуи представляется въ наше время какимъ-то варварствомъ, а между тѣмъ греки пользовались ею и никогда вполнѣ отъ нея не отказывались. Стихотворенія и рѣчи Тегнёра, въ которыхъ эта особенность сказывается особенно сильно и отчетливо, можно бы сравнить съ тѣми греческими и римскими статуями, которыя производили одинаково сильное впечатлѣніе какъ своимъ внѣшнимъ великолѣпіемъ, такъ и своею идеальною красотой. Статую богини украшали золотыми ожерельями, серьгами и красивыми, длинными покрывалами; такъ у Тегнёра работали совмѣстно художникъ и ювелиръ, часто небезуспѣшно, и результатомъ этой совмѣстной работы явилось красивое цѣлое, которое рѣшились бы отвергнуть только педантъ или доктринеръ. Порою же онъ вдавался въ этомъ отношеніи въ нѣкоторыя преувеличенія. Одинъ изъ современныхъ ему литераторовъ, остроумный Пальмеръ, обратился однажды по этому поводу къ Тегнёру съ слѣдующими словами: "Поклонись своей музѣ и попроси ее не слишкомъ обременять себя метафорами. Драгоцѣнные камни, даже настоящіе, слѣдуетъ надѣвать на себя лишь въ умѣренномъ количествѣ. Ну, пускай она надѣваетъ ихъ себѣ на шею, на пальцы рукъ, въ уши,-- но не на пальцы же ногъ, наконецъ!"
   Для выясненія моей мысли приведу нѣсколько примѣровъ. Въ его поэмѣ "Аксель" Марія рѣшается слѣдовать за русской арміей, переодѣвшись солдатомъ. "Киверъ покрываетъ собою волны черныхъ кудрей, грудь затянута въ мундиръ, патронташъ наполненъ порохомъ и свинцомъ, а за плечо она закинула ружье, "подзорную трубу смерти". Это послѣднее выраженіе картинно и въ извѣстной мѣрѣ недурно; но оно употреблено здѣсь не совсѣмъ у мѣста; оно относится ко всякому ружью вообще, и не имѣетъ никакого отношенія собственно къ Маріи, къ ружью, перевѣшенному черезъ ея плечо, именно потому, что это ружье скорѣе игрушечное, бутафорское, чѣмъ настоящее.
   Въ "Причастникахъ" старикъ-пасторъ убѣждаетъ своихъ духовныхъ дѣтей избрать путеводителями своей жизни молитву и чистоту сердца, причемъ онъ олицетворяетъ послѣднія два понятія и представляетъ намъ какъ бы маленькій библейскій рельефъ, въ родѣ тѣхъ, что мы находимъ въ Италіи на церковныхъ дверяхъ и на купеляхъ:
   "Невинность, дѣти мои, это дорогой гость изъ райскихъ странъ. Съ бѣлоснѣжной лиліей въ рукѣ, она, прекрасная, спокойно носится по бурнымъ житейскимъ волнамъ, и, не обращая на послѣднія ни малѣйшаго вниманія, дремлетъ на суднѣ". Возьмемъ другой примѣръ изъ эпистолярнаго слога Тегнёра. Онъ рѣзко нападаетъ (въ 1817 году) на европейскую реакцію: "Вглядись въ признаки времени, замѣчаемые какъ на сѣверѣ, такъ и на югѣ",-- говоритъ онъ;-- "извѣстны-ли тебѣ какая-нибудь низость, какое-нибудь варварство, какой-либо безумный предразсудокъ, возрожденія котораго они не предвѣщали бы? Змѣя времени часто мѣняетъ кожу; но никогда еще она не была такъ отвратительна, какъ теперь, именно теперь, хотя бы она шипѣла одни только псалмы и хотя бы она была вся исписана изреченіями изъ Библіи, какъ надгробный памятникъ". Не заключается-ли въ этой энергической, но отнюдь не аффектированной наглядности что-то напоминающее собою раскрашенную статую? Не видишь-ли передъ собою змѣю времени, кожа которой покрыта красными разводами, напоминающими собою какіе-то ассирійскія или египетскія клино образныя надписи? А когда читаешь уподобленія, съ помощью которыхъ Тегнёръ пытается изобразить въ своемъ "Фритіофѣ" женскую красоту, то становится совершенно понятнымъ сравненіе иныхъ произведеній Тетёра съ статуями, покрытыми металлическимъ блескомъ красокъ.
   "Какъ смѣются розовыя уста Герды, напоминающія собою отблескъ сѣвернаго сіянія на бѣлоснѣжномъ покровѣ земли! Я знаю щечки, которыя пылаютъ точно вечерняя и утренняя заря" Большая часть уподобленій, создаваемыхъ фантазіей Тегнера. превосходятъ своимъ блескомъ то, что мы видимъ передъ собою въ дѣйствительности. Укажу для примѣра хотя бы еще на слѣдующее: Ингеборгъ, вышивая коверъ съ изображеніемъ сокола Фритіофа, напѣваетъ: "Для моего милаго я вышиваю тебя на каймѣ ковра, украшая тебя серебряными крыльями и золотыми когтями".
   Правда, при подобномъ пристрастіи его къ уподобленіямъ, онъ не всегда можетъ избѣжать нѣкоторой условности и натянутости. Наклонность облекать каждое понятіе въ образъ заставляетъ его иногда прибѣгать къ бывшимъ уже въ употребленіи уподобленіямъ, которыя вслѣдствіе того получаютъ нѣсколько стереотипный характеръ. Такъ напр. (ограничиваясь только областью птицъ), нельзя не замѣтить, что онъ постоянно возвращается все къ однѣмъ и тѣмъ же птицамъ: орлу, соколу, голубю, соловью, для обозначенія силы, быстроты, кротости и поэзіи. Вслѣдствіе частаго упоминанія, орелъ въ произведеніяхъ Тегнера становится похожимъ уже не на настоящаго орла, а на орла, такъ сказать, геральдическаго У него, напр., встрѣчаются слѣдующія строки: "Бѣдная Психея! она похожа на орла съ крыльями бабочки", или такого рода описаніе пѣвицы: "Въ горлѣ ея жилъ соловей, а въ сердцѣ ея, и днемъ, и ночью -- бѣлоснѣжный голубь". Нельзя назвать особенно удачными уподобленіями -- орла съ крыльями бабочки и соловья, помѣстившагося въ горлѣ пѣвицы.
   Тегнёръ выступилъ защитникомъ ёбразной манеры выражаться даже въ вступительной рѣчи своей въ качествѣ члена шведской академіи. Онъ говорилъ въ ней, что цѣль поэзіи -- давать воображенію явленія, а не понятія, и что языкъ нашъ -- это галлерея потускнѣвшихъ отъ времени и отъ сырости картинъ, которыя поэтъ обязанъ реставрировать. Въ этомъ отношеніи онъ, пожалуй, и правъ; но при этомъ ему не мѣшало бы помнить то, что греческая поэтесса Коринна говорила когда-то Пиндару,-- "что слѣдуетъ сѣять рукою, а отнюдь не мѣшкомъ". Но къ счастію для него основной недостатокъ его творческаго дарованія, это странное смѣшеніе бѣдности и расточительности, пришлось такъ по душѣ его эпохѣ и его странѣ, что оно скорѣе открыло передъ нимъ путь къ славѣ, чѣмъ закрыло его.
   

V.

   Тегнёръ родился въ царствованіе Густава III. Ему было десять лѣтъ отъ роду, когда король этотъ былъ убитъ. Слѣдовательно, онъ, являвшійся впослѣдствіи такимъ поклонникомъ Густава, не могъ сохранить о немъ никакихъ личныхъ воспоминаній и былъ знакомъ съ его личностью только изъ вторыхъ рукъ, на основаніи прикрашивающихъ и идеализирующихъ легендъ. Впрочемъ и въ послѣднихъ не представлялось особой надобности для того, чтобы періодъ Густава III казался блестящимъ въ сравненіи съ послѣдовавшей за нимъ тусклой и блѣдной эпохой. Густавъ III былъ человѣкъ энергичный, одаренный блестящими способностями, но въ то-же время и въ высшей степени порочный; это былъ тщеславный деспотъ, но въ то-же время и просвѣщенный умъ, одинъ изъ многихъ коронованныхъ Вольтеровъ 18-го столѣтія, свободный мыслитель, не чуждый суевѣрій, мелочной, но умный, храбрый и великодушный, театральный герой, не лишенный, однако, истиннаго мужества. Благодаря своему свѣтлому уму, онъ умѣлъ привлекать къ себѣ даровитыхъ литераторовъ своей страны, въ особенности поэтовъ, видѣвшихъ въ немъ товарища своего; никто изъ нихъ не могъ похвалиться такимъ драматическимъ дарованіемъ, какимъ онъ обладалъ. Такимъ образомъ могло случиться то, что онъ на продолжительное время наложилъ на нравы, разговорныя формы и литературу своей страны печать изящности и образованія, хотя и нѣсколько поверхностнаго, и это изящество уже въ гораздо болѣе позднее время, при Карлѣ-Іоаннѣ, сказывалось и въ эпистолярномъ слогѣ Тегнёра и придавало его письмамъ такую прелесть. Его историческая фигура напоминаетъ собою статую Бернини: кокетливая, пожалуй нѣсколько аффектированная, театральная, но смѣлая и полная достоинства; послѣднихъ качествъ невозможно было отрицать, какъ бы мало ни нравилась эта фигура вообще. И что-же мы видимъ послѣ него? Сперва регентство брата Густава, герцога Зюдерманландскаго, совпадающее съ 10--14-лѣтнимъ возрастомъ Тегнёра. Регентъ, человѣкъ ограниченный, развратный и преждевременно постарѣвшій, легкая добыча каждой Фрины и каждаго Каліостро, всецѣло находился подъ вліяніемъ своего любимца Рейтергольма, типа низменнаго и бездарнаго властолюбія. Не изъ свободомыслія, а чтобы выразить косвенное порицаніе убитому королю, регентъ и его любимецъ ввели въ Швеціи свободу печати: и вотъ, безъ всякой предварительной подготовки, безъ всякихъ переходныхъ ступеней, произведенія французской революціонной прессы разлились по странѣ. Продолжительное абсолютное невѣдѣніе того, что происходило во Франціи, и вообще въ Европѣ, смѣнилось вдругъ восторженнымъ, но незрѣлымъ либерализмомъ. При Густавѣ III слова "республиканецъ" и "философъ" были еще синонимы; но теперь, въ виду ничтожества людей, стоявшихъ у кормила правленія въ Швеціи, слово "республиканецъ" получало иной смыслъ. Шведское общество напряженно слѣдило за оборонительной борьбой французской республики; побѣда ея не могла не отразиться и на дѣлахъ Швеціи, и мирные шведскіе буржуа говорили почти въ томъ же тонѣ, какъ и крайняя лѣвая французскаго конвента.
   Тотчасъ-же послѣ казни Людовика XVI изданный полъ-года тому назадъ, съ такимъ шумомъ и трескомъ, законъ о свободѣ печати былъ отмѣненъ и по всей Швеціи началась травля мнимаго якобинства; даже вполнѣ лойяльная и благонамѣренная шведская академія была признана якобинскимъ клубомъ и закрыта за то, что она отказалась выбрать въ свои члены невѣжественнаго любимца регента. Слѣдующее обстоятельство довело негодованіе шведскаго общества до высшей степени. Когда былъ открытъ заговоръ Армфельта, этого шведскаго Алкивіада, герцогъ-регентъ рѣшился жестоко наказать молодую и красивую дѣвицу Руденшельдъ, одно изъ украшеній двора, за то упорство, съ которымъ она постоянно отклоняла ухаживанія пожилого женатаго развратника. Изъ перехваченныхъ писемъ обнаружилось, что дѣвица Руденшельдъ была любовницей Армфельта; ее арестовали по обвиненію въ сообществѣ въ заговорѣ; но когда герцогъ-регентъ обратился къ суду съ требованіемъ, чтобъ она, за безнравственное поведеніе, была подвергнута публичному наказанію кнутомъ, то это возбудило противъ него такое всеобщее озлобленіе, котораго никогда не могли изгладить ни время, ни сѣдина его, ни разсчетливая почтительность къ нему Бернадотта, позднѣйшаго короля Карла XIII.
   Во время всѣхъ этихъ происшествій, Тегнёръ былъ еще слишкомъ молодъ для того, чтобы понять ихъ и особенно интересоваться ими; но все-же они оставили по себѣ нѣкоторый слѣдъ въ его умѣ. Искры, вылетавшія изъ революціоннаго кратера, долетали до самыхъ отдаленныхъ уголковъ; всякому школьнику приходилось слышать вокругъ себя выраженіе негодованія по поводу того, что творилось при дворѣ. Подвергавшееся гоненію "просвѣщеніе" становилось магическимъ, дорогимъ словомъ даже для отрока. Шведская академія, которая при другихъ обстоятельствахъ легко могла бы вызвать его негодованіе, какъ оффиціальное, старомодное собраніе посредственностей, стала казаться ему чѣмъ-то прекраснымъ, достойнымъ полнаго уваженія, какъ хранительница свѣта среди господствовавшихъ въ то время въ Швеціи нравственной распущенности и обскурантизма. Господствовавшій въ то время революціонный духъ не въ состояніи былъ увлечь мягкаго по природѣ Тегнёра, и онъ склонялся скорѣе къ ограниченной монархіи, что и сказывается въ его произведеніяхъ. Онъ былъ роялистъ, но только подъ тѣмъ условіемъ, чтобы монархъ былъ достоинъ престола.
   Въ 1796 году окончилось регентство въ Швеціи, и начиная съ этого года до 1809 (т. е. отъ 14 до 27-лѣтняго возраста Тегнёра), въ Швеціи царствовалъ король Густавъ IV Адольфъ. Это былъ человѣкъ педантически-честный, серьезный, нѣсколько сухой, крайне бережливый, и во всѣхъ этихъ отношеніяхъ онъ представлялъ собою благопріятный контрастъ своему дядѣ. Но вскорѣ оказалось, что и этотъ молодой король далеко не въ состояніи былъ удовлетворить желанія шведскаго народа; онъ походилъ по характеру на тѣхъ испанскихъ правителей эпохи упадка могущества Испаніи, которые смѣнили мрачную, но величественную фигуру Филиппа II, еще такъ долго послѣ своей смерти набрасывавшаго на Испанію свою тѣнь. Та-же мелочная привязанность къ строгому этикету, то-же мрачное высокомѣріе, то-же ханжество, тотъ же доведенный до крайности легитимизмъ. Шведскій дворъ, какихъ-нибудь десять лѣтъ тому назадъ напоминавшій собою веселую картину во вкусѣ Ватто, сдѣлался теперь такимъ же скучнымъ и церемоннымъ, какъ и испанскій дворъ при Карлѣ И, и даже великій Филиппъ врядъ-ли строже наказалъ-бы за оскорбленіе величества, чѣмъ то дѣлалъ Густавъ относительно тѣхъ, напр., кто не снималъ передъ нимъ на улицѣ шляпы. Отецъ его, Густавъ III, далъ ему прекраснаго воспитателя въ лицѣ Розенштейна, нисколько не вмѣшиваясь въ систему воспитанія послѣдняго. "Пускай себѣ Розенштейнъ воспитываетъ моего сына философомъ",-- говаривалъ онъ,-- "Густавъ всегда успѣетъ сдѣлаться роялистомъ, разъ сдѣлавшись королемъ". Но реакція, всюду носившаяся въ воздухѣ въ концѣ прошлаго столѣтія, все-таки нашла себѣ доступъ въ душу наслѣднаго принца и совершенно овладѣла имъ. По всей вѣроятности, не безъ вліянія на него осталось и легкомысліе его отца, заставившее его удариться въ другую крайность; трагическая же смерть отца внесла озлобленіе въ молодую душу. Вскорѣ онъ сдѣлался большимъ роялистомъ, чѣмъ кто-либо изъ Бурбоновъ. Такъ напр., онъ запретилъ газетамъ употреблять въ своихъ статьяхъ мѣстоименіе "мы" (напр. "мы ожидаемъ извѣстій", "мы переживаемъ здѣсь суровую зиму"), на томъ основаніи, что въ первомъ лицѣ множественнаго числа можетъ говорить о себѣ только монархъ. Онъ ввелъ строжайшую цензуру для всѣхъ произведеній печати, и до того ненавидѣлъ печатное слово, что радовался, когда узнавалъ о закрытіи какой-либо типографіи. Самъ онъ никогда ничего не читалъ, кромѣ Библіи и воинскаго устава.
   Таковъ былъ тотъ король, который не переставалъ воевать съ Наполеономъ, пока онъ не лишился Стральзунда и острова Рюгена, и безумно-затѣянная война котораго съ Россіей повела къ тому, что русскія войска окончательно завоевали всю Финляндію. Рунебергъ, въ своемъ стихотвореніи "Король", воздвигъ ему тотъ нерукотворный памятникъ, котораго онъ заслуживалъ. Наконецъ, въ 1809-мъ году, вслѣдствіе военнаго заговора, онъ оказался вынужденнымъ отказаться отъ престола. Королемъ шведскимъ сдѣлался дядя его (бывшій регентъ), герцогъ Зюдерманландскій, подъ именемъ Карла XIII, а такъ какъ онъ былъ бездѣтенъ и его пріемный сынъ вскорѣ умеръ, то французская партія въ Швеціи, исходя изъ ошибочнаго предположенія, что она тѣмъ сдѣлаетъ нѣчто пріятное Наполеону и съ его помощью возвратитъ Швеціи Финляндію, провела избраніе шведскимъ наслѣднымъ принцемъ французскаго маршала Бернадотта. Фигура послѣдняго рѣзко отдѣляется отъ тусклыхъ фигуръ его предшественниковъ. Въ теченіе тридцати трехъ лѣтъ этотъ знаменитый полководецъ руководилъ судьбами Швеціи; и этотъ король, правленіе котораго совпадаетъ съ лучшими годами въ жизни Тегнёра, раздѣляетъ съ послѣднимъ ту честь, что они оба наложили на современное имъ поколѣніе штемпель своей личности. Періодъ времени съ 1810-го чо 1840-й гг., въ Швеціи, по справедливости, можетъ быть названъ эпохой Карла Іоанна и Тегнера.
   

VI.

   Когда Тегнёру было 22 года отъ роду и онъ состоялъ доцентомъ въ лундскомъ университетѣ, ему пришлось провести каникулярное время у нѣкоего Мирмана, съ младшей дочерью котораго онъ былъ обрученъ. Сюда же пріѣхалъ въ гости извѣстный впослѣдствіи шведскій историкъ и поэтъ Эрикъ-Густавъ Гейеръ; полный такъ называемыхъ "послѣднихъ словъ науки" и обуреваемый юношескимъ прозелитизмомъ, онъ всячески старается сблизиться съ Тегнёромъ. Но ему никакъ не удается найти общую точку соприкосновенія. Красивый, молодой женихъ представляется ему человѣкомъ крайне измѣнчивымъ: то это влюбленный мечтатель, то насмѣшливый весельчакъ; за мыслью его точно также трудно услѣдить, какъ за переливами солнечныхъ лучей въ аллеѣ. Молодые люди какъ-то пошли вмѣстѣ гулять и завели оживленный разговоръ. Прислушаемся къ тому, что они говорятъ:
   Гейеръ пожелалъ узнать мнѣніе Тегнёра о народномъ образованіи въ той мѣстности, причемъ онъ спрашивалъ его, не находитъ-ли онъ это, такъ называемое, образованіе зломъ. Что касается его, Гейера, то онъ считаетъ "здравый смыслъ" массъ оптическимъ обманомъ, достойнымъ полнѣйшаго сожалѣнія, и удивляется. какъ можно передъ нимъ преклоняться. По его мнѣнію, только избранные люди могутъ понять и охватить научныя истины.-- Тегнёръ отвѣтилъ, что онъ съ этимъ несогласенъ и что это кажется ему мистицизмомъ.-- На вопросъ же о томъ, неужели онъ не признаетъ высшихъ интеллектуальныхъ интересовъ, онъ замѣтилъ, что не мало не сомнѣвается въ томъ, что Гейеръ понимаетъ все это лучше его, что онъ слышалъ о немъ, какъ о нѣкоторомъ геніи, и что такимъ людямъ и философскіе вопросы впору. Что касается его, Тегнёра, то онъ отлично сознаетъ, что ему отпущено лишь столько ума, чтобы кое-какъ пробиться въ свѣтѣ, и что поэтому онъ охотно играетъ въ жмурки съ хорошенькими молодыми дѣвушками, а не съ такими учеными господами, какъ Кантъ и Шеллингъ.-- Гейеръ замѣтилъ, что безъ таинственнаго и мистическаго немыслима религія. Тегнёръ спросилъ его, признаетъ-ли онъ авторитетъ лундскаго богословскаго факультета? А эта почтенная корпорація педантовъ выдала ему, Тегнёру, вполнѣ заслуженное имъ свидѣтельство о томъ, что онъ велъ тихую, богобоязненную жизнь, что въ послѣднее время встрѣчается довольно рѣдко. Въ богословскихъ же тонкостяхъ онъ, откровенно говоря, считаетъ себя некомпетентнымъ.-- Когда они отъ вопросовъ философскихъ перешли къ вопросамъ политическимъ, Тегнёръ замѣтилъ, что онъ вообще не признаетъ прирожденныхъ дворянскихъ привилегій и что онъ чуть не съ дѣтскихъ лѣтъ былъ своего рода якобинецъ.
   Нужно замѣтить, что это послѣднее слово въ Швеціи вообще имѣло менѣе страшное значеніе, чѣмъ во Франціи, не говоря уже о томъ, что здѣсь Тегнёръ употребилъ его въ шутку. Но сквозь эту шутку проглядывала та серьезная мысль, что онъ былъ стороннихъ свободы какъ въ области политики, такъ и въ области мысли, и что даже излишества французской революціи не въ состояніи были поколебать его свободолюбивыхъ убѣжденій. Онъ съ отвращеніемъ относился къ реакціи, водворившейся въ Швеціи въ началѣ текущаго столѣтія, и никогда не переставалъ стоять въ передовыхъ рядахъ бойцовъ за цивилизацію и противъ ненавистнаго ему романтическаго феодализма.
   Тегнёръ родился какъ разъ въ ту эпоху, когда идеи свободы начали носиться по всей Европѣ, и принадлежалъ къ числу тѣхъ людей, ладья которыхъ быстро неслась впередъ, такъ какъ вѣтеръ космополитической свободы надувалъ смѣло поставленные ими паруса. Въ ранней молодости своей онъ прочелъ не мало шведскихъ писателей, основывавшихся въ философскомъ отношеніи на Локкѣ, а въ обще-литературномъ -- на Вольтерѣ. Къ числу этихъ вольтеріанцевъ принадлежали Кельгренъ и Леопольдъ, въ политическомъ отношеніи либералы, не считавшіе нужнымъ отрекаться отъ своихъ убѣжденій даже при дворѣ. Они остерегались того, чтобъ оскорблять насмѣшками религіозное чувство массы; но въ то же время они умѣли блестящимъ образомъ отстаивать идеи вѣка. Сатирическое стихотвореніе Кельгрена "Враги свѣта" являлось какъ бы своего рода знаменемъ. Въ томъ же направленіи, какъ ихъ поэтическія произведенія, только еще болѣе плодотворнымъ образомъ, вліялъ на молодого Тегнёра Шиллеръ. Еще будучи юношей, онъ, слѣдуя по стопамъ Шиллера, воспѣваетъ въ стихотвореніи, посвященномъ Руссо, просвѣщеніе, и пишетъ стихотворенія, совершенно въ духѣ своего времени, о такихъ предметахъ, какъ религія, образованіе, вѣротерпимость.
   Ни семейныя традиціи, ни воспитаніе не могли придать пастырскому сану оттѣнка вольнодумства. Онъ, какъ и всѣ его свер стники, въ молодости читалъ Вольтера. Шестнадцати лѣтъ отъ роду онъ писалъ: "Въ настоящее время я читаю Вольтера, но я не могу составить себѣ яснаго представленія о томъ, что въ немъ слѣдуетъ признать самымъ важнымъ и необходимымъ. Все въ немъ прекрасно, и крайне затруднительно выбрать самое лучшее изъ этого прекраснаго". Многіе изъ современниковъ быстро переходили отъ свободомыслящей философіи 18-го вѣка къ крайнему религіозному консерватизму; но Тегнеръ былъ для того слишкомъ честенъ и послѣдователенъ. Въ религіозномъ отношеніи его гарантировало противъ опасности утратить свою самостоятельность то, что онъ самъ называлъ "языческимъ" элементомъ своей природы, что вытекаетъ изъ твердости и солидности его умственнаго склада. Окружавшіе его люди, которые дотого были увлечены реакціоннымъ теченіемъ противъ восемнадцатаго столѣтія, что они почти всѣ поголовно впали въ ортодоксальность и феодализмъ, были двоякаго рода. Частью это были писатели, склонные отъ природы къ взглядамъ и ощущеніямъ среднихъ вѣковъ,-- правда скорѣе мысленно, чѣмъ въ дѣйствительности, -- готовые всячески бичевать и унижать сами себя, для того, чтобы стяжать право на вѣчное блаженство; поэтическія произведенія этихъ людей отличались всяческаго рода нервозными проявленіями: мистически-платонической набожностью, рыдающей меланхоліей, чувственнымъ эротизмомъ, отталкивающимъ самомнѣніемъ; они составляли собственно романтическую фалангу (въ Швеціи ее почему-то называли "фосфорическою"); всѣ эти признаки замѣчаются особенно рѣзко у Аттербома, Стагнеліуса, Гаммершильда и т. д., но въ большей или меньшей степени они встрѣчаются почти у всѣхъ. Вторая категорія состояла изъ людей болѣе сильныхъ и здоровыхъ; но это были историческіе мечтатели, которыхъ ослѣпляли національное чувство, любовь къ вѣрованіямъ и къ учрежденіямъ прошлаго, и которые отказывались признавать заслуги критики восемнадцатаго столѣтія; во главѣ этихъ людей стоялъ Гейеръ, вокругъ котораго сгруппировался такъ называемый готическій союзъ въ Упсалѣ, къ національнымъ стремленіямъ котораго примкнулъ Тегнёръ, остававшійся, однакоже, чуждымъ религіознымъ и политическимъ симпатіямъ и ученіямъ его.
   Тотъ "языческій элементъ, который замѣчается у Тегнёра, явился результатомъ двоякаго рода занятій его въ молодости: во-первыхъ, скандинавскими древностями, и во-вторыхъ древне-классической поэзіей. Въ 1825-мъ году онъ писалъ одному изъ своихъ друзей: "Какое-то душевное сродство съ нашими предками-варварами, не поддающееся вліянію никакой культуры, заставляло меня постоянно возвращаться къ ихъ оригинальнымъ и величественнымъ формамъ". То душевное сродство, которое онъ разумѣлъ, заключалось главнымъ образомъ въ своеволіи его, принимавшемъ порою вызывающій характеръ, и въ той наклонности къ меланхоліи, которая выражалась не въ романтическихъ жалобахъ, а въ серьезномъ, порою даже мрачномъ настроеніи, которое послѣ сорока лѣтъ перешло у него въ своего рода "taedium vitae" и въ презрѣніе къ людямъ и стало проявляться все сильнѣе и сильнѣе. Онъ искалъ поэтическихъ символовъ для этой титанической черты въ его характерѣ, для исполинскихъ природныхъ силъ, для этого внутренняго безпокойства подъ давленіемъ громадной тяжести, то у скандинавовъ, то у грековъ, и при этомъ въ его воображеніи слились древне-скандинавская и древне-греческая миѳологіи. Его древне-скандинавскій великанъ выражается совершенно такъ, какъ гётевскій Прометей: "Я ненавижу мудрыхъ Азовъ и сыновей Аскра, преклоняющихся передъ богами, которыхъ я презираю". Его "Эпоха Азовъ" до того схожа съ Шиллеровскими "Богами Греціи", что врядъ-лл можетъ подлежать сомнѣнію то, что первое изъ названныхъ произведеній навѣяно послѣднимъ. Здѣсь очевидно въ его воспоминаніи слилось скандинавское язычество съ эллинскимъ
   Языческій элементъ сталъ особенно замѣтно выступать въ Тегнёрѣ, когда онъ основательно ознакомился съ древне-эллинской литературой. Въ ней онъ нашелъ культуру, приводившую не къ озлобленной, личной борьбѣ, а къ примиряющей красотѣ: здѣсь гуманное само собою закруглялось какъ поэтически, такъ и религіозно. Съ точки зрѣнія этого міра красоты, то сверхъестественное, противъ котораго такъ страстно боролось прошлое столѣтіе, уже не раздражало, а совершенно просто отпадало, какъ ненужное. Деизмъ Тегнёра выдѣлилъ изъ себя полемическій элементъ и получилъ характеръ эллинскаго поклоненія разуму и красотѣ. Чисто гуманное, являвшееся въ греческой поэзіи источникомъ красоты, сдѣлалось у него существеннымъ поэтическимъ элементомъ вообще, и поэтому онъ всю свою жизнь отказывался признавать поэзіей поэзію тенденціозную. Это обнаруживалось неоднократно, между прочимъ и въ отношеніи его къ стихотвореніямъ старика Францена. Вотъ что онъ писалъ по поводу Францена Бринкману въ 1823-мъ году: "Въ концѣ концовъ прекрасное всеже покоится на разумномъ, подобно тому, какъ сводъ, какъ-бы онъ высоко ни поднимался, имѣетъ свою невидимую точку опоры въ стѣнахъ храма. Но стѣны храма нашего милаго Францена уже, черезъ-чуръ расписаны, и это придаетъ имъ нѣсколько темный оттѣнокъ". О "Колумбѣ" того-же поэта онъ пишетъ девять лѣтъ спустя, слѣдовательно когда онъ былъ уже епископомъ: "А какъ ему недалеко было до болѣе свѣжаго и сильнаго романтизма, чуждаго и легендъ, и миссіонеровъ, и попытокъ къ обращенію. Да простятъ мнѣ Господь Богъ, но я ненавижу всякое ханжество какъ въ жизни, ктакъ и въ поэзіи". Приблизительно въ томъ-же тонѣ онъ писалъ уже подъ конецъ своей жизни (въ 1840-мъ голу) по поводу новаго тома своихъ стихотвореній: "Излишнее ханжество мнѣ, язычнику, всегда представляется чѣмъ-то болѣзненнымъ и мутнымъ". Поэтому-то онъ и протестовалъ постоянно страстно, вопреки обыкновенію духовныхъ лицъ, противъ попытокъ Алерспарра и другихъ сглаживать по возможности то, что было вольнодумнаго въ произведеніяхъ такихъ великихъ новѣйшихъ поэтовъ, какъ Гёте и Байронъ. Его открытая, честная натура не выносила никакой лжи, никакого ханжества.
   Поэзія сама по себѣ представлялась ему какъ бы силой религіознаго свойства, или, вѣрнѣе, онъ считалъ поэзію самымъ высокимъ, чистымъ, человѣчнымъ выраженіемъ человѣчества, а все, что мы уважаемъ, какъ нѣчто высокое и благородное, онъ называетъ лишь видоизмѣненіемъ поэзіи. Самая религія представляется ему "практической поэзіей, привитымъ къ древу жизни сучкомъ съ громаднаго поэтическаго ствола". Другими словами, для него религія была поэзія, въ которую вѣрятъ, причемъ догматическая часть ея образуетъ собою большую метафизическую поэму, значеніе которой зависитъ отъ цѣнности тѣхъ практическихъ выводовъ, къ которымъ она приводитъ; хотя Тегнеръ и не дѣлаетъ этого вывода безъ всякой оговорки, но его постоянно можно прочитывать у него между строкъ.
   Еще откровеннѣе высказывалъ онъ свой, чуждый предразсудковъ, гуманизмъ въ выраженіи сочувствія къ чисто-человѣческому величію и къ тѣмъ языческимъ добродѣтелямъ, которыя въ средніе вѣка считались чуть не пороками. Такъ онъ писалъ въ 1821 году Гейеру, человѣку хотя и не ортодоксальному въ тѣсномъ значеніи этого слова, но все же гораздо менѣе свободномыслящему, чѣмъ Тегнёръ: "Будемъ благодарить Бога за то, что Онъ сдѣлалъ насъ людьми вѣрующими, но не забудемъ того, что въ числѣ великихъ представителей ума человѣческаго мы встрѣчаемъ много языческихъ именъ". Когда Тегнёръ хотѣлъ выставить въ возможно-благопріятномъ свѣтѣ какой-нибудь характеръ, онъ не успо коивался до тѣхъ поръ, пока не находилъ въ немъ какой-нибудь стороны, съ которой онъ получалъ греческій или римскій оттѣнокъ. Для того, чтобы сильнѣе оттѣнить это безсознательное, чисто-инстинктивное стремленіе, я остановлюсь на двухъ примѣрахъ, гдѣ онъ изобразилъ двухъ христіанскихъ героевъ вѣры чисто-античными фигурами,-- причемъ онъ, однако, впослѣдствіи самъ сознавался, что, подѣвліяніемъ предвзятой симпатіи, онъ впалъ въ ошибку. Въ одной изъ своихъ рѣчей онъ воплотилъ въ лицѣ Лютера все, что создано и добыто было современными ему рыцарями классическаго образованія, Ульрихомъ фонъ-Гуттеномъ, Францемъ фонъ-Зикингеномъ и другими. Семь лѣтъ спустя, когда ему, вслѣдствіе его оффиціальнаго положенія, пришлось заняться пополненіемъ своего историко-богословскаго образованія, онъ писалъ въ нѣсколько угнетенномъ тонѣ: "Высокое понятіе, которое я когда-то составлялъ себѣ относительно Лютера и другихъ дѣятелей реформаціи, мнѣ пришлось сильно понизить. Ахъ, сколько намъ еще требуется Лютеровъ!" Въ юбилейной рѣчи, произнесенной имъ въ 1832 году по поводу двухъ сотъ-лѣтней годовщины смерти Густава-Адольфа, онъ сказалъ, что "это была героическая натура, полная величія и гуманизма, какихъ мы такъ много встрѣчаемъ въ эллинскомъ и римскомъ мірѣ"; какъ впослѣдствіи оказалось изъ его писемъ, слова эти были произнесены съ полемической цѣлью, такъ какъ ему было извѣстно, что другіе ораторы намѣревались выставить этого короля исключительно съ богословской стороны, чуть не какъ фанатика. Но пять лѣтъ спустя, онъ самъ писалъ о Густавѣ-Адольфѣ: "Врядъ-ли онъ въ состояніи бы былъ подняться до господствующихъ нынѣ космополитическихъ идей; да и онъ самъ врядъ-ли считалъ себя передовымъ борцомъ новаго вѣка. Та свобода мысли, за которую онъ боролся, была не что иное, какъ свобода совѣсти, и еще очень сомнительно, выказалъ-ли себя когда нибудь протестантизмъ съ иной стороны, кромѣ стороны чисто богословской". Изъ этого видно, что болѣе серьезное и глубокое размышленіе снова побудило честнаго поэта покинуть однажды запятую имъ позицію. Но это неоднократно повторяющееся отступленіе послѣ смѣлой и страстно затѣянной попытки отъискать чисто-человѣческое, язычески-грандіозное цѣльное во всѣхъ герояхъ, даже въ тѣхъ, чело которыхъ ортодоксы окружили такимъ тѣснымъ кольцомъ, что уже не осталось мѣста для эллинскаго лавроваго вѣнка Тегнера, ясно показываетъ, какъ сильно свободный, классическій гуманизмъ проникъ черезъ всѣ поры въ душу поэта.
   Онъ началъ съ того, что восхищался всѣмъ рыцарски-необычайнымъ, честью ради чести? часто со всей внутренней безсодержательностью ея. Въ этомъ отношеніи онъ былъ истинный сынъ своего народа. "Для шведа",-- говоритъ онъ въ стихотвореніи, посвященномъ Карлу-Іоанну, -- "выше всего стоитъ честь; воспоминаніе о ней никогда не умираетъ въ немъ, все равно, истинная-ли она, или южная". Но онъ не только дитя природы, но и сынъ исторіи, а исторія поставила его какъ разъ на рубежѣ между просвѣщеннымъ восемнадцатымъ вѣкомъ и религіозной реакціей начала девятнадцатаго. Онъ не послѣдовалъ слѣпо ни за тѣмъ, ни за другимъ. Онъ съ здравомысленной самостоятельностью выбираетъ между представляющимися ему образовательными элементами. пока въ душѣ его не образовалось опредѣленнаго представленія о человѣческой жизни, въ особенности объ отношеніи между религіей и поэзіей; и мы дѣлаемся свидѣтелями того, какъ онъ, съ своимъ теплымъ поэтическимъ чутьемъ, дѣлаетъ невольныя, и порою тщетныя попытки къ тому, чтобы согласовать дѣйствительность съ тѣми великими гуманистскими идеалами, къ которымъ приводили его взгляды. И очень неправъ былъ Рунебергъ, когда онъ въ 1832 году писалъ о Тегнерѣ: "Въ немъ не замѣтно даже и слѣдовъ какого-нибудь идеала, не видать даже никакой внутренней борьбы, которая бы показывала, что онъ допускаетъ существованіе такового". Великій финскій соперникъ Тегнёра сорокъ-четыре года спустя оговорился въ примѣчаніи, что теперь этотъ отзывъ его о Тегнерѣ кажется ему самому нѣсколько рѣзкимъ; во ему слѣдовало бы не ограничиваться этимъ, а прямо сознаться, что онъ ошибался.
   

VII.

   Гуманистическое міровоззрѣніе Тегнёра само-собою объусловливало ту политическую точку зрѣнія, на которой онъ стоялъ въ первыя пятьдесятъ лѣтъ своей жизни, а его религіозные и политическіе взгляды, въ свою очередь, неизбѣжно вліяли на его литературную дѣятельность. Онъ былъ далекъ отъ того политическаго индифферентизма, которымъ отличалось большинство тогдашнихъ поэтовъ въ Германіи и Даніи (напр. Тикъ, А. В. Шлегель, Элевшлегеръ, Гейбергъ). Между тѣмъ, какъ напр. такое политическое явленіе, какъ Священный Союзъ, почти нисколько не волновалъ названныхъ поэтовъ и писателей, Тегнёръ отзывается о немъ въ своихъ письмахъ съ такой насмѣшкой и съ такимъ негодованіемъ, которыя только тѣмъ и отличаются отъ подобныхъ же чувствъ у Байрона, что гордый и вполнѣ-независимый англичанинъ открыто высказывалъ свой гнѣвъ въ крупныхъ поэтическихъ произведеніяхъ, въ которыхъ онъ нещадно бичевалъ тогдашнихъ властителей Европы, между тѣмъ какъ состоявшему на государственной службѣ лундскому профессору по большей части приходилось довольствоваться выраженіемъ своего негодованія въ интимныхъ кружкахъ. Впрочемъ, его политическія убѣжденія все же проявляются кое-гдѣ въ его стихотвореніяхъ, въ особенности въ тѣхъ, которыя относятся къ болѣе раннему періоду его жизни, вообще тѣ скромныя и зависимыя условія, въ которыя поставила Тегнера жизнь, не въ состояніи были умалить его душу. Еслибы политическія условія Швеціи и Европы не заставляли постоянно его духъ колебаться между негодованіемъ и восторженностью, то его стихотворенія никогда бы не достигли той высоты слога, которая обусловила собою распространеніе ихъ за предѣлами его отечества.
   Первыя его стихотворенія были вызваны униженіемъ, которое выпало на долю Швеціи при Густавѣ IV. Вотъ, напр., что онъ говоритъ въ своемъ стихотвореніи "Свеа":
   "О Финляндія, страна вѣрности! О городъ, украшенный Эренсвердомъ, недавно оторванные отъ нашего сердца! Тамъ, гдѣ еще недавно было болото, котораго мы не знали даже по имени, воздвигнутъ престолъ, и туда, гдѣ мы пасли паши стада, стекаются на поклонъ короли".
   Но взоры поэта уже рано обратились отъ вопросовъ, спеціально касающихся его родины, къ обширной міровой политикѣ. Фанатическая ненависть Густава IV къ Наполеону вызвала въ душѣ юноши лишь преклоненіе предъ послѣднимъ; союзъ, заключенный шведскимъ наслѣднымъ принцемъ Бернадоттомъ съ державами, воевавшими противъ Наполеона, нимало не повліялъ на симпатіи поэта къ Франціи; между тѣмъ какъ романтики уже въ 1813 году начали ликовать по поводу подвиговъ наслѣднаго принца и увѣрять, будто "ангелъ-хранитель Швеціи шествуетъ по стопамъ Карла-Іоанна"; между тѣмъ, какъ писались подобнаго рода панегирики гасконцу, ставшему на ступени шведскаго престола: "Во главѣ арміи стоитъ богъ Торъ, съ своимъ тяжелымъ молотомъ, и Карла-Іоанна съ полнымъ правомъ можно назвать громовержцемъ",-- въ это самое время Тегнёръ, въ цѣломъ рядѣ стихотвореній, продолжалъ воспѣвать великую миссію Наполеона, и, послѣ его паденія, написалъ ѣдкое и сильное стихотвореніе, въ которомъ онъ выражалъ отчаяніе свое по поводу торжества реакціи. Вотъ энергическій конецъ стихотворенія, озаглавленнаго: "На новый 1816 годъ":
   "Ликуйте! Религія ныньче называется іезуитствомъ, а права человѣка -- якобинствомъ. Міръ свободенъ, воронъ бѣлъ. Да здравствуютъ папа и его слуги. Къ тебѣ, Германія, обращаюсь: научи меня писать сонеты въ честь нашего времени. Да здравствуетъ новый годъ, предвѣщающій намъ и мистическія бредни, и убійства, и ложь, и всякаго рода глупости и обманъ! Ты готовъ бы былъ разстрѣлять весь міръ, еслибы только ты призналъ его стоющимъ пороха и свинца. Зачѣмъ онъ мятется, зачѣмъ огонь кипитъ въ его крови: дуло ко лбу -- и всему конецъ"!
   Въ такомъ же духѣ писаны и всѣ письма Тегнёра за этотъ періодъ. Такъ напр. онъ писалъ въ 1813 году. "Быть можетъ и правы тѣ, которые толкуютъ объ "освобожденіи" Европы, о томъ, что это "освобожденіе" выгодно отзовется и на Швеціи; но во всякомъ случаѣ я позволю себѣ держаться иного мнѣнія. Я родился и выросъ въ ненависти ко всякаго рода варварству, и надѣюсь и умереть такимъ, не поддаваясь никакимъ софизмамъ". Въ 1814 г. онъ еще рѣзче выражаетъ свое неудовольствіе: "Можно-ли вѣрить въ европейское равновѣсіе или радоваться побѣдѣ безусловнаго ничтожества надъ силой и геніемъ!" Наконецъ въ 1817 году онъ чрезвычайно мѣтко характеризуетъ умственную реакцію въ слѣдующихъ словахъ: "Суть всего -- политика; внутренній переворотъ въ образѣ мыслей имѣетъ преимущественно политическій характеръ; религіозный и научный переворотъ, который мы переживаемъ -- это все болѣе или менѣе случайныя послѣдствія политическаго реакціоннаго процесса, и потому онъ не можетъ имѣть значенія и окажется скоропреходящимъ. Когда домъ выстроенъ, лѣса разбираются. Правда, на первый взглядъ эти послѣдствія кажутся довольно серьезными; но не указываютъ-ли самыя преувеличенность и каррикатурность ихъ, научное пустословіе и ханжество на то. что это не что иное, какъ реакція противъ прежняго практическаго, свободомыслящаго направленія? Теперь елейность и ханжество считаются чѣмъ-то моднымъ, точно такъ же, какъ двадцать лѣтъ тому назадъ модными считались либерализмъ и вольнодумство... Важнѣе всего, безъ сомнѣнія, была бы эта перемѣна въ религіознымъ отношеніи, такъ какъ религіозность, если она истинна, всегда бываетъ практична; но и религіозность эта у большинства являлась лишь результатомъ моды, если даже не худшихъ еще побужденій".
   Эта реакція замѣтно отозвалась и на Швеціи. Прежнему шведско-французскому направленію въ литературѣ, представительницей котораго являлась шведская академія, теперь противопоставлялись принципы германской романтической школы: просвѣщеніе повергалось насмѣшкамъ, надъ академіей глумились, какъ надъ собраніемъ парикмахерскихъ болвановъ; передъ Шлегелемъ и Тикомъ воскурялся ѳиміамъ, къ Шиллеру относились съ снисходительнымъ пренебреженіемъ, легитимизмъ сдѣлался предметомъ поклоненія.
   Когда на шведскій престолъ вступилъ Карлъ-Іоаннъ, "республиканецъ на престолѣ", какъ онъ самъ себя называлъ въ началѣ, бывшій наполеоновскій маршалъ, имѣвшій за собою преданія революціи, онъ, понятно, не могъ чувствовать особаго расположенія вступить въ болѣе тѣсныя сношенія съ представителями новой школы. Они выказывали уже слишкомъ много усердія; они не признавали того самаго народовластія, на которое приходилось опираться ему и его династіи; за границей они имѣли друзей въ томъ лагерѣ, который всячески стремился къ возстановленію на престолахъ старыхъ, законныхъ династій. Молодые же романтики, понятно, пламеннѣе всего желали убѣдить короля въ томъ, что его сомнѣнія относительно ихъ лойяльности лишены были всякаго основанія. Для того, чтобы доказать королю всю безопасность молодой школы, графъ Флеммингъ перевелъ для него на французскій языкъ одну изъ статей Гейера. Король объявилъ, что онъ не понимаетъ хорошенько, что такое новая школа, и потребовалъ у одного изъ придворныхъ объясненій на этотъ счетъ Тотъ отвѣтилъ: "А вотъ что такое новая школа, ваше величество: Если спросить человѣка старой школы, сколько составитъ дважды два, онъ отвѣтитъ вамъ: четыре; если же о томъ же спросить человѣка новой школы, то онъ отвѣтитъ: это квадратный корень изъ шестнадцати, или десятая часть сорока, или что нибудь подобное, о чемъ вамъ придется ломать себѣ голову". Преподавателемъ нѣмецкой литературы наслѣдному принцу Оскару былъ назначенъ Аттербомъ, а Гейеръ сдѣлался для Карла-Іоанна тѣмъ самымъ, чѣмъ нѣкоторое время былъ Шатобріанъ для Наполеона I. Злосчастное вліяніе доктринерски-консервативной молодежи не замедлило обнаружиться: реакціонные общественные элементы поспѣшили воспользоваться ея ученіями, и вскорѣ въ Швеціи высоко подняла голову самонадѣянная и сильная реакція, которая пользовалась расположеніемъ при дворѣ, запугала короля Карла-Іоанна и заставила его вступить на путь, который очень плохо вязался съ прежней его карьерой. Такъ, напр., онъ въ началѣ былъ очень предубѣжденъ противъ потомственнаго дворянства, тѣмъ болѣе, что прежняя парламентская оппозиція противъ его правительства исходила отъ дворянства; но послѣ сближенія съ Гейеромъ и его единомышленниками онъ желалъ навязать потомственное дворянство даже Норвегіи, гдѣ оно было упразднено.
   При такихъ обстоятельствахъ Тегнеръ почувствовалъ себя какъ бы членомъ великой европейской оппозиціи. Онъ считалъ Священный Союзъ существомъ мертво-рожденнымъ, называлъ политику той эпохи "адскою", и писалъ Францену: "О современной европейской политикѣ ни одинъ честный человѣкъ, хотя бы онъ былъ даже нѣмецъ, не можетъ отзываться иначе, какъ со стыдомъ и отвращеніемъ. Въ поэзіи она можетъ развѣ только что сдѣлаться предметомъ ювеналовской сатиры. Нельзя считать иначе, какъ горькой ироніей, упоминаніе, въ стихахъ или въ прозѣ, объ обскурантскихъ, истинно-адскихъ вѣяніяхъ настоящаго времени, какъ о чемъ-то благородномъ или великомъ". Въ области внутренней политики онъ требуетъ министерской отвѣтственности, равенства передъ закономъ, ограниченія власти правительства въ введеніи и въ раскладкѣ налоговъ, парламентскаго представительства,-- словомъ обычной оппозиціонной программы въ либеральной Европѣ. Эти свои взгляды онъ высказалъ публично въ большой своей рѣчи, произнесенной по случаю бракосочетанія принца Оскара въ 1823-мъ году: рѣчь эта была благородное вино, налитое въ граненый хрустальный сосудъ. По его мнѣнію, въ новѣйшее время другъ противъ друга стоятъ двѣ силы: личная заслуга, опирающаяся исключительно сама на себя, и права, унаслѣдованныя отъ предковъ; другими словами -- принципы плебейскій и патриціанскій; особенно рѣзко этотъ контрастъ сказывался въ то время въ борьбѣ между революціей и легитимной монархической властью. Тегнёръ указывалъ на то, что молодая невѣста наслѣднаго принца, незадолго передъ тѣмъ прибывшая въ Швецію, но самому происхожденію своему соединяла оба эти элемента и какъ бы связывала старое и новое время: отецъ ея, Евгеній Богарнэ, "подобно многимъ другимъ выдающимся людямъ, самъ пробилъ себѣ дорогу къ высшимъ почестямъ, и его родословное дерево выросло изъ его меча; со стороны же матери она происходитъ отъ одной изъ древнѣйшихъ династій Европы". (Мать невѣсты, Амалія, принцесса Баварская, происходила изъ рода Виттельсбаховъ).
   Въ этихъ словахъ, конечно, прежде всего нужно видѣть хорошо придуманный и умѣло-сказанный комплиментъ; но тѣмъ не менѣе онъ не лишенъ интереса именно въ устахъ Тегнёра, такъ какъ для него, очевидно, имѣлъ особое значеніе бракъ между сыномъ генерала, созданнаго французской революціей, и отпрыскомъ древняго королевскаго рода. Въ то самое время, когда онъ произнесъ эту рѣчь, онъ какъ разъ писалъ стихотвореніе, оканчивавшееся приблизительно такою же развязкой, а именно бракомъ между крестьянскимъ сыномъ Фритіофомъ, съумѣвшимъ стяжать себѣ своею храбростью и своими подвигами славу величайшаго героя, и царской дочерью Ингеборгъ, которая вела свой родъ отъ боговъ Валгаллы и братья которой въ своей заносчивости отказываются выдать свою сестру за Фритіофа. Въ "Сказаніи о Фритіофѣ тѣ же два начала, личныя заслуги и знатность происхожденія, составляютъ тѣ два полюса, черезъ которые проходитъ ось стихотворенія. Уже во второй пѣснѣ стихотворенія, въ которой описывается дружба между королемъ Бэлой и Торстеномъ, сыномъ Викинга, старикъ-крестьянинъ говоритъ: "Повинуйся королю: ему одному принадлежитъ власть", а старый король возражаетъ на это: "Нѣтъ, геройская сила значитъ болѣе, чѣмъ царская кровь". Въ послѣдней пѣснѣ старый жрецъ говоритъ Фритіофу:
   "Ты ненавидишь сыновей Бэлы. А за что? За то, что они отказали крестьянскому сыну въ рукѣ своей сестры, въ жилахъ которой течетъ кровь Земинга, сына великаго Одина; ихъ предки восходятъ до ступеней Валгаллы, и они этимъ такъ кичатся. Ты возражаешь, что "рожденіе -- дѣло счастія, а не заслуги"; но своими заслугами, юноша, человѣкъ не кичится, а кичится онъ лишь своимъ счастіемъ; но и то и другое -- даръ всемилостивыхъ боговъ. Развѣ самъ ты не гордишься своими геройскими подвигами, своею силою; а развѣ ты самъ далъ себѣ эту силу"?
   Рѣчь, произнесенная по случаю бракосочетанія принца Оскара и вышеприведенный отрывокъ изъ сказанія о Фритіофѣ обозначаютъ собою такую эпоху въ жизни Тегнера, когда его политическое міровоззрѣніе, послѣ мучительной, продолжительной борьбы наконецъ установилось. За нѣсколько лѣтъ передъ тѣмъ въ его душѣ происходило еще страстное революціонное броженіе; нѣсколькими годами спустя негодованіе по поводу нѣкоторыхъ излишествъ незрѣлаго еще шведскаго либерализма заставило его вдаться въ противоположную крайность; но на водораздѣлѣ, отдѣлявшемъ оба эти теченія, ему выпалъ въ удѣлъ прекрасный, свѣтлый періодъ, когда передъ нимъ открывался широкій горизонтъ на обѣ стороны.
   

VIII.

   "Человѣкъ,-- это цвѣтъ металлическаго ствола земли, и языкъ его есть та волшебная жидкость, которая изъ этого ствола разливаетъ свою волю по всему міру. Если поэтому, въ сущности, всякій человѣческій языкъ есть музыка (ибо ухо природы сдѣлано изъ металла и міровой геній шепчетъ въ него музыку), то намъ нечего останавливаться на вопросѣ о томъ, какое внутреннее сродство дѣлаетъ его матеріальной субстанціей для фантазій поэта".
   Я привелъ эту напыщенную тираду въ видѣ образчика того слога, къ какому прибѣгалъ въ своей молодости Аттербомъ, глава романтической школы въ Швеціи. Онъ, такъ сказать, прямо напрашивался на пародію, и потому нѣтъ ничего удивительнаго въ томъ, что Тегнёръ не могъ устоять противъ искушенія -- направить противъ этой школы стрѣлы своего остроумія.
   Религіозные и политическіе взгляды Тегнера обусловливали сообща его литературную точку отправленія; онъ занялъ высокую позицію, господствовавшую надъ обѣими враждующими сторонами, старой и покой школой; но онъ направлялъ отсюда свои выстрѣлы почти исключительно противъ послѣдней. Онъ рано отдался новымъ вѣяніямъ, и его не могли удовлетворить серьезныя и шутливыя стихотворенія поэтовъ густавовской эпохи. Однако, ничто не побуждало его вступать съ ними въ открытый бой; тѣмъ болѣе, что поколѣніе это стало довольно быстро вымирать, и вскорѣ представителемъ этой старой эпохи оставался одинъ только Леопольдъ; но это былъ уже въ то время слѣпой старикъ и Тегнёръ, по весьма понятной деликатности, не захотѣлъ нападать на такого противника. Особенное негодованіе Тегнёра возбуждали шведскіе послѣдователи Шеллипга; они говорили и писали на какомъ-то никому непонятномъ жаргонѣ, нападали на шведскую академію за ея французоманію, между тѣмъ какъ сами они были скорѣе нѣмцы, чѣмъ шведы; Тегнёръ же всегда стоялъ гораздо ближе къ французскимъ традиціямъ, чѣмъ къ нѣмецкимъ. Даже его пристрастіе къ грекамъ не въ состояніи было отвратить его отъ классически-французскаго направленія во французской литературѣ. Поэтому вполнѣ понятнымъ становится выраженіе его, что "французскій національный умъ во многихъ отношеніяхъ гораздо родственнѣе греческому, чѣмъ то желали признавать нѣмцы и ихъ обезьяны послѣ Лессинга". Его отношеніе къ старымъ академикамъ чрезвычайно напоминаетъ восторженное отношеніе Байрона къ Попе и его страстное пренебреженіе къ псевдо-классической школѣ. Да и причины такихъ отношеній были почти одинаковы: вѣрность впечатлѣніямъ ранней юности, страсть къ противорѣчію, наклонность ко всему ясному и разумному и къ романской риторикѣ; у Тегнёра къ этому присоединялось еще то, что онъ, подобно французамъ, глубоко преклонялся передъ классической красотой. Искусство Байрона стремилось къ тому, чтобы сдѣлаться органомъ страсти; Тегнёръ, подобно древнимъ классикамъ, желалъ облечь страсть строгимъ декорумомъ, для того чтобъ она не оказывала патологическаго вліянія. Онъ одинаково не любилъ ни метафизики, ни реальности, и любилъ лишь идеальную форму. Онъ желалъ, чтобы въ поэзіи не изображалась болѣе сильная борьба между тѣломъ и душою, между дѣйствительностью и стремленіями, между долгомъ и счастіемъ, чѣмъ та, которая была совмѣстима съ здоровой гармоніей. Его очаровывала скорѣе чистая, гладкая форма, чѣмъ свѣжая, природная наивность грековъ, т. е. именно то качество, которое было обще и греческому, и французскому классицизму. Все это сближало его со старой школой и отдаляло отъ новой.
   Генеральное сраженіе послѣдней онъ далъ въ большой стихотворной рѣчи, произнесенной имъ въ 1820-мъ году передъ собраніемъ молодыхъ лундскихъ магистровъ, въ знаменитомъ своемъ "Эпилогѣ", въ которомъ онъ, такъ сказать, заставлялъ молодыхъ академиковъ принести присягу на вѣрность знамени свѣта. "Эпилогъ" этотъ вскорѣ сдѣлался дотого популярнымъ, что въ слѣдующее лѣто молодые студенты не могли переговорить между собою и десяти минутъ, безъ того, чтобы не посвятить пять минутъ изъ этихъ десяти цитированію "эпилога" и комментаріямъ его. Нѣкоторые изъ стиховъ, встрѣчающихся въ этой рѣчи, почти что получили силу и значеніе пословицъ, напр.: "Не вѣрьте тому, что будетъ вамъ нашептывать на ухо лѣнь,-- будто этотъ споръ вамъ не по силамъ, да что къ тому-же онъ разрѣшится и безъ вашего содѣйствія. Полководецъ одинъ никогда не въ состояніи будетъ выиграть сраженія; его выигрываютъ за него и вмѣстѣ съ нимъ и нижніе чины".
   Въ заключеніе онъ противопоставляетъ храмъ истины, какимъ представляли его себѣ древніе, вавилонской башнѣ, воздвигнутой романтиками,-- "тяжелому, варварскому зданію, въ узенькія окна котораго смотритъ ночь". Но если хорошенько всмотрѣться въ архитектуру Пантеона, въ которой онъ видитъ лучшее проявленіе архитектуры древняго міра, то окажется на повѣрку, что стиль его далеко не античный, и что онъ невольно изображаетъ своею странною смѣсью римскаго и готическаго личный художественный идеалъ Тегнера, являвшійся въ свою очередь результатомъ столькихъ классическихъ и романтическихъ скрещиваній.
   "Въ древности для истины былъ воздвигнутъ свѣтлый храмъ: куполъ былъ столь же легокъ, какъ небосклонъ, свѣтъ вливался въ него со всѣхъ сторонъ, а между лѣсами его колоннъ мелодично играли вѣтры. А теперь, вмѣсто того, воздвигаютъ вавилонскую башню".
   Нужно, впрочемъ, замѣтить, что куполъ, получающій свѣтъ не сверху, а со всѣхъ сторонъ и который покоится не на простой стѣнѣ, а на лѣсѣ колоннъ, напоминаетъ скорѣе соборъ св. Петра, съ его смѣшаннымъ стилемъ, чѣмъ какую-нибудь классическую постройку. И дѣйствительно уму Тегнера представлялся, повидимому, въ видѣ символа истины, скорѣе подобный храмъ всего человѣчества, чѣмъ простой римскій домъ боговъ. Онъ желалъ прежде всего прославить прозрачность и ясность въ области поэтическаго творчества, какъ и въ области мысли. Ему казалось сомнительнымъ, даже некрасивымъ, поклоненіе скрытому во тьмѣ корню жизни, мраку, какъ творцу всего существующаго, тѣни, какъ источнику цвѣта, проповѣдуемое въ Германіи Новалисомъ, въ Даніи -- Гаухомъ и въ Швеціи -- Аттербомомъ; онъ смотрѣлъ на него приблизительно тѣми-же глазами, которыми смотрѣлъ-бы въ древности поклонникъ Аполлона на культъ Молоха, и протестовалъ во имя свѣта.
   Во имя свѣта -- и прежде всего во имя поэзіи, о психологическомъ происхожденіи которой онъ уже очень рано составилъ себѣ оригинальное понятіе. Романтики всѣхъ странъ смотрѣли на поэзію, какъ на дорого купленный продуктъ заботъ и страданій, какъ на жемчужину, являющуюся болѣзненнымъ отложеніемъ раковины Для Гёте она была идеальной исповѣдью души, самымъ благороднымъ средствомъ для самоосвобожденія отъ впечатлѣній и воспоминаній, оказывающихъ вредное вліяніе на здоровье души. Киркетгаардъ сравнивалъ поэта съ тѣмъ несчастливцемъ, котораго поджаривали внутри мѣднаго коня Фалариса на медленномъ огнѣ и вопли котораго казались тирану самой сладкой мелодіей. У Гейберга поэтъ говоритъ, что еслибъ онъ былъ хорошимъ человѣкомъ, онъ писалъ-бы плохіе стихи; но такъ какъ онъ дурной человѣкъ, то онъ написалъ хорошіе стихи, ибо его болѣе всего трогаетъ то, чего ему самому недостаетъ. Всѣ эти взгляды на поэзію сходятся въ томъ, что они видятъ источникъ поэзіи въ стремленіи къ чему-то недостающему, въ ощущеніи болѣзненномъ, словомъ, въ чемъ-то отрицательномъ. Тегнёръ-же видѣлъ источникъ ея просто въ здоровья. Онъ не переставалъ возвращаться въ своихъ письмахъ къ тому, что онъ называлъ истерическими припадками романтиковъ. "Для меня",-- пишетъ онъ,-- "нѣтъ ничего противнѣе этихъ вѣчныхъ жалобъ на то, какъ тяжело и скверно жить; если имъ, пожалуй, и найдется мѣсто въ жизни, то уже никакъ не въ поэзіи. Развѣ поэзія не является здоровьемъ жизни, развѣ пѣснь не ликованіе человѣчества, бодро вырывающееся изъ здоровыхъ легкихъ"? И это у Тегнёра является выраженіемъ не минутнаго настроенія: онъ постоянно возвращается къ тому, что поэзія, которая есть не что иное, какъ здоровье жизни, радостный скачекъ изъ ограниченнаго круга повседневной жизни, не должна вдругъ, ни съ того, ни съ сего, накладывать на свои здоровыя, свѣжія щеки ненужныя румяна. Эти свои взгляды онъ облекъ въ красивую поэтическую форму въ изящномъ стихотвореніи своемъ "Пѣснь", написанномъ по поводу сантиментальнаго стихотворенія, того-же заглавія, одного изъ представителей романтической школы. Здѣсь какъ бы изложена программа Тетёровской поэзіи: поэтъ не видитъ ни малѣйшей причины жаловаться и ныть, такъ какъ его никогда не изгоняли изъ райскаго сада. Онъ радостно обнимаетъ жизнь, какъ свою дорогую невѣсту, "такъ какъ пѣснь -- это вѣчное желаніе, вѣчная побѣда". Ему незнакомы неразрѣшимые диссонансы: "Пусть въ золотыхъ струнахъ не звучитъ созданное самимъ человѣкомъ страданіе; заботы пѣвца незначительны, а небесныя пѣсни -- всегда чисты". Слово "незначительны" встрѣчается лишь въ нѣмецкомъ переводѣ стихотворенія; въ оригиналѣ-же прямо сказано: "заботъ не существуетъ". И вдругъ человѣкъ, выказывавшій въ 1819-мъ роду столько душевной бодрости и жизнерадостности, что онъ могъ написать эти строки, лѣтъ 6, 7 спустя совершенно замолчалъ, какъ поэтъ, написавъ предварительно одно изъ самыхъ отчаянныхъ стихотвореній, которыя существуютъ въ какой-либо литературѣ. Однако, какъ ранѣе, такъ и позднѣе написанія имъ своей "Меланхоліи", въ поэзіи Тегнёра осуществилось ученіе о внутреннемъ уравновѣшеніи поэта и господствующаго тона поэзіи. Когда душа его вступила въ періодъ рѣшительнаго кризиса, когда разочарованія и заботы подточили его веселый, сангвиническій темпераментъ, онъ предпочелъ молчать, чѣмъ изливать свое уныніе въ стихахъ: а когда иногда онъ и брался вновь за лиру, то изъ нея выходили прежніе, юношескіе звуки, которые не существовали уже въ его душѣ.
   Поэзія Тегнёра чужда той грустной нотки, которая звучитъ въ народной поэзіи всѣхъ сѣверныхъ странъ. Она вообще была довольно далека отъ народной пѣсни, чужда была наивности и простыхъ, мягкихъ аккордовъ послѣдней. Тегнёръ сочувственно относился къ народной поэзіи, не чуждался ея и не смотрѣлъ на нее свысока, какъ то дѣлали профессіональные поэты прошлаго столѣтія, но онъ смотритъ на нее, и не безъ основанія, какъ на недостижимый для него образецъ. Поэтому художественнымъ типомъ его лирики является не народная пѣснь, какъ напр., финская у Францёна и Рунеберга, или шведская, какъ у Аттербома, а кантата, иногда героическій эпосъ, иногда бравурная арія,-- если, конечно, этотъ послѣдній терминъ употребить не въ пренебрежительномъ смыслѣ, не въ видѣ нумера для пѣнія, разукрашеннаго всевозможными фіоритурами, а какъ блестящее выраженіе бьющей ключомъ жизнерадостности. Всѣ художественныя формы, къ которымъ онъ прибѣгаетъ, -- гимнѣ, романсъ, любовная пѣснь, получаютъ у него какой-то бравурный характеръ.
   

IX.

   Взглянемъ поближе на поэта, расхаживающаго въ своемъ просторномъ, свѣтломъ кабинетѣ, въ низенькомъ, бѣломъ домикѣ городка Лунда, на углу Францисканской и Монастырской улицъ. Онъ бормочетъ и напѣваетъ про себя какіе-то стихи, и порою останавливается передъ пюпитромъ, чтобы записать какую-нибудь строку или цѣлую строфу. Въ комнатѣ щебечутъ двѣ канарейки, и подъ аккомпаниментъ ихъ щебетанія онъ пишетъ своего "Фритіофа". Ему въ это время приблизительно лѣтъ сорокъ отъ роду; ни страсти, ни болѣзни не оставили никакихъ слѣдовъ на его лицѣ. Правда, въ это время фуріи какъ бы уже сторожили его у порога его дома; но онѣ, повидимому, рѣшились выждать окончанія имъ своего главнаго труда, прежде чѣмъ переступить его и схватить свою добычу. Его лобъ высокъ и чистъ, его взглядъ -- ясенъ и спокоенъ, и "каждая черта его лица носитъ на себѣ отпечатокъ серьезности и ясности", какъ онъ самъ говоритъ объ одномъ изъ своихъ героевъ, Акселѣ.
   Онъ избралъ себѣ тему, или, вѣрнѣе, эта тема сама вынырнула въ такомъ привлекательномъ видѣ изъ его дѣтскихъ воспоминаній, что онъ уже составилъ рамку для обработки ея и началъ исполненіе своей работы съ середины. Онъ поставилъ себѣ цѣлью представить картину древне-скандинавской жизни. Онъ съ полнымъ убѣжденіемъ приступилъ когда-то къ "готскому" союзу, такъ какъ онъ видѣлъ въ національно-историческомъ и поэтическомъ направленіи союза желательный средній путь между космополитическимъ направленіемъ шведской академіи и германофильскими бреднями реакціонеровъ первой четверти настоящаго столѣтія. Не безъ глубокаго огорченія онъ увидѣлъ, какъ его честный, но восторженный другъ и единомышленникъ, Перъ-Генрикъ Лонгъ, игравшій въ умственной жизни Швеціи приблизительно такую же роль, какую играли въ Германіи Арндтъ и Янъ, своимъ вычурнымъ языкомъ и выборомъ неудачныхъ формъ отвратилъ шведскую публику отъ древне-скандинавской поэзіи. Его неловкое, неуклюжее прикосновеніе къ извѣстному сюжету положительно испортило тотъ превосходной матеріалъ, которымъ такъ умѣло воспользовался въ Даніи Эленшлегеръ. Тогда Тегнёръ рѣшился собрать все, что было характеристичнаго въ древне-скандивавской поэзіи, вокругъ одного преданія, какъ средоточія: и похожденія Вокинговъ, и братство по оружію, мудрость Хамавала и храбрость Фритіофа, избраніе короля и воспѣваніе подвиговъ героевъ, еловомъ нею поэзію и жизни, и смерти въ древнія времена. Онъ поставилъ себѣ цѣлью, чтобы всякій скандинавъ чувствовалъ себя въ этомъ стихотвореніи какъ бы дома; но прежде всего онъ желалъ избѣжать той ледяной температуры, которою вѣяло отъ древне-скандинавскихъ произведеній Линга. Сказаніе это, въ сущности, было не что иное, какъ любовная исторія, и потому все содержаніе его должно было быть проникнуто радостями и страданіями любви. Сюжетъ былъ норвежскій, но обработать его онъ намѣревался въ шведскомъ духѣ; онъ желалъ слить въ своемъ произведеніи Швецію и Норвегію, подобно тому, какъ онѣ недавно слились политически. Поэма его полна бряцанія и лязга оружія, свиста стрѣлъ, конскаго топота, соколинаго хлопанья крыльями, и среди этого воинственнаго шума вдругъ слышится щелканіе соловья и крикъ перепела въ теплую лѣтнюю ночь. Съ скандинавской природой, въ особенности съ сельской, онъ имѣлъ случай хорошо ознакомиться еще въ раннемъ дѣтствѣ: ему были близко знакомы и эти березы, съ ихъ бѣлыми стволами и свѣшивающимися вѣтвями, и эта бѣлая снѣжная и ледяная равнина, покрытая темными елями, и эти конькобѣжцы, и эти санки, съ сидящей въ нихъ красивой дѣвушкой, которая полозьями своихъ саней разрѣзаетъ выведенный ловкимъ конькобѣжцемъ на льду вензель ея. Онъ понималъ также ощущенія Викинга при наступленіи весны, когда морскія волны манили вдаль, и когда самая лодка, причаленная къ берегу, какъ бы приглашала сѣсть въ нее и уѣхать далеко, далеко, въ невѣдомыя, но заманчивыя страны.... Но нельзя было ѣхать: у старика Гильдинга жила и росла возлюбленная, которой Фритіофу нельзя было покинуть. И по этому поводу поэтъ вспоминаетъ, какъ онъ бывало подносилъ своей Аннѣ первый подснѣжникъ, первую спѣлую землянику, о томъ, какъ они во время своихъ прогулокъ останавливались возлѣ шумнаго лѣсного потока; то-же самое случается и съ Фритіофомъ и Ингеборгъ, причемъ послѣдней ничего больше не остается дѣлать, какъ дозволить возлюбленному перенести ее черезъ потокъ: "Какъ сладко, когда при громкомъ плескѣ воды нашу шею обвиваютъ двѣ нѣжныя ручки". Но вотъ Ингеборгъ дѣлается женою короля Ринга, друга Фритіофа; довѣріе короля къ своему другу безгранично, и потому Фритіофъ считаетъ дѣломъ безчестнымъ -- продолжать любить Ингеборгъ. Онъ рѣшается ѣхать за море, для того чтобы развѣять свою печаль славными подвигами и побѣдами. Но когда-нибудь да наступитъ день примиренія и сильно бьющееся сердце Фритіофа успокоится.
   Древне-скандинавское сказаніе о Фритіофѣ записано было въ Исландіи около 1300 іода; но полагаютъ, что историческое событіе, легшее въ основу его, относится еще къ 800 му году. Крестьянскій сынъ Фритіофъ, воспитывавшійся вмѣстѣ съ царской дочерью Ингеборгъ, сватается къ ней, но ему отказываютъ въ ея рукѣ: желая отмстить ея братьямъ, онъ отказываетъ имъ въ своей могучей поддержкѣ въ войнѣ ихъ противъ царя Ринга, а также пользуется ихъ отсутствіемъ для того, чтобы вступить въ любовную связь съ Ингеборгъ, которую братья ея заперли въ Вальдерсхаггѣ, священномъ мѣстѣ божества Бальдера, гдѣ ни одинъ мужчина не смѣлъ обнимать женщину: они разсчитывали этимъ путемъ удержать Фритіофа отъ свиданія. Но Фритіофъ не устрашился гнѣва боговъ, отъискалъ Ингеборгъ и осквернилъ храмъ. Съ королемъ Рингомъ заключается миръ на томъ условіи, что братья отдаютъ свою сестру въ жены старику-королю. Они требуютъ отъ Фритіофа, чтобъ онъ уѣзжалъ по ихъ порученію, состоящему въ томъ, чтобы собрать дань съ владѣльца Оркнейскихъ острововъ Ангантира. Во время его отсутствія они поджигаютъ жилище его отца. Фритіофъ возвращается, застаетъ короля при жертвоприношеніи въ Бальдерсхаггѣ и съ такою силою бросаетъ привезенный имъ кошель съ деньгами въ лицо Гельге, что тотъ падаетъ на землю. Домъ случайно загорается, Фритіофъ бѣжитъ, возвращается, навѣщаетъ короля Ринга и, послѣ смерти послѣдняго, женится на Ингеборгъ.
   Въ этомъ сказаніи поэтическій глазъ Тегнёра отъискалъ основныя черты, имѣющія обще человѣческій интересъ, общее символическое значеніе. Фритіофъ упорно борется за предметъ своей страсти; онъ желаетъ, вопреки всѣмъ враждебнымъ силамъ, завоевать себѣ свое счастіе. "Онъ приставляетъ остріе своего добраго меча къ груди Норпы и говоритъ: Уходи". Онъ является ослушникомъ приказаній короля; онъ становится сначала осквернителемъ храма, а затѣмъ поджигателемъ его. Преданный за это проклятію, онъ бѣжитъ, отказывается, раскаявается и очищается, и въ концѣ концовъ получаетъ руку любимой женщины въ видѣ награды не за борьбу, а за несокрушимую вѣрность. Онъ обнимаетъ невѣсту свою уже не дѣвицу, а вдову, не самое счастіе, а лишь блѣдное отраженіе счастія. Развѣ уже все это не представляетъ собою символа человѣческой жизни?
   Но еще шагъ дальше -- и символъ этотъ сдѣлался еще полнѣе и яснѣе. Въ этомъ сказаніи была одна подробность, которая для истиннаго поэта неизбѣжно должна была сдѣлаться зародышемъ, давшимъ поэтическій плодъ: то была святыня Бальдера. Вокругъ Бальдерова храма все вертится: здѣсь заперли Ингеборгъ; здѣсь встрѣтились Фритіофъ и Ингеборгъ; здѣсь короли совершали жертвоприношенія; этотъ храмъ пользовался почетомъ, онъ же подвергся оскверненію, онъ же былъ сожженъ. И божество Бальдеръ было странное божество: въ немъ язычество какъ бы соприкасалось съ христіанствомъ, но язычество безъ дикости и христіанство безъ догматовъ. И вотъ храмъ этого-то Бальдера Фритіофъ сжегъ въ своей юношеской заносчивости. Это сожженіе храма неизбѣжно должно было сдѣлаться главной катастрофой сказанія, и оно же обусловливало и заключеніе сказанія: Фритіофъ кончилъ тѣмъ, что вновь соорудилъ сожженный имъ храмъ. И дѣйствительно, развѣ бурная и надменная юность не бываетъ всегда склонна къ оскорбленію святыни, и развѣ мы всѣ, въ болѣе зрѣломъ возрастѣ, не дѣлаемъ честной попытки загладить совершенное въ юношескіе годы оскверненіе? Развѣ мы не стараемся всѣ соорудить новый храмъ, болѣе значительный, прочный и красивый, чѣмъ тотъ, который мы застали. Подобно тому царю, который засталъ деревянную столицу и оставилъ послѣ себя мраморную, и болѣе серьезные и энергичные люди застаютъ простые деревянные храмы, сжигаютъ ихъ и сооружаютъ новые, несгараемые, прочные, въ родѣ тѣхъ, о которыхъ Фритіофъ говоритъ:
   "Всѣ стѣны были сложены изъ исполинскихъ каменьевъ, собранныхъ смѣлою и искусною рукой; это исполинское сооруженіе будетъ стоять вѣчно...."
   Такимъ образомъ все стихотвореніе сконцентрировалось вокругъ одной великой, но простой основной мысли; и имѣя послѣднюю передъ глазами, Тегнёръ принялся прежде всего за послѣднія строфы этого стихотворенія. Понятно, что онъ не могъ воспользоваться каждой черточкой стариннаго преданія; не лишены также психологическаго интереса тѣ измѣненія, которыя Тегнёръ счелъ нужнымъ ввести въ народное сказаніе.
   Во первыхъ, онъ устранилъ все то, что могло шокировать тогдашняго читателя, и въ особенности тогдашнюю читательницу въ эротическомъ отношеніи; благодаря тому, его произведеніе сдѣлалось какъ нельзя болѣе пригоднымъ для семейнаго чтенія. По собственному сознанію Тегнёра, его "Фритіофъ" написанъ въ подражаніе Эленшлегеровой "Гельги", и въ Даніи никакъ не могли взять въ толкъ, какимъ образомъ подражаніе получило гораздо болѣе громкую извѣстность, чѣмъ оригиналъ; а между тѣмъ тутъ нѣтъ ничего удивительнаго: стихотвореніе, въ родѣ Эленшлегерова, переполненное съ начала до конца мщеніемъ, братоубійствами, разбоями, пьянствомъ, обезчещиваніемъ, кровосмѣшеніемъ, никогда не могло бы соперничать относительно расположенія публики съ такимъ произведеніемъ, какъ "Фритіофъ", которое смѣло могло быть подарено юношамъ и молодымъ дѣвушкамъ на Рождество или ко дню рожденія. Правда, и Тегнёръ прибѣгаетъ постоянно (и, по моему мнѣнію, совершенно напрасно) къ такимъ словамъ и оборотамъ рѣчи, съ которыми принято соединять понятіе о чемъ-то чувственномъ; такъ напр., онъ сравниваетъ грудь Ингеборгъ съ "двумя холмами лилій", но вообще его скандинавы любятъ другъ друга, какъ двое благовоспитанныхъ обрученныхъ хотя бы въ современной Швеціи. Вообще манера автора относиться къ любовнымъ похожденіямъ ясно свидѣтельствуетъ о томъ, что онъ занимаетъ духовную должность и собирается занять еще высшую таковую же должность. По всему видно, что Тегнёръ старался приноровить свое стихотвореніе къ новѣйшимъ представленіямъ о добродѣтели героевъ и о женскомъ цѣломудріи. Хотя Фритіофъ и проводитъ ночи у Ингеборгъ въ Бальдерсхаггѣ, однако онъ на прикасается къ ней и съ полнѣйшимъ правомъ отвѣчаетъ на возведенное противъ него обвиненіе, что онъ не осквернилъ храма Бальдера. Ради сохраненія приличія, Тегнеръ лишаетъ даже свое стихотвореніе такого интереснаго и благодарнаго мотива, какъ оскверненіе храма. Фритіофъ самъ объявляетъ, что его любовь скорѣе небесная, чѣмъ земная; при свиданіи съ Ингеборгъ онъ выражаетъ желаніе умереть и унестись въ Валгаллу, съ блѣдной молодой дѣвушкой на рукахъ своихъ, -- безъ сомнѣнія, довольно странное желаніе со стороны влюбленнаго въ минуту достиженія величайшаго счастія:
   "Въ любви моей нѣтъ ничего земного; спустилась она съ небеснаго свода,-- и потому ты не должна бѣжать ея. Она выросла на небѣ, и она чувствуетъ влеченіе возвратиться къ небесному свѣту".
   Особенно странны эти слова въ устахъ поэта, который не переставалъ насмѣхаться, и порою довольно грубо, надъ платонической любовью. Но дѣло въ томъ, что онъ былъ по природѣ человѣкъ очень пылкій, и даже чувственный. Не смотря на свое семейное положеніе, на свой возрастъ и на свой санъ, онъ былъ пламенный, и, по слухамъ, довольно счастливый поклонникъ женщинъ. Въ бесѣдахъ своихъ съ дамами онъ обыкновенно впадалъ въ очень игривый тонъ, а въ появившихся въ печати послѣ его смерти письмахъ, афоризмахъ и стихотвореніяхъ его онъ не скрывалъ своихъ натуралистическихъ взглядовъ на вопросы любви. Даже въ поэмахъ своихъ онъ не раздѣлялъ спиритуалистическихъ воззрѣній на отношенія между обоими полами. Вотъ, напр., что онъ пишетъ: "Наши сентиментальныя, слабонервныя понятія о любви не только не раціональны, но даже совершенно несостоятельны. Какъ блѣдна и жидка, даже съ чисто-поэтической точки зрѣнія, новѣйшая эротика по сравненію съ яркой живописью древнихъ"! Но я не думаю, чтобы Тегнёръ въ данномъ случаѣ руководствовался условными соображеніями. Когда онъ рисовалъ свою Ингеборгъ, въ умѣ его, безъ сомнѣнія, носились далекія воспоминанія о совмѣстной жизни съ своей невѣстой въ родительскомъ домѣ; этимъ объясняется, конечно, все, что есть идиллическаго въ любви Фритіофа, но этимъ не можетъ быть объясненъ мечтательный паѳосъ этого же стихотворенія. Есть нѣкоторыя указанія на то, что Тегнеръ, который, подобно почти всѣмъ поэтамъ, былъ постоянно влюбленъ или на половину влюбленъ, находился именно въ такомъ пароксизмѣ влюбленности въ то время, когда онъ писалъ своего "Фритіофа".
   Быть можетъ, въ то время, когда онъ въ такихъ высоко-лирическихъ выраженіяхъ описывалъ любовь Фритіофа (въ январѣ 1824-го года), онъ находился въ состояніи восторженной, полубезсознательной мечтательности, смѣшанной съ неопредѣленными вожделѣніями, съ какимъ-то смутнымъ желаніемъ умереть, которое часто сопровождаетъ и счастливую любовь, когда избытокъ страстныхъ стремленій, наполняющихъ и тревожащихъ душу, вызываетъ желаніе, чтобы сердце разорвалось:
   "О, еслибы я теперь могъ быть уже съ тобою тамъ, наверху, еслибы я, обреченный на смерть, могъ спѣшить, въ качествѣ побѣдителя, къ богамъ, въ объятіяхъ моей милой, блѣдной дѣвы!"
   Быть можетъ, онъ самъ не былъ въ состояніи практически осуществить въ стихотворной формѣ свою собственную "піитику любви". Какъ, безъ сомнѣнія, бываютъ поэты, которые съ полнѣйшимъ правомъ могутъ избрать себѣ девизомъ слова поэта: "Жизнь моя правдива, а моя муза весела",-- такъ, съ другой стороны, въ особенности въ то время, когда въ поэзіи господствовалъ романтическій идеализмъ, бывали поэты, которые ощущали внутреннюю потребность осуществить прямо противоположную формулу.
   Второе замѣтное измѣненіе матеріала, въ которомъ сильно сказывается авторская индивидуальность Тегнёра, заключается въ устраненіи изъ стариннаго сказанія всего комическаго. Комическій элементъ представлялся поэту-идеалнету неумѣстнымъ и некрасивымъ. Укажу на одинъ примѣръ:
   Въ девятой главѣ разсказа, въ которомъ Фритіофъ приноситъ добытую имъ дань приносящему жертвоприношеніе королю, мы находимъ слѣдующую картину поклоненія Бальдеру: "Фритіофъ вошелъ въ храмъ и увидѣлъ, что тамъ было немного народа; цари, только что принеся жертвоприношеніе, сидѣли и пили. На землѣ былъ разложенъ огонь, вокругъ котораго сидѣли женщины, грѣвшія боговъ; другія намазывали ихъ елеемъ, и затѣмъ вытирали платками. Фритіофъ подошелъ къ царю Гельгѣ и произнесъ: "Ты, вѣроятно, желаешь получить дань". И онъ размахнулся кошелькомъ, и такъ сильно ударилъ имъ по лицу короля, что у того изъ рта выскочили два зуба; король упалъ съ своего сидѣнія и лишился чувствъ. Гольфданъ поспѣшилъ оттащить его, для того чтобы на немъ не загорѣлась одежда.... Затѣмъ, подойдя къ огню, онъ увидѣлъ на рукѣ жены Гельги, грѣвшей у огня Бальдера, кольцо, подаренное имъ Ингеборгъ. Онъ схватился за кольцо, но не въ состояніи былъ сорвать его съ пальца, и потому онъ поволокъ за собою жену Гельги къ двери; Бальдеръ упалъ въ огонь; жена Гильфдана поспѣшила схватить его, но при этомъ упалъ въ огонь и тотъ идолъ, котораго она грѣла. Пламя охватило обоихъ идоловъ, только-что намазанныхъ елеемъ, и взвилось высоко къ верху, и весь храмъ запылалъ. Однако Фритіофъ, прежде чѣмъ выскочить изъ храма, успѣлъ овладѣть кольцомъ".
   Мнѣ не безъизвѣстны тѣ возраженія, которыя дѣлаются противъ исторической досто вѣрности этой картины; но все-же я не могу не признать достоинствъ этого отрывка въ этнографическомъ и художественномъ отношеніи. Такъ и видишь передъ собою эту наивно-комическую сцену. Всякій, кто видѣлъ въ берлинскомъ музеѣ маленькаго скандинавскаго древняго идола, можетъ составить себѣ ясное понятіе объ этихъ безобразныхъ фигурахъ, которыя благочестивыя женщины держатъ на колѣняхъ, намазываютъ масломъ и грѣютъ у огня. Здѣсь все превосходно: и древне-скандинавское благочестіе, видящее божество въ какой-то куклѣ, и вся эта обстановка, и дымящійся костеръ посрединѣ храма, и пьющіе тутъ-же рядомъ мужчины. Новѣйшій поэтъ, понимающій условія мѣста и времени, врядъ-ли нашелъ-бы возможнымъ что-либо измѣнить здѣсь. Я, понятно, говорю здѣсь не о реалистахъ,-- тѣ не пишутъ въ романтическомъ стилѣ,-- а разумѣю лишь великихъ стилистовъ среди новѣйшихъ поэтовъ. Это такая сцена, которая смѣло могла бы найти себѣ мѣсто въ "Легендѣ вѣковъ" Виктора Гюго; но еще болѣе она подходила-бы къ такому строгому художнику, какъ Леконтъ-де-Лиль, который могъ-бы вплести ее въ свои "Варварскія легенды". Однако Тегнёру эта сцена показалась грубой и некрасивой, негодной для поэзіи. Для него не существовало рѣзкаго контраста между варварской и эллинской поэзіей; онъ старался, по возможности, придавать варварскимъ сюжетамъ эллинскій отпечатокъ. Онъ изъ принципа не смѣшивалъ грубое и комическое съ патетическимъ и прекраснымъ. Вмѣсто того онъ описываетъ, и притомъ съ большимъ искусствомъ, ночь, въ которую полуночное солнце стоитъ высоко на небѣ, въ которую огонь Бальдера, символъ солнца, горитъ на священномъ камнѣ, между тѣмъ какъ блѣдные жрецы, съ бѣлоснѣжными бородами, стоятъ возлѣ стѣнъ храма, держа въ рукахъ каменные ножи. Статуя Бальдера возвышается на пьедесталѣ, съ кольцомъ Фритіофа на пальцѣ, а около алтаря хлопочетъ король съ короной на головѣ. Подобная обстановка гораздо красивѣе, чѣмъ та, которую мы находимъ въ сказаніи; но она скорѣе театральна, чѣмъ оригинальна.
   Кромѣ матеріала грубаго и комическаго, Тегнёръ обходитъ и избѣгаетъ еще слишкомъ рѣзкаго изображенія виновности. Его герои слиткомъ добры, для того чтобы дать увлечь себя къ крайностямъ страсти, гнѣва, мстительности или дикости. Если онъ и готовъ бываетъ увлечься, то онъ тотчасъ же сдерживается. Онъ не мститъ, подобно царямъ въ его легендѣ, за причиненную имъ обиду; онъ не просверливаетъ, при возвращеніи своемъ, ихъ суда для наказанія ихъ за совершенную несправедливость; его собратъ по оружію топитъ корабли гораздо позднѣе, для того чтобъ облегчить бѣгство Фритіофа. Мы уже видѣли выше, что въ отношеніяхъ своихъ къ Ингеборгъ онъ не совершаетъ никакого реальнаго оскверненія святыни. Но особенно замѣтно сказывается заботливость поэта избѣгать глубокой виновности тамъ, гдѣ описывается отношеніе Фритіофа къ сожженію храма. Дѣло въ томъ, что Фритіофъ возмущается надменностью Бальдера; онъ прямо объявляетъ, что добивается скорѣе благосконности Ингеборгъ, чѣмъ Бальдера. Когда возвращеніе царей заставляетъ его прекратить свои ночныя посѣщенія Бальдерсхагга, онъ говоритъ Ингеборгъ съ нѣкоторой ироніей по отношенію къ Бальдеру: "Ласково и привѣтливо вы принимали и угощали насъ, и мужикъ Бальдеръ на насъ не сердился". Наконецъ, когда по его неосторожности произошелъ пожаръ въ храмѣ Бальдера, онъ нарочно разбрасываетъ повсюду горящія головни. У Тегнёра все это изложено совершенно иначе: Фритіофъ относится къ Бальдеру съ благочестіемъ, онъ преклоняетъ передъ нимъ колѣна рядомъ съ Ингеборгъ и отдаетъ подъ его покровительство ихъ взаимную любовь; онъ дѣлаетъ отчаянныя усилія къ тому, чтобы потушить пожаръ храма, а когда ему это все-таки не удается, онъ удаляется опечаленный, со слезами на глазахъ.
   Въ такомъ измѣненномъ видѣ весь характеръ представляется человѣчнѣе и благороднѣе, но за то, безъ всякаго сомнѣнія, и менѣе первобытнымъ; и благодаря этому идеализущему, смягчающему пріему произошелъ нѣкоторый расколъ между тѣмъ характеромъ, который изобразилъ намъ поэтъ, и тѣми энергичными чертами, которыя мы находимъ въ народномъ преданіи и которыя въ неизмѣненномъ видѣ вошли въ стихотвореніе. Весьма правдоподобно, что работая надъ этимъ сюжетомъ, поэтъ не разъ спрашивалъ самъ "себя, стоитъ-ли вообще ебработивать сюжетъ, почерпнутый изъ древности, если антикварскій и поэтическій элементы; нельзя соединить вмѣстѣ безъ цѣлаго ряда безпрерывныхъ и безполезныхъ компромиссовъ? Его письма переполнены указаніями на такого рода сомнѣнія; и когда произведеніе это, послѣ пятилѣтней борьбы съ матеріаломъ, было, наконецъ, окончено, онъ самъ является самымъ строгимъ судьей своего "Фритіофа"; онъ напоминаетъ читателямъ и критикѣ, что "поэзія должна быть сырыми плодами, а не вареньемъ"; въ своихъ письмахъ онъ. на равные лады возвращается къ темѣ, что "Фритіофъ" -- слиткамъ сказаніе, для того чтобы сдѣлаться современной поэмой и въ то-же время слишкомъ поэтиченъ для древне-скандинавскаго сказанія; всякое поэтическое произведеніе должно быть современно, "въ томъ же смыслѣ, какъ современны цвѣты весной", и потому онъ осуждаетъ все археологическое въ поэзіи, сравнивая его съ "реставрированными развалинами". Однако врядъ-ли ошиблась критика въ томъ, что она порицала слишкомъ современные, а не слишкомъ старинные мотивы этого произведенія. Конечно строгій стилистъ не заставилъ бы Фритіофа запретить присутствіе женщинъ на судахъ, при помощи слѣдующей сантиментальной игры словъ:;
   "Такъ какъ ямочка на щекахъ опаснѣе всякихъ безднъ, а развѣвающійся локонъ опаснѣе всякихъ тенетъ".
   Самъ Тегнёръ пытался поставить свое произведеніе въ параллель съ "Ифигеніей" Гёте и съ "женщиной озера" Вальтеръ Скотта. Послѣдняя параллель ближе къ истинѣ, чѣмъ первая, хотя самъ Тегнёръ говоритъ, что "шотландскій партикуляризмъ Скотта, подобно еврейскому партикуляризму въ Ветхомъ Завѣтѣ, ограничиваетъ и придавливаетъ все, что при другихъ условіяхъ могло бы подняться выше и свободнѣе". Тегнёръ занимаетъ какъ бы серединный пунктъ между двумя крайними точками -- Вальтеромъ Скоттомъ и Байрономъ. Полъ-столѣтія его жизни совпало съ жизнью Гёте, а своего ровесника Байрона онъ даже на много пережилъ. Отъ перваго, котораго ему довольно трудно было понимать, онъ немногому научился, и вообще вліяніе на него Гёте сказалось не непосредственно, а черезъ Эленшлегера; болѣе склоненъ онъ былъ подпасть вліянію Байрона; но храбро старался сохранить свою самостоятельность, что ему и удалось главнымъ образомъ благо даря привитому ему съ юности романтическому. идеализму. Онъ былъ слишкомъ субъективенъ, какъ поэтъ, чтобы понять все не субъективное въ поэтическомъ дарованіи Гёте; а съ другой стороны, его "я" было не настолько глубоко, чтобы слѣдить за открытіями Байрона въ области субъективности. Онъ, подобно Скотту и Эленшлегеру, поэтъ національный по преимуществу, тѣсно связанный съ своей страной, своимъ народомъ и съ его героическимъ прошлымъ; но въ то же время въ существѣ его является наклонность къ чисто-субъективному, и въ этомъ отношеніи онъ отчасти приближается къ байроновскому типу.
   Когда въ 1820-мъ году появились пѣсни XVI -- XIX "Фритіофа", по всей Швеціи пронесся ропотъ удивленія; даже романтики смягнились и протянули руку къ примиренію. Еще раньше окончанія всего произведенія (1825) слава Тегнёра распространилась по сосѣднимъ странамъ, и въ особенности въ Германіи, гдѣ первая переводчица Тегнёра, извѣстная пріятельница Гёте Амалія фонъГельвичъ, познакомила стараго поэта съ отрывками изъ "Фритіофа" и возбудила интересъ его къ этому произведенію. Затѣмъ уже самъ Гёте обратилъ на произведеніе Тегнёра вниманіе нѣмцевъ, и хотя онъ написалъ о Тегнёрѣ едва-ли болѣе дюжины строкъ, и притомъ слогомъ прошлаго столѣтія, все таки не трудно представить себѣ, какимъ событіемъ сдѣлалось въ незначительной Швеціи признаніе ея поэта со стороны такого человѣка, какъ Гёте. Вотъ что писалъ послѣдній: "Намъ нечего разъяснять обстоятельно нашимъ читателямъ, сочувствующимъ Скандинавіи, какъ превосходны эти стихотворенія. Ограничимся желаніемъ, чтобъ авторъ поскорѣе докончилъ свое произведеніе, и чтобъ и почтенная переводчица не отказалась продолжать свои труды, для того чтобы мы могли имѣть эту замѣчательную эпопею въ полномъ и прекрасномъ переводѣ. Прибавимъ здѣсь только, что эта старинная, могучая, варварски гигантская поэзія, неизвѣстно собственно почему, привлекаетъ и чаруетъ васъ въ высшей степени". Шведы и теперь еще съ удовольствіемъ повторяютъ этотъ отзывъ великаго поэта. Стихотвореніе Тегнёра сразу сдѣлалось популярнымъ въ его отечествѣ и стяжало ему громкую славу; популярность его еще болѣе усилилась послѣ его смерти, такъ что не допускалось даже никакое критическое отношеніе къ нему, и наконецъ дѣло дошло даже до того, что Меллинъ провозгласилъ Тегнёра "величайшимъ поэтомъ германскаго племени". При этомъ очевидно упускалось изъ виду то, что самая лучшая похвала для человѣка та, которая ближе всего къ истинѣ.
   

X.

   "Я стоялъ на вершинѣ моей жизни, на водораздѣлѣ ея, откуда въ обѣ стороны низвергаются потоки. Тамъ было прекрасно, міръ былъ такъ прекрасенъ и радостенъ... Но вдругъ поднялся мрачный демонъ и вонзился въ самое сердце мое. И вдругъ все сдѣлалось мрачнымъ и пустыннымъ, луна потухла, съ небосклона исчезли звѣзды; заря исчезла съ моего райскаго сада, цвѣты увяли, деревья поблекли, сердце мое перестало биться, я моя бодрость и радость превратились въ страданія".
   Эти слова поэта оправдались на самомъ Тегнерѣ. Въ то время какъ онъ занятъ былъ окончательной отдѣлкой своего "Фритіофа", къ нему ворвались фуріи, долгое время караулившія у его двери, потрясая своею прическою изъ змѣй и протягивая къ нему свои костлявыя руки: то были фуріи болѣзни, страсти, усталости жизнью и наконецъ... сумасшествія; всѣ онѣ какъ будто схватились за руки и исполняли вокругъ него какую-то дикую пляску.
   1825-й годъ, тотъ самый годъ, въ которомъ появился "Фритіофъ", разнося славу Тегнера по всѣмъ странамъ свѣта, былъ критическимъ годомъ въ его жизни. Кризисъ былъ и физическій, и моральный. Причина его, безъ сомнѣнія, была чисто физическая; но независимо отъ того, что надъ нею затруднился бы даже врачъ, критика можетъ интересовать только душевный кризисъ. Однако, причина послѣдняго, повидимому, столь-же неясна, какъ и причина кризиса физическаго, тѣмъ болѣе, что относящіяся къ этому періоду поэтическія произведенія Тегнёра, которыя могли-бы пролить нѣкоторый свѣтъ на этотъ вопросъ, изданы его родственниками далеко не въ полномъ видѣ. Къ тому-же стихотворенія расположены не въ хронологическомъ порядкѣ, нѣкоторыя помѣчены совсѣмъ не тѣмъ временемъ, когда они были написаны въ дѣйствительности; я замѣтилъ, что нѣкоторыя любовныя стихотворенія помѣчены двадцатью пятью годами раньше, чѣмъ они дѣйствительно были написаны, очевидно съ тою цѣлью, чтобы заставить читателя думать, что стихотворенія эти посвящены Тегнёромъ женѣ своей, когда она была еще его невѣстой. Стихотвореніе "Меланхолія", нѣкоторыя выдержки изъ котораго приведены выше, въ началѣ этой главы, напечатано въ послѣднемъ изданіи между стихотвореніями, изъ которыхъ одно писано въ 1812-мъ году а другое въ 1813 году, между тѣмъ какъ изъ писемъ Тегнёра видно, что оно написано въ 1825-мъ году.
   Этотъ годъ начался для Тегнёра серьезной болѣзнью; въ самый день Новаго года онъ заболѣлъ такъ серьезно, что самъ былъ увѣренъ въ своей смерти. Въ мартѣ того-же года онъ писалъ, что съ каждымъ днемъ на душѣ у него становится все мрачнѣе и мрачнѣе, причемъ онъ прибавляетъ: "Да избавитъ меня Богъ отъ меланхоліи и человѣконенавистничества". Въ іюлѣ онъ писалъ: "Слѣпота представляется мнѣ величайшимъ изъ земныхъ несчастій,-- послѣ того, которое я самъ испыталъ". Все, что прежде радовало его, становится ему теперь ненавистнымъ. Болѣзнь эта была скорѣе душевная, безъ физическихъ страданій. "Моя фантазія, и прежде очень живая",-- пишетъ онъ,-- "представляется мнѣ теперь бѣшенымъ потокомъ, который все подхватываетъ, уноситъ и разбиваетъ". Врачи высказали предположеніе, что онъ страдаетъ какимъ-нибудь порокомъ печени. "Глупцы!" -- пишетъ онъ по этому поводу;-- "у меня болитъ душа, а противъ этой боли нѣтъ другого лѣкарства, кромѣ того, которое можно получить въ большой загробной аптекѣ". Онъ объявляетъ, что не можетъ сообщить даже друзьямъ своимъ причину своихъ страданій. Въ ноябрѣ мѣсяцѣ раздражительность его начинаетъ уступать мѣсто относительному спокойствію. Онъ пишетъ, что съ каждымъ днемъ дѣлаетъ значительные успѣхи въ томъ равнодушіи, въ которомъ заключаются вся мудрость и все счастіе жизни; назначеніе мудреца заключается въ томъ, чтобы все больше и больше превращаться въ черепаху; покуда-же у него останется хоть одинъ обнаженный нервъ, онъ не перестанетъ жестоко страдать. Онъ чувствуетъ, какъ на днѣ его сердца образуется осадокъ презрѣнія къ двуногой породѣ. "Увы!" -- восклицаетъ онъ,-- "настоящее внутреннее горе, которое гложетъ сильныя души, питаетъ само себя, какъ хорошо организованная война, или какъ дикій звѣрь, когда онъ сдѣлался взрослымъ". Въ день своего рожденія, 13-го ноября, онъ погрузился въ самую глубокую меланхолію и говорилъ, что слѣдуетъ, по примѣру египтянъ, праздновать не день рожденія, а день смерти. Особенно тяжело для него было то, что этотъ день рожденія былъ послѣдній, который ему приходилось проводить въ Лундѣ, гдѣ онъ проводилъ этотъ день въ теченіе 26 лѣтъ; теперь его назначили епископомъ, и ему придется имѣть дѣло съ чужими людьми, которые не въ состояніи будутъ понять его; ему дадутъ плохую епархію, а затѣмъ его-же станутъ обвинять въ деспотизмѣ. Въ прежнія времена онъ отнесся-бы къ этому совершенно равнодушно, такъ какъ онъ ни мало не заботился о мнѣніи толпы; во теперь у него разстроены нервы, онъ сдѣлался ипохондрикомъ и онъ начинаетъ понимать, что можно бояться людей. "И все-же",-- пишетъ онъ, -- "это не моя единственная, и даже не моя главная забота. Но ночь молчитъ, могила безмолвна: сестрѣ ихъ, печали, также слѣдуетъ молчать". Наконецъ въ послѣдній день года, подводя итоги тому, чему онъ научился и что пріобрѣлъ въ теченіе этого года, онъ пишетъ: "Да, никто не знаетъ того, что я выстрадалъ въ теченіе истекшаго года, по крайней мѣрѣ не знаетъ никто здѣсь на землѣ. Онъ былъ мрачнѣе и суровѣе для меня, чѣмъ всѣ прежніе годы, вмѣстѣ взятые. Я на свой собственный счетъ научился тому, что въ состояніи выдержать человѣческое сердце, не разрываясь, и какую силу Господь Богъ вложилъ въ лѣвую сторону человѣческой груди! Какъ я уже говорилъ, я многимъ обязанъ этому году, такъ какъ онъ обогатилъ меня тѣмъ, что составляетъ основу человѣческой мудрости и самостоятельности, а именно сильнымъ, глубоко коренящимся презрѣніемъ къ людямъ". Раздражительность нервной системы но даетъ ему покоя ни днемъ, ни ночью. "Мой духъ не знаетъ дня покоя. Минеральныхъ водъ я будущимъ лѣтомъ не могу пить: но нѣтъ ли такой минеральной воды, которая называется "Летой"?
   Но что-же такое случилось съ Тегнёромъ? Что тутъ играли извѣстную, и даже значительную роль тѣлесныя страданія и болѣзненность,-- это не подлежитъ никакому сомнѣнію. Старшій братъ Исайи Тегнёра, Іоаннъ, тридцати-девяти лѣтъ отъ роду умеръ въ сумасшествіи; и вотъ младшаго брата неотступно преслѣдовала мысль, что сумасшествіе наслѣдственно въ ихъ семействѣ. Томандеръ, сдѣлавшійся впослѣдствіи епископомъ, посѣтивъ Тегнёра въ мартѣ 1825-го года, писалъ о немъ: "У него теперь гораздо менѣе свѣтлыхъ минутъ, чѣмъ прежде; иные, а болѣе всего онъ самъ, опасаются за его разсудокъ; онъ убѣжденъ въ томъ, что сойдетъ съ ума, потому что сходили съ ума его братъ и другіе родственники его". Но не подлежитъ сомнѣнію, что меланхолія, такъ внезапно смѣнившая веселое и бодрое настроеніе Тегнёра, объясняется также и другими причинами, кромѣ болѣзни; многія изъ выраженій его указываютъ на опредѣленный, конкретный фактъ, о которомъ онъ не желаетъ сообщить никакихъ подробностей, но на характеръ котораго онъ все-же намекаетъ: у него болитъ "сердце", онъ изнемогаетъ отъ презрѣнія къ людямъ; первою причиною его пресыщенности жизнью является презрѣніе къ "характеру" другого человѣка, а этотъ человѣкъ ему дорогъ или "былъ дорогъ". Не трудно понять, что подъ этимъ "другимъ человѣкомъ" слѣдуетъ разумѣть женщину, и что все тогдашнее его состояніе сводится къ неудовлетворенному или къ поведшему къ разочарованію любовному влеченію.
   Въ числѣ писемъ епископа Томандера я нашелъ одно, отъ 1827-го года, въ которомъ говорится, что когда Тегнёръ былъ еще въ Лундѣ, онъ воспылалъ страстью къ красавицѣ-женѣ одного изъ своихъ пріятелей; онъ не отходилъ отъ рояля, когда она пѣла; любимою его пьесою былъ романсъ "Прекрасная роза", на слова Аттербома. Томавдеръ пишетъ, что въ одномъ домѣ, въ которомъ онъ встрѣчался съ Тегнёромъ, онъ предостерегалъ дѣвицъ -- не пѣть "Прекрасную розу", чтобы не разстраивать Тегнёра; но вслѣдствіе недоразумѣнія случилось какъ разъ наоборотъ, и съ той самой минуты Тегнёръ впалъ въ мрачное настроеніе {Содержаніе этого романса вертится вокругъ страданій бабочки, которая проводитъ ночи вдали отъ розы и можетъ ласкать ее только днемъ.}. Въ одномъ письмѣ Тегнёра, писанномъ въ маѣ 1826 то года, говорится: "Въ послѣдніе годы пребыванія моего въ Лундѣ я привыкъ часто слышать пѣніе, и до сихъ поръ въ душѣ моей еще раздается чудный женскій голосъ". Еще въ 1816-мъ году Тегнёръ написалъ, по просьбѣ своего пріятеля, письмо въ стихахъ, въ которомъ тотъ просилъ руки ея и въ которомъ прославлялись ея красота, ея доброта и ея прекрасное пѣніе. Онъ говорилъ здѣсь о томъ, какъ опасно смотрѣть въ ея глаза. Повидимому то, что онъ въ то время въ шутку называлъ опасностью, нѣсколько лѣтъ спустя дѣйствительно стало опасностью для Тегнёра; его восхищеніе наружностью и талантомъ этой молодой и красивой дамы мало-помалу перешло въ страсть, и притомъ въ страсть взаимную. Объ этомъ романѣ Тегнёра, отразившемея и на семейномъ его счастіи, не мало говорили въ Лундѣ, и Тегнёру не легко было уѣзжать изъ Лунда. Отъ современиковъ Тегнёра я самъ слышалъ разсказъ объ одномъ происшествіи, которое не мало способствовало въ немъ развитію презрѣнія къ людямъ и въ особенности къ женщинѣ: ему стало извѣстно, что одна знатная дама, которою онъ восхищался, отдалась человѣку въ высшей степени грубому и необразованному. Трудно рѣшить, что на него здѣсь особенно сильно подѣйствовало: противно-ли было ему, человѣку непостоянному, это женское непостоянство, сознавалъ-ли онъ, что его отвергли потому, что онъ человѣкъ уже пожилой, и увидѣлъ ли онъ, что для него миновали радости молодости? Возмущенъ-ли онъ былъ тѣмъ, что встрѣтилъ животную страсть тамъ, гдѣ онъ думалъ найти вѣнецъ женственности и красоты, и вызвало-ли это его негодованіе по поводу одного частнаго случая, при физически болѣзненномъ состояніи его, всеобщее отвращеніе къ жизни? Вѣрно только то, что въ его крѣпкомъ житейскомъ суднѣ образовалась пробоина, черезъ которую въ его умъ проникли темныя волны мизантропіи и сумасшествія и затопили его. Во время этого крушенія онъ написалъ слѣдующія грустныя строки: "Я по истинѣ долженъ похвалить тебя, мое поколѣніе, обликъ Божій, стремящійся въ высь; но все-же я не могу не указать въ тебѣ двоякой лжи: одной изъ нихъ имя -- мужчина, другой -- женщина. Намъ уже издавна поютъ о вѣрности и чести, но лучше всего о нихъ поетъ тотъ, кто умѣетъ обманывать; и единственное, что составляетъ неотъемлемую твою собственность -- это печать Каина на твоемъ челѣ. Это отчетливое клеймо, данное тебѣ Богомъ: и какъ это я ранѣе того не обратилъ на него вниманіе! По всей земной жизни проходитъ вѣяніе тлѣнія, отравляющее весну и красное лѣто. Это вѣяніе можетъ подниматься только изъ гробовъ. Хотя у могилъ и стоятъ на часахъ мраморныя колонны, но, увы! Жизни душевной имя -- тлѣніе, котораго не можетъ ввергнуть въ адъ никакая земная сила".
   Мрачное душевное состояніе Тегнёра въ тотъ періодъ, когда онъ доканчивалъ своего "Фритіофа", оставило слѣды свои даже на этомъ радостномъ вообще, гармоничномъ произведеніи. Одна изъ послѣднихъ главъ его озаглавлена: "Возвращеніе Фритіофа". Содержаніе ея, въ видѣ исключенія, не заимствовано изъ древнескандинавскаго сказанія. Фритіофъ возвращается, узнаетъ, что Ингеборгъ дала уговорить себя вступить въ бракъ съ царемъ Рингомъ, и въ первую минуту раздраженія гнѣвно разражается противъ невѣрности любимой дѣвушки. Внимательному читателю сейчасъ-же бросится въ глаза, какая тѣсная связь находится между этими жалобами Фритіофа и вышеприведеннымъ стихотвореніемъ "Меланхолія":
   "О женщины, женщины!" -- воскликнулъ Фритіофъ, -- "первая женщина, созданная богомъ Локе, была ложь, которая тотчасъ-же въ женскомъ образѣ подошла къ мужчинѣ, съ голубыми, сводящими съ ума, глазами, съ неискренними, вводящими въ обманъ слезами, съ розовыми щеками и съ бѣлой грудью, и съ вѣрностью, таящей подобно вешнему льду. Въ сердцѣ ея гнѣздятся обманъ и притворство, съ устъ ея не сходятъ ложныя клятвы. А все-же коварная была мнѣ дорога! Да что была! Она дорога мнѣ и теперь... И даже сладкій голосъ Ингеборгъ принесъ ложную клятву.... И какъ мнѣ смѣшно, когда въ рядахъ воиновъ я встрѣчаю влюбленнаго юнца, который настолько глупъ, что вѣритъ еще въ вѣрность и честь. Мнѣ тогда, изъ состраданія къ нему, хотѣлось бы убить его, для того чтобъ избавить его отъ горькой судьбы-быть когда-нибудь обманутымъ и опозореннымъ, какъ то случилось со мною".
   Здѣсь можно прослѣдить въ душѣ Фритіофа тотъ-же внутренній процессъ, который мы только что подмѣтили въ душѣ Тегнёра. Онъ осуждаетъ не единичную женщину за ея невѣрность по отношенію къ нему, но распространяетъ свое осужденіе на всѣхъ женщинъ вообще. "Женщина -- это ложь",-- говоритъ онъ словами поэта въ его "Меланхоліи"; "глупъ тотъ, кто полагается на ея вѣрность и честность",-- говорится и здѣсь, и тамъ. Свой личный, горькій опытъ ведетъ у Фритіофа, какъ и у пѣвца его, къ презрѣнію рода людского и къ усталости жизнью; однимъ словомъ, поэтическое дѣтище было похоже, какъ двѣ капли воды, на своего отца.
   Съ этихъ поръ тема о невѣрности женщины, какъ таковой, становится любимой темой Тегнёра. Всѣ письма его представляютъ собою не что иное, какъ рядъ безконечныхъ варіацій на эту тему. Упомянувъ, напр., о хорошемъ или дурномъ переводѣ, онъ не преминетъ замѣтить, что красивые переводы, какъ и красивыя женщины, не всегда бываютъ самыми вѣрными, или что вѣрность и красота рѣдко бываютъ друзьями; упомянувъ, напр., о подаркѣ женщины, онъ спѣшитъ прибавить, что сердце ея самый опасный изъ подарковъ Онъ теперь вообще смотритъ на женщинъ, какъ на какіе-то органчики или табакерки, "которые наигрываютъ недурныя арійки, если ихъ надлежащимъ образомъ завести"; что касается любви, то это, въ его глазахъ, самоубійца, которая сама на себя налагаетъ руки, если только она не вздыхаетъ вотще. Вотъ что онъ пишетъ относительно Ингеборгъ: "Ея невѣрность любимому человѣку объясняется, безъ сомнѣнія, самой природой женскаго сердца; но все-таки поэту, относящемуся съ внѣшнимъ уваженіемъ къ прекрасному полу, слѣдовало какъ-нибудь позолотить это ея свойство". Тегнёръ дотого привыкъ современемъ изображать женщину невѣрной и ненадежной, что много лѣтъ спустя, когда онъ, въ званіи епископа, произносилъ актовыя рѣчи въ училищахъ, онъ считалъ нужнымъ развивать свои взгляды на этотъ предметъ передъ школьниками. Такъ напр. въ рѣчи, произнесенной въ 1839-мъ году, онъ говоритъ о томъ, сколько открывается передъ ними надеждъ, и по этому поводу замѣтилъ: "Надежда, на всѣхъ извѣстныхъ мнѣ языкахъ -- женскаго рода, и дѣйствительно въ ней много общаго съ женщиной. Она, правда, въ концѣ концовъ обманетъ; но пока наступитъ этотъ часъ, вѣрьте этой прекрасной обманщицѣ и прижимайте ее къ своему сердцу". Очевидно, Тегнёръ былъ сильно озлобленъ противъ женщинъ, чтобы дать волю этому озлобленію при такомъ неудобномъ случаѣ, передъ такою неподходящей публикой. Но не одно только это страстное озлобленіе ведетъ свое начало отъ этого кризиса въ жизни поэта: съ этого времени вообще замѣчается болѣе рѣзкій и страстный тонъ въ его письмахъ и поэтическикъ произведеніяхъ. Послѣднія дышатъ какою-то шекспировски-трагическою страстью. Свѣтъ вышелъ изъ колеи своей, и не слабой рукѣ Гамлета опять направить его въ эту колею. Гамлетъ уже не полагается болѣе на Офелію, и приглашаетъ ее поступить въ монастырь, если она желаетъ оставаться чистой; ибо имя женщинѣ -- слабость. Что такое жизнь? Отсрочка, данная приговоренному къ смерти. Что такое всемірная исторія? Собачья комедія. Все, что Гамлетъ видитъ вокругъ себя, представляется ему жалкимъ фарсомъ, а весь міръ представляется ему размалеванной декораціей, съ бумажными розами и маслянымъ свѣтильникомъ, вмѣсто солнца. Это способно довести до сумасшествія, и это дѣйствительно впослѣдствіи доводитъ его до сумасшествія; но прежде нужно еще безпощадно изобличить всю ложь и ничтожество человѣческой жизни.
   Письма Тегнёра, относящіяся къ 1825-му году, отличаются такою рѣзкостью и желчностью, которыя никогда прежде у него не замѣчались. О своихъ собратахъ богословахъ онъ выражается напримѣръ въ слѣдующихъ словахъ: "Все это Іезекіилевы херувимы, съ бычачьими головами, но безъ крыльевъ". А епископы: это прирожденные или сдѣлавшіеся съ теченіемъ времени калѣки". Словомъ, во всѣхъ этихъ пренебрежительныхъ отзывахъ о людяхъ вообще, и о женщинахъ въ частности, о духовенствѣ и вообще о лицахъ, власть имущихъ, такъ и слышатся жалобные звуки, впервые раздавшіеся въ Тегнёровской "Меланхоліи".
   "Скажи-ка, сторожъ, который-же теперь часъ? Неужели не будетъ конца этой ночи? Окровавленный мѣсяцъ не перестаетъ всходить на небосклонѣ и снова уходить, а звѣзды какъ-бы путъ въ небесахъ. Кровь моя, не смотря на всѣ мои моленія, не перестаетъ кипѣть и бурлить въ моихъ жилахъ, а каждое біеніе моего разбитаго сердца причиняетъ мнѣ невыносимую боль".
   

XI.

   При жизни Тегнёра государство и церковь въ Швеціи были такъ тѣсно связаны между собою, что всякій профессоръ былъ въ то-же время и пасторомъ, и что въ видѣ награды за заслуги по каѳедрамъ греческой словесности, исторіи или ботаники являлся санъ епископа. Это государственное устройство нѣсколько напоминаетъ собою домашнее устройство у мольеровскаго Гарпагона. Одно и то-же лицо но буднямъ занимало профессорскую каѳедру, а по воскресеньямъ -- церковную; поверхъ профессорскаго сюртука надѣвалась пасторская ряса, и приходилось спрашивать у государства, подобно слугѣ классическаго скупца Гарпагона: "Скажите пожалуйста, съ кѣмъ вы желаете говорить: съ вашимъ поваромъ; или съ вашимъ кучеромъ? Ибо я и то, и другое".
   Причины, заставлявшія Тегнёра желать назначенія на епископскую должность, первоначально были чисто экономическаго свойства: онъ вошелъ въ долги и желалъ болѣе доходнаго мѣста. При всемъ своемъ свободомысліи, онъ былъ человѣкъ благочестивый; онъ былъ слишкомъ поэтъ для того, чтобы не отдаваться часто весьма легко самымъ противоположнымъ впечатлѣніямъ; поэтому онъ не находилъ въ убѣжденіяхъ своихъ ни малѣйшаго препятствія къ тому, чтобы принять должность епископа. Но добившись этого назначенія, онъ тотчасъ же почувствовалъ какое-то раздвоеніе и результатомъ всего этого явились мизантропія и пресыщенность жизнью, которыя съ этихъ поръ не переставали увеличиваться. Будучи человѣкомъ энергичнымъ и добросовѣстнымъ, онъ горячо предался внѣшнимъ обязанностямъ своей новой должности; онъ заботился объ улучшеніи быта подвѣдомственнаго ему духовенства, горячо относился къ школьному дѣлу, принималъ близко къ сердцу интересы своей паствы. Онъ относился къ церковнымъ вопросамъ приблизительно такъ же, какъ относился къ нимъ современный ему, но гораздо менѣе свободомыслящій англиканскій епископъ Кольриджъ. "Прежняго религіознаго значенія церкви уже нельзя возстановить",-- говорилъ Тегнёръ,-- "такъ какъ система, на которой она зиждется, прожила цѣлыхъ три вѣка исторіи. Но церковь имѣетъ также гражданское значеніе и поэтому она можетъ и должна быть сохранена, какъ составная часть соціальнаго строя". Для того, чтобы составить себѣ ясное понятіе о томъ, сколько хлопотъ и заботъ приносила ему его новая должность, не слѣдуетъ упускать изъ виду, что шведское духовенство стояло въ то время на весьма низкой ступени образованія и нравственности. Онъ поставилъ себѣ цѣлью поднять умственный цензъ пасторовъ и удалить изъ ихъ среды завзятыхъ пьяницъ. Словомъ, ему приходилось очищать своего рода Авгіевы конюшни.
   Всѣ эти хлопоты и непріятности еще болѣе подкапывали его и безъ того уже разстроенное здоровье и усиливали дурное расположеніе его духа. "Теперь предстоятъ экзамены", -- писалъ онъ,-- "и мнѣ придется въ теченіе цѣлой недѣли просидѣть съ утра до вечера въ гимназіи. Затѣмъ наступитъ время пасторскихъ экзаменовъ и посвященія пасторовъ. Далѣе мнѣ придется освятить въ теченіе этого лѣта восемь новыхъ церквей, и каждый разъ мнѣ предстоитъ говорить... говорить! "Слова, слова и слова!", какъ говоритъ Гамлетъ. Пожалѣй меня: мнѣ уже дотого надоѣло говорить, и все-таки чуть не каждый день приходится пережевывать старое. Никто не обращаетъ ни малѣйшаго вниманія на то, что я говорю, и я меньше всѣхъ. Вотъ уже буквально можно сказать -- говорить на вѣтеръ и убивать свое время въ разныхъ церемоніяхъ". Иногда онъ положительно-таки тяготился своими оффиціальными обязанностями. Въ одну изъ такихъ минутъ, прося, письменно, одного изъ своихъ пріятелей купить ему пару лошадей, онъ шутя прибавляетъ: "Только ради Бога не вороныхъ: я не выношу этого пасторскаго цвѣта". Судьба точно въ насмѣшку облекла этого живого, стремящагося къ новизнѣ, человѣка въ такой средневѣковой костюмъ, и костюмъ этотъ не въ состояніи былъ преобразить его. какъ онъ преобразилъ многихъ другихъ; напротивъ, онъ мучилъ и мало-по-малу отравлялъ его, точно ядовитое Нессово одѣяніе.
   А между тѣмъ блестящая для него эпоха еще не прошла. Прежде чѣмъ его солнце скрылось навсегда, жизнь его озарилась еще блестящимъ закатомъ. Тучи, собравшіяся надъ его головой и на его небосклонѣ, какъ то часто бываетъ и въ природѣ, придавали его жизненному закату лишь болѣе блеска и великолѣпія. Время лирическаго восторга навсегда прошло для Тегнёра; вѣра въ будущее и въ прогрессъ, этотъ живительный источникъ, давно уже исчезла въ немъ. Но у него оставался въ резервѣ еще одинъ талантъ, который до сихъ поръ занималъ второстепенное положеніе рядомъ съ творческой фантазіей и лирическимъ воодушевленіемъ,-- а именно поэтически-ораторскій талантъ, который достигъ высшаго своего расцвѣта какъ разъ въ то время, когда Тегнёръ занималъ епископскую каѳедру.
   Какъ талантъ Тегнёра къ создаванію такъ называемыхъ "лирическихъ" характеровъ находится въ ближайшемъ соотношеніи съ лирическою наклонностью, свойственною всему шведскому народу, такъ и этотъ второй его даръ замѣчательнымъ образомъ совпадаетъ съ основными качествами его народа. У шведскаго народа есть особый даръ къ представительности; шведу нравится все красивое и изящное, и онъ лучше датчанина или норвежца умѣетъ выставить все въ благопріятномъ освѣщеніи; онъ придерживается болѣе мягкихъ формъ въ своихъ обычаяхъ, рѣчахъ и домашнемъ обиходѣ, чѣмъ прочіе скандинавы. Самая манера говорить имѣетъ въ себѣ нѣчто церемоніальное, такъ какъ вмѣсто мѣстоименія второго лица постоянно повторяется имя или титулъ того лица, къ которому обращаются. Шведы прекрасно умѣютъ устраивать процессіи, празднества, публичныя церемоніи, торжественные въѣзды и т. п., обставляя ихъ нанэффектнѣйшимъ образомъ. Этой страсти къ представительности, разсадниками которой, по весьма понятнымъ причинамъ, всегда были университеты и церковь, соотвѣтствуетъ особаго рода національное, такъ сказать случайное, краснорѣчіе. Шведское ораторское искусство болѣе патетическое и напыщенное, чѣмъ у другихъ скандинавскихъ народовъ. На немъ лежитъ полу-пасторскій, полупрофессорскій отпечатокъ, къ которому, послѣ учрежденія шведской академіи, присоединился еще отпечатокъ специфически-академическій, выражавшійся въ наклонности къ эвфемизму, къ метафорамъ, къ разукрашиванію высказываемыхъ мыслей. Тегнёръ, какъ ораторъ, почти былъ лишенъ всѣхъ недостатковъ, свойственныхъ шведскимъ ораторамъ вообще, но за то онъ вполнѣ усвоилъ себѣ всѣ ихъ хорошія качества -- силу и звучность рѣчи, ясность и образность изложенія, способность вѣрно передать свое настроеніе и вызвать извѣстное настроеніе въ аудиторіи. Все это мы находимъ въ торжественныхъ рѣчахъ и торжественныхъ стихотвореніяхъ Тегнёра.
   Особенною популярностью пользовалось стихотвореніе послѣдней категоріи, написанное Тегнёромъ въ 1829 году. Лундскіе студенты пригласили Эленшлегера прибыть на торжественный актъ лундскаго университета. Тегнёръ, узнавъ объ этомъ, рѣшилъ воспользоваться этимъ случаемъ, для того чтобъ увѣнчать Адама Эленшлегера однимъ изъ лавровыхъ вѣнковъ, предназначавшихся для провозглашаемыхъ въ этотъ день магистровъ: идея настолько же поэтическая, насколько дѣлающая честь благородному, чуждому тщеславія характеру собрата по оружію; Тегнёръ находилъ совершенно естественною мысль увѣнчать лаврами другого, родственнаго ему по племенному происхожденію, поэта. Онъ только что окончилъ свою рѣчь и пригласилъ ректора провозгласить имена новыхъ магистровъ, какъ, обращаясь къ Эленшлегеру, стоявшему возлѣ алтаря въ соборной цепкви, произнесъ слѣдующее стихотворное обращеніе:
   "Но прежде чѣмъ ты, ректоръ, раздашь лавровые вѣнки, подари мнѣ одинъ изъ нихъ; но не для меня -- нѣтъ: этимъ вѣнкомъ я намѣренъ почтить одного за всѣхъ. Здѣсь, среди насъ, царь пѣвцовъ, потомокъ древнихъ скальдовъ, престолонаслѣдникъ великаго Гёте въ царствѣ поэзіи. Я увѣренъ, что еслибъ объ этомъ зналъ нашъ король Оскаръ, онъ поручилъ бы намъ сдѣлать это отъ его имени. Но теперь я подношу тебѣ вѣнецъ не отъ его имени, тѣмъ менѣе отъ моего, а отъ имени вѣчной, благозвучной пѣсни. Теперь мы какъ будто разъединены, но въ области свободнаго духа не должно быть разъединенія, и къ намъ черезъ проливъ доносятся родныя пѣсни, и въ особенности твои, и восхищаютъ насъ. Поэтому я подношу тебѣ отъ имени Швеціи вѣнокъ и отъ ея же имени говорю: Прійми его изъ рукъ брата и носи его въ честь этого дня".
   И при звукахъ трубъ и фанфаръ и при пушечной пальбѣ онъ возложилъ вѣнокъ на голову Эленшлегера. Оставивъ въ сторонѣ нѣсколько театральную обстановку этой сцены, и трубы, и фанфары, и салютъ изъ орудій, нельзя не сознаться съ тѣмъ, что Тегнёръ поступилъ въ данномъ случаѣ съ большимъ тактомъ и что эта столь умѣстная демонстрація его въ честь датскаго гостя способствовала сближенію между собою скандинавскихъ народовъ.
   

XII.

   Въ 1830-мъ году, послѣ іюльской революціиво Франціи, въ Швеціи произошла замѣтная перемѣна въ политическомъ настроеніи, а затѣмъ и въ политическомъ положеніи: либеральная партія замѣтно оживилась, значительно расширила свои цѣли и измѣнила тонъ своихъ органовъ печати. До 1830-го года идеаломъ шведскихъ либераловъ была свобода, теперь же этимъ идеаломъ стала демократія. Усиленіе либерализма, понятно, вызвало усиленіе консервативныхъ теченій. Городъ Упсала сдѣлался центромъ реакціонной партіи; здѣсь господствующую роль игралъ другъ юности Тегнёра, Гейеръ, и руководимые имъ студенты обѣщались въ серенадѣ, спѣтой королю Карлу-Іоанну, "слушаться, молчать и умирать". Стокгольмская либеральная печать называла Упсалу "гнѣздомъ торіевъ", а упсальскихъ профессоровъ -- "высохшими кротами". При господствовавшемъ въ то время въ Швеціи абсолютизмѣ либеральная журналистика стала прибѣгать къ обинякамъ и личностямъ; она колола точно иголками, не возражала, а свистала, причемъ доставалось и двору, и самому Карлу-Іоанну. Если этотъ тонъ нравился въ нѣкоторыхъ столичныхъ кружкахъ, то онъ возбуждалъ сильнѣйшее негодованіе въ провинціи, и между прочимъ и въ Тегнёрѣ, который, при тогдашнемъ своемъ мрачномъ настроеніи, видѣлъ только дурную сторону всѣхъ этихъ прегрѣшеній противъ приличія и противъ покрытаго славой старика-короля (бывшаго маршала Бернадотта). Онъ выступилъ съ страстнымъ протестомъ, что, въ свою очередь, вызвало яростныя нападки на него со стороны либеральной печати. Результатомъ этого было то, что онъ вскорѣ сталъ обращать оружіе свое не только противъ тона либеральной прессы, но и противъ принциповъ ея, которые онъ когда-то самъ раздѣлялъ. Будучи аристократомъ въ душѣ, онъ чувствовалъ антипатію къ демагогіи; даже и въ прежніе, болѣе молодые годы онъ не идеализировалъ народа; а теперь, послѣ того какъ въ немъ исчезла всякая вѣра въ человѣческую и душевную красоту, онъ менѣе чѣмъ когда-либо былъ способенъ къ тому. И при такихъ-то обстоятельствахъ ему приходилось принимать активное участіе въ политикѣ, такъ какъ онъ, въ качествѣ епископа, по закону состоялъ членомъ шведскаго рейхстага. Немудрено, что онъ въ данномъ случаѣ явился въ рядахъ консервативной партіи; но вмѣстѣ съ тѣмъ онъ былъ для консерваторовъ какимъ-то "enfant terrible", такъ какъ въ пылу полемики онъ не щадилъ ни враговъ, ни друзей. Во всемъ, что онъ теперь пишетъ или говоритъ въ рейхстагѣ, попадаются злостныя выходки противъ новѣйшей журналистики, въ которой онъ видитъ одинъ изъ вѣрнѣйшихъ симптомовъ упадка Швеціи. Вотъ, напр., что онъ пишетъ:
   "Прежде національными цвѣтами Швеціи были цвѣта синій и желтый,-- символы силы и чести. Теперь вашимъ національнымъ цвѣтомъ сдѣлалась грязь, а вашей національной пѣсней -- ругань. По шести, даже по семи дней въ недѣлю каждый изъ васъ заглядываетъ въ чужой домъ и подслушиваетъ у чужой двери. Скажите-же, мужи Швеціи, это-ли вы называете своею свободой?"
   Болѣзнь его, послѣ перваго своего появленія, не оставляла его въ покоѣ; поѣздка, предпринятая имъ въ 1833-мъ году въ Карльсбадъ, не только не принесла ему исцѣленія, но даже облегченія. Единственная польза, которую извлекъ Тегнёръ изъ этого путешествія, была та, что онъ ближе познакомился съ Германіей. Но вообще онъ мало симпатизировалъ этой странѣ, туманная тогдашняя философія которой была ему противна, и тогдашняя литературная дѣятельность которой сводилась, по его мнѣнію, къ усвоенію себѣ чужихъ произведеній, безъ наложенія на нихъ даже своего собственнаго отпечатка. Онъ сравнивалъ Германію съ Каспійскимъ моремъ, въ которое впадаетъ много рѣкъ, во которое не имѣетъ истока и изъ котораго лишняя влага уходитъ испареніями. Во время путешествія этого извѣстному уже во всей Германіи поэту оказывалось большое вниманіе, какъ со стороны частныхъ лицъ, такъ и со стороны короля Фридриха-Вильгельма III, и онъ имѣлъ возможность составить себѣ хотя бы поверхностное понятіе о положительныхъ качествахъ германскаго народа. Вотъ что онъ пишетъ, между прочимъ: "Германія, несмотря на свою несносную туманность, безспорно была въ теченіе долгаго времени учительницей Европы, и Пруссія, безъ сомнѣнія, представляетъ собою въ настоящее время интеллигенцію цивилизованнаго міра". Но онъ былъ слишкомъ старъ и слишкомъ утомленъ жизнью, для того, чтобы переучиваться, и, не излѣчившись отъ своей болѣзни, онъ возвратился къ своимъ обыденнымъ занятіямъ и къ борьбѣ противъ политическаго развитія Швеціи.
   Его отвращеніе къ печати, противъ котораго онъ самъ тщетно пытался бороться, доходило до того, что онъ подъ конецъ охладѣлъ и къ своей странѣ, и къ своему народу. Онъ, между прочимъ, пишетъ: "О моя бѣдная родина! Самимъ публицистамъ я не удивляюсь: они живутъ бранью, точно такъ же, какъ палачъ живетъ сниманіемъ головъ, а живодеръ -- сдираніемъ кожи; но что приходится сказать о народѣ, о цѣломъ, достопочтенномъ шведскомъ народѣ, который не только терпитъ эти мерзости, но поощряетъ, раскупаетъ, читаетъ ихъ и наслаждается ими? Я могу объяснить это только тѣмъ, что весь народъ, за весьма немногими исключеніями, превратился въ чернь. Я вижу, что вскорѣ мнѣ не останется дѣлать ничего иного, какъ распроститься съ шведскимъ языкомъ и начать писать по-фински или по-лапландски". Въ другомъ мѣстѣ онъ пишетъ: "Моя мечта о честности и о здравомысліи шведскаго народа давно развѣялась прахомъ и погибла навсегда". И затѣмъ мы тутъ же находимъ строки, интересныя въ томъ отношеніи, что онѣ ясно показываютъ, какая тѣсная связь существовала между его нерасположеніемъ къ либераламъ и его борьбой противъ романтизма: "Ты легко можешь представить себѣ, какое понятіе я составилъ себѣ о шведской публикѣ вообще. Я уже давно отказался отъ мысли -- отъ безумной мечты,-- что съ подобною чернью можно чего-либо достигнуть. Она была и остается низменной. Въ какой бы формѣ, политической или литературной, ни выступала глупость, масса всегда готова стать на ея сторону. На такое жалкое поколѣніе не стоитъ тратить пороха".
   Все это писалось въ 1839-мъ и въ началѣ 1840-го года. Противъ подобной тяжести безнадежности и презрѣнія къ людямъ не устоялъ бы даже самый сильный умъ, а не только умъ, ослабленный шестнадцати-лѣтнею болѣзнью. Когда Тегнёръ присутствовалъ въ Стокгольмѣ на засѣданіяхъ рейхстага, наступила катастрофа: онъ сошелъ съ ума. Безуміе его выражалось частью въ вспышкахъ чувственности и полнѣйшей безсвязности рѣчи, частью въ составленіи колоссальныхъ плановъ, въ обширнѣйшихъ финансовыхъ операціяхъ, въ проектахъ переселенія народовъ и всемірныхъ завоеваній. Звѣзда его погасла.
   Правда, нѣсколько времени спустя она снова затеплилась и свѣтила кроткимъ, но слабымъ блескомъ; но ярко она больше уже никогда не горѣла. Сколько долженъ былъ выстрадать этотъ замѣчательный, но несчастный человѣкъ, пока у него не наступилъ періодъ формальнаго сумасшествія. Уже въ 1835-мъ году онъ говорилъ Адлерспарре, что душа его горитъ и сердце обливается кровью, но что его болѣзнь, которую деликатно называютъ ипохондріей, слѣдуетъ назвать ея настоящимъ именемъ -- безуміемъ. "Это наслѣдіе",-- присовокуплялъ онъ,-- "отдѣлаться отъ котораго я былъ не въ силахъ". Во время послѣдняго посѣщенія его своей епархіи, лежащей на самомъ крайнемъ сѣверѣ Швеціи, онъ говорилъ: "Ногами я стою въ снѣгу, а изъ головы моей выбивается пламя". Онъ говорилъ, что ему вообще недолго остается прожить и скорбѣлъ о томъ, что ему суждена такая страшная смерть -- "быть проглоченнымъ по кусочкамъ страшнымъ, тысячезѣвнымъ чудовищемъ -- ипохондріей". Много ему пришлось выстрадать. Выше я употребилъ выраженіе, что фуріи переступили черезъ его порогъ. Ему самому страданія его представлялись въ подобномъ видѣ: "Тебѣ неизвѣстно вліяніе той фуріи, съ которой я обвѣнчанъ, безъ пастора и дружковъ, даже не сватавшись къ ней. Она родилась отъ вампира и вѣдьмы, и даже когда она не прыгаетъ на моей груди или не высасываетъ кровь изъ моего сердца, она даетъ мнѣ понять, что она вблизи меня и что она намѣрена въ скоромъ времени почтить меня посѣщеніемъ своимъ". Послѣ такого предварительнаго состоянія настоящее безуміе должно казаться почти избавленіемъ.
   Врачи посовѣтовали отвезти его въ пользовавшуюся въ то время громкой репутаціей лѣчебницу для душевно-больныхъ въ Швеціи. Онъ пробылъ тамъ недолго; но небезъинтересно прослѣдить даже пребываніе его въ лѣчебницѣ,-- дотого оригиналенъ, и въ своемъ родѣ красивъ, былъ преслѣдовавшій его болѣзненный бредъ. Лицо, сопровождавшее его туда, сообщило намъ слѣдующее буквальное изреченіе его во время его болѣзни: "Вся бѣда произошла отъ того проклятаго усердія, съ которымъ они желали возложить на мою голову діадему. Это было по-истинѣ нѣчто великолѣпное: миніатюры, не нарисованныя, а дѣйствительно-существующія миніатюры четырнадцати величайшихъ поэтовъ образовали вѣнецъ. То были Гомеръ и Пиндаръ, Торквато-Тассо и Виргилій, Шиллеръ, Петрарка, Аріосто, Гёте, и т. д. Между каждой парой блестѣла звѣзда, не изъ сусальнаго золота и не изъ брилліантовъ, а изъ настоящей космической матеріи. Посрединѣ, на самомъ лбу, была прикрѣплена діадема въ формѣ лиры, заимствовавшая свѣтъ свой отъ самаго солнца. Пока эта лира оставалась неподвижной, все шло хорошо; но вдругъ она начинала быстро вращаться. Движеніе это становилось все быстрѣе и быстрѣе, такъ что дрожалъ каждый нервъ мой. Наконецъ вращательное движеніе это стало такое быстрое, что лира превратилась въ солнце. Тогда я почувствовалъ, какъ будто все существо мое переломилось, ибо ты долженъ знать, что діалема эта была возложена не на голову, а на самый лобъ. Наконецъ діалема лопнула; весь міръ, въ какую сторону ни взглянешь, погрузился въ мракъ. Я смутился и ослабѣлъ; я. ненавидѣвшій всегда изнѣженность въ мужчинахъ, горько, горько заплакалъ. Все было кончено"...
   Развѣ это скорѣе не поэзія безумія, чѣмъ само безуміе? И какъ сказывается истинная натура поэта въ этомъ странномъ бредѣ о вѣнкахъ! Въ отплату за тотъ прохладный лавровый вѣнецъ, который онъ когда-то возложилъ на голову Эленшлегера, фуріи возложили теперь на его голову раскаленный вѣнецъ. Но къ счастію, здоровье поэта скоро поправилось, и весною 1841-го года Тегнёръ былъ уже опять на своей родинѣ. Въ послѣднемъ, болѣе значительномъ, стихотвореніи ("Царская невѣста"), въ которомъ онъ изобразилъ самъ себя, мы видимъ старика-епископа въ роли какого-то сельскаго патріарха, окруженнаго глубоко уважающей его паствой. Еще нѣсколько лѣтъ протекло среди спокойной и безмятежной старости. Въ 1843-мъ году апоплексическій ударъ явился предвѣстникомъ близкой смерти, и въ 1846-мъ году усталый поэтъ испустилъ свое послѣднее дыханіе.
   Если мы оглянемся на ходъ развитія этого ума, на благодатной почвѣ котораго лежали рядомъ, плотно прижавшись другъ къ другу, точно ядра орѣха-двойняшки, зародыши генія и безумія, то мы увидимъ, что этотъ бодрый и здоровый умъ выскакиваетъ точно искра изъ крѣпкой натуры шведскаго крестьянства. Онъ высасываетъ себѣ пищу изъ красотъ природы Швеціи и изъ древнихъ скандинавскихъ сказаній. Онъ стремится къ дѣятельности и къ борьбѣ, изучаетъ духъ древности, и эллинскій классицизмъ оказываетъ на него облагораживающее вліяніе. Его религіозное свободомысліе ведетъ его къ свободомыслію политическому, а мягкій его характеръ побуждаетъ его искать примиренія для борющихся стремленій вѣка. Эта умственная точка зрѣнія его объусловливаетъ собою и литературную: онъ является проповѣдникомъ свѣта, ясенъ и мелодиченъ въ своей манерѣ выражаться. Въ такомъ духѣ онъ написалъ самое главное свое произведеніе, представилъ ту идеальную картину скандинавской древности, о которой мечтали его современники. Для того, чтобъ оцѣнить по достоинству это произведеніе, нужно имѣть въ виду ту эпоху, когда оно возникло. Если сравнить съ нимъ другой, уже современный, скандинавскій "chef d'oeuvre", "Бергліота" Бьёрнсона, то его, конечно, нельзя будетъ признать безусловно, а лишь относительно скандинавскимъ; но это не мѣшаетъ ему быть безусловно красивымъ. Какъ только окончено было это произведеніе, свидѣтельствующее о поэтической мощи и здоровьѣ автора, оказалось, что зародышъ болѣзни коренился уже такъ глубоко въ душѣ поэта, что достаточно было только повода для того, чтобы дать ему развиться. Лѣто его жизни прошло; поздняя осень принесла съ собою еще нѣсколько прекрасныхъ плодовъ,-- и стволъ высохъ.
   Всѣмъ вышесказаннымъ я желалъ вызвать у читателей моихъ объ Исайѣ Тегнёрѣ впечатлѣніе, какъ о человѣкѣ цѣльномъ, прямомъ и честномъ, какъ въ добродѣтеляхъ своихъ, такъ и въ порокахъ, впечатлительномъ и одушевленномъ пламенною любовью къ прекрасному и истинному. Какъ человѣкъ, онъ, при всѣхъ своихъ недостаткахъ, представляетъ немалый интересъ и для иностранца; а идеальный образъ Тегнёра, какъ поэта, долго будетъ стоять лучезарнымъ передъ глазами того народа, на языкѣ котораго онъ писалъ и на который онъ направилъ одинъ изъ солнечныхъ лучей девятнадцатаго вѣка.
   

Бьернштерне-Бьёрнсонъ.
(1881).

   И за предѣлами своего отечества Бьернштерне-Бьёрнсонъ извѣстенъ какъ замѣчательный поэтъ. Но для Норвегіи онъ больше, чѣмъ поэтъ: онъ не только написалъ для своего народа прекрасные разсказы, пѣсни и драмы, но онъ живетъ изо дня въ день одной жизнью съ своимъ народомъ, находится съ нимъ въ непрерывныхъ сношеніяхъ. Онъ, авторъ нѣжныхъ и изящныхъ стихотвореній, не брезгаетъ относительно грубой работой народнаго трибуна и журналиста, когда дѣло идетъ о томъ, чтобы способствовать нравственному и политическому подъему норвежскаго народа путемъ борьбы противъ какого-нибудь заблужденія, путемъ распространенія простой, но еще не общепризнанной истины Отъ него такъ и вѣетъ жизнью. Куда бы онъ ни проникъ, тотчасъ же тамъ обнаруживаются самосознаніе и любовь къ истинѣ, тамъ стараются стряхнуть съ себя національные недостатки, тамъ растетъ живой интересъ къ умственнымъ и общественнымъ вопросамъ, а вмѣстѣ съ тѣмъ и увѣренность въ собственныхъ своихъ силахъ. Словомъ, онъ понялъ призваніе поэта въ самомъ обширномъ смыслѣ.
   Въ рѣчи, произнесенной при открытіи памятника Вергеланду, 17 мая 1881 года, Бьёрнсонъ сказалъ объ этомъ великомъ предшественникѣ своемъ, объ этомъ поэтѣ съ европейской славой, ближе всѣхъ стоявшемъ къ Шелли: "Вѣроятно вамъ всѣмъ приходилось слышать о томъ, что Генрикъ Вергеландъ имѣлъ обыкновеніе расхаживать по улицамъ съ карманами, наполненными сѣменами различныхъ растеній, и разбрасывать по временамъ пригоршни этихъ сѣмянъ, и что онъ старался убѣдить друзей своихъ дѣлать то же самое, такъ какъ неизвѣстно, что можетъ произрасти изъ этихъ сѣмянъ. Это такая трогательная и поэтическая черта любви къ ближнему и къ своей странѣ, что ее смѣло можно поставить на ряду съ наилучшимъ изъ написаннаго имъ".
   То, что здѣсь Бьёрнсонъ говоритъ о Вергеландѣ въ буквальномъ смыслѣ, можно сказать о немъ самомъ въ смыслѣ переносномъ. Это былъ великій сѣятель Норвегіи. Страна эта, какъ извѣстно, страна каменистая, суровая, неплодородная. Сѣмя часто упадаетъ на камень и уносится вѣтромъ; но тѣмъ не менѣе Бьёрнсонъ безъ устали продолжаетъ сѣять. И многія изъ разбросанныхъ имъ сѣмянъ уже взошли; иныя изъ посѣянныхъ имъ деревьевъ дали уже цвѣтъ; а что касается плодовъ, то онъ во время своей работы думаетъ не объ одномъ только современномъ ему поколѣніи.
   

I.

   Достаточно одного взгляда на Бьёрнсона, чтобъ убѣдиться въ томъ, какъ хорошо вооружила его сама природа для той ожесточенной борьбы, которую приходится вести литературному дѣятелю почти всюду, а въ особенности въ скандинавскихъ странахъ. Рѣдко приходится встрѣчать такую широкоплечую, здоровую фигуру, какъ будто высѣченную изъ камня.
   Врядъ-ли найдется другая работа, которая въ такой же мѣрѣ, какъ литературная, истощала бы жизненныя силы, возбуждала бы нервы, изощряла и утончала-бы чувства. Но относительно Бьёрнсона нечего было опасаться, чтобъ усилія поэтическаго творчества могли вредно отозваться на легкихъ, какъ у Шиллера, или на мозгѣ, какъ у Гейне; нечего было опасаться того, чтобы злостныя статьи ускорили его смерть, какъ то случилось съ героемъ его драмы "Редакторъ", Гальфданомъ, или чтобъ онъ, по примѣру многихъ новѣйшихъ поэтовъ, не устоялъ бы противъ искушенія воздѣйствовать на свою утомленную избыткомъ творческой дѣятельности нервную систему опасными возбуждающими средствами или развлеченіями. Головной и спинной мозгъ этого человѣка были здоровы, легкія его дѣйствовали правильно, плечи эти созданы были для того, чтобы спокойно выносить и отдавать обратно неизбѣжные толчки жизни. А если Бьёрнсону и удалось узнать по собственному опыту, что такое разумѣютъ подъ словомъ "нервы",-- а это весьма вѣроятно, такъ какъ онъ не даромъ былъ сыномъ девятнадцатаго вѣка,-- то онъ, какъ поэтъ, никогда не высказываетъ ни малѣйшей нервозности, хотя онъ и былъ вообще человѣкъ чуткій и воспріимчивый.
   Будучи такъ же силенъ, какъ хищный звѣрь, наименованіе котораго дважды встрѣчается въ его фамиліи {"Björn" по-норвежски означаетъ "медвѣдь"; "Björnstjerne" -- созвѣздіе большой медвѣдицы.}, мускулистъ, но безъ всякихъ признаковъ ожирѣнія, атлетическаго сложенія, онъ какъ живой стоитъ передо мною съ своей красивой головой, сжатыми губами и проницательными глазами, выглядывавшими изъ-за очковъ. Очевидно было съ перваго взгляда, что никакой литературной враждѣ не побороть этого человѣка; для него также не существовала худшая изъ опасностей, которая можетъ угрожать писателю (и которая одно время угрожала даже его литературному сопернику Генрику Ибсену),-- что его имя окончательно замолчатъ. Онъ еще очень молодымъ человѣкомъ такъ бодро выступилъ на литературную арену (въ качествѣ театральнаго рецензента и автора политическихъ статей), что всюду, гдѣ онъ ни появлялся, раздавался оглушительный шумъ. Онъ, подобно своему герою Торбьёрну (въ "Зиновіи Сальбаккенѣ"), былъ силенъ и задоренъ, но онъ, подобно Сигурду, въ его "Бѣгствѣ Сигурда", боролся не для того, чтобъ испытывать свои силы, а изъ наивной, нерѣдко заблуждающейся, любви къ истинѣ и справедливости. Во всякомъ случаѣ, онъ обладалъ въ высшей мѣрѣ даромъ обращать на себя вниманіе.
   Иной писатель можетъ обладать рѣдкою и замѣчательною даровитостью, и все-же, благодаря несоотвѣтствію своего дарованія съ національнымъ характеромъ или со степенью развитія своего народа, онъ въ теченіе долгаго времени не добьется рѣшительнаго успѣха. Многимъ изъ величайшихъ поэтовъ это обстоятельство причиняло не мало страданій. Нѣкоторымъ изъ нихъ, какъ напр. Байрону, Гейне, Генрику Ибсену, пришлось экспатріироваться; другіе, оставшіеся въ своемъ отечествѣ, сознавали себя совершенно чуждыми своему народу. Но ничего такого нельзя сказать о Бьёрнсонѣ. Правда, онъ никогда не пользовался особою популярностью среди своего народа,-- сначала потому, что формы его творчества были слишкомъ новы и необычны, а затѣмъ и потому, что высказываемыя имъ мысли слишкомъ шли въ разрѣзъ съ взглядами, господствовавшими въ преобладавшихъ ортодоксальныхъ и консервативныхъ кружкахъ; еще и до сихъ поръ норвежская оффиціальная пресса и чиновничій міръ преслѣдуютъ его съ крайнею неразборчивостью въ средствахъ: но тѣмъ не менѣе большинство норвежскаго народа стоитъ за Бьернштерне-Бьёрнсона, подобно тому, какъ при второй имперіи большинство французскаго народа продолжало стоять за Виктора Гюго, не обращая ни малѣйшаго вниманія на отношеніе къ нему тогдашней оффиціальной, имперіалистской Франціи. Назвать его имя -- это все равно, что поднять знамя Норвегіи. Во всѣхъ своихъ достоинствахъ и недостаткахъ, въ своихъ сильныхъ и слабыхъ сторонахъ, онъ настолько же норвежецъ, насколько Вольтеръ былъ французъ. Его смѣлость и его наивность, его чистосердечіе, какъ человѣка, и его скупость на слова, какъ художника, ярко обозначенный и чувствительный норвежскій патріотизмъ, соединенный съ сознаніемъ односторонности и умственной отсталости своего народа, приведшимъ его послѣдовательно къ скандинавизму, пангерманизму и космополитизму,-все это, смѣшавшись въ немъ самымъ оригинальнымъ образомъ, придало ему такой рѣзкій національный отпечатокъ, что въ его особѣ какъ бы резюмируется весь норвежскій народъ; ни одинъ изъ современниковъ его не является такимъ яркимъ представителемъ любви этого народа къ родинѣ и къ свободѣ, сознанія имъ собственнаго достоинства своего, его прямоты и его бодрой энергіи. Мало того, онъ является въ настоящее время также представителемъ самокритики этого народа правда не бичующей, представителями которой являются въ Норвегіи Ибсенъ, а въ Россіи Тургеневъ, но критики смѣлой и любящей. Онъ никогда не указываетъ на такой недостатокъ, въ возможность исправленія котораго онъ не вѣрилъ бы, на такой порокъ, въ возможности искорененія котораго онъ отчаялся бы. Онъ глубоко вѣритъ въ хорошую сторону человѣческой природы и преисполненъ несокрушимаго оптимизма геніальнаго сангвиника.
   По природѣ своей, онъ на половину поэтъ, на половину -- глава клана; въ его личности соединяются двѣ фигуры, особенно рельефно выступающія въ древней Норвегіи: предводитель и пѣвецъ. По ходу своихъ мыслей онъ на половину народный трибунъ, на половину -- проповѣдникъ; другими словами, въ его публичной дѣятельности сливаются политическій и религіозный паѳосъ его современниковъ-норвежцевъ, и притомъ въ особенно сильной степени послѣ того, какъ онъ оторвался отъ ортодоксальности; послѣ своего такъ-называемаго отпаденія онъ сдѣлался въ еще болѣе значительной степени реформаторомъ и миссіонеромъ, чѣмъ прежде.
   Подобно тому, какъ онъ не могъ-бы выдвинуться ни въ какой другой странѣ, онъ нигдѣ, кромѣ своей родины, не въ состояніи-бы былъ занять такого первенствующаго положенія, какъ писатель. Когда въ 1880-мъ году въ германскихъ газетахъ появился слухъ, будто Бьёрнсонъ, наскучивъ вѣчными ссорами и дрязгами своей родины, собирается переселиться въ Германію, онъ писалъ мнѣ: "Я желаю оставаться въ Норвегіи; пускай меня здѣсь бьютъ -- я буду давать сдачи, но по крайней мѣрѣ я буду пѣть и умру въ Норвегіи".
   Чувствовать такую тѣсную связь между собою и своей родиной -- это большое счастіе, подъ тѣмъ условіемъ конечно, если родина понимаетъ человѣка и сочувствуетъ ему. Такъ было и съ Бьёрнсономъ, и это объясняется въ значительной мѣрѣ свойствами его природы. Онъ, питавшій такія глубокія симпатіи къ замкнутому нелюдиму Микель-Анджело и ставившій его неизмѣримо выше Рафаэля, самъ однако нимало не похожъ на перваго: онъ далеко не нелюдимъ, хотя и живетъ большею частью въ одиночествѣ (какъ напр. съ 1873-го года въ своемъ помѣстьѣ, въ отдаленной провинціи Гаусдаль), но человѣкъ въ высшей степени общительный. Онъ преклоняется передъ Микель-Анджело, потому что онъ понимаетъ и цѣнитъ великое, серьезное и могучее въ сердцѣ и въ твореніяхъ человѣка; но у него нѣтъ ничего общаго съ меланхолическимъ ощущеніемъ одиночества, не покидавшимъ великаго флорентинца. Онъ ощущаетъ потребность сознавать себя средоточіемъ симпатій, и онъ невольно создаетъ вокругъ себя цѣлый союзъ, потому что въ его существѣ резюмируется цѣлое общество.
   

II.

   Бьернштерне-Бьёрнсонъ родился 8-го декабря 1832-го года, въ долинѣ горнаго кряжа Доврефьелдъ, въ селеніи Квикне, гдѣ отецъ его былъ пасторомъ. Это мѣстность суровая, пустынная и бѣдная, окруженная почти голыми скалами, на которыхъ лишь изрѣдка виднѣются низкорослыя ели и березы; почва здѣсь такъ плоха, а погода такъ неблагопріятна, что земледѣлецъ можетъ разсчитывать на сколько-нибудь сносный урожай развѣ только черезъ четыре года въ пятый. Вокругъ пастырскаго дома не видать было ни одной нивы; хижины были разбросаны на значительное другъ отъ друга разстояніе въ долинѣ, вообще чрезвычайно рѣдко населенной. Зимою горы и долы завалены были густымъ слоемъ снѣга, который окружалъ каждый домъ точно высокою стѣною, и въ это время единственнымъ удовольствіемъ было бѣганіе на лыжахъ или на конькахъ, или катаніе въ санкахъ. Когда Бьернштерну минуло шесть лѣтъ, отецъ его былъ переведенъ въ Нессэтъ, въ провинціи Ромсдаленъ, считающейся самою красивою мѣстностью во всей Швеціи. Здѣсь по обѣ стороны долины возвышаются могучія, красивыя скалы, съ оригинально очерченными верхушками своими, мало-по-малу понижающіяся по мѣрѣ приближенія къ глубоко врѣзавшемуся въ материкъ заливу. Немногія норвежскія долины могутъ соперничать красотой и разнообразіемъ природы своей съ Ромсдаленомъ: какъ почти математическая ровность долины, такъ и довольно рѣдкія въ Норвегіи очертанія горъ придаютъ ей совершенно особый отпечатокъ. Мѣстность эта была плодородна, относительно густо населена, фермы, по большей части двухъ-этажныя, красивы, населеніе, хотя вообще и молчаливое, во привѣтливое. Вообще различіе съ прежнимъ мѣстопребываніемъ ребенка Бьёрнсона было поразительно и производило сильное впечатлѣніе; это обстоятельство побуждало мальчика къ сравненію и размышленію, смотрѣть на новое сквозь призму стараго и на старое сквозь призму новаго; это научало его наконецъ смотрѣть на самого себя чужими глазами и сознательно относиться ко всему окружающему. Величественная природа и господствовавшее вокругъ него оживленіе наполняли многоразличными образами впечатлительную душу живого, богато одареннаго мальчика. Будучи опредѣленъ въ училище городка Мольде, онъ вскорѣ принялся составлять товарищества среди школьниковъ и не замедлилъ сдѣлаться своего рода вожакомъ среди учащейся молодежи. Онъ перечитывалъ всякія попадавшіяся ему подъ руки историческія и поэтическія произведенія, народныя сказки и народныя пѣсни, незадолго передъ тѣмъ собранныя Асбьёрнсеномъ и Ландстадтомъ, старо-норвежскія саги, романы и поэмы изъ народной жизни, а въ особенности сочиненія Вергеланда, которыми онъ просто упивался. Семнадцати лѣтъ отъ роду онъ пріѣхалъ въ Христіанію, чтобы готовиться къ студенческому экзамену, занялся здѣсь преимущественно датской литературой, близко сошелся и подружился съ геніальнымъ чудакомъ Асмундомъ Винье, успѣвшимъ уже составить себѣ имя въ качествѣ поэта-діалектика, а равно и съ ровесникомъ своимъ, получившимъ впослѣдствіи довольно громкую извѣстность историкомъ Эрнстомъ Сарсомъ, и велъ довольно разсѣянную, бурную и шумную жизнь. Тогдашній, очень хорошо веденный, датскій театръ въ Христіаніи крайне заинтересовалъ его и имѣлъ на него немалое вліяніе. Когда онъ въ 1852-мъ году пріѣхалъ студентомъ въ родительскій домъ, гдѣ онъ провелъ цѣлый годъ, народная жизнь предстала ему въ новомъ освѣщеніи. Онъ иного вращался среди народа и писалъ стихи народнымъ складомъ; крестьяне выучивали наизусть и распѣвали нѣкоторыя изъ его стихотвореній.
   Возвратившись въ Христіанію, онъ сталъ пробовать свои силы въ качествѣ критика, и въ особенности въ качествѣ театральнаго рецензента; онъ увлекался, какъ геніальный юноша, былъ въ своихъ писаніяхъ крайне несправедливъ, какъ начинающій поэтъ, и нажилъ себѣ много враговъ Онъ читалъ въ это время преимущественно датскихъ писателей второй четверти настоящаго столѣтія,-- Гейберга, Зибберна, Киркетгаарда, а нѣсколько позднѣе сталъ знакомиться съ философіей Грундтвига. Ученіе послѣдняго произвело на него особенно сильное впечатлѣніе, какъ прямая противоположность мрачному піэтизму его родины; глубокая вѣра въ даровитость и въ высокое призваніе скандинавскаго сѣвера, которую онъ нашелъ у Грундтвига, не могла не привлечь къ себѣ этого типическаго юногау-скандинава, совершенно незнакомаго съ Европой. Даже до семидесятыхъ годовъ въ произведеніяхъ его сказывается вліяніе. Грундтвига, да и въ настоящее время оно еще не совсѣмъ изгладилось. Въ ту эпоху онъ находилъ въ Грундтвигѣ все то, что онъ впослѣдствіи искалъ и находилъ внѣ грундтвиговскаго кружка, когда онъ уже совсѣмъ освободился отъ вліянія этого писателя: человѣчность въ своей высшей свободѣ и красотѣ. Объясняется это ограниченностью его кругозора. Новѣйшія философскія и соціальныя ученія не имѣли представителей въ тогдашнихъ университетскихъ кружкахъ Христіаніи; здѣсь встрѣчались дѣльные спеціалисты, но вообще норвегія, какъ и Данія, находилась въ самомъ слабомъ умственномъ общеніи съ Европой; университетъ Христіаніи какъ-бы нарочно чурался Европы. Сынъ пастора, родившійся и выросшій въ отдаленной деревнѣ, школьникъ изъ маленькаго провинціальнаго городка, и въ столицѣ Норвегіи не переставалъ вращаться въ узкихъ, ортодоксальныхъ кружкахъ. Поэтому въ первыхъ сочиненіяхъ Бьёрнсона мы встрѣчаемъ поразительную узость кругозора, что-то ребяческое, какую-то своеобразную, самодовольную наивность, которая именно и придаетъ особый отпечатокъ его поэзіи за этотъ періодъ его жизни.
   Нѣкоторое знакомство съ сосѣдними странами, сначала участіе въ поѣздкѣ студентовъ на скандинавскій съѣздъ въ Упсалѣ въ 1856-мъ году, а непосредственно затѣмъ довольно продолжительное пребываніе въ Копенгагенѣ, имѣли благотворное вліяніе на его поэтическія наклонности. Онъ въ это время началъ уже небольшую комедію "Новобрачные", но, убѣдившись съ недостаточности своихъ силъ, отложилъ ее въ сторону, съ тѣмъ чтобы снова приняться за нее десять лѣтъ спустя. Онъ искалъ, но не находилъ удовлетворенія своему поэтическому творчеству въ небольшихъ, чисто народныхъ, лирическихъ стихотвореніяхъ. Теперь онъ задумалъ написать небольшое драматическое произведеніе въ одномъ дѣйствіи, подъ заглавіемъ "Между двумя сраженіями", сюжетомъ для котораго онъ избралъ эпизодъ изъ норвежскихъ междоусобныхъ войнъ начала среднихъ вѣковъ, причемъ сжатая, но сильная проза, которою было написано это произведеніе, составляла яркій контрастъ многословнымъ, расплывчатымъ ямбамъ датскихъ драмъ Эленшлегеровой школы и вообще являлась нововведеніемъ въ скандинавскихъ литературахъ. Тогдашній директоръ копенгагенскаго королевскаго театра Гейбергъ отказался поставить эту сцену; но въ Христіаніи она была поставлена, а впослѣдствіи и напечатана. Какъ далеко ушли впередъ Бьёрнсонъ и вся новѣйшая скандинавская литература по тому пути, на которомъ здѣсь сдѣланъ былъ лишь первый шагъ, -- въ этомъ не трудно убѣдиться, еще разъ увидѣвъ на сценѣ эту небольшую пьесу, поразившую при первомъ появленіи своемъ необычайностью сюжета и рѣзкостью изложенія; теперь-же она представляется только идиллической и слащавой
   Между тѣмъ самъ Бьёрнсонъ все болѣе и болѣе утверждался въ томъ убѣжденіи, что настоящее призваніе его -- писать повѣсти изъ крестьянскаго быта. Сначала онъ издалъ, въ видѣ опыта, нѣсколько мелкихъ разсказовъ, а въ 1857-мъ году -- свой большой разсказъ "Зиновій Сольбаккенъ". Этотъ литературный дебютъ былъ настоящей побѣдой, въ особенности благодаря пріему, оказанному этой книжечкѣ въ Даніи, оцѣнка которой имѣла обыкновенно рѣшающее значеніе для норвежскихъ литературныхъ произведеній. Этимъ успѣхомъ своимъ разсказъ былъ обязанъ не только свѣжести и непосредственности своей, новизнѣ содержанія и манерѣ изложенія: онъ основывался главнымъ образомъ на замѣчательномъ соотвѣтствіи его тому, чего желала въ то время читающая публика и чего она требовала отъ поэтическаго произведенія. Въ ту эпоху рѣшающее вліяніе на литературные вкусы публики имѣла національно-либеральная партія (наименованіе это лишь позднѣе получило право гражданства въ Германіи); а партія эта требовала отъ литературныхъ произведеній, чтобъ они были писаны въ рѣзко національномъ, архи-скандинавскомъ направленіи и къ томуже -- что представляется какъ-бы нѣкоторымъ противорѣчіемъ,-- были проникнуты христіанской этикой, идиллической невинностью; словомъ поэзія эта одинаково тщательно изгоняла изъ круга своего вѣдѣнія и титаническую гордость, и свойственныя новѣйшему времени страсти. Націоналъ-либералы считали страсть чѣмъ-то непоэтическимъ, а меланхолію -- аффектаціей; на все европейское они смотрѣли подозрительно; по ихъ мнѣнію, только на скандинавскомъ сѣверѣ сохранились нравственная чистота и свѣжесть, которымъ суждено было обновить гнилую цивилизацію Европы; а большинство новѣйшихъ идей вовсе не существовали для ихъ счастливаго невѣдѣнія. Разсказы изъ крестьянскаго быта Бьёрнсона, не смотря на свои значительныя и несомнѣнныя достоинства, являлись какъ-бы прямымъ осуществленіемъ этой партійной поэтической программы. Юношеская жизнь и юношеское чтеніе поэта повели къ тому, что онъ смотрѣлъ на крестьянскую жизнь подъ угломъ старо-скандинавскихъ сказаній, а съ другой стороны близкое знакомство его съ жизнью и съ образомъ мыслей крестьянъ научило его понимать старинныя сказанія. Его первый болѣе значительный разсказъ, равно какъ и многіе меньшіе (какъ напримѣръ"Отецъ", "Орлиное гнѣздо") явились довольно вѣрнымъ, лишь нѣсколько обновленнымъ, повтореніемъ манеръ изложенія старинныхъ сказаній, а содержаніе ихъ, согласно взглядамъ націоналъ-либераловъ, было безусловно народнымъ, однако безъ излишней реальности. Съ исландскими народными сказаніями въ Германіи знакомы только спеціалисты по древне-германской словесности: въ скандинавскихъ-же земляхъ эти, иногда замѣчательныя, но всегда интересныя саги, со времени возрожденія скандинавскаго національнаго чувства, не только сдѣлались популярными, но ихъ даже окружилъ ореолъ почтенныхъ памятниковъ великаго прошлаго. Особеннымъ почетомъ славился слогъ ихъ. И этотъ слогъ, спокойный, эпическій, наглядно передававшій разсказы о раздорахъ, убійствахъ, грабежахъ, кровной мести, но также и объ отдаленныхъ странствованіяхъ и великихъ подвигахъ, былъ здѣсь сохраненъ, или скорѣе возобновленъ, придавая особый оттѣнокъ идиллическому содержанію -- жизни и любви молодыхъ норвежскихъ крестьянскихъ парней и дѣвушекъ. Природа поэта была дотого родственна природѣ разсказчиковъ древности, а тѣ люди, которыхъ онъ изображалъ, были дотого родственны дѣйствующимъ лицамъ старинныхъ сагъ, что изъ всего не могло не выйти одного гармоническаго цѣлаго. Бьёри сонъ принадлежалъ къ числу тѣхъ счастливцевъ, которымъ не приходится искать формы для своихъ твореній, но которымъ она сама дается въ руки. Самый ранній его разсказъ является вполнѣ спѣлымъ плодомъ; онъ сразу сдѣлался писателемъ классическимъ. Онъ не принадлежитъ къ числу тѣхъ поэтовъ, которые въ теченіе всей своей жизни все болѣе и болѣе совершенствуютъ свою художественную форму и которымъ лишь послѣ упорной борьбы удается установить должное равновѣсіе между содержаніемъ и формой своихъ произведеній. Его литературная карьера не походила, какъ карьера столь многихъ другихъ, на медленное взбираніе среди тумана на крутой утесъ, причемъ только на самой верхушкѣ послѣдняго ихъ озаряли яркіе лучи солнца: напротивъ, при каждомъ его шагѣ вверхъ, передъ нимъ открывались прекрасные воды. Ходъ его развитія имѣетъ ту особенность, что онъ, при первоначальной относительной узости и бѣдности идей, началъ съ высокаго художественнаго совершенства, съ тѣмъ чтобы затѣмъ влагать въ эту совершенную форму все большее и большее богатство идей и все большее и большее знакомство съ человѣческимъ сердцемъ. При этомъ произведенія его не утратили поэтическаго достоинства, хотя и утратили нѣкоторое пластически-классическое равновѣсіе.
   Не слѣдуетъ, однако, полагать, будто первыя же произведенія Бьёрнсона встрѣтили то общее, единодушное одобреніе, которое теперь сдѣлалось какъ-бы общимъ мѣстомъ. И теперь въ скандинавскихъ странахъ найдутся такіе люди, которые особенно усердно стараются указать на такія произведенія Бьёрнсона, которыя они будто-бы всегда хвалили, для того, чтобы съ кажущимся безпристрастіемъ чѣмъ свободнѣе порицать позднѣйшія его произведенія. Его первые разсказы и драмы слишкомъ противорѣчатъ тому, чему публика привыкла удивляться въ немъ, для того, чтобы ихъ можно было похвалить безусловно; они не могли не шокировать отчасти эстетическаго чувства людей литературно-образованныхъ, сжившихся съ современной поэзіей. Въ Даніи какъ разъ въ это время отцвѣла значительная и богатая школа поэтовъ, вліяніе которой широко распространилось на Норвегію. Звучный паѳосъ Эленшлегера раздавался еще у всѣхъ въ ушахъ, его манера изображать скандинавскую древность и начало среднихъ вѣковъ казалась представителямъ старой школы если и неправдоподобнѣе по внѣшности, то болѣе близкой къ истинѣ по содержанію своему, чѣмъ манера Бьёрнсона; замѣчательное изящество и грація Генриха Герца, напримѣръ, притупили ихъ вкусъ къ наивно-первобытному; наконецъ, въ новѣйшей норвежской поэзіи ихъ поражало отсутствіе того высшаго философскаго образованія, которое Гейбергъ научилъ публику искать и находить въ поэтѣ. Я еще отлично помню, какими новыми и странными показались мнѣ самому "Зиновій Сольбаккенъ" и "Арне" при появленіи ихъ въ свѣтъ.
   Однако, неодобрительные голоса вскорѣ замолкли и здравый смыслъ читающей публики не замедлилъ одержать верхъ; быстротѣ успѣха въ значительной мѣрѣ содѣйствовало и то обстоятельство, что господствовавшая въ то время въ Норвегіи скандинавская партія взяла молодого поэта подъ свою защиту и стала всячески прославлять его. Въ то время націоналъ-либералы въ трехъ скандинавскихъ государствахъ выступали еще сторонниками крестьянъ въ литературѣ; они любили, такъ сказать, отвлеченнаго крестьянина, но дѣйствительнаго, конкретнаго крестьянина они не знали. Ему предоставлено было избирательное право въ той увѣренности, что онъ попрежнему будетъ позволять руководить собою тѣмъ, которые "даровали ему свободу", причемъ мнимые либералы льстили себя надеждою на то, что онъ всегда будетъ пользоваться этой свободой лишь на то, чтобы постоянно чтить и выбирать своихъ благодѣтелей-горожанъ. Поэтому, въ извѣстныхъ органахъ печати, крестьянина называли не иначе, какъ здоровымъ ядромъ народа; въ немъ видѣли прямого потомка древняго скандинава, воспѣвали его и льстили ему. Поэтическія произведенія, изображавшія и отчасти идеализировавшія его жизнь, заранѣе могли разсчитывать въ Даніи не только на сочувственный, но даже на восторженный пріемъ, въ особенности когда они рождались въ одной изъ родственныхъ странъ, стоявшихъ вообще ближе сердцу настоящаго скандинава, чѣмъ собственное его отечество. Кромѣ того, у горожанина замѣчалось приблизительно такое же пристрастіе къ разсказамъ Бьёрнсона изъ крестьянскаго быта, какое замѣчалось въ высшемъ французскомъ обществѣ прошлаго столѣтія къ пастушескимъ романамъ. Конечно, теперь отъ автора не требовали пастушекъ съ красными каблучками и барашковъ съ розовыми ленточками, но за то отъ него требовали крестьянскихъ парней и дѣвушекъ, чувства которыхъ были бы столь же утонченны, какъ у какого-нибудь студента или барышни.
   Повѣсти изъ крестьянскаго быта сами по себѣ не были новымъ родомъ литературныхъ произведеній. Начало имъ давно уже было положено разсказами изъ сельской и лѣсной жизни Ютландіи Стэна-Стэнерсена Блихера. Они появились двадцатью годами раньше, чѣмъ первые деревенскіе разсказы Бертольда Ауэрбаха, который въ то время не имѣлъ о такомъ жанрѣ еще никакого понятія, такъ какъ въ нѣмецкомъ переводѣ они появились впервые лишь въ половинѣ сороковыхъ годовъ. Послѣ того, какъ въ Германіи Иммерманъ положилъ начало этого рода литературѣ, Ауэрбахъ первый въ Германіи отнесся къ разсказамъ изъ крестьянской жизни, какъ къ самостоятельной разновидности повѣсти; здѣсь впервые нѣмецкій поэтъ совершенно углубился въ тихую сельскую жизнь и сельскіе характеры. Незадолго передъ тѣмъ величайшая писательница Франціи, Жоржъ-Зандъ, родившаяся въ деревнѣ и пережившая уже бурный періодъ своей жизни, рѣшилась сдѣлать подобный же опытъ, и издала почти одновременно свои романы "MounyRobin", "La mare au diable", "Franèois le Champy",-- цѣлую серію изящныхъ, но нѣсколько идеализированныхъ сельскихъ картинокъ.
   Но ни эти сочиненія Жоржъ-Занда, ни "Сельскіе разсказы" Ауэрбаха не были извѣстны Бьёрнсону, когда онъ впервые выступилъ въ литературѣ; онъ ничему не научился отъ Ауэрбаха и не имѣлъ съ нимъ ничего общаго. Норвежскіе разсказы изъ сельскаго быта отличаются отъ таковыхъ же нѣмецкихъ главнымъ образомъ двумя особенностями. Ауэрбахъ -- поэтъ эпическій; онъ изображаетъ намъ сельскую жизнь во всей ея ширинѣ; мы видимъ у него крестьянина за его ежедневными занятіями въ полѣ и на дворѣ; мы видимъ его на половину лѣнивымъ, на половину сознающимъ свое достоинство, коснымъ въ своихъ нравахъ и обычаяхъ. Бьёрнсонъ собственно не эпическій и не драматическій поэтъ, а поэтъ драматически-эпическій. Поэтому у него все кратко и сжато; внѣшнее онъ разсказываетъ только ради исторіи сердца. Дальнѣйшая разница между ними заключается въ слѣдующемъ: Сельскіе разсказы Ауэрбаха внушены такимъ міросозерцаніемъ, которое поэтъ не раздѣляетъ съ крестьяниномъ, которое чуждо его герою или его героинѣ. Ауэрбахъ писалъ не съ точки зрѣнія дѣтской вѣры; онъ былъ ученый и мыслитель, онъ обладалъ обширнымъ и многостороннимъ образованіемъ тогдашней Германіи; онъ когда-то былъ ученикомъ Шеллинга, дебютировалъ романомъ о Спинозѣ, сочиненія котораго онъ перевелъ и міровоззрѣніе котораго онъ усвоилъ себѣ, для того, чтобы проповѣдывать ихъ въ теченіе всей своей жизни. Правда, онъ передѣлалъ ученіе Спинозы сообразно своимъ собственнымъ потребностямъ и симпатіямъ,-- ибо весьма сомнительно, чтобы Спиноза заинтересовался тѣми ограниченными существами, которыя называются сельскими жителями,-- но онъ принялъ ученіе Спинозы въ смыслѣ евангелія природы, а самого философа -- какъ апостола благоговѣнія передъ природой и поклоненія ей. Ауэрбахъ съ особой любовью изображалъ крестьянина, какъ человѣка, стоящаго особенно близко къ природѣ, и старался отъискать въ этихъ наивныхъ умахъ зародыши того міровоззрѣнія, которое онъ считалъ истиннымъ и которое, по его мнѣнію, вскорѣ должно было окончательно восторжествовать. Напримѣръ, въ его извѣстномъ разсказѣ "Босоножка" смѣлая крестьянская дѣвушка отказывается слѣдовать завѣту о подставленіи лѣвой щеки послѣ полученія удара по правой и бросается въ пучину жизни съ сжатыми кулаками полагая, что она поступаетъ совершенно правильно Вообще господствующимъ мотивомъ этихъ разсказовъ Ауэрбаха является стремленіе Германіи сороковыхъ годовъ поднять простого человѣка до пониманія политическихъ и религіозныхъ идеаловъ образованныхъ классовъ. Совершенно иначе относился къ своему матеріалу въ своихъ разсказахъ изъ крестьянскаго быта Бьёрнсонъ. Онъ во всемъ существенномъ раздѣлялъ взгляды на жизнь своихъ героевъ и былъ чуждъ всякой философіи. Читатель видѣлъ передъ собою поэта и художника, но отнюдь не выдающійся умъ.
   Преимущества Бьёрнсона спеціально-поэтическаго свойства: нѣжныя чувства были вылиты въ довольно грубую форму; самая тонкая, всесторонняя наблюдательность соединена была съ лирической искренностью, которая все проникала и находила себѣ выраженіе въ многочисленныхъ, разсѣянныхъ въ его произведеніяхъ, дѣтскихъ, народныхъ и любовныхъ пѣсняхъ. И на всемъ этомъ лежалъ ярко-романтическій отпечатокъ. Не слышалось никакой дисгармоніи, когда въ видѣ вступленія къ повѣсти "Арне" разсказывалась сказка, въ которой цвѣты чувствовали и разговаривали между собою; не смотря на яркій реализмъ нѣкоторыхъ изъ дѣйствующихъ лицъ, разсказъ этотъ былъ дотого идилличенъ, что небольшія вставки, въ которыхъ играли извѣстную роль русалки, не нарушали цѣльности разсказа. Природная же наблюдательность Бьёрнсона помогла ему накопить значительный запасъ фактовъ и проявленій характера, съ помощью которыхъ онъ строилъ свои разсказы. Когда одного изъ его героевъ, Арне, спрашиваютъ: *Какимъ образомъ ты дошелъ до того, что сдѣлался поэтомъ?" -- онъ отвѣчаетъ: "Я удерживаю въ себѣ тѣ впечатлѣнія, которыя у другихъ скоро улетучиваются". Бьёрнсонъ могъ бы дать приблизительно тотъ же отвѣтъ; ядромъ же, вокругъ котораго кристаллизировались созданія его фантазіи, были преданія, народныя пѣсни, народныя сказки; онъ не выдумывалъ ихъ, а черпалъ ихъ изъ сокровищницы народнаго творчества.
   Его "Зиновій Сольбаккепъ" является выраженіемъ пластической гармоніи въ скромной крестьянской жизни Норвегіи, а главное лицо этой повѣсти, Торбьёрнъ -- типомъ сильнаго, непосредственнаго юноши, достигающаго полной зрѣлости подъ вліяніемъ смягчающихъ условій. Напротивъ, въ "Арне" изображалась лирическая наклонность норвежскаго народа, унаслѣдованное отъ старыхъ викинговъ стремленіе къ странствованіямъ, а героемъ этой повѣсти является типъ мягкаго, мечтательнаго юноши, который нуждается лишь въ нѣкоторомъ закалѣ, для того, чтобы превратиться въ мужа. Въ это, едва-ли не самое знаменитое, произведеніе Бьёрнсона были вложены многія существенныя черты нор вежскаго національнаго характера, многія юношескія стремленія самого автора. Развѣ въ нижеслѣдующихъ строкахъ не слышится какъ-бы вздохъ, вырвавшійся изъ глубины народнаго сердца?
   "Неужели-же мнѣ никогда не удастся переступить высокіе утесы? Неужели-же я постоянно буду имѣть передъ глазами эту отвѣсную стѣну? Неужели-же она своимъ снѣгомъ и льдомъ, подобно ужасному гробу, будетъ постоянно сковывать мой умъ и мои руки? Нѣтъ, я желаю унестись далеко, далеко за предѣлы этихъ высокихъ утесовъ! Здѣсь время тянется такъ томительно медленно. Я молодъ и смѣлъ, я готовъ взобраться на безоблачныя вершины, не опасаясь разбиться объ утесы".
   Развѣ слова эти не напоминаютъ тѣхъ чувствъ, которыя побуждали викинговъ стремиться на югъ и на западъ, которыя заставили Гольберга, великаго основателя датско-норвежской литературы, обойти пѣшкомъ полъ-Европы, и которыя сказываются и нынѣ въ эмиграціи столькихъ норвежскихъ художниковъ?
   Если такимъ образомъ двѣ наиболѣе значительныя по объему повѣсти Бьёрнсона, "Зиновій Сольбаккенъ" и "Арне", представляютъ двѣ взаимно-дополняющія другъ друга противоположности, то третья, "Веселый Малый", является какъ-бы свѣжимъ дуновеніемъ, разгоняющимъ меланхолію, свойственную норвежскому національному характеру. Отъ этой повѣсти такъ и вѣетъ жизнью и бодростью, въ ней слышатся веселіе и смѣхъ.
   

III.

   Послѣ того слѣдовали драмы и стихи. Кругозоръ и кругъ авторской дѣятельности Бьёрнсона расширялся. Въ произведеніяхъ его "Между двумя сраженіями", "Злой Сигурдъ", "Арильотъ Геллонъ" мы встрѣчаемся все съ тѣмъ же крупнымъ типомъ, съ вожакомъ, какъ бы созданнымъ самой природой для того, чтобы сдѣлаться благодѣтелемъ своего народа, смѣлымъ и благороднымъ, котораго желаютъ лишить его правъ, и который, вслѣдствіе претерпѣнныхъ имъ несправедливостей, хотя онъ и желаетъ всего хорошаго, находится вынужденнымъ совершить немало дурныхъ поступковъ для достиженія своей цѣли. Всюду, гдѣ онъ проходитъ, онъ оставляетъ позади себя испепеленные города. Онъ самъ съ горечью разсказываетъ о себѣ (въ разсказѣ "Между двумя битвами"): "Я знаю одного владѣтеля, который желалъ быть благодѣтелемъ своей страны, а между тѣмъ сдѣлался для нея проклятіемъ. Онъ самъ ужасается своей участи, онъ желалъ бы бѣжать отъ этихъ страшныхъ труповъ, которые уставились на него глазами, куда бы онъ ни повернулъ свой взоръ... Такимъ образомъ, непреклонная судьба влачитъ его съ одного кроваваго поля на другое, съ одного пожарища на другое" по трупамъ и развалинамъ, и его преслѣдуютъ вопли и стоны, и вокругъ него цѣлый адъ, и люди говорятъ, что рядомъ съ нимъ шествуетъ дьяволъ, а иные утверждаютъ даже, будто онъ самъ -- дьяволъ. А между тѣмъ, я знаю,-- да, я навѣрное знаю,-- что между тѣмъ какъ они убиваютъ другъ друга точно звѣри, онъ не въ состояніи наложить руку на человѣка, чтобы не увеличить собственнаго своего несчастія; онъ старается примирить и исцѣлить, онъ творитъ добро и умиротворяетъ всѣхъ, кто его о томъ проситъ". Сигурда, героя трилогіи "Злой Сигурдъ", ненавидятъ и преслѣдуютъ за то, что онъ, имѣя въ виду только свое право и счастіе Норвегіи, дѣлается жертвой измѣны со стороны своднаго брата своего, глупаго Гаральда Гилле, и убиваетъ послѣдняго. Послѣ долгихъ лишеній и серьезной внутренней борьбы, онъ явился къ брату своему съ самыми лучшими намѣреніями и съ горячимъ желаніемъ примириться съ нимъ, и покинулъ его, съ трудомъ убѣжавъ отъ стражи, которая должна была убить его, преисполненный отчаянія и жажды мести. Арильотъ, человѣкъ отъ природы добрый и мягкій, превращается въ убійцу и разбойника, до тѣхъ поръ, пока онъ не находитъ смерти въ рядахъ воиновъ Олафа, при Стоклестадѣ. Эти фигуры глубоко коренятся въ душѣ поэта. Ему самому рано пришлось встрѣтить ожесточенное сопротивленіе, онъ сознавалъ, что противники его не понимаютъ и ненавидятъ его. При своемъ громадномъ честолюбіи, при необузданности своего характера, не исключавшей однакоже душевной доброты, онъ находилъ нѣчто родственное между собою и этими героями народныхъ сказаній, и потому неудивительно, что онъ слѣдующимъ образомъ рисуетъ своего героя Сигурда, который, когда его раздражаютъ, становится совершенно инымъ человѣкомъ:
   "Онъ былъ твердъ, какъ сталь, смѣлыми скачками перепрыгивалъ черезъ пропасти; глаза его сердито сверкали и голосъ его звучалъ точно изъ глухой пещеры".
   И тѣмъ не менѣе, человѣкъ этотъ былъ преисполненъ самыхъ благихъ намѣреній. Не мало долженъ былъ вынести въ своей юности внутреннихъ страданій Бьёрнсонъ, для того чтобы написать монологъ Сигурда въ зимнюю ночь, или еще болѣе сильную сцену въ концѣ этого произведенія, начинавшуюся словами: "Датчане поки даютъ меня, сраженіе проиграно! До сихъ поръ -- и ни шагу далѣе!",-- и въ которой быстро возникаютъ и снова отвергаются одинъ за другимъ планы собрать войско, пуститься въ море, сдѣлаться купцомъ, крестоносцемъ, пока, наконецъ, не одерживаетъ въ немъ верхъ сознаніе близкой гибели, и слова "до сихъ поръ -- и ни шагу далѣе" повторяются уже не въ видѣ утвержденія. Но и среди отчаянія въ немъ сказывается любовь къ отечеству, т. е къ врагу:
   "И неужели мнѣ никогда не прійдется царствовать надъ этой прекрасной страной! Ахъ, сколько зла я ей причинилъ! какъ я могъ это сдѣлать? О родина моя, на чужбинѣ я въ каждомъ облакѣ видѣлъ очертаніе твоихъ горъ, и я ждалъ возвращенія къ тебѣ съ такимъ же нетерпѣніемъ, съ какимъ дѣти ждутъ рождественской елки. И тѣмъ не менѣе, я наносилъ тебѣ рану за раной".
   Крупныя личности у Бьёрнсона не отличаются микель-анджеловскою гордою замкнутостью; онѣ являются продуктомъ народнаго духа и стремятся снова слиться съ нимъ, и трагедія является именно тогда, когда это сліяніе оказывается невозможнымъ. Въ этомъ отношеніи Бьёрнсонъ составляетъ прямую противоположность своему, равному по таланту, современнику, Генриху Ибсену. Ибсенъ человѣкъ замкнутый, любящій одиночество. "Я стою одинокъ въ далекой чужбинѣ", эти слова неоднократно повторяются въ извѣстномъ стихотвореніи его, написанномъ въ 1875 году, по поводу съѣзда скандинавскихъ студентовъ въ Упсалѣ, и такъ и озаглавленномъ: "Въ далекой чужбинѣ". Это -- какъ бы девизъ всей его жизни. Онъ углубляется въ землю, точно рудокопъ. "Проложи мнѣ путь, тяжелый молотъ, къ глубинѣ человѣческаго сердца". Онъ ищетъ спокойствія и тишины ночи. Въ стихотвореніи своемъ "Свѣтобоязнь" онъ разсказываетъ, какъ онъ, будучи ребенкомъ, боялся оставаться въ темнотѣ; теперь же совсѣмъ наоборотъ: теперь ему непріятенъ яркій дневной свѣтъ, теперь житейскій шумъ тяготитъ и ослабляетъ его:
   "Когда же ночная тьма окутаетъ меня своимъ густымъ покровомъ, то мой духъ бодръ и смѣлъ попрежнему. Если же ночь не покрываетъ меня чернымъ крыломъ своимъ, то я чувствую себя жалкимъ и безпомощнымъ; и если мнѣ суждено когда-нибудь совершить что-либо великое, то это будетъ мрачное дѣло".
   Въ этихъ словахъ поэтъ, очевидно, нарисовалъ свой собственный портретъ: существо Бьёрнсона стремилось не въ глубь, а наружу; его геній раскрывалъ свои объятія.
   Другая противоположность между обоими поэтами замѣчается въ тѣхъ драмахъ изъ скандинавской жизни, которыми они оба дебютировали. Драматическій писатель по преимуществу, Ибсенъ, не чувствуетъ ни малѣйшаго влеченія къ описаніямъ природы. Въ первыхъ его произведеніяхъ главные герои его были олицетвореніями какой-нибудь мысли, далеко не списанными прямо съ природы, и въ его произведеніяхъ -- почти исключительно драматическихъ -- внѣшняя природа по необходимости играетъ самую ни чтожную роль. Даже тамъ, гдѣ онъ никакъ уже не можетъ обойтись безъ нея, природа является скорѣе символомъ, чѣмъ дѣйствительностью. Свободный, не любящій стѣсняться узкими предѣлами, особенно любовно останавливается онъ на норвежской природѣ и воспроизводитъ впечатлѣнія ея даже въ драмѣ. Приведу, въ видѣ примѣра, сцену между Сигурдомъ и дѣвушкой-финляндкой, одну изъ самыхъ удачныхъ, вышедшихъ изъ-подъ пера Бьёрнсона. Когда дѣвушка эта появляется на сценѣ, весело распѣвая пѣсни, она какъ бы переноситъ сюда же всю природу своей родины. Дочь финскаго вождя выступаетъ какъ бы озаренная сѣвернымъ сіяніемъ, ея слова свѣтятся и блестятъ, какъ полуночное солнце той же Финляндіи, ея жизнерадостность, ея любовь къ солнцу, къ лѣту, ея нераздѣленная любовь къ Сигурду, даже самая грусть ея, тихая и нѣжная -- все это есть своего рода поэзія природы. Вотъ въ какомъ видѣ рисуется она намъ изъ словъ Сигурда:
   "Дѣвушка-финляндка. Скажи, неужели ты не чувствуешь, какъ здѣсь хорошо?
   "Сигурдъ. О да, порою я это чувствую. Когда я стою передъ входомъ въ эту пещеру и смотрю на окружающій меня вѣчный снѣгъ, то деревья, возвышающіяся надъ снѣжной пеленой, кажутся въ сумеркахъ какими-то привидѣніями, какими-то надвигающимися на васъ чудовищами. И вотъ ты стремглавъ спускаешься съ горы на своихъ лыжахъ, вокругъ тебя весело скачутъ собаки, за тобою несутся твои слуги, и вы.всѣ кажетесь мнѣ втрое больше, чѣмъ въ дѣйствительности. И надо всѣмъ этимъ высоко на небѣ прекрасные лучи сѣвернаго сіянія, въ краскахъ и образахъ..."
   Этимъ пониманіемъ природы и этой любовью къ ней отличаются всѣ выводимые Бьёрнсономъ древніе норвежцы, и самъ авторъ видимо раздѣляетъ эту ихъ любовь. Особенно изобилуетъ оригинальными и красивыми описаніями природы маленькое, состоящее изъ пятнадцати пѣсенъ, эпическое стихотвореніе "Арнльотъ Геллинъ". Напр., пѣснь, озаглавленная "Во время весенняго половодья", заключаетъ въ себѣ прекрасное описаніе горныхъ потоковъ, вздувшихся вслѣдствіе таянія снѣговъ и съ шумомъ несущихся въ долины, боязливое прятаніе дикихъ звѣрей въ пещерахъ скалъ, словомъ -- одно изъ величественныхъ явленій норвежской природы, перенесенное за 800 лѣтъ назадъ. Пѣснь "Стремленіе Арнльота къ морю", самый ритмъ которой напоминаетъ намъ прибой и отбой морскихъ волнъ, представляетъ собою одно изъ лучшихъ поэтическихъ произведеній, посвященныхъ этой величественной и грозной стихіи. Байронъ прекрасно изобразилъ необузданность и неумолимость гнѣвнаго моря; Бьёрнсонъ рисуетъ намъ глубокую меланхолію, холодную флегму, освѣжающую прелесть прибоя волнъ Вотъ начало этой пѣсни:
   "Я стремлюсь къ морю, къ далекому, безбрежному морю, по которому не перестаютъ расхаживать утесоподобныя волны. Земля стоитъ неподвижно, солнце закатывается за небосклонъ, во оно не знаетъ покоя и вѣчно то приходитъ, то уходитъ; и въ лѣтнія ночи, и среди зимнихъ бурь оно не перестаетъ издавать жалобный ропотъ свой. Я стремлюсь къ морю, да, къ далекому морю, туда, гдѣ оно поднимаетъ холодное чело свое. Пусть міръ отражаетъ свою тѣнь въ его волнахъ и шепчетъ ему свое горе: солнце сгладитъ его морщины и освѣтитъ его, и весело разскажетъ ему о радостяхъ жизни. Оно одинаково холодно и безстрастно принимаетъ въ свое лоно и радость, и печаль. Луна притягиваетъ его къ себѣ, ураганъ вздымаетъ его волны, по онѣ тотчасъ же снова низвергаются въ пучину. Оно отрываетъ глыбы земли, уноситъ съ собою горы, а само остается спокойнымъ и невозмутимымъ. Что оно захватитъ, то уходитъ на дно его; что оно разъ поглотило, того уже оно не отдастъ. Оттуда не донесется ни звука, ни вѣсти; языка его никто не можетъ понять. Итакъ, въ море, въ далекое море, которое не знаетъ покоя! Оно -- спаситель для всего страждущаго, и въ то же время оно носитъ въ себѣ вѣчную загадку. У него заключенъ странный союзъ со смертью, которой оно даритъ все, только не само себя. О море, твоя глубина привлекаетъ меня къ себѣ, но моя слабая мысль чувствуетъ себя безсильной, а твое холодное вѣяніе охлаждаетъ мою грудь".
   Здѣсь музыка волнъ производитъ впечатлѣніе величественной колыбельной пѣсни. И она дѣйствительно является колыбельной пѣснью для героя, который подъ шумъ морскихъ волнъ представляетъ себѣ, какъ доски его судна выйдутъ изъ пазовъ своихъ, какъ устремятся внутрь судна шумныя волны, и какъ онъ, прикрытый вѣчнымъ молчаніемъ, будетъ отдыхать на днѣ морскомъ, между тѣмъ какъ въ чудныя, лунныя ночи, когда серебристые лучи мѣсяца скользятъ по поверхности волнъ, "волна будетъ катить къ берегу его имя".
   

IV.

   Бьёрнсонъ былъ дважды театральнымъ директоромъ: съ 1857-го по 1859-й годъ въ Бергенѣ, и съ 1865-го по 1867-й годъ -- въ Христіаніи. Осенью 1857-го года онъ принялъ на себя, по приглашенію знаменитаго скрипача Оле-Буля, завѣдываніе театромъ въ оживленномъ, въ политическомъ и умственномъ отношеніи, провинціальномъ городѣ Норвегіи, и значительно поднялъ совершенно было упавшій мѣстный театръ; въ то-же время онъ близко сошелся съ Оле-Булемъ. Въ качествѣ театральнаго директора въ Христіаніи, онъ также дѣйствовалъ успѣшно, только дѣятельность его была здѣсь непродолжительна. Въ немъ самомъ было много такихъ качествъ, которыя нужны для великаго артиста, и потому изъ него вышелъ прекрасный режиссеръ; сценическое искусство Норвегіи многимъ обязано ему; онъ одинъ изъ первыхъ работалъ надъ созданіемъ національнаго норвежскаго театра.
   Опытъ, вынесенный имъ изъ двукратнаго завѣдыванія театромъ, очень пригодился ему, какъ драматургу, хотя онъ въ этой области все же никогда не достигалъ техническаго совершенства. Въ его драмахъ больше поэзіи, чѣмъ сценичности. Большая его трилогія "Сигурдъ" вовсе не предназначалась для сцены, и, сколько мнѣ извѣстно, никогда не ставилась на сценѣ. Его сильная, страстная юношеская драма "Гульда" почти ничего не выигрываетъ отъ исполненія на сценѣ. Но два его драматическія произведенія, относящіяся къ первому періоду его литературной дѣятельности, имѣли рѣшительный сценическій успѣхъ, а именно "Марія Стюартъ въ Шотландіи" (1864) и "Новобрачные" (1865). "Марія Стюартъ" -- это настоящая драма, полная жизни, даже, если можно такъ выразиться, почти слишкомъ драматическая. Здѣсь сцѣпляются почти всѣ выдающіеся эпизоды изъ жизни Маріи Стюартъ -- и убіеніе Рицціо, и смерть Дарилея, и похищеніе Маріи Босвелемъ, и только развязка драмы слаба, или вѣрнѣе сказать, она вовсе не имѣетъ развязки. Мнѣ кажется, что это произведеніе потому такъ удалось Бьёрнсону, что, переносясь въ Шотландію, онъ, такъ сказать, все еще стоялъ на норвежской почвѣ. Его шотландцы -- потомки норвежцевъ. Босвель говоритъ у него: "Съ того самаго часа, когда моя воля пустила корни въ событіяхъ, она выросла на подобіе дерева съ кроваво-краснымъ стволомъ и съ могучими вѣтвями. Поколѣніе норвежскихъ викинговъ, отъ котораго мы происходимъ, принадлежало къ числу такихъ деревьевъ, которыя впились въ утесъ своими когтями, и теперь народъ строитъ подъ тѣнью этого дерева". Въ этомъ норвежско-шотландскомъ мірѣ поэтъ чувствуетъ себя совершенно какъ дома, и создаваемые имъ характеры всѣ безъ исключенія носятъ на себѣ мѣстныя черты, имѣвшія близкое сродство съ средневѣковыми норвежскими фигурами, которыя онъ привыкъ изображать. Среди главныхъ характеровъ слѣдуетъ отмѣтить пуританина Джона-Нокса, затѣмъ мрачнаго и энергическаго Восвелля и жалко-низкопоклоннаго Дарилея: первый изъ нихъ настоящій типъ эпохи Возрожденія, но послѣдній носитъ на себѣ отпечатокъ современности. Сама Марія Стюартъ не вполнѣ удалась ему: черты ея характера женственно-расплывчаты; тѣмъ не менѣе въ изображеніи ея можно подмѣтить два противоположныхъ полюса -- всю силу и всю слабость женскаго существа. Ея судьба въ томъ отношеніи зависитъ отъ этихъ основныхъ свойствъ ея, что ея слабостью обусловливается обаяніе, производимое ею на мужчинъ, между тѣмъ какъ сила ея въ данное время и при данныхъ условіяхъ не имѣетъ значенія. Но, благодаря скандинавскому идеализму, благодаря природной стыдливости пасторскаго сына, его Марія Стюартъ является слишкомъ мало чувственной, и кромѣ того слишкомъ пассивной, для того чтобы сдѣлаться героиней драмы. Она изображается не столько собственными ея словами и дѣйствіями, сколько то восторженными, то пренебрежительными отзывами о ней другихъ лицъ и тѣмъ впечатлѣніемъ, которое личность ея производитъ на другихъ; если можно такъ выразиться, остальныя дѣйствующія лица драмы такъ и бомбардируютъ ее эпитетами и характеристиками. "Марія Стюартъ" была написана въ такой періодъ развитія таланта Бьёрнсона, когда онъ (быть можетъ, подъ вліяніемъ Киркетгаарда) выказывалъ наклонность описывать свои характеры психологически, вмѣсто того чтобъ изображать ихъ безъ всякихъ объяснительныхъ комментаріевъ. Всѣ дѣйствующія лица въ этой его драмѣ -- психологи, изучающіе другъ друга и производящіе другъ надъ другомъ опыты. Даже пажу Вильяму Тайлору извѣстно душевное состояніе Дарилея, которое онъ и описываетъ, подобно тому какъ врачъ описываетъ знакомую ему болѣзнь. Муррэй и Дарилей сами себя характеризуютъ, Лесингтонъ характеризуетъ Восвелля и Муррея. Марія анализируетъ характеръ Рицціо, а Ноксъ -- характеръ Дарилея; самое убіеніе Рицціо является своего рода опытомъ, совершаемымъ Дарилеемъ надъ Маріей, въ надеждѣ снова завоевать ее путемъ страха., такъ какъ ему не удается расположить ее къ себѣ любовью. И всѣ эти лица, размышляющія какъ психологи, разсуждаютъ какъ поэты; и этотъ-то поэтическій, чисто-шекспировской діалогъ, -- совершенно вѣрный истинѣ, такъ какъ люди эпохи Возрожденія обладали поэтическимъ чутьемъ и говорили образнымъ, картиннымъ языкомъ, -- усиливаетъ еще ту прелесть, которую придаетъ драмѣ глубокая оригинальность главныхъ характеровъ.
   Содержаніе небольшой комедіи "Новобрачные" построено на чрезвычайно простомъ, но обще-распространенномъ мотивѣ,-- на разставаніи молодой женщины съ родительскимъ домомъ, на коллизіи въ душѣ ея прирожденной и вошедшей въ привычку любви къ родителямъ съ новымъ, еще неокрѣпшимъ чувствомъ любви къ мужу,-- словомъ, переворотъ или эволюція, совершающаяся не безъ внутренней, душевной боли. При нормальныхъ условіяхъ необходимость этого разрыва не выступитъ съ такою рѣзкостью, такъ какъ предполагается, что такъ оно и должно быть, и такъ какъ онъ часто получаетъ отпечатокъ скорѣе освобожденія, чѣмъ раз рыва. Но если придумываются отношенія не совсѣмъ нормальныя, если любовь родителей черезъ-чуръ эгоистична или нѣжна, если супружеская любовь доброй и послушной дочери менѣе развита, чѣмъ привитое воспитаніемъ чувство благоговѣнія передъ отцомъ и матерью, то возникаетъ дилемма, драматическая коллизія, борьба, исходъ которой нельзя предвидѣть. Заслуга Бьёрнсона въ томъ именно и заключается, что онъ понялъ и усвоилъ себѣ эту идею.
   Но въ исполненіи ея замѣчается двоякій недостатокъ. Здѣсь, какъ и въ Маріи Стюартъ, впечатлѣніе, производимое пьесой, ослабляется, во-первыхъ, вслѣдствіе избытка скандинавской стыдливости, а во-вторыхъ, вслѣдствіе нѣкоторыхъ психологическихъ странностей. Зрителю невольно приходится останавливаться передъ вопросомъ: что Лаура, въ началѣ пьесы, дѣйствительно жена Акселя, въ полномъ смыслѣ этого слова, или нѣтъ? Она должна быть его женой, ибо холодность ея не такова, чтобы ею оправдывалось противоположное предположеніе; но въ то же время она и не можетъ быть его женою, ибо еслибы она была ею, затрудненія оказались бы легко устранимыми, и нѣжность мало-по-малу явилась бы сама собою, безъ всякаго шума, производимаго на глазахъ у столькихъ свидѣтелей Еще болѣе вѣское возраженіе противъ общаго плана этой комедіи заключается въ слѣдующемъ. Какимъ образомъ можетъ Аксель, разъ выказавъ настолько энергіи, что онъ отрываетъ Лауру отъ родительскаго дома, оказаться настолько слабымъ и ограниченнымъ, чтобы позволить этому родительскому дому сопровождать Лауру въ ихъ путешествіи, въ образѣ Матильды? Вѣдь безъ нея все обошлось-бы несравненно лучше и глаже. Правда, въ концѣ пьесы говорится о томъ, что безъ нея они никогда не нашли-бы другъ друга; однако это не совсѣмъ понятно и далеко неубѣдительно. Задача автора должна была бы заключаться именно въ томъ, чтобы показать, какъ они оба, безъ посторонней помощи, сдѣлались настоящими супругами: нельзя признать удачнымъ пріемомъ то, что авторъ заставляетъ какую-то "dea ex machina" написать анонимный романъ, который пугаетъ ихъ изображеніемъ имъ собственнаго положенія, и бросаетъ ихъ другъ-другу въ объятія. Я вижу въ этомъ характеристичный признакъ той эпохи, въ которую была написана эта пьеса. Въ то время въ воздухѣ носились идеи Киркегаарда. Матильда въ "Новобрачныхъ" является какъ бы представительницей той школы, которая желала распространить натуральный методъ (наблюденіе и опытъ) на изображеніе отношеній между людьми, дать широкое мѣсто тому психологическому опыту, который играетъ такую важную роль уже въ "Маріи Стюартъ". Но все же вся манера Бьёрнсона относиться къ любви и страсти весьма характеристична для того періода въ умственной жизни Бьёрнсона и норвежско-датской литературы вообще. Въ то время, въ скандинавскихъ странахъ очень мало интересовались любовью и страстью, какъ таковыми, а вмѣсто того изучали и изображали чувства лишь по отношенію ихъ къ нравственности и къ религіи. Изображеніе любви до и внѣ брачныхъ отношеній считалось чѣмъ-то неумѣстнымъ, и даже неприличнымъ, и отъ писателя требовалось опоэтизированіе именно брачной любви, которую Киркетгаардъ въ своемъ романѣ "Или -- или" ставитъ особенно высоко. Въ "Новобрачныхъ" любовь изображается обязанностью жены по отношенію къ мужу, выставляется какъ высшая задача, какъ нѣчто непреложное. Это -- не дико и свободно-растущее растеніе; это -- растеніе, выведенное въ теплицѣ долга, подъ заботливымъ уходомъ Акселя, искусственно взращенное ревностью, тревогой, опасеніемъ лишиться счастія, которыми Матильда нагрѣваетъ эту теплицу. Въ одной французской народной пѣсенкѣ поется:
   "Ахъ, если бы любовь могла пустить корни, я посадила бы ее въ мой садикъ, я посѣяла бы ее по всѣмъ четыремъ угламъ его; а затѣмъ я стала бы раздавать тѣмъ влюбленнымъ, которые не пользуются взаимностью".
   Эти слова приходили мнѣ на умъ каждый разъ, когда я читалъ "Новобрачныхъ" или смотрѣлъ на исполненіе ихъ на сценѣ. Впрочемъ, тутъ виновата, быть можетъ, и моя односторонность: по моему, Амуръ долженъ быть здоровое и крѣпкое существо, а не блѣдненькимъ, хиленькимъ мальчикомъ, вскормленнымъ на рожкѣ. Но публика, очевидно, не раздѣляетъ этихъ моихъ воззрѣній, такъ какъ рѣдкая комедія имѣла такой успѣхъ и на сценѣ, и въ видѣ отдѣльнаго изданія, какъ именно "Новобрачные" Бьёрнсона.
   

V.

   Одинъ предпріимчивый датскій книгопродавецъ издалъ въ шестидесятыхъ годахъ календарь, д^я котораго онъ выпрашивалъ у извѣстнѣйшихъ датскихъ поэтовъ небольшія стихотворенія; при этомъ онъ предлагалъ каждому изъ нихъ выбрать себѣ любой мѣсяцъ. Когда онъ обратился къ Бьёрнсону, тотъ написалъ:
   "Избираю себѣ мѣсяцъ апрѣль, въ которомъ старое рушится, а новое пускаетъ корни. Избираю я себѣ мѣсяцъ апрѣль, въ которомъ свирѣпствуютъ бури, отъ которыхъ все потрясается, а затѣмъ опять вся природа улыбается и блеститъ. Въ этомъ мѣсяцѣ зарождается новая жизнь и онъ готовитъ насъ къ лѣту".
   Эти слова могутъ служить отличной характеристикой его собственной дѣятельности въ этотъ періодъ его жизни. Хорошенькая повѣсть его "Рыбачка" (1868), представляющая собою менѣе идеалистическое изображеніе крестьянской жизни, чѣмъ позднѣйшіе его разсказы, является лучшимъ образчикомъ позднѣйшей его манеры изображенія, содержитъ въ себѣ, въ вставленномъ въ нее стихотвореніи "Молодой Викингъ", вѣрную картину его ранней борьбы и быстро достигнутаго имъ совершенства. Хотя число лирическихъ стихотвореній, написанныхъ Бьёрнсономъ, и незначительно, хотя онъ не можетъ считаться хорошимъ версификаторомъ, однако все же въ области лирики онъ оставилъ по себѣ замѣтный слѣдъ. Его народныя пѣсни отличаются непосредственностью чувства. Немногочисленныя его изображенія старо-норвежской жизни носятъ на себѣ именно тотъ старо-норвежскій отпечатокъ, котораго никогда не могли добиться ни Эленшлегеръ, ни Тегнёръ. Укажемъ, напримѣръ, въ драмѣ "Гульда" на небольшое, написанное въ народномъ духѣ, стихотвореніе -- пѣснь Гуннара, о которой Лобеданцъ весьма вѣрно замѣтилъ: "Въ норвежское лѣто, не знающее соловьевъ, сурово засматриваетъ зима въ пѣснѣ Нольса Финна,-- своего рода балладѣ, которую можно поставить рядомъ съ Гётевскимъ "Лѣснымъ Царемъ". Это безъискусственный разсказъ о мальчикѣ, потерявшемъ въ снѣгу свои башмаки и погружающемся въ глубокій снѣгъ, въ который влекутъ его невидимыя руки снѣжныхъ духовъ. Но это простое приключеніе изображено съ такою силою и глубиною фантазіи, что оно становится незабвеннымъ; особенно сильное впечатлѣніе производятъ заключительныя строки, въ которыхъ говорится объ оставшихся на снѣгу однихъ только башмакахъ. Вотъ эти строки:
   "Скала насмѣшливо смѣется; снѣгъ залѣпляетъ лицо Нильса. Но онъ сжимаетъ кулакъ и говоритъ: "Я еще не сдаюсь". "Скоро сдашься",-- раздается голосъ изъ глубины. И снѣжная пасть все шире и шире разверзается, и Нильсъ Финнъ подумалъ: "Вотъ она, моя могила". И изъ глубины раздается голосъ: "Ну что, готово?" На снѣжномъ морѣ виднѣются только два башмака; сколько ни смотри кругомъ, ничего больше не увидишь. "Гдѣ же Нильсъ?" -- раздался голосъ снизу.
   Достаточно ближе ознакомиться съ немногими строками патріотическихъ стихотвореній Бьёрнсона, для того чтобы понять, почему они сдѣлались народными пѣснями. Укажу для примѣра на четыре строчки Бьёрнсоновскаго національнаго гимна, совершенно вытѣснившаго старинный національный гимнѣ норвежцевъ:
   "Да, мы любимъ эти поля и луга, въ томъ видѣ, въ какомъ они вышли изъ пучины моря, и разсѣянныя по нимъ убогія хижины".
   Трудно передать вѣрнѣе, точнѣе и въ болѣе сжатой формѣ впечатлѣніе, производимое норвежскимъ берегомъ на сына этой страны, приближающагося къ нему со стороны моря.
   Изъ болѣе краткихъ произведеній Бьёрнсона особенно выдается его монологъ "Бергліотъ". Это плачъ жены одного вождя надъ лежащими передъ нею трупами ея мужа и сына, убитыхъ измѣнническимъ образомъ. Изъ новѣйшихъ произведеній, почерпнутыхъ изъ древне-скандинавской жизни, я не знаю ни одного, которое произвело бы на меня болѣе сильное впечатлѣніе, чѣмъ повторяющіяся въ видѣ припѣва слова Бергліотъ, обращенныя къ возницѣ повозки, на которую она велѣла положить дорогіе ей трупы:
   "Поѣзжай потише; такъ всегда любилъ ѣздить Эйнаръ,-- и мы все же еще достаточно рано пріѣдемъ домой".
   Въ первой строкѣ съ замѣчательной простотою изображено спокойное и гордое достоинство убитаго вождя, а во второй, въ немногихъ словахъ, глубокая горечь полнаго одиночества.
   

VI.

   Бьёрнсонъ сравнительно рано достигъ высокаго положенія, занимаемаго имъ въ литературѣ. Ему было съ небольшимъ тридцать лѣтъ, когда онъ уже написалъ самыя лучшія произведенія перваго періода своей дѣятельности и когда на нихъ уже начали смотрѣть, какъ на замкнутое цѣлое. Его выдающееся дарованіе обратило на себя всеобщее вниманіе; но многихъ огорчало то, что оно какъ будто не шло далѣе, а оставалось на одномъ и томъ же мѣстѣ. Творческая сила довольно долгое время стояла все на одной и той же точкѣ, но міровоззрѣніе поэта не расширялось, оставалось ограниченнымъ и дѣтскимъ. Иногда Бьёрнсонъ доходилъ даже до тривіальности. Къ тому же на нихъ слишкомъ замѣтно сказывалось вліяніе Грундтвига. Заслуга этого замѣчательнаго человѣка (1783--1872) заключается въ томъ, что онъ являлся будильникомъ скандинавскаго крестьянства, что онъ путемъ созданія многочисленныхъ сельскихъ школъ далъ сильный толчокъ народному образованію въ скандинавскихъ земляхъ. Но для народнаго вожака было недостаточно того образованія, которое давали эти школы, и поэтому едва-ли не ошибкой со стороны Бьёрнсона было то, что онъ нѣкоторое время пытался уйти впередъ въ своей поэтической карьерѣ, надѣвъ на себя неуклюжія лыжи Грундтвиговской школы. Онъ какъ-то боязливо держался вдали отъ современной жизни, или, вѣрнѣе, если ему и приходилось касаться современныхъ идей, то дѣлалось это непроизвольно, и притомъ онѣ являлись у него облеченными въ старо-скандинавскіе или въ средневѣковые шотландскіе театральные костюмы. Такъ напр. въ его "Зломъ Сигурдѣ" Гельга и Фракаркъ въ 1127 году обсуждаютъ вопросъ о безсмертіи единичной личности и цѣлаго рода въ такихъ выраженіяхъ, которыя слишкомъ сильно напоминаютъ 1862 годъ; и тѣ самые вожди, которые вдаются чуть не въ современныя политическія разсужденія, которые употребляютъ такія выраженія, какъ напр. "призваніе", "основный законъ", "построить порядокъ на незаконной основѣ", и т. д., побуждаемые чувствомъ мести, велятъ колесовать плѣннаго Сигурда, т. е. они совершаютъ по истинѣ варварское дѣяніе. Человѣкъ, выражающійся такъ изысканно, не станетъ колесовать своего врага; онъ предпочтетъ оклеветать его.
   Къ этому недостатку, несоотвѣтствію языка и чувствъ обстановкѣ и эпохѣ, присоединялась еще несчастная мысль автора такъ группировать и комбинировать свои главныя драматическія фигуры, чтобы подъ конецъ драмы на нихъ можно было накинуть мантію ортодоксальности. Такъ, напр., драматургъ къ фигурѣ Нокса не относится съ того же ироніей, съ какою онъ относился къ прочимъ выводимымъ имъ личностямъ; здѣсь назначеніе Нокса какъ бы заключается именно въ томъ, чтобы выступить впередъ съ патетическими словами, вложенными въ уста его авторомъ, и какъ бы принять на себя политическое наслѣдство Маріи Стюартъ. Какъ упорная борьба въ "Сигурдѣ", такъ и страстность чувствъ въ "Маріи Стюартъ" завершаются какимъ-то псалмопѣніемъ: въ обѣихъ драмахъ дѣйствіе ведено такъ, что тамъ оно приводитъ къ пѣснѣ крестоносца благочестиваго датскаго пѣвца Ингемана, здѣсь -- къ туманно-мистическому псалму пуританъ. Можно было бы подумать, что когда-то столь богатая поэтическая жила готова была изсякнуть. Позднѣйшія повѣсти ("желѣзная дорога и кладбище", "Загадка жизни") не выдерживали никакого сравненія съ прежними; равнымъ образомъ и драма "Сигурдъ гробокопатель", несмотря на нѣкоторыя красивыя частности, не выдерживала сравненія съ болѣе ранними драмами поэта изъ норвежской жизни; наконецъ, и послѣднія пѣсни эпоса "Арильотъ Геллонъ", написанныя нѣсколько лѣтъ спустя послѣ первыхъ, значительно уступаютъ по силѣ вдохновенія первымъ. Повидимому, въ умѣ Бьёрнсона зарождались новыя идеи. Невольно приходилось спрашивать себя, не случится-ли съ этимъ поэтомъ того же, что случилось съ столькими датскими поэтами, замолкнувшими въ сравнительно еще не старые годы просто потому, что они лишены были способности идти въ уровень съ идеями вѣка. Бьёрнсонъ, очевидно, израсходовалъ свой первоначальный умственный капиталъ, и приходилось задавать себѣ вопросъ, неужели онъ неспособенъ, какъ и тѣ поэты, составить себѣ новый?
   Мнѣ очень памятны тѣ годы. Тогдашней скандинавской молодежи становилось какъ-то совѣстно при сравненіи тогдашняго литературнаго положенія Европы съ скандинавскимъ; она какъ будто чувствовала себя исключенной изъ культурной жизни Европы. Въ Даніи болѣе старое поколѣніе, въ негодованіи своемъ противъ всего германскаго изъ-за политическихъ причинъ, прервало всякую умственную связь съ Германіей, и тѣмъ, такъ сказать, закупорило каналъ, по которому до сихъ поръ проникали въ Данію европейскія идеи; въ тоже самое время французской культуры избѣгали какъ суетной, съ англійскимъ языкомъ были знакомы лишь очень немногіе, такъ какъ языкъ этотъ не преподавался въ школахъ Въ Даніи стали смотрѣть на Норвегію, какъ на страну литературнаго обновленія, въ Норвегіи обращали взоры на Данію, какъ на страну, обладавшую болѣе старой культурой, причемъ упускалось изъ виду то, что культура эта, такъ сказать, топчется на одномъ мѣстѣ. И между тѣмъ какъ умственная жизнь увядала, какъ растеніе, замкнутое въ душное пространство, образованные классы обѣихъ странъ мнили себя солью Европы. Они и не подозрѣвали того, что другіе народы, которыхъ скандинавы мечтали обновить своимъ идеализмомъ и своей вѣрой, очень далеко ушли впередъ въ смыслѣ общаго, и въ особенности литературнаго образованія. Въ шестидесятыхъ годахъ въ буржуазныхъ кружкахъ Даніи и Нор вегіи отзывались о Давидѣ Штраусѣ и Фейербахѣ такъ же, какъ о нихъ отзывались въ сороковыхъ годахъ въ кружкахъ нѣмецкихъ филистеровъ: Стюарта Милля, Дарвина, Герберта Спенсера едва знали по имени и не имѣли ни малѣйшаго понятія о томъ, какъ далеко шагнула англійская поэзія отъ Шелли до Свинбёрна. Новѣйшей французской литературѣ высказывалось осужденіе, при чемъ совершенно упускался изъ виду тотъ фактъ, что французскій романъ и французская драма давно уже отказались отъ истори ческихъ и сказочныхъ сюжетовъ и стали пользоваться сюжетами современными, единственными, которые поэтъ можетъ наблюдать собственными своими глазами. Здѣсь даже не рѣшались хоть немного приподнять занавѣсъ, скрывавшій отъ взоровъ современный міръ.
   

VII.

   Однако, около 1871 или 1872 года, въ Даніи началось новое литературное движеніе, результатомъ котораго явилось возникновеніе, въ теченіе послѣдняго десятилѣтія, новой поэтической и критической школы. Вновь пробудившаяся въ Даніи умственная жизнь не преминула распространиться и на Норвегію, и вскорѣ поэтическая дѣятельность Бьёрнсона доказала, что -- пользуясь его собственнымъ выраженіемъ -- на сороковомъ году внутри его открылись новые и обильные источники. Вдругъ обнаружилось, что его производительность получила новый полетъ и новый размахъ: передъ его умственными очами раскрылся цѣлый новый міръ; онъ вдругъ получилъ, какъ онъ самъ выразился въ одномъ письмѣ, уши, ко торыя слышатъ, и очи, которыя видятъ. Современныя идеи, которыхъ онъ до сихъ поръ чуждался, вдругъ оплодотворили его воспріимчивый умъ. Онъ въ тѣ годы сталъ очень много читать: книги, писанныя на всевозможныхъ языкахъ и самаго многоразличнаго содержанія, -- естественно-историческія, критическія, философскія, историческія, романы, иностранные журналы и газеты. Глубокое впечатлѣніе произвели на него спокойное величіе и возвышенный либерализмъ Стюарта Милля; смѣлая гипотеза Дарвина расширила его умственный кругозоръ, филологическая критика Штейнталя и Макса Мюллера заставила его взглянуть иными глазами на происхожденіе религій, литературная критика Тэна навела его на совершенно новые для него литературные взгляды. Молодая датская школа, по собственному его сознанію, не мало способствовала къ тому, чтобы оторвать его отъ стараго; для него стали понятны и значеніе восемнадцатаго столѣтія, и задачи девятнадцатаго. Въ одномъ частномъ письмѣ онъ слѣдующимъ образомъ отозвался объ обстоятельствахъ, вліявшихъ на складъ его ума въ молодости, и о тѣхъ, которыя вызвали въ немъ умственный переворотъ:
   "При тѣхъ (первоначальныхъ) данныхъ, я долженъ былъ сдѣлаться добычей Грундтвига. Но ничто въ мірѣ не способно подкупить меня, хотя я и достаточно склоненъ къ заблужденіямъ. Поэтому я и отсталъ отъ тѣхъ кружковъ въ тотъ самый день, когда я прозрѣлъ. Пускай мой злѣйшій врагъ держитъ въ рукахъ истину,-- я буду продолжать упорствовать; но разъ мнѣ удастся увидѣть истину, хотя-бы и случайно,-- я тотчасъ-же почувствую неудержимое влеченіе къ ней. А теперь скажите мнѣ: неужели не легко понять такую натуру? Мнѣ кажется, что въ особенности норвежцамъ слѣдовало-бы понять ее,-- а я норвежецъ. Но мало того -- я человѣкъ, и въ послѣднее время меня такъ и подмываетъ подписываться: "человѣкъ"; ибо мнѣ постоянно приходится снова и снова объяснять себя людямъ, и мнѣ кажется, какъ будто это слово въ настоящее время вызываетъ именно у насъ новыя представленія".
   

VIII.

   Первый, болѣе значительный трудъ, съ которымъ Бьёрнсонъ появился передъ публикой послѣ молчанія, длившагося нѣсколько лѣтъ, была комедія, имѣвшая громадный успѣхъ и въ Германіи, и озаглавленная: "Банкротство". Онъ этой комедіей сразу сдѣлалъ скачекъ изъ средневѣковой жизни въ современность. Та самая рука, которая еще сравнительно недавно размахивала боевымъ мечомъ Сигурда, не побрезгала пересчитывать денежки Тьельда и подводить итоги его долгамъ. Бьёрнсонъ былъ первый изъ скандинавскихъ поэтовъ, который сталъ всматриваться въ трагикомедію обыденной жизни, и поэтому успѣхъ его оказался тѣмъ болѣе блестящимъ. Одновременно съ "Банкротствомъ", онъ издалъ комедію свою "Редакторъ", ѣдкую сатиру на порядки, существовавшіе въ норвежской печати. И затѣмъ стали появляться, съ самыми незначительными промежутками, большое драматическое стихотвореніе "Король", повѣсть "Магигильдъ", драмы: "Новая Система" и "Леонарда", новыя стихотворенія, публичныя лекціи, и т. д., ко всему этому въ 1881 году присоединены были еще новая комедія и новая книга для народнаго чтенія, написаннаявъ либеральномъ духѣ.
   Консервативные кружки Норвегіи пытались умалить значеніе его литературной и поэтической дѣятельности въ этомъ новомъ фазисѣ тѣмъ, что его поэзію называли тенденціозной: это словечко является пугаломъ, при помощи котораго такъ долго пытались преградить доступъ въ датско-норвежскую поэзію всѣмъ новѣйшимъ идеямъ. При этомъ исходятъ изъ того наивнаго предположенія, будто прежнія, расхваливаемыя поэтическія произведенія чужды всякой тенденціи, и это только потому, что они противоположны новѣйшимъ тенденціямъ; объясняется это очень просто тѣмъ, что извѣстные люди успѣли вполнѣ свыкнуться съ этими старыми тенденціями, подобно тому, какъ человѣкъ свыкается съ воздухомъ комнаты, изъ которой онъ никогда не выходитъ. Такъ, наприм.. обращеніе на путь истины язычниковъ-викинговъ, встрѣчающееся сплошь да рядомъ въ скандинавской литературѣ настоящаго столѣтія, не считалось тенденціознымъ просто потому, что эта тенденція нравилась. Значитъ, теперь борятся не противъ самой тенденціозности, а противъ "новой тенденціи", т. е. противъ духа и идей девятнадцатаго вѣка. А между тѣмъ, идеи эти являются для поэзіи тѣмъ-же, чѣмъ кровообращеніе является для человѣческаго тѣла. Въ интересахъ самой поэзіи слѣдуетъ требовать того, чтобы вены являлись лишь синеватыми подкожными жилками, а не надувались и не чернѣли, что во всякомъ случаѣ является признакомъ нездоровья. У Бьёрнсона тенденція въ такой формѣ выступаетъ крайне нерѣдко, какъ напр. въ скоропостижной смерти молодого сотрудника въ комедіи "Редакторъ", придуманной, очевидно, лишь для того, чтобы наложить Каинову печать на лицо главнаго редактора; или напр. въ драмѣ "Король", гдѣ видѣніе внезапно пугаетъ и убиваетъ дочь политическаго мученика въ ту самую минуту, когда она идетъ съ молодымъ королемъ подъ вѣнецъ. Но помимо этихъ неудачныхъ частностей, нельзя не видѣть въ результатахъ этого періода творчества Бьёрнсона, его, такъ сказать, второй молодости, новой и своеобразной, поэтической жилки. Прежде всего, произведенія эти отличаются пламенной любовью къ истинѣ; въ то-же время въ нихъ сказывается мужественно-твердый характеръ. Какое обиліе новыхъ мыслей относительно государства и общества, брака и семейства! Какой энергическій призывъ къ правдивости по отношенію къ себѣ и къ другимъ. Наконецъ, какая гуманность, какая терпимость къ противоположнымъ направленіямъ! Какое уваженіе къ личности,-- напр. къ епископу въ "Леонардѣ", къ королю въ драмѣ подъ тѣмъ-же заглавіемъ,-- причемъ всѣ нападенія направлены не противъ лицъ, а лишь противъ учрежденій.
   Теперь противники новаго направленія въ литературной дѣятельности Бьёрнсона утверждаютъ, что пока онъ держался въ сторонѣ отъ жгучихъ вопросовъ и живыхъ идей, онъ являлся замѣчательнымъ, великимъ поэтомъ; но съ тѣхъ поръ, какъ онъ занялся новѣйшими задачами и теченіями, онъ въ художественномъ отношеніи сдѣлалъ значительный шагъ назадъ. Подобныя сужденія высказывались, впрочемъ, повсемѣстно въ Европѣ, какъ только какой-нибудь поэтъ, стяжавшій въ молодыхъ годахъ своими нейтральными произведеніями благоволеніе публики, выражалъ наклонность изучать и идти впередъ. Во всей Европѣ найдутся читатели, которые готовы будутъ поставить юношеское произведеніе Байрона "Чайльдъ-Гарольдъ" выше могучей, реальной поэзіи "Донъ-Жуана". Въ Россіи, какъ и въ другихъ странахъ, найдется не мало людей, которые предпочитаютъ первые небольшіе разсказы Тургенева, его "Записки Охотника", позднѣйшимъ большимъ романамъ его "Отцы и Дѣти" или "Новь". Въ Германіи многіе огорчались тѣмъ, что Гейзе на нѣкоторое время отказался отъ писанія любовныхъ романовъ, для того, чтобы создать своихъ "Дѣтей Вѣка". Совершенно вѣрно, что произведенія второго періода творческой дѣятельности Бьёрнсона не отличаются той гармоніей, и, такъ сказать, прозрачностью формы, какъ произведенія перваго періода, но изъ этого еще не слѣдуетъ, чтобы было разумно и справедливо на основаніи этого говорить о регрессѣ его таланта. Не всегда легко бываетъ подыскать подходящую рамку для новыхъ идей, которыя часто не могутъ вмѣститься въ старыя рамки; сильныя чувства и смѣлыя мысли сплошь да рядомъ не могутъ быть выражены въ столь-же изящной формѣ, какъ бѣдная идеями идиллія.
   И тѣмъ не менѣе въ послѣдніе годы Бьёрнсону удалось написать многое, совершенное даже и въ техническомъ отношеніи. Его "Банкротство" принадлежитъ къ числу самыхъ совершенныхъ по формѣ произведеній, какія только можно найти въ литературахъ всѣхъ странъ, а діалогъ въ "Редакторѣ", въ особенности въ первыхъ актахъ этой комедіи, во всѣхъ отношеніяхъ, замѣчателенъ. Обѣ эти драмы, съ которыми Бьёрнсонъ впервые выступилъ на тотъ путь, который незадолго передъ тѣмъ проложилъ Генрихъ Ибсенъ своей комедіей "Союзъ Молодости", нѣкоторымъ образомъ примыкаютъ къ этой прекрасно построенной и замѣчательно-остроумной пьесѣ. Собственно говоря, въ "Союзѣ Молодости" какъ бы слиты вмѣстѣ и "Банкротство", и "Редакторъ": жертвою банкротства сдѣлался легкомысленный Эрикъ Батсбергъ, а эскизъ редактора мы можемъ найти въ отношеніяхъ Штейнгофа къ газетѣ Аслаксена и въ статьѣ противъ каммергера, которую сначала предполагается напечатать, но которая, какъ затѣмъ оказывается, не можетъ быть напечатана. Въ публикѣ обыкновенно смотрѣли на "Союзъ Молодости" и на "Редактора", какъ на двѣ противоположности, т. е. какъ на вещи, внушенныя двумя взаимно исключающими другъ друга политическими направленіями, и это только потому, что въ первой изъ этихъ пьесъ осмѣивается представитель прогрессивной партіи, а въ послѣдней -- еще болѣе дерзкій и лживый представитель партіи консервативной. Но если взглянуть на обѣ эти пьесы съ исключительно поэтической точки зрѣнія, то окажется, что онѣ стоятъ очень близко другъ къ другу. Редакторъ Бьёрнсона -- это тотъ же состарившійся Штейнгофъ (съ годами онъ сдѣлался крайнимъ консерваторомъ), такой Штейнгофъ, у котораго окостенѣли болѣе мягкіе и гибкіе элементы, подъ вліяніемъ разочарованій, неудачъ и припадковъ глубокой ненависти къ себѣ самому и къ другимъ, и въ которомъ за всѣмъ тѣмъ осталась только грубая безцеремонность.
   Быть можетъ, справедливѣе всего будетъ смотрѣть на "Редактора" Бьёрнсона, какъ на аллегорію. Старшій братъ, Гальфданъ. не выдержавшій политической и литературной борьбы,-- это тотъ же Вергеландъ, который послѣ бурной жизни, проведенной въ борьбѣ за свободу, изнемогалъ отъ волненій, вызванныхъ собственными его нападеніями и преслѣдованіями противниковъ, провелъ многіе годы на одрѣ болѣзни; это фигура еще болѣе крупная и поэтическая незадолго до смерти, чѣмъ во время продолжительной жизненной борьбы. Въ младшемъ братѣ Гаральдѣ, выступающемъ преемникомъ Гальфдана, Бьёрнсонъ, какъ мнѣ кажется, желалъ олицетворить свои собственныя политическія стремленія, со всѣми тѣми недоразумѣніями, которыя вызывало стремленіе къ осуществленію ихъ, и со всѣми тѣми противниками, на которыхъ ему приходилось натыкаться. Старшій же братъ, Гаконъ, сдѣлавшійся крестьяниномъ, и жена его, которая хотя и не появляется въ пьесѣ, но все же играетъ въ ней нѣкоторую роль, изображаютъ собою норвежскій народъ. Главное же достоинство этой пьесы заключается въ томъ, что, при всей обширности кругозора, она отличается такою тонкостью въ индивидуализированіи характеровъ, которой Бьёрнсону не удалось достигнуть ни въ одномъ изъ другихъ своихъ произведеній.
   "Леонарда", не отличающаяся особенными достоинствами, какъ драма, принадлежитъ, однако, къ числу самыхъ поэтическихъ произведеній Бьёрнсона. За предѣлами скандинавскихъ странъ, конечно, нѣсколько трудно оцѣнить по достоинству подобное произведеніе; быть можетъ, покажется даже нѣсколько непонятнымъ сильное впечатлѣніе, произведенное имъ на умы. При представленіи этой пьесы на театрѣ въ Христіаніи она произвела настоящій фуроръ именно потому, что она какъ нельзя болѣе подходила къ тогдашнимъ обстоятельствамъ въ Норвегіи. Основною идеей пьесы является идея о нравственной и религіозной терпимости, которой въ прежніе годы совершенно чуждъ былъ самъ поэтъ. Въ "Леонардѣ" онъ съ замѣчательнымъ искусствомъ вывелъ цѣлый рядъ поколѣній изъ норвежскаго общества, указалъ на недостатки и на добродѣтели каждаго изъ этихъ поколѣній, и наконецъ заставилъ прабабушку, -- являющуюся представительницей культуры восемнадцатаго столѣтія, находившуюся не въ фаворѣ во все продолжительное время господства реакціи въ Норвегіи,-- произнести заключительное слово пьесы. (Эта старушка какъ будто списана съ прабабушки въ пьесѣ Жоржъ Занда: "L'Autre"). Вотъ ея заключительная реплика:
   "Мнѣ кажется, какъ будто возвратилось мое время, богатое возвышенными душами и глубокими чувствами".
   Но съ "Леонардой" возвратилось не только время глубокихъ чувствъ, но и время смѣлыхъ мыслей, хотя поэтъ, какъ мы упоминали уже выше, относится къ противникамъ своихъ міровоззрѣній съ замѣчательной мягкостью и деликатностью и оспариваетъ ихъ мнѣнія съ такою гуманностью, стоящею выше всякой борьбы партій, которая составляетъ, быть можетъ, самую характеристическую особенность его.
   Генрихъ Ибсенъ -- это судья, строгій какъ судья Израиля; Бьёрнсонъ -- это пророкъ, предвозвѣстникъ лучшаго времени. Въ глубинѣ души Ибсена кроется могучій революціонный элементъ: въ своей "Комедіи Любви" и "Норѣ" онъ относится пессимистически къ браку, въ "Брандѣ" -- онъ затрогиваетъ вопросъ о государственной церкви, въ "Опорахъ Общества" онъ бичуетъ буржуазію. Все, на что онъ ни обрушится, подвергается ударамъ его безпощадной критики. Бьёрнсонъ. напротивъ, дѣйствуетъ въ примирительномъ духѣ, онъ борется безъ ожесточенія. Его произведенія точно освѣщены весеннимъ солнцемъ, между тѣмъ какъ на произведеніяхъ Ибсена какъ-бы лежитъ густая тѣнь. Ибсенъ любитъ только идею, логическую и психологическую послѣдовательность, которая заставляетъ Бранда отвернуться отъ церкви, Нору -- отъ брака. Этой ибсеновской любви къ идеѣ соотвѣтствуетъ у Бьёрнсона любовь къ человѣку.
   

IX.

   Политическая дѣятельность Бьёрнсона началась еще въ молодыхъ годахъ, и во всю свою жизнь онъ велъ ее все въ одномъ и томъ же направленіи. Онъ неустанно боролся за то, чтобы обезпечить независимость Норвегіи, при существованіи политической связи (впрочемъ, почти только династической) съ болѣе обширной и болѣе населенной Швеціей. Какъ извѣстно, Норвегія въ теченіе четырехъ столѣтій составляла провинцію Даніи, и притомъ провинцію притѣсняемую, пока наконецъ она не была соединена въ 1814 году съ Швеціей (впрочемъ, почти только личной уніей) и не получила либеральной, почти республиканской конституціи. Съ тѣхъ поръ династія Бернадоттовъ неоднократно дѣлала попытки ограничить самостоятельность рѣдко-населенной, скалистой страны и умалить права, предоставленныя ей конституціей. Прежде всего она стремилась къ тому, чтобы слить эту страну съ Швеціей, и въ извѣстномъ отношеніи это удалось ей, такъ какъ во всей Европѣ, и даже въ Германіи, на Норвегію смотрятъ, какъ на провинцію Швеціи, какъ на своего рода "мятежную Ирландію". Уже въ качествѣ редактора газеты "Bergensposten" Бьёрнсонъ боролся въ 1858 году противъ поползновеній Швеціи къ сліянію съ нею Норвегіи; онъ не мало содѣйствовалъ тому, что представители Бергена, подавшіе голоса въ пользу болѣе тѣснаго таможеннаго сліянія Швеціи съ Норвегіей, были забаллотированы при послѣдующихъ выборахъ въ стортингъ. Въ 1859 году, въ качествѣ редактора газеты "Aftonbladet", въ Христіаніи, онъ не безъ успѣха отстаивалъ право Норвегіи не допускать къ себѣ королевскаго намѣстника изъ шведовъ. Въ 1866--1867 гг. онъ, въ качествѣ редактора газеты "Norsk Folkeblad", явился однимъ изъ самыхъ рѣшительныхъ противниковъ такъ называемаго "объединительнаго предложенія", т. е. правительственнаго предложенія, имѣвшаго въ виду установленіе болѣе тѣснаго союза между обоими государствами, связанными лишь династической уніей. Послѣ того какъ между королемъ Оскаромъ II и норвежскимъ стортингомъ возникъ (до сихъ поръ -- 1881 г.-- еще не разрѣшенный окончательно) споръ относительно королевскаго права "veto", Бьёрнсонъ сдѣлался однимъ изъ выдающихся политическихъ вожаковъ Норвегіи. Послѣ посѣщенія имъ въ 1880 году Сѣверной Америки онъ выказалъ себя самымъ лучшимъ народнымъ ораторомъ Скандинавіи: манера его говорить въ высшей степени увлекательна и въ то же время спокойна. Какъ только распространялась вѣсть, что онъ будетъ присутствовать въ такомъ-то народномъ собраніи, стекались тысячи крестьянъ, для того чтобы послушать его. Послѣ президента норвежскаго стортинга. Іогана Свердрупа, ни одинъ человѣкъ въ Норвегіи не пользуется такимъ вліяніемъ, какъ ораторъ.
   Обѣ страны. Норвегія и Данія, которыя въ теченіе многихъ столѣтій составляли одно политическое цѣлое, и которыя и понынѣ еще тѣсно связаны общностью языка и литературы,-- и даже связаны почти еще тѣснѣе съ тѣхъ поръ, какъ онѣ разъединены политически,-- во всѣхъ политическихъ и культурныхъ вопросахъ задаются вообще однѣми и тѣми же задачами и преслѣдуютъ однѣ и тѣ-же цѣли. Ту же борьбу за свободу и за просвѣщеніе въ современномъ духѣ, которую ведутъ въ Норвегіи Бьёрнсонъ и его единомышленники, въ Даніи ведетъ съ неменьшимъ упорствомъ молодая школа. Норвежцы и датчане усердно трудятся надъ воздѣлываніемъ общей литературной и филологической нивы. Мнѣ кажется, что въ этомъ отношеніи случится то, что изобразилъ Бьёрнсонъ въ своей небольшой сказкѣ "Арне" (открывающей собою циклъ сказокъ изъ крестьянскаго быта), гдѣ можжевельникъ, дубъ, сосна, береза и верескъ рѣшаются одѣть собою голую скалу, лежащую передъ ними. Но эти попытки долгое время остаются безплодными: очевидно, скала не желаетъ быть одѣтою; какъ только деревья или кусты немного повытянулись, откуда ни возьмись -- ручеекъ, который вскорѣ превращается въ потокъ и все уноситъ съ собою. Но они не отчаяваются, и все снова и снова принимаются за свою попытку. И вотъ, наконецъ, наступаетъ день, когда вереску удалось заглянуть однимъ глазкомъ по ту сторону отвѣсистаго утеса. "Ой, ой, ой"!-- воскликнулъ верескъ, и тотчасъ же куда-то исчезъ. "Что такое тамъ увидѣлъ верескъ?" -- промолвилъ можжевельникъ, взобрался наверхъ и заглянулъ по ту сторону утеса. "Ой, ой, ой!" -- воскликнулъ и онъ и исчезъ. Когда наконецъ сосна и береза, въ свою очередь, вскарабкались наверхъ и высунули свои головы изъ-за утеса, они воскликнули: -- "О-о, да тамъ въ равнинѣ стоитъ цѣлый лѣсъ, состоящій изъ сосенъ, и изъ березъ, и изъ можжевельника, и изъ вереска, и поджидаетъ насъ". Такимъ образомъ, на вершинѣ утеса они встрѣтились съ усиліями, сдѣланными съ противоположной стороны, для того чтобъ одѣть утесъ.
   "Да, такъ всегда бываетъ, когда стремишься впередъ",-- произнесъ можжевельникъ.
   

Генрихъ Ибсенъ.
(1883).

I.

   Когда Генрихъ Ибсенъ отправлялся въ изгнаніе, изъ котораго онъ и до сихъ поръ еще не возвратился, ему было 36 лѣтъ отъ роду. Онъ покинулъ Норвегію въ мрачномъ, озлобленномъ настроеніи, послѣ не особенно радостно проведенной молодости. Онъ родился 20-го марта 1828-го года въ небольшомъ норвежскомъ городкѣ Скіенѣ; какъ отецъ его, такъ и мать происходили изъ самыхъ лучшихъ семействъ этого города. Отецъ его, купецъ, велъ жизнь весьма дѣятельную и отличался замѣчательнымъ гостепріимствомъ; но въ 1836-мъ году ему пришлось прекратить платежи, и у семейства Ибсеновъ ничего не осталось, кромѣ небольшо и дачи въ окрестностяхъ города. Тамъ оно и поселилось, чѣмъ почти совершенно прекратились сношенія ихъ съ кружками, къ которымъ они прежде принадлежали. Въ своей повѣсти "Перъ Гинтъ" Ибсенъ впослѣдствіи изобразилъ свои собственныя дѣтскія впечатлѣнія и воспоминанія, описывая жизнь въ домѣ богача Іона Гипта.
   Юношей Генрихъ Ибсенъ поступилъ ученикомъ въ одну аптеку; преодолѣвъ немалыя затрудненія, онъ 22 лѣтъ отъ роду поступилъ въ университетъ. Будучи студентомъ и не имѣя никакихъ заработковъ, онъ сильно бѣдствовалъ и ему частенько и подолгу приходилось отказываться отъ обѣда. Такимъ образомъ, вся его молодость была не что иное, какъ упорная и суровая борьба съ нуждою; даже родительскій домъ не могъ представить ему убѣжища.
   Правда, что подобныя обстоятельства въ такомъ бѣдномъ демократическомъ обществѣ, какъ норвежское, имѣютъ гораздо менѣе важное значеніе, чѣмъ гдѣ бы то ни было; къ тому-же Ибсенъ не лишенъ былъ способности юноши и поэта стать выше житейскихъ мелочей, восторгаясь идеями и давая широкую волю своему воображенію; но все же испытанная имъ съ раннихъ лѣтъ нужда наложила извѣстный отпечатокъ на его характеръ. Нужда можетъ вызвать подавленность, но она можетъ также вызвать оппозицію; она можетъ сдѣлать характеръ робкимъ, но можетъ также наложить на него на всю жизнь печать самостоятельности и твердости.
   На сосредоточенную въ себѣ, склонную къ полемикѣ и къ сатирѣ натуру Ибсена, склонную скорѣе подчинять себѣ окружающую среду, чѣмъ домогаться ея расположенія, бѣдность необходимо должна была дѣйствовать какъ вызовъ. Этимъ, быть можетъ, объясняется нѣкоторая щепетильность его, нѣкоторая погоня за тѣми внѣшними отличіями, которыя какъ бы дѣлали его равноправнымъ съ тѣми общественными классами, изъ которыхъ онъ былъ исключенъ обстоятельствами; но это-же вызывало въ немъ непреодолимое стремленіе полагаться лишь на самого себя и на свои собственныя средства.
   Пробывъ нѣсколько времени издателемъ еженедѣльной газеты, не имѣвшей подписчиковъ, онъ съ 1851-го по 1857-й годъ поставлялъ пьесы для небольшого бергенскаго театра, а затѣмъ состоялъ директоромъ театра въ Христіаніи, который обанкрутился въ 1862-мъ году. Ибсенъ, сдѣлавшійся впослѣдствіи человѣкомъ въ высшей степени положительнымъ и усвоившій себѣ самый регулярный образъ жизни, въ молодости далеко не отличался подобными качествами, и потому нѣтъ ничего удивительнаго въ томъ, что относительно него ходили разныя сплетни, находящія особенно благопріятную почву въ маленькихъ центрахъ, гдѣ каждый шагъ человѣка совершается у всѣхъ на глазахъ и гдѣ склонны придавать важное значеніе малѣйшей неправильности въ образѣ жизни, въ особенности когда дѣло идетъ о человѣкѣ, значительно возвышающемся надъ толпой. Въ этотъ періодъ жизни Ибсена съ одной стороны неотступно преслѣдовали его кредиторы, а съ другой усердно перемывали ему косточки разныя городскія кумушки. Къ этому времени онъ успѣлъ уже написать не мало прекрасныхъ стихотвореній и не мало своихъ, пользующихся нынѣ такою громкою извѣстностью, драмъ, въ томъ числѣ и такихъ, которыя причисляются къ лучшимъ его произведеніямъ; но и тѣ, и другія издавались не въ Копенгагенѣ, какъ то дѣлается теперь по отношенію къ нему и къ лучшимъ норвежскимъ писателямъ; они появлялись въ Норвегіи, и притомъ въ самомъ жалкомъ внѣшнемъ видѣ, и даже друзья его оказали имъ довольно холодный пріемъ, причемъ высказывалось мнѣніе, что авторъ "лишенъ идеальной вѣры и идеальныхъ убѣжденій". Ему стало невыносимо пребываніе въ Норвегіи. Присвоенъ полемическомъ и саркастическомъ настроеніи, онъ издалъ въ 1862 году свою "Комедію Любви", соединяющую въ себѣ протестъ противъ эротики съ довольно пессимистическими взглядами насилу и назначеніе любви. Онъ не стѣснился высказать здѣсь свое сомнѣніе въ томъ, чтобы любовь могла сохранить свой идеальный, мечтательный характеръ и при брачныхъ отношеніяхъ. Онъ не могъ не знать, что общество, съ упорствомъ самосохраненія, требуетъ неизмѣнности нормальной и здоровой любви; но онъ былъ настолько молодъ и самостоятеленъ, что предпочелъ скорѣе, соединяя брачными узами свою Швангильдъ съ старымъ и богатымъ буржуа, признать извѣстныя права за самыми тривіальными взглядами на бракъ, чѣмъ скрыть свое отрицательное отношеніе къ ходячей догматикѣ любви. Эта пьеса вызвала взрывъ негодованія. Многіе возмутились этими нападками на весь эротическій общественный строй: на обрученія, браки и т. п. Вмѣсто того, чтобы признать, что ударъ драматурга попалъ мѣтко, начали дѣлать то, что обыкновенно дѣлается въ подобныхъ случаяхъ: стали копаться въ частной жизни автора, разузнавать его собственныя семейныя отношенія; Ибсенъ какъ-то разъ намекнулъ мнѣ на то. что съ печатными рецензіями на его пьесу онъ еще готовъ-бы былъ примириться, но что личная и устная критика на нее была для него просто невыносима. Даже такое замѣчательное произведеніе, какъ "Претенденты на корону", появившееся въ 1864-мъ году, не въ состояніи было очистить и поднять имя автора. Сколько мнѣ извѣстно, критика хотя и не отнеслась къ этой пьесѣ пренебрежительно, но въ то-же время она и не оцѣнила ея по достоинству, такъ что вещь эта прошла почти незамѣченной; не думаю, чтобы въ Даніи распространилось болѣе 20 экземпляровъ ея. Во всякомъ случаѣ, имя поэта стало извѣстно за предѣлами Норвегіи только послѣ появленія его "Бранда".
   Къ этимъ субъективнымъ причинамъ, вызвавшимъ неудовольствіе Ибсена, присоединилось еще чувство глубокаго негодованія по поводу образа дѣйствій Норвегіи во время датско-германской войны. Когда въ 1864 мъ году Швеція и Норвегія отказались помочь Даніи въ борьбѣ ея противъ Пруссіи и Австріи, не смотря на обѣщанія, данныя въ собраніи скандинавскихъ студентовъ и въ скандинавско-патріотической печати, которыя Ибсенъ считалъ обязательными, родина его стала казаться ему вялой, ничтожной и трусливой и до того опротивѣла ему, что онъ рѣшился покинуть ее.
   Съ этихъ поръ онъ жилъ поперемѣнно то въ Римѣ, то въ Дрезденѣ, то въ Мюнхенѣ, и затѣмъ опять въ Римѣ; въ Дрезденѣ и Мюнхенѣ онъ прожилъ по 5--6 лѣтъ. Онъ велъ тихую, правильную семейную жизнь, или, вѣрнѣе сказать, въ рамкахъ семейной жизни онъ создалъ себѣ свою собственную трудовую жизнь. Правда, онъ встрѣчался въ общественныхъ мѣстахъ съ выдающимися людьми тѣхъ городовъ, въ которыхъ ему доводилось жить, принималъ у себя въ домѣ пріѣзжихъ скандинавовъ; но все это время онъ жилъ какъ на бивуакахъ среди взятой на прокатъ обстановки; въ теченіе цѣлыхъ девятнадцати лѣтъ ему не доводилось садиться за собственный свой столъ или лечь въ собственную кровать. Онъ во все это время никогда не зналъ покоя въ собственномъ смыслѣ этого слова; но мало-по-малу онъ привыкъ чувствовать себя какъ дома и въ этой бездомной обстановкѣ. Когда я видѣлся съ нимъ въ послѣдній разъ и спросилъ его, неужели ничего во всей квартирѣ не составляетъ его собственности, онъ указалъ рукой на рядъ картинъ, развѣшанныхъ по стѣнѣ: это была единственная его собственность. Даже въ то время, когда онъ успѣлъ уже пріобрѣсти извѣстный достатокъ, онъ не чувствовалъ потребности въ собственномъ углѣ, а еще менѣе того -- въ поземельной собственности, какъ Бьёрнсонъ. Онъ удалился отъ своего народа и его ничто не связывало ни съ какимъ-либо учрежденіемъ, ни съ какой-либо партіей, даже ни съ какимъ-либо періодическимъ изданіемъ его родины. Онъ былъ совершенно свободенъ, но вмѣстѣ съ тѣмъ одинокъ. Вотъ что онъ писалъ:
   "Посылаю привѣтъ свой издали тебѣ, мой народъ, который поднесъ мнѣ въ глубокой чашѣ цѣлительный, но горькій напитокъ, который вдохнулъ силу для борьбы поэту, стоящему уже близко къ могилѣ, на закатѣ дней своихъ; тебѣ, мой народъ, который снарядилъ меня въ долгій путь сандаліями тревоги, котомкой заботъ и посохомъ изгнанія".
   Всѣ его произведенія, какъ до изгнанія, такъ и во время его, указываютъ на одно и то же настроеніе, вытекающее изъ свойствъ его природы: ему, очевидно, было не по себѣ и онъ тосковалъ. Эта черта, вполнѣ естественная у человѣка, оторваннаго отъ родины, сказывается особенно сильно въ тѣхъ мѣстахъ произведеній Ибсена, которыя производятъ наибольшее впечатлѣніе. Въ этомъ отношеніи можно указать на нѣкоторыя изъ его самыхъ оригинальныхъ, но въ то же время весьма несхожимъ между собою произведеній, какъ напр. на стихотвореніе "На горныхъ вершинахъ", въ которомъ разсказчикъ видитъ съ вершины горы, какъ пожирается пламенемъ хижина его матери, причемъ въ огнѣ погибаетъ и сама обитательница хижины, между тѣмъ какъ онъ самъ, точно парализованный и лишенный воли, любуется эффектнымъ ночнымъ освѣщеніемъ; или также на стихотвореніе "Изъ моей домашней жизни", въ которомъ мечты поэта, его крылатыя чада, обращаются въ бѣгство, какъ только онъ самъ себя увидитъ въ зеркало, съ своими оловянно-съ. рыми глазами, въ застегнутой жилеткѣ и съ войлочными туфлями на ногахъ. Мрачно-поэтична та сцена, въ которой Брандъ вырываетъ изъ рукъ жены своей платьице умершаго ребенка ихъ, или напр. тѣ, гдѣ Брандъ спокойно смотритъ на то, какъ его мать повергается въ адъ и гдѣ Петръ-Гинтъ, напротивъ, видитъ свою мать" возносящуюся на небо. Не мѣшаетъ вспомнить то сильное, но тягостное впечатлѣніе, которое производитъ "Нора" -- эта бабочка, которую въ теченіе цѣлыхъ трехъ дѣйствій прокалываютъ булавками и наконецъ пригвождаютъ къ доскѣ,-- и станетъ очевиднымъ, что основной фонъ произведеній Ибсена, въ сущности, довольно мраченъ. Порою поэтъ доходитъ до ужаснаго, до трагическаго хотя, строго говоря, онъ вовсе не трагикъ. Трагедіи Шиллера или Эленшлегера бываютъ мрачны только мѣстами; даже авторъ "Короля Лира" и "Макбета" написалъ такія чудесно-гармоничныя вещи какъ "Буря" или "Сонъ въ лѣтнюю ночь". Но у Ибсена вышеупомянутое настроеніе является основнымъ и сказывается всюду. Оно, понятно, должно было явиться у идеалиста, не перестававшаго стремиться къ высшей, духовной, идеальной красотѣ; оно было неизбѣжно у ригориста, одареннаго истинно скандинавскимъ темпераментомъ и вынесшаго изъ своего ортодоксальнаго воспитанія и изъ окружавшей его среды наклонность находить жизнь чувствъ безобразной и грѣховной и не признавать въ дѣйствительности никакой иной красоты, кромѣ нравственной. Ибсенъ былъ собственно весьма робокъ по природѣ своей: достаточно было немногихъ единичныхъ разочарованій, для того чтобы заставить его замкнуться въ самомъ себѣ и затаить въ своемъ сердцѣ подозрительность относительно всего внѣшняго міра. Онъ, очевидно, вынесъ еще въ ранніе годы много разочарованій въ своей наклонности вѣрить и преклоняться. Несомнѣнно, однимъ изъ самыхъ сильныхъ личныхъ впечатлѣній его было впечатлѣніе рѣдкости, или даже полнаго отсутствія -- какъ онъ самъ выражался съ горечью -- нравственныхъ идеаловъ въ современномъ ему обществѣ; и обманувшись въ своихъ поискахъ за душевной красотой, онъ, быть можетъ, находилъ нѣкоторое облегченіе въ томъ, чтобы всюду, гдѣ можно, разоблачать печальную истину. Воздухъ вокругъ него былъ насыщенъ красивыми словами; всѣ твердили о вѣчной любви, о серьезномъ отношеніи къ жизни, о твердости въ вѣрѣ и о твердости характера, о чисто-норвежскомъ духѣ ("немногочисленный, но твердый какъ утесъ народъ"); онъ осматривался вокругъ себя, искалъ -- и не находилъ въ дѣйствительной жизни ничего такого, что соотвѣтствовало бы подобнымъ словамъ. Такимъ образомъ, именно результатомъ его стремленія къ идеалу явилась своеобразная способность его открывать всюду полную несостоятельность. Онъ чувствовалъ потребность внимательно всматриваться въ мнимо-настоящее, для того чтобы безъ особаго удивленія убѣдиться въ томъ, что все это вовсе не настоящее. У него вошло въ привычку постукивать пальцемъ все, что походило на мѣдь, и ему доставляло своего рода меланхолическое удовольствіе убѣдиться по звуку въ томъ, что это вовсе не мѣдь. Всюду, гдѣ онъ встрѣчался съ такъ-называемымъ "великимъ", онъ имѣлъ обыкновеніе, даже чувствовалъ потребность поставить себѣ вопросъ,-- какъ онъ это сдѣлалъ, между прочимъ" въ своемъ "Посланіи къ шведской дамѣ": "Дѣйствительно-ли это великое -- велико?" Отъ его проницательнаго взора не ускользали тотъ эгоизмъ и та фальшь, которые присущи жизни фантазіей ("Перъ-Гинтъ"), ничтожество, мнящее прикрыть себя громкими фразами о свободѣ и о прогрессѣ ("Союзъ юношества"), и вскорѣ основной чертой его музы сдѣлалось непреодолимое идеальное или моральное недовѣріе. Послѣднее заставляло его производить все болѣе и болѣе смѣлыя изслѣдованія. Ничто не въ состояніи было ни импонировать ему, ни запугать его,-- ни то, что въ семейной жизни походило на идиллическое счастіе, ни то. что въ общественной жизни имѣло подобіе догматической несомнѣнности. И по мѣрѣ того, какъ изслѣдованія его становились обстоятельнѣе, увеличивалась неустрашимость, съ которою онъ сообщалъ и разглашалъ результаты ихъ Онъ находилъ какое-то особое удовольствіе раздражать и пугать тѣхъ, которые были заинтересованы въ томъ, чтобы замазывать общественные недостатки различными эвфемизмами. Какъ, съ одной стороны, онъ находилъ, что слишкомъ много болтаютъ объ идеалахъ, никогда не встрѣчавшихся въ жизни, такъ, съ другой стороны, онъ сознавалъ все яснѣе и яснѣе, и не безъ сильнаго чувства досады, что люди, точно сговорившись, хранили молчаніе относительно самаго полнаго, непоправимаго разрыва съ идеалами, относительно дѣйствительной, серьезной опасности. Въ такъ называемомъ "хорошемъ обществѣ" ихъ обходили молчаніемъ, какъ нѣчто не-реальное, не подлежащее обсужденію; въ поэзіи ихъ замалчивали, какъ нѣчто нарушающее душевное равновѣсіе такъ какъ господствовавшая въ то время эстетика предписывала изгонять изъ изящной литературы все рѣзкое, непримиримое, все, производящее тяжелое впечатлѣніе. И такимъ-то образомъ Ибсенъ сдѣлался поэтомъ мрачныхъ сторонъ человѣческой жизни; этимъ же объясняется и наклонность его отличаться отъ толпы своими рѣзкими, горькими выраженіями.
   Самая наружность Ибсена какъ-бы соотвѣтствуетъ тѣмъ основнымъ свойствамъ, которыми отличается его поэзія. Фигура его плотна и нѣсколько неуклюжа. Выраженіе его лица строгое, почти суровое, саркастическое. Большая голова его какъ-бы обрамлена гривой длинныхъ, густыхъ сѣдѣющихъ волосъ. Высокій лобъ его свидѣтельствуетъ о значительно развитомъ мозгѣ. Губы его сжаты -- какъ бы отъ привычки къ постоянному молчанію. Дѣйствительно, въ сколько-нибудь многолюдномъ обществѣ Ибсенъ почти никогда не раскрываетъ рта; нѣсколько разговорчивѣе, да и то лишь въ весьма незначительной степени, онъ становится въ бесѣдѣ съ глазуна-глазъ, или въ самомъ тѣсномъ кружкѣ. Одинъ французъ, которому я однажды въ Римѣ показалъ бюстъ Ибсена, отозвался о немъ: "Выраженіе лица скорѣе умное, чѣмъ поэтическое". Дѣйствительно, по лицу его видно, что это мыслитель, сатирикъ, но далеко не мечтатель. Однако прекрасныя стихотворенія его, какъ напр. "Прочь" и нѣкоторыя другія, указываютъ на то, что было время, когда онъ любилъ скакать и на Пегасѣ.
   Выраженіе лица его двоякое. Иногда улыбка, добрая, тонкая улыбка какъ-бы оживляетъ надѣтую на лицо его маску и позволяетъ заглянуть въ глубь души его. Ибсенъ нѣсколько застѣнчивъ, что встрѣчается нерѣдко у сосредоточенныхъ, серьезныхъ людей, но улыбка его въ высшей степени привѣтлива, и часто взглядъ его или пожатіе руки выражаютъ то, чего онъ не можетъ или не хочетъ облечь въ слова. Къ тому-же онъ имѣетъ обыкновеніе во время разговора бросать, съ легкой усмѣшкой, какое-нибудь съ виду безобидное, но подъ-часъ довольно ѣдкое замѣчаніе, причемъ улыбка смягчаетъ рѣзкость слова.
   Но лицо его способно принять и иное выраженіе: подъ вліяніемъ нетерпѣнія, гнѣва, справедливаго негодованія, оно способно принимать выраженіе почти суровое, напоминающее слѣдующія слова въ его-же прекрасномъ раннемъ стихотвореніи "Терье Вигенъ":
   "Порою взоръ его металъ молніи, точно вылетавшія изъ низко нависшей грозовой тучи, и тогда всякій, увидѣвъ Терье Вигенъ, боязливо отходилъ въ сторону".
   Это именно и есть то выраженіе, которое чаще всего принимала душа поэта по отношенію къ внѣшнему міру.
   Ибсенъ какъ-бы родился полемистомъ: первое его поэтическое произведеніе "Катилина" было первымъ-же его объявленіемъ войны. Съ тѣхъ поръ, какъ онъ пришелъ въ зрѣлый возрастъ, онъ никогда не сомнѣвался въ томъ, что на одной чашкѣ вѣсовъ стоялъ онъ, а на другой было то, что называется обществомъ, т. е., по понятію Ибсена, всѣ тѣ, которые боятся правды и стараются замазать соціальные недостатки простою болтовней; и, по его представленію, обѣ эти чашки вѣсовъ находились въ приблизительномъ равновѣсіи. Въ числѣ другихъ забавныхъ парадоксовъ, онъ имѣлъ обыкновеніе утверждать, что въ каждое данное время является лишь извѣстное количество интеллигенціи, которое затѣмъ и распредѣляется въ извѣстномъ обществѣ, и притомъ далеко неравномѣрно: если напр. въ Германіи, въ данное время, нѣкоторыя отдѣльныя личности, Шиллеръ и Гёте, напр., были одарены особенно богато, то современники ихъ оказывались тѣмъ болѣе глупыми. Мнѣ кажется, что Ибсенъ не далекъ былъ отъ того мнѣнія, что онъ получилъ отъ природы свои способности въ такую эпоху, когда на лицо были лишь очень немногіе, съ которыми ему приходилось дѣлиться общей суммой ихъ. Поэтому-то онъ сознаетъ себя сыномъ извѣстнаго народа, частью одного цѣлаго, вожакомъ извѣстной группы, членомъ извѣстнаго общества, онъ сознаетъ себя только геніальной личностью, и единственное, во что онъ вѣритъ и что онъ уважаетъ, -- это личность. Въ этой оторванности отъ чего-то цѣлаго, въ этомъ, такъ сказать, подчеркиваньи своего собственнаго я, кроется нѣчто, живо напоминающее собою тотъ періодъ скандинавской исторіи, въ который Ибсенъ получилъ свое образованіе. Особенно замѣтно преобладаніе вліянія Киркетгаарда. Однако у Ибсена эта обособленность носитъ иной, совершенно особенный отпечатокъ, особенно рѣзко бросающійся въ глаза при сравненіи съ совершенно противоположнымъ литературнымъ характеромъ Бьёрнсона. Для извѣстной личности весьма важно занимать въ исторіи такое положеніе, при которомъ сама судьба поставила рядомъ съ нею рѣзкій контрастъ. Нельзя сказать, чтобы для выдающагося человѣка представляло особое удобство то, что его имя постоянно связывается съ другимъ именемъ, и не только для возвеличенія или для умаленія, но даже просто для сравненія; это положеніе невольныхъ близнецовъ, отъ котораго нельзя отдѣлаться, въ состояніи раздражать, и при извѣстныхъ обстоятельствахъ можетъ оказаться вреднымъ. На Ибсенѣ оно, быть можетъ, отразилось тѣмъ, что довело до крайности его оригинальность, его задушевность, соединенную, однакоже, съ большою скрытностью.
   Никто не составитъ себѣ выгоднаго мнѣнія о толпѣ, если онъ. подобно Ибсену, вѣритъ въ права и въ способности освобожденной личности, если онъ такъ-же рано, какъ Ибсенъ, всталъ въ враждебныя отношенія къ окружающей его средѣ. Несомнѣнно, что у Ибсена уже весьма рано выработалось презрѣніе къ людямъ. Не то, чтобъ онъ уже въ то время имѣлъ преувеличенно-высокое понятіе о своихъ собственныхъ достоинствахъ, придавалъ самъ себѣ преувеличенную цѣну. Это -- природа ищущая, спрашивающая, сомнѣвающаяся. "Я большею частью спрашиваю; не мое дѣло отвѣчать",-говоритъ онъ самъ о себѣ; а подобные люди мало склонны къ самомнѣнію. Не лишено значенія и то, что ему не легко дается отъисканіе подходящей формы и подходящаго стиля, что въ этомъ отношеніи его "Катилина" оставляетъ еще многаго желать, что въ небольшой (ненапечатанной) драмѣ "Курганъ" онъ, очевидно, находился подъ сильнымъ вліяніемъ Эленшлегера,-- въ особенности "Обѣтованной и вновь утраченной земли",-- что въ своемъ "Походѣ на Сѣверъ" онъ успѣшно и въ значительныхъ размѣрахъ пользовался эффектными положеніями, заимствованными изъ сказаній и изъ исторіи, прежде чѣмъ онъ рѣшается положиться на самого себя и на выработанную имъ самимъ форму. Въ началѣ Ибсенъ принадлежалъ скорѣе къ тѣмъ натурамъ, которыя скромно вступаютъ въ жизнь и признаютъ превосходство другихъ, до тѣхъ поръ, пока невзгоды не заставятъ ихъ сознавать свою собственную силу. Но начиная съ этой минуты, подобныя натуры обыкновенно дѣлаются гораздо большими упрямцами, чѣмъ люди самодовольные по природѣ; онѣ усвоиваютъ себѣ привычку взвѣшивать другихъ людей, которыхъ прежде оцѣнивали высоко, безъ дальнѣйшихъ околичностей, какъ бы на особыхъ умственныхъ вѣсахъ, и если эти другіе оказываются слишкомъ легковѣсными, то они прямо отбрасываются въ сторону.
   Ибсенъ находитъ средняго человѣка мелкимъ, эгоистичнымъ, ничтожнымъ. Онъ смотритъ на него не какъ объективный естествоиспытатель, а какъ моралистъ; и въ качествѣ моралиста онъ гораздо охотнѣе останавливается на испорченности человѣка, чѣмъ на его слѣпотѣ и неразуміи. Въ глазахъ Флобера человѣчество порочно потому, что оно глупо, въ глазахъ Ибсена, наоборотъ, оно глупо потому, что порочно. Напр., его Гельмеръ въ теченіе всей пьесы поступаетъ замѣчательно глупо по отношенію къ женѣ своей. Когда Нора прощается съ докторомъ Банкомъ, когда возникаетъ мысль о самоубійствѣ, Гельмеръ стоитъ точно въ какомъ-то любовномъ опьяненіи и простираетъ руки; но только самодовольный эгоизмъ дѣлаетъ его такимъ глупымъ.
   Ибсенъ находитъ человѣчество именно испорченнымъ, а не злымъ. Среди афоризмовъ, разсыпанныхъ въ романѣ Киркетгаарда "Или -- или", встрѣчается одинъ, который какъ нельзя болѣе годится девизомъ для Ибсена: "Пускай другіе жалуются на то, что настоящее время дурно; я же нахожу его только жалкимъ, потому что оно не вѣдаетъ страстей. Мысли людскія тонки и непрочны, какъ кружево, а сами люди -- ничтожны, какъ кружевницы. Ихъ задушевныя мысли слишкомъ ничтожны, для того чтобы быть грѣховными". Ничего иного не говоритъ одно изъ дѣйствующихъ въ "Пеерѣ Гинтѣ" лицъ: оно утверждаетъ, что Пеера Гинта отнюдь не слѣдуетъ отправлять въ адъ, но что его просто слѣдуетъ лишь растопить и затѣмъ вылить въ другую форму; онъ не былъ грѣшникомъ, такъ какъ "для того чтобы быть грѣшникомъ, нужно быть человѣкомъ сильнымъ и серьезнымъ"; онъ былъ просто заурядно дурной человѣкъ. "Поэтому-то тебя и слѣдуетъ растопить, пока ты не превратишься въ безформенную массу". Въ представленіи Ибсена Пееръ Гинтъ является типическимъ выразителемъ недостатковъ и пороковъ норвежскаго народа. Какъ видно, эти недостатки и пороки внушаютъ Ибсену не столько ужаса, сколько пренебреженія.
   Въ такой манерѣ относиться къ современникамъ находятъ себѣ объясненіе и такія юношескія произведенія Ибсена, въ которыхъ еще недостаточно сильно сказалась его оригинальность какъ поэта. Маргитъ въ "Сольгоускомъ праздникѣ" представляетъ собою такой женскій образъ, который невольно наводитъ на сравненіе съ Рагигильдою въ болѣе ранней драмѣ Генриха Герца "Домъ Свенда Диринга"; тѣмъ не менѣе фигура эта отлита изъ совершенно иного металла, чѣмъ у Герца: она выходитъ болѣе твердой, суровой, рѣшительной. Современная дѣвушка, безнадежно-любящая, чувствовала бы себя болѣе родственной Рагигильдѣ, чѣмъ Маргитѣ; ибо послѣдняя является скорѣе продуктомъ разслабленной эпохи, она лишена мужества и послѣдовательности страсти, не производитъ впечатлѣнія цѣльной фигуры. А для чего Ибсенъ въ своемъ "Скандинавскомъ Походѣ" возвращается къ мрачному трагизму саги о Вёльзунгахъ? Для того, чтобы противопоставить эту картину дѣйствительности, чтобы сильнѣе подѣйствовать на современнаго человѣка, чтобы пристыдить современное поколѣніе указаніемъ ему на величіе предковъ, чтобы выставить страсть, которая, разнуздавшись, неуклонно стремится къ цѣли, не сворачивая ни вправо, ни влѣво, силу и гордость, не щедрую на слова, молчаливую, но способную дѣйствовать, терпѣть и умереть, желѣзную волю, золотыя сердца, дѣянія, которыхъ не могли заставить забыть событія: вотъ какое зеркало онъ ставитъ передъ читателемъ!
   Я позволю себѣ охарактеризовать первое проявленіе этого воинственнаго паѳоса сравненіемъ его съ Катилиной, какимъ онъ представляется гимназисту старшаго класса. Каталина презираетъ и ненавидитъ римское общество, въ которомъ властвуютъ насиліе и корыстолюбіе, въ которомъ власти можно достигнуть только хитростью и интригами; онъ одинъ рѣшается выступить въ открытую борьбу. Если же прослѣдить этотъ же воинственный паѳосъ въ одномъ изъ послѣднихъ произведеній Ибсена, и притомъ, быть можетъ, въ самомъ замѣчательномъ,-- въ его драмѣ "Нора", то онъ звучитъ не менѣе сильно, исходя изъ устъ женщины. Когда Нора, эта ласточка, эта бѣлочка, этотъ ребенокъ, въ концѣ пьесы сосредоточивается на себѣ и говоритъ: "Я постараюсь добраться до того, кто правъ -- общество или я"; когда это нѣжное созданіе рѣшается поставить себя на одну сторону, а все общество на другую,-- тогда чувствуется, что она -- родная дочь Ибсена. И наконецъ остановимся на этомъ воинственномъ паѳосѣ въ еще позднѣйшемъ проявленіи его, въ отзывахъ жены Альвинга ("Духи") относительно ученій современнаго общества: "Я желала лишь распутать одинъ узелъ, а когда я его распутала, то весь шовъ распустился. Тогда я убѣдилась въ томъ, что это была машинная работа". Здѣсь, не смотря на значительное разстояніе, отдѣляющее поэта отъ созданнаго имъ характера, сквозь эти слова слышится вздохъ облегченія по поводу того, что поэту удалось хоть разъ, хотя и косвеннымъ образомъ, высказать послѣднее свое слово.
   Въ Катилинѣ и въ женѣ Альвинга, въ первомъ героѣ и въ послѣдней крупной женской фигурѣ Ибсена, замѣчается то-же сознаніе одиночества, какъ и въ промежуточныхъ между ними личностяхъ: Фалька, Бранда и Норы, а равно и то-же отчаянное стучаніе лбомъ объ стѣну. Въ послѣдней синей комедіи "Врагъ народа" все вертится даже на одной и той же оси,-- на силѣ, кроющейся въ изолированности, и пьеса оканчивается нѣсколько дидактическимъ парадоксомъ: "Наиболѣе сильный тотъ, кто одинокъ".
   Въ новѣйшее время эта манера смотрѣть на міръ и на людей обозначается, какъ извѣстно, словомъ "пессимизмъ". Но пессимизмъ имѣетъ много разновидностей и оттѣнковъ. Подъ нимъ, какъ мы видимъ то у Шопенгауера и Э. Фонъ-Гартмана, можно разумѣть убѣжденіе въ томъ, что самая жизнь --зло. что сумма радостей, сравнительно съ суммой страданій, поразительно мала; онъ можетъ также имѣть конечною цѣлью доказать ничтожество высшихъ благъ, доказать, какъ нерадостна молодость, какъ безотраденъ трудъ, какъ пусто само по себѣ удовольствіе и на сколько мы притупляемся отъ повторенія удовольствій,-- и все это для того, чтобы проповѣдывать аскетизмъ, какъ Шопенгауеръ, или борьбу за культурный прогрессъ, какъ Гартманъ, при чемъ, однако, и въ послѣднемъ случаѣ не обладаемъ убѣжденіемъ, что всякій культурный прогрессъ влечетъ за собою усиленіе у рода людского чувства неудовлетворенности. Но не таковъ пессимизмъ Ибсена. Онъ также находитъ міръ далекимъ отъ совершенства; но онъ не останавливается на вопросѣ о томъ, хорошали жизнь. Его штандпунктъ чисто моральный.
   Философъ-пессимистъ останавливается на призрачности любви и доказываетъ, какъ ничтожно кроющееся въ ней счастіе, что это счастіе вообще основывается только на самообманѣ, такъ какъ конечная цѣль ея заключается не въ счастіи отдѣльной личности, а въ возможно-большемъ совершенствѣ будущаго поколѣнія. Для Ибсена комедія любви заключается не въ неизбѣжной эротической иллюзіи -- въ его глазахъ только послѣдняя не подлежитъ критикѣ и она пользуется полной его симпатіей,-- а въ ослабленіи характеровъ и въ чуждомъ всякой поэзіи филистерствѣ, которое является неизбѣжнымъ послѣдствіемъ гражданскихъ союзовъ, заключенныхъ первоначально изъ эротическихъ побужденій. Предметомъ сатиры для Ибсена, внутреннимъ содержаніемъ его "Комедіи любви", является то, что богословъ, готовившійся въ началѣ въ миссіонеры, затѣмъ, сдѣлавшись женихомъ, опредѣляется учителемъ въ женское училище. Только однажды, и то какъ будто случайно, онъ высоко поднялся надъ своимъ обычнымъ моральнымъ отношеніемъ къ вопросамъ эротики, не покидая, однако, въ то-же время сатирическаго штандпункта своего, а именно въ стихотвореніи "Путаница",-- не только самомъ остроумномъ, но и самомъ глубоко-продуманномъ его стихотвореніи.
   Философъ-пессимистъ охотно останавливается на мысли о томъ, что счастіе недостижимо, какъ для отдѣльнаго человѣка, такъ и для массы. Онъ особенно сильно подчеркиваетъ то, что наслажденіе ускользаетъ у насъ изъ рукъ, что мы достигаемъ слишкомъ поздно всего того, что мы желаемъ, и что достигнутое далеко не производитъ на насъ того впечатлѣнія, которое рисовало передъ нами желаніе. Въ извѣстной Гётевской фразѣ,-- что онъ въ теченіе 75 лѣтъ не ощущалъ дѣйствительнаго удовлетворенія даже хотя бы въ продолженіе четырехъ недѣль, и что за все это время передъ нимъ точно катился камень, для поднятія котораго постоянно приходилось нагибаться,-- въ этой фразѣ философъ-пессимистъ находитъ рѣшительное доказательство невозможности счастія; ибо какъ можетъ мечтать простой смертный о достиженіи того, чего не удалось достигнуть Гёте, любимцу боговъ и людей? Иное дѣло Ибсенъ. При всемъ своемъ скептицизмѣ, онъ, собственно, не сомнѣвается въ возможности счастія. Даже его гонимая судьбой госпожа Альвингъ полагаетъ, что при другихъ условіяхъ жизни она могла бы быть счастливой; она не считаетъ счастіе невозможнымъ даже для ея жалкаго мужа. И Ибсенъ, очевидно, раздѣляетъ это ея мнѣніе. Онъ высказываетъ, несомнѣнно, свое собственное убѣжденіе, отзываясь о полубольшомъ городѣ (Христіаніи), который не можетъ доставить никакихъ радостей, а только удовольствіе, никакой жизненной цѣли, а только должность, никакого настоящаго дѣла, а только суетню. Поэтому сама жизнь не есть зло, самое существованіе не безотрадно: нѣтъ, если изъ жизни исчезаетъ жизнерадостность, то отвѣтственность за это непремѣнно должна падать на самого человѣка, или скорѣе, въ данномъ случаѣ, на печальное, грубое въ своихъ удовольствіяхъ, наклонное къ ханжеству норвежское общество.
   Для философа-пессимиста оптимизмъ является чѣмъ-то въ родѣ матеріализма. Въ томъ обстоятельствѣ, что оптимизмъ проповѣдуется на всѣхъ перекресткахъ, пессимистъ видитъ причину того, что соціальный вопросъ угрожаетъ охватить пожаромъ весь міръ. По его мнѣнію, прежде всего надлежитъ убѣдить массу въ томъ, что ей нечего ожидать отъ будущаго, такъ какъ онъ полагаетъ, что только пессимистическое признаніе всеобщности страданія можетъ просвѣтить толпу относительно безцѣльности ея стремленія. Но подобныхъ взглядовъ мы у Ибсена нигдѣ не встрѣчаемъ. Всюду, гдѣ бы онъ ни касался общественныхъ вопросовъ, какъ напр. въ своихъ "Опорахъ Общества" и въ другихъ произведеніяхъ, недостатки всегда бываютъ моральнаго свойства, и въ нихъ всегда виноватъ бываетъ самъ человѣкъ. Цѣлые слои общества сгнили, цѣлые ряды общественныхъ свай изъѣдены червями. Воздухъ въ небольшомъ, замкнутомъ обществѣ спертъ и нездоровъ, между тѣмъ какъ болѣе значительныя общественныя и государственныя группы представляютъ больше простора для крупныхъ дѣлъ. Только сильный порывъ вѣтра извнѣ, только дуновеніе истины и свободы могутъ очистить воздухъ.
   Находя міръ дурнымъ, Ибсенъ чувствуетъ не столько состраданія къ людямъ, сколько горечи. Пессимизмъ его -- не метафизическаго, а моральнаго свойства; онъ основывается на томъ убѣжденіи, что существуетъ возможность осуществить идеалы въ дѣйствительности: словомъ, его пессимизмъ -- это пессимизмъ негодованія; отсутствіе же въ немъ состраданія къ инымъ людскимъ невзгодамъ обусловливается тѣмъ, что онъ убѣжденъ въ воспитательномъ значеніи страданій: эти мелкіе ничтожные люди могутъ возвыситься только страданіемъ; для этихъ мелкихъ, жалкихъ скандинавскихъ государствъ оздоровленіе возможно при условіи борьбы, неудачъ, пораженій. Онъ, испытавъ самъ, какъ укрѣпляетъ человѣка неудача, выпившій самъ горькій, цѣлебный напитокъ, вѣритъ въ пользу огорченій, неудачъ, угнетенія. Яснѣе всего, быть можетъ, это сказывается въ его "Кесарѣ и Галилеянѣ". Ибсенъ смотритъ на Юліана Отступника съ той точки зрѣнія, что тотъ, преслѣдуя своихъ христіанскихъ подданныхъ, немало содѣйствовалъ распространенію и укрѣпленію христіанства, не давъ ему уснуть и зачахнуть. Въ глазахъ Ибсена всемірно-историческое значеніе Юліана заключается въ слѣдующемъ: превративъ христіанство изъ религіи придворной и государственной въ религію преслѣдуемую и угнетаемую, онъ возвратилъ ему первоначальный его характеръ, наложилъ на него отпечатокъ мученичества. На вызовъ христіанъ онъ отвѣчаетъ суровыми мѣрами, но эта суровость приводитъ къ неожиданнымъ для него самого результатамъ, его бывшіе школьные товарищи, Григорій Великій, въ началѣ не рѣшавшійся на энергическія дѣйствія и ограничивавшійся тѣснымъ кругомъ родныхъ и друзей, Василій Великій, въ началѣ предававшійся изученію свѣтской философіи на своей виллѣ, теперь, благодаря преслѣдованіямъ, "мужественно возстаютъ противъ Юліана, аки львы рыкающіе".
   

II.

   Не подлежитъ сомнѣнію, что не всегда авторъ можетъ высказаться весь въ своихъ произведеніяхъ. Иногда даже его личность производитъ впечатлѣніе, которое отчасти противорѣчитъ его твореніямъ. Но относительно Ибсена этого нельзя сказать. На основаніи семнадцати-лѣтняго знакомства съ нимъ я могу привести немало доказательствъ въ подтвержденіе того, что онъ не рисуется вышеприведенными взглядами своими, не драпируется ими, какъ авторъ. Я попытаюсь иллюстрировать умственную жизнь автора нѣкоторыми личными его отзывами, брошенными въ разное время въ видѣ шутки, парадокса или образнаго сравненія, а также нѣкоторыми письменными его отзывами, на оглашеніе которыхъ Ибсенъ изъявилъ согласіе. Мнѣ кажется, что этимъ путемъ мнѣ удастся живѣе и вѣрнѣе обрисовать нѣкоторыя особенности склада его ума, чѣмъ то было бы возможно на основаніи только его сочиненій.
   Когда въ 1870-мъ г. Франція лежала у ногъ Германіи, истекая кровью, Ибсенъ, искренно сочувствовавшій Франціи, былъ однако очень далекъ отъ того, чтобы раздѣлять господствовавшее въ то время по этому поводу въ скандинавскихъ государствахъ уныніе. Въ то время, какъ почти всѣ остальные друзья Франціи предавались сѣтованіямъ и сожалѣніямъ, Ибсенъ писалъ (20-го декабря 1870 г.): "...Впрочемъ, выдающееся мѣсто въ моихъ мысляхъ занимаютъ міровый событія. Прежняя, призрачная Франція разбита въ дребезги; еслибы точно такъ же была разбита и новая, фактическая Пруссія, то мы сразу очутились бы въ началѣ новой эры. Вотъ-то сильный толчекъ получила бы человѣческая мысль! Да и пора, давно пора дать ей толчекъ этотъ. Все, чѣмъ мы жили до сегодняшняго дня, не что иное, какъ крохи, павшія съ большой революціонной трапезы прошлаго столѣтія, да къ тому же мы уже достаточно долго пережевывали ихъ. Понятія требуютъ новаго содержанія и новаго толкованія. "Свобода, братство и равенство теперь уже отнюдь не тѣ же самыя понятія, какъ во времена покойной гильотины. Вотъ этого-то и не хотятъ понять господа политиканы, и потому я ихъ ненавижу. Люди желаютъ только какихъ-то спеціальныхъ революцій, переворотовъ внѣшнихъ, политическихъ. Но все это только пустяки: прежде всего необходимъ переворотъ самаго ума человѣческаго"...
   Всякій подмѣтитъ въ этомъ письмѣ не тотъ историческій оптимизмъ, на присутствіе котораго у Ибсена я указалъ выше. Какъ ни мрачно, повидимому, онъ смотритъ на будущность, все же онъ смотритъ съ самыми лучшими надеждами и съ полнѣйшимъ довѣріемъ на ту новую жизнь, которая является результатомъ несчастій. Мало того: лишь до тѣхъ поръ, пока несчастіе, сопровождающее появленіе въ свѣтъ идеи, держитъ умъ человѣка въ бодрствующемъ состояніи, идеи эти являются дѣйствительной силой. Даже зловѣщій шумъ, производимый падающимъ рѣзакомъ гильотины, нисколько его не пугаетъ, а напротивъ, составляетъ полнѣйшую гармонію съ его оптимистическимъ и революціоннымъ міросозерцаніемъ. Въ его глазахъ имѣетъ цѣнность не свобода, какъ абстрактное понятіе, а свобода въ видѣ борьбы, въ видѣ стремленія куда-то. Лессингъ говаривалъ, что если бы ему предложили на выборъ истину или стремленіе къ истинѣ, онъ избралъ-бы послѣднее. Ибсенъ могъ-бы подписаться подъ этими словами, съ тѣмъ только условіемъ, чтобы слово "истина" замѣнено было словомъ "свобода". Если онъ ненавидитъ политикановъ, то происходитъ это вслѣдствіе того, что, по его мнѣнію, они относятся къ свободѣ, какъ къ чему-то внѣшнему, чисто-формальному.
   Оптимистическія, такъ сказать, педагогическія воззрѣнія Ибсена на страданія объясняютъ главнымъ образомъ то усердіе, съ которымъ онъ проповѣдывалъ мысль о томъ, что Норвегія обязана помочь Даніи въ борьбѣ съ Германіей изъ-за Шлезвига. Понятно, онъ при этомъ, подобно другимъ скандинавамъ, исходилъ изъ идеи племенного родства, даннаго обѣщанія, наконецъ праваго дѣла Даніи; поэтому практическая польза подобнаго вмѣшательства отходила для него на второй планъ. Однажды, на сдѣланное ему замѣчаніе: "Да вѣдь нѣмцы порядкомъ-таки поколотили-бы васъ",-- онъ отвѣтилъ: "Безъ всякаго сомнѣнія. Но все-же мы въ такомъ случаѣ приняли-бы участіе въ общемъ движеніи, выказали-бы принадлежность свою къ Европѣ. Главное дѣло въ томъ, чтобы не оставаться совершенно въ сторонѣ".
   Въ 1870-мъ году Ибсенъ не выказалъ ни малѣйшаго восторга по поводу занятія Рима итальянскими войсками. Вотъ что онъ писалъ по этому поводу:
   "...Итакъ Римъ отняли у насъ, простыхъ смертныхъ, и отдали его господамъ политикамъ! Куда намъ теперь дѣться? Римъ былъ единственнымъ священнымъ мѣстомъ Европы, единственнымъ мѣстомъ, которое пользовалось истинной свободой -- свободой отъ тиранніи политической свободы.... И наконецъ, теперь миновало это прекрасное стремленіе къ свободѣ! Да, я долженъ сознаться: единственное, что я люблю въ свободѣ,-- это борьба изъ-за нея; обладаніе-же ею для меня безразлично"....
   Какъ мнѣ кажется, подобное отношеніе къ политикѣ имѣетъ двѣ стороны: тутъ мы видимъ, во-первыхъ, отголосокъ старинной романтики,-- отвращеніе отъ утилитаризма, составляющее отличительную черту романтическихъ школъ всѣхъ странъ; а во-вторыхъ, субъективную особенность: вѣру въ силу единичной личности и наклонность къ радикальнымъ дилеммамъ. Человѣкъ, провозгласившій своимъ девизомъ: "Все или ничего" ("Брандъ"), никоимъ образомъ не можетъ принять пароля политика-практика: "каждый день по маленькому шажку впередъ". Этимъ, быть можетъ, и объясняется нерасположеніе Ибсена ко всякаго рода парламентамъ. Онъ вѣритъ въ личность, въ единую, сильную личность: только единичная личность можетъ достигнуть чего-либо крупнаго. Въ его глазахъ парламентъ является не чѣмъ инымъ, какъ сборищемъ говоруновъ и диллетантовъ, что, конечно, не мѣшаетъ ему относиться съ величайшимъ уваженіемъ къ отдѣльному парламентаристу. На его губахъ неизмѣнно появлялась ироническая улыбка, когда ему приходилось прочитывать въ газетѣ: "И затѣмъ была избрана коммиссія", или: "И затѣмъ было образовано общество". Онъ усматриваетъ признакъ современной дряблости въ томъ, что какъ только кто-нибудь задумаетъ совершить какое-нибудь дѣло, онъ прежде всего начинаетъ хлопотать объ образованіи для этой цѣли общества или тамъ какой-либо коммиссіи. Эту особенность онъ очень зло осмѣиваетъ въ своемъ "Союзѣ юношества".
   На мой взглядъ Ибсенъ довелъ свое стремленіе къ индивидуализму до крайности, о которой даже не могутъ дать надлежащаго понятія его печатныя произведенія; въ этомъ отношеніи онъ идетъ даже дальше Зёрена Киркетгаарда, съ которымъ у него много общаго. Такъ, напр., Ибсенъ является убѣжденнымъ противникомъ государственной идеи въ ея новѣйшей формѣ. Не то, чтобъ онъ чувствовалъ слабость къ существованію мелкихъ государственныхъ организмовъ: напротивъ, ему претили тираннія правительствъ такихъ государствъ и неизбѣжно присущая имъ мелочность. Поэтому онъ не переставалъ выступать горячимъ сторонникомъ той идеи, чтобы три скандинавскія государства послѣдовали примѣру Италіи и Германіи и образовали собою одно политическое цѣлое. Самая лучшая историческая драма его "Претенденты на корону" разработываетъ именно идею о подобномъ слитіи. Въ этомъ отношеніи Ибсенъ заходитъ даже такъ далеко, что, какъ мнѣ кажется, онъ упускаетъ изъ виду тѣ опасности, которыми стремленіе къ политическому единству угрожаетъ разносторонности умственной жизни. Италія, въ художественномъ отношеніи, достигала наибольшаго своего расцвѣта въ то время, когда Сіена и Флоренція враждовали между собою политически, а Германія въ умственномъ отношеніи никогда не стояла выше, какъ въ то время, когда Кёнигсбергъ и Веймаръ представляли собою отдѣльные политическіе центры. Но мечтая о политическомъ единствѣ, поэтъ Ибсенъ думаетъ также о такомъ времени, когда государственная власть предоставитъ гораздо больше простора общинной и личной свободѣ, чѣмъ теперь, и когда слѣдовательно уже не будутъ существовать государства въ настоящемъ ихъ видѣ. Хотя Ибсенъ вообще читалъ немного и не составлялъ себѣ понятія о современномъ положеніи вещей по книгамъ, мнѣ все-же порою казалось, будто существовало извѣстное тожество между его идеями и зарождающимися, бродящими идеями нашего вѣка. Въ одномъ отдѣльномъ случаѣ я вынесъ даже положительное убѣжденіе въ томъ, что его занимали и въ извѣстной мѣрѣ мучили народившіяся политическія идеи. Тотчасъ-же по окончаніи франко-прусской войны, когда всѣ умы заняты были этимъ крупнымъ политическимъ событіемъ, но когда ни въ одномъ скандинавскомъ умѣ не могло еще возникнуть никакого представленія о чемъ-либо подобномъ парижской коммунѣ, Ибсенъ излагалъ, въ разговорѣ со мною, такіе политическіе идеалы, сущность которыхъ, какъ мнѣ казалось, не совсѣмъ зрѣло обдумалъ, но которые въ то-же время находились въ близкомъ родствѣ съ идеалами, провозглашенными какой-нибудь мѣсяцъ спустя парижской коммуной, правда, въ сильно искаженной формѣ. Въ виду существовавшихъ между нами разногласій относительно свободы и относительно нѣкоторыхъ политическихъ вопросовъ, Ибсенъ писалъ мнѣ (17-го февраля 1871 года):
   "Вѣдь борьба за свободу, въ сущности,-- не что иное, какъ постоянное, живое усвоеніе себѣ идеи о свободѣ. Тотъ, кто пользуется свободой, не стремясь къ этому пользованію, обладаетъ чѣмъ-то мертвымъ и бездушнымъ; ибо отличительную черту понятія о свободѣ составляетъ именно то, что пока мы ее ищемъ, желаемъ усвоить ее себѣ, оно все болѣе и болѣе расширяется. Поэтому, если кто остановится во время этой борьбы и скажетъ: "Вотъ она!",-- то онъ этимъ самымъ докажетъ только то, что онъ утратилъ ее. А именно эта-то остановка на извѣстной, данной точкѣ мнимой свободы и составляетъ характеристическую особенность нашего современнаго государственнаго строя; я, съ своей стороны, ни въ какомъ случаѣ не могу одобрить этого. Безъ сомнѣнія, пользованіе избирательнымъ нравомъ, правомъ разрѣшенія пошлинъ, и т. д.-- вещь прекрасная. Но кому отъ этого польза? Гражданину, а не отдѣльной личности. Для отдѣльной же личности не представляется ни малѣйшей разумной необходимостью быть гражданиномъ. Напротивъ -- государство часто является проклятіемъ для отдѣльной личности. Какою цѣною купила Пруссія свою государственную мощь? Цѣною превращенія личности въ какое-то абстрактное политическое и географическое понятіе; лучшимъ солдатомъ является кельнеръ. А съ другой стороны, возьмемъ европейскій народъ. Благодаря чему онъ, при всей своей наружной грубости, сохранилъ свои особенности, свою поэзію? Благодаря тому, что ему никогда не приходилось влачить за собою государственное ядро. Останься онъ въ Палестинѣ -- и онъ давнымъ давно утратилъ бы всякую характеристичность, какъ то случилось съ другими народами... Союзы отдѣльныхъ личностей непремѣнно должны быть добровольными, основываться на духовномъ родствѣ; только въ такомъ случаѣ свободные союзы будутъ на что-нибудь годны. Измѣненіе правительственной формы -- это мелочь: немного болѣе, немного менѣе -- тутъ собственно не о чемъ и толковать. Государство пустило корни свои во времени; во времени же оно раскинетъ и верхушку свою. Исчезнуть и болѣе крупныя установленія: ни нравственныя понятія, ни художественныя формы не вѣчны. И кто поручится мнѣ за то, что на планетѣ Юпитеръ дважды два не составляетъ пяти?".
   Когда Ибсенъ писалъ эти строки, ему, очевидно, ничего неизвѣстно было объ остроумной, но парадоксальной попыткѣ анонимнаго автора, подписывавшагося псевдонимомъ "А barrister", доказать возможность того, что гдѣ-нибудь въ другомъ мірѣ, на Юпитерѣ, дважды два составляетъ пять; онъ, очевидно, и не подозрѣвалъ того, какъ понравилась бы эта его фраза Стюарту Миллю и другимъ сторонникамъ радикальнаго эмпиризма; онъ пришелъ къ скептицизму совершенно независимо отъ какого либо посторонняго вліянія, причемъ, однако, страннымъ образомъ скептицизмъ его сопряженъ, съ другой стороны, съ глубокой вѣрой. Такъ, напр., онъ влагаетъ въ уста своего Бранда слѣдующія слова:
   "Я не въ состояніи относиться съ почтеніемъ и съ уваженіемъ ко многимъ поученіямъ, унаслѣдованныхъ нами отъ отцовъ и дѣдовъ. Возникли они во времени, и легко можетъ статься, что во времени же они и потонутъ. Все созданное обречено на смерть: то, что не поѣдается молью и червями, все же, согласно міровымъ законамъ, когда-нибудь уступитъ свое мѣсто новой, еще не народившейся формѣ".
   Вышеприведенный отрывокъ изъ письма Ибсена составляетъ любопытный комментарій къ этимъ его словамъ; онъ можетъ также служить доказательствомъ, какъ тонко Ибсенъ подмѣтилъ вѣянія своего времени, далеко еще не успѣвшія вполнѣ высказаться; вѣдь впослѣдствіи даже и Бисмаркъ какъ-то публично призналъ что въ стремленіяхъ парижской коммуны, при всѣхъ ея заблужденіяхъ, все же была "крупица здраваго смысла". Ибсенъ писалъ 18-го мая 1871 года:
   "... Ну, не гнусно-ли со стороны парижской коммуны, что она такъ исказила мою государственную теорію, или, вѣрнѣе, мое отсутствіе государственной теоріи? Теперь идея моя дискредитирована надолго, и я затрудняюсь даже проводить ее въ стихахъ. Но все же я глубоко убѣжденъ въ томъ, что самое ядро здорово и что когда-нибудь идея эта осуществится на практикѣ не въ каррикатурномъ видѣ..."
   Въ своемъ отстаиваніи интересовъ отдѣльной личности Ибсенъ дошелъ до того, что сталъ относиться полемически къ идеѣ государства и общества. Я не увѣренъ въ томъ, вполнѣ-ли я его понимаю въ этомъ отношеніи. Я допускаю, что можно усматривать въ новѣйшей исторіи постоянную борьбу между государствомъ и обществомъ, какъ то дѣлаютъ Лоренцъ фонъ-Штейвъ, а послѣ него и Гнейстъ, исходя отъ новаго, энергическаго понятія о государственной идеѣ; но для меня не совсѣмъ ясно, какимъ образомъ можно выступать одновременно и противъ государственной, и противъ общественной идеи, какъ то дѣлаетъ Ибсенъ, если только въ данномъ случаѣ онъ поступаетъ сознательно.
   Но въ своемъ отстаиваніи интересовъ отдѣльной личности Ибсенъ заходитъ еще дальше. По его мнѣнію, личность, для свободнаго развитія всего того, что въ ней кроется "in potentia". должна прежде всего быть свободною и стоять одиноко; поэтому онъ усматриваетъ серьезную опасность во всякомъ сближеніи личности съ другою личностью, хотя бы въ видѣ товарищества, дружбы и даже брака. Приведу здѣсь отвѣтъ Ибсена на одно мое письмо, въ которомъ я, подъ вліяніемъ какихъ то непріятностей, писалъ ему, что у меня нѣтъ друзей, или, по крайней мѣрѣ, очень мало ихъ. На это Ибсенъ отвѣтилъ мнѣ (6-го марта 1870 года):
   "... Вы пишете, что у васъ на родинѣ нѣтъ друзей. Я всегда въ этомъ былъ увѣренъ. Человѣкъ, который, подобно вамъ, не уклонно идетъ къ разъ намѣченной себѣ цѣли жизни, не можетъ имѣть друзей... Друзья -- это дорого-стоющая роскошь; а если кто предназначилъ свой капиталъ для совершенія какого-нибудь дѣла, которое онъ считаетъ важнымъ, то у него уже не оказывается средствъ на то, чтобы держать себѣ друзей. Дороговизна друзей обусловливается не тѣмъ, что для нихъ дѣлаешь, а тѣмъ, что ради нихъ упускаешь дѣлать. Поэтому многіе умственные зародыши преждевременно погибаютъ. Мнѣ самому приходилось все это продѣлать, и потому я имѣю позади себя длинный рядъ годовъ, въ теченіе которыхъ мнѣ не удалось сдѣлаться самимъ собою..."
   Въ этой иронической жалобѣ на "дороговизну друзей" слышится стремленіе Ибсена къ независимости, и ею же объясняется его наклонность къ одиночеству; быть можетъ, въ этихъ же словахъ его можно также найти объясненіе причины сравнительно-поздняго обнаруженія геніальности Ибсена. Онъ, какъ я замѣтилъ уже выше, началъ свою карьеру безъ излишней самонадѣянности.
   И подобно тому, какъ, при извѣстныхъ обстоятельствахъ, дружба можетъ явиться помѣхой для самостоятельности отдѣльной личности, такою же помѣхой можетъ явиться и бракъ. Поэтому-то Нора и отказывается признавать обязанности свои относительно мужа и дѣтей своихъ самыми священными своими обязанностями; на ней лежитъ еще болѣе священная обязанность относительно самой себя. Въ виду этого, она и отвѣчаетъ на слова Гельмера: "Ты прежде всего -- жена и мать",-- словами: "Мнѣ кажется, что я прежде всего человѣкъ, или что во всякомъ случаѣ мнѣ слѣдуетъ попытаться сдѣлаться имъ".
   Ибсенъ раздѣляетъ убѣжденіе Киркетгаарда въ томъ, что во всякомъ человѣкѣ дремлетъ исполинская дума, непреоборимая сила; но онъ выразилъ это убѣжденіе въ иной формѣ, чѣмъ Киркетгаардъ, для котораго цѣнность личности является чѣмъ-то сверхъестественнымъ, между тѣмъ какъ Ибсенъ стоитъ исключительно на почвѣ человѣческаго. По его мнѣнію, человѣкъ долженъ опираться не на какія-то высшія силы, а исключительно на самого себя. А такъ какъ онъ прежде всего долженъ быть цѣленъ и свободенъ, то Ибсенъ усматриваетъ въ уступкахъ, дѣлаемыхъ міру, зло, дурной принципъ. Такова основная мысль и его. "Бранда". Вотъ что, между прочимъ, говоритъ Брандъ:
   "И все же изъ этихъ обломковъ думъ, изъ этихъ обрубковъ ума, изъ этихъ головъ и изъ этихъ рукъ когда-нибудь да должно составиться одно цѣлое, созданіе Божіе, настоящій человѣкъ, новый, молодой и сильный Адамъ".
   Поэтому весьма естественно, что девизомъ Бранда, хотя съ перваго взгляда и довольно несимпатичнымъ, становятся слова: "Все или ничего". Поэтому "духъ примиренія", даже въ минуту его смерти, является въ глазахъ его ничѣмъ инымъ, какъ искусителемъ, требующимъ его мизинецъ, для того, чтобы затѣмъ овладѣть всей душой его; поэтому опять и въ "Перѣ Гинтѣ" этотъ духъ примиренія выставляется чѣмъ-то трусливымъ, виляющимъ, колебляющимся туда и сюда:
   "Обнажай шпагу?" -- "Человѣкъ осторожный никогда не обнажаетъ шпаги; онъ не на столько глупъ".-- "Выходи на открытый бой!" -- "Человѣкъ осторожный никогда не прибѣгаетъ къ мечу: онъ побѣждаетъ выжиданіемъ".
   Вырвать родъ людской изъ опасныхъ объятій умѣренности, схватить и запрятать куда-то далеко духъ примиренія, запереть его въ какой-нибудь сундукъ и забросить ключъ отъ этого сундука въ море, тамъ, гдѣ оно особенно глубоко, -- вотъ та цѣль, которую преслѣдуетъ Ибсенъ, какъ поэтъ, вотъ та революція, о которой онъ мечтаетъ.
   Однажды я спросилъ у Ибсена: "Найдется-ли среди всѣхъ датскихъ поэтовъ хоть одинъ, которымъ вы интересовались-бы на теперешней степени вашего развитія?" -- Немного помолчавъ, Ибсенъ отвѣтилъ:-- "Однажды я встрѣтилъ на островѣ Зеландѣ стараго крестьянина, шедшаго за своимъ плугомъ и не перестававшаго бранить людей: вотъ онъ-то и симпатиченъ мнѣ".-- Интересно то, что изъ всѣхъ датскихъ поэтовъ ближе всего Ибсену -- Бродаль, тоже своего рода негодующій пессимистъ, хотя и не особенно глубокій психологъ, но все же человѣкъ, способный негодовать и громить. Бредаль подмѣчаетъ главнымъ образомъ внѣшнюю тираннію, грубое лицемѣріе, между тѣмъ какъ Ибсенъ заглядываетъ въ самыя далекія складки сердца. Бредаль похожъ на Ибсеновскаго революціоннаго оратора, который "наполняетъ весь міръ потоками своего краснорѣчія". Самъ же Ибсенъ идетъ дальше: "онъ подводитъ мины, разбивающія судно" {"Къ моему пріятелю, революціонному оратору: "Ты говоришь, что я сдѣлался консерваторомъ: нѣтъ, я все еще принадлежу къ прежнему ордену. Я не нахожу удовольствія въ передвиганіи камней; перемѣните игру -- тогда я буду вашъ. Вы заботитесь о потокахъ краснорѣчія; я же подвожу мины, разбивающія судно".}.
   Если я назвалъ Ибсена натурой революціонною, то отсюда вовсе не слѣдуетъ, чтобы я разумѣлъ подъ этими словами человѣка, мечтающаго о внѣшнихъ, насильственныхъ переворотахъ. Совершенно наоборотъ! Чувствуя себя одинокимъ, брезгливо относясь ко всѣмъ партіямъ, сосредоточенный въ себѣ, сдержанный, выжидая "лучшей будущности въ незапятнанной брачной одеждѣ" {"Меня пугаетъ шумъ толпы; я не желаю, чтобъ одежду мою забрызгали уличная грязь; я желаю въ чистомъ, брачномъ одѣяніи ждать лучшей будущности". ("Письмо съ воздушнаго шара").},-- онъ, въ буквальномъ смыслѣ, скорѣе консервативенъ, хотя консерватизмъ его имѣетъ нѣсколько странный оттѣнокъ: будучи радикаломъ, ничего не ожидая отъ частныхъ реформъ, онъ не желаетъ присоединяться ни къ какой прогрессивной партіи. По убѣжденіямъ своимъ, онъ рѣшительный революціонеръ; но тареволюція, о которой онъ мечтаетъ и на пользу которой онъ работаетъ,-- это именно та внутренняя революція, на которую я указывалъ выше. Я напомню здѣсь только заключительныя слова вышеупомянутаго письма его, отъ декабря 1870-го года: "дѣло прежде всего о революціи въ умѣ человѣческомъ". Я отлично запомнилъ эти слова, такъ какъ въ нихъ заключается, такъ сказать, вся творческая программа Ибсена, -- прекрасная программа для поэта.
   Я однако не рѣшусь сказать, чтобы на мой взглядъ міровоззрѣніе Ибсена заключало въ себѣ что-либо иное, кромѣ здоровой, элементарной правды. Это такое міровоззрѣніе, на основаніи котораго можно мыслить и писать, но не дѣйствовать; строго говоря, его нельзя даже прямо высказывать при существующихъ условіяхъ общежитія, такъ какъ этимъ какъ-бы приглашаешь другихъ дѣйствовать, что въ данномъ случаѣ, было бы дѣломъ довольно рискованнымъ. Отъ всякой практической дѣятельности приходится безусловно отказаться тому, кто, стремясь къ крупнымъ, рѣшительнымъ, всестороннимъ переворотамъ, равнодушно или презрительно взираетъ на медленныя, незначительныя измѣненія въ ходѣ развитія, на постепенныя, совершающіяся шагъ за шагомъ политическія усовершенствованія, на компромиссы, съ которыми приходится мириться политическому дѣятелю, потому что только этимъ путемъ онъ можетъ разсчитывать на частичное осуществленіе своихъ идеаловъ, наконецъ, на всякіе товарищескіе союзы, безъ которыхъ тотъ, кто не умѣетъ повелѣвать, не въ состояніи будетъ провести въ дѣйствительную жизнь хотя-бы одну изъ своихъ мыслей. Такой человѣкъ, подобно Бранду и Киркетгаарду, никогда не будетъ въ состояніи дѣлать что-либо другое, какъ указывать на разверзтую бездну, отдѣляющую дѣйствительность, среди которой мы живемъ, отъ идеала. Предпринимать что-либо, въ видахъ достиженія желанной цѣли, при помощи другихъ, значило бы заставлять свою свиту перепрыгивать черезъ бездонную пропасть, отдѣляющую дѣйствительно существующее отъ желательнаго, и тѣмъ принимать на себя страшную отвѣтственность. Даже, и поэтъ можетъ высказывать подобное міровоззрѣніе лишь косвеннымъ образомъ, намеками, иносказательно, въ драматической формѣ, влагая извѣстныя мысли въ уста дѣйствующихъ лицъ, за каждое слово которыхъ авторъ не песетъ личной отвѣтственности. Само собою разумѣется, что только усердные не по разуму противники могли придать серьозное значеніе шуткѣ автора о подведеніи мины подъ корабль и вывести отсюда заключеніе о кровожадности автора. Подобное міровоззрѣніе заключаетъ въ себѣ извѣстную раздвоенность между теоріей и практикой, между личностью и граждани немъ, между духовной свободой и тѣми видами практической свободы. которые имѣютъ форму обязательствъ,-- раздвоенность, которая можетъ быть проведена въ дѣйствительность лишь поэтомъ живущимъ въ изгнаніи, которому нѣтъ ни малѣйшаго дѣла до государства, общества, политики, партій и реформъ.
   Идеалъ умственной аристократичности, являющійся результатомъ подобнаго міровоззрѣнія, представляется мнѣ не особенно высокимъ. Безъ сомнѣнія, выдающійся писатель вѣрнѣе всего поддержитъ свое достоинство, если онъ не станетъ кидаться въ рукопашную схватку; безъ сомнѣнія, въ высшей степени прилично держаться въ сторонѣ, не вмѣшиваться въ житейскія дрязги, не выступать ни съ какими газетными статьями. Но еще приличнѣе, на мой взглядъ, поступали тѣ генералы-легитимисты, которые записывались на службу въ армію Конде въ качествѣ простыхъ рядовыхъ и которые, не смотря на свои генеральскія эполеты, не брезгали сражаться въ пѣшемъ строю, и притомъ въ первыхъ рядахъ его. Они вслѣдствіе этого ни мало не утрачивали своего внутренняго, настоящаго достоинства.
   

III.

   Психологическій анализъ доведенъ у Ибсена до того, что для насъ становится совершенно понятною исходная точка его, обусловленная литературными наклонностями и стремленіями его современниковъ. Я нарочно говорю "его современниковъ", а не "его народа", ибо Ибсенъ на столько-же европеецъ, насколько Бьёрнсонъ, не смотря на его космополитическое образованіе, націоналенъ. Отношеніе поэта къ его современникамъ даетъ намъ вѣрное мѣрило отношенія его къ современнымъ ему идеямъ и формамъ; вѣдь каждая эпоха имѣетъ свои идеи, которыя въ области искусства выступаютъ въ видѣ образовъ и идеаловъ.
   Идеи эти рождаются не у поэтовъ, а являются результатомъ трудовъ мыслителей и изслѣдователей; онѣ зарождаются въ видѣ геніальныхъ предположеній объ отношеніяхъ и законахъ дѣйствительности; онѣ развиваются и принимаютъ извѣстныя формы, благо даря естественно-историческимъ опытамъ, историческимъ и философскимъ изслѣдованіямъ; онѣ растутъ, очищаются и крѣпнутъ въ борьбѣ за истину и противъ нея, до тѣхъ поръ, пока онѣ, подобно библейскимъ ангеламъ, не распустятъ своихъ крыльевъ, сдѣлаются силою и начинаютъ властвовать надъ современниками.
   Вызывать идеи -- это не дѣло и не призваніе поэта; но истинные поэты, во время роста идей и борьбы за нихъ, невольно увлекаются извѣстными идеями и вступаютъ въ бой изъ-за нихъ. Они не въ состояніи оставаться въ сторонѣ; они понимаютъ ихъ, никогда спеціально ими не занимавшись. Плохіе поэты, усвоившіе себѣ только рутину поэзіи, не слышатъ глухого шума, производимаго идеями, старающимися прорыться на свѣтъ Божій, или шелеста въ воздухѣ ихъ крыльевъ. Гейне говоритъ въ предисловіи къ своимъ "Новымъ Стихотвореніямъ": "Во время писанія мнѣ казалось, будто я слышалъ надъ головой моей шелестъ, происходившій точно отъ взмаха крыльевъ птицы. Когда я сталъ разсказывать о томъ моимъ пріятелямъ, молодымъ берлинскимъ поэтамъ, они переглянулись между собою, состроили странныя мины и стали увѣрять меня, что съ ними ничего подобнаго не случалось". Вотъ этотъ-то шелестъ, котораго никогда не слыхали берлинскіе поэты, и было хлопаніе крыльями идей.
   Но безъ идей ни одинъ поэтъ не можетъ ничего создать. Поэтому даже и у плохихъ поэтовъ встрѣчаются идеи, но идеи устарѣлыя, тѣ самыя, которыя поэты болѣе раннихъ періодовъ умѣли облекать въ прекрасныя, поэтическія формы, но которыя они умѣли передавать лишь въ вялыхъ, дряблыхъ формахъ Современныя идеи по большей части представляются имъ совершенно "непоэтичными", и они считаютъ невозможнымъ пользоваться ими для своихъ произведеній.
   Но иначе долженъ былъ относиться къ современнымъ идеямъ поэтъ, который еще въ юности (въ своихъ "Претендентахъ на корону") написалъ слѣдующую замѣчательную фразу: "Для васъ это невыполнимо, такъ какъ вы способны лишь повторять старую, легко забываемую сказку; но для меня это такъ-же легко, какъ для орла проносится сквозь облака. Онъ облекъ въ плоть и кровь не одну новую идею и, воплощая ее, онъ содѣйствовалъ ея распространенію; не одну современную мысль онъ расширилъ и придалъ ей силу, оросивъ ее живительной влагой чувства. Насколько сильно Ибсенъ сознавалъ необходимость живого отношенія къ зарождающимся идеямъ, видно изъ тѣхъ прекрасныхъ строфъ его, въ которыхъ сухіе листья и поломанные стебли упрекаютъ Пера Гинта:
   "Мы -- тѣ самыя мысли, которыя ты долженъ былъ продумать... Мы желали составить изъ себя полный, стройный хоръ, а теперь намъ приходится катиться по землѣ и никто не желаетъ насъ выслушать. Мы -- тотъ боевой кличъ, который тебѣ слѣдовало кликнуть; но ты не съумѣлъ подслушать его среди однообразія существованія... Мы -- тѣ дѣянія, которыя ты замедлилъ совершить, но пока ты раздумывалъ и колебался, насъ сорвалъ и развѣялъ вѣтеръ".
   Этими обвиненіями поэтъ, быть можетъ, желалъ самъ себя пришпорить въ эпоху всеобщей дряблости; во всякомъ случаѣ, это правдоподобнѣе, чѣмъ видѣть въ нихъ самообвиненіе Пера Гинта. Такой ничтожный человѣкъ, какъ Перъ, никогда не былъ-бы въ состояніи поставить себѣ подобную задачу, никогда не могъ-бы упрекать себя въ томъ, что не сдѣлалъ этого.
   Посмотримъ теперь, какіе вопросы и идеи занимали преимущественно эпоху творчества Ибсена. По моему мнѣнію, они распадаются на двѣ группы:
   Во-первыхъ, вопросы и идеалы, касающіеся религіи, въ особенности разногласій между тѣми, которые видятъ въ послѣдней лишь внѣшнюю, и тѣми, которые видятъ въ ней внутреннюю силу. Во-вторыхъ, вопросы и идеалы, въ которыхъ сказывается различіе между двумя эпохами: между прошедшимъ и будущимъ, между стариной и новизной,-- въ особенности-же сказывается борьба между двумя непосредственно-слѣдующими другъ за другомъ поколѣніями. Въ-третьихъ, вопросы и идеалы, касающіеся отдѣльныхъ классовъ общества и взаимной ихъ борьбы изъ-за жизни, сословныхъ предразсудковъ, общественнаго положенія и соціальной зависимости. И наконецъ, цѣлая группа идей и вопросовъ, касающихся различія половъ, взаимныхъ и эротическихъ, и общественныхъ отношеній между мужчиной и женщиной, въ особенности же экономической, нравственной и умственной эмансипаціи женщинъ.
   Отношеніе къ вопросамъ реліознымъ въ наши дни весьма разнообразно. У величайшаго поэта, болѣе стараго поколѣнія, Виктора Гюго, сказывается, несмотря на страстное свободомысліе, извѣстнаго рода деизмъ, съ пантеистической подкладкой; въ немъ замѣчается еще вліяніе прошлаго столѣтія; "религія" прославляется насчетъ "религій любовь, какъ соединяющая сила, превозносится въ противоположность вѣрѣ, которая разъединяетъ. У выдающихся поэтовъ послѣдующаго поколѣнія, какъ напримѣръ у Флобера, мы видимъ уже иное, болѣе холодное отношеніе къ религіи; у него рѣзче выступаютъ тѣневыя стороны, онъ относится къ ней болѣе разсудочно. Величайшій современный англійскій поэтъ -- свободный мыслитель, съ оттѣнкомъ страстности; онъ догмату противопоставляетъ природу и за послѣднюю ломаетъ копья. Величайшій изъ новѣйшихъ итальянскихъ поэтовъ, Леопарди, погрузился въ возвышенный, метафизическій пессимизмъ, приведшій его къ стоической покорности существующему; у Кардуччи, величайшаго изъ остающихся еще въ живыхъ итальянскихъ поэтовъ, сильно развита, кромѣ поэтической жилки, и полемическая. Въ Германіи многіе изъ самыхъ выдающихся новѣйшихъ поэтовъ, какъ напримѣръ Готфридъ Келлеръ, Гейзе, Шпильгагенъ, проповѣдывали въ своихъ произведеніяхъ гуманизмъ, какъ противоположность деизму.
   Въ скандинавскихъ государствахъ мы видимъ нѣчто иное Датскіе поэты предшествовавшаго періода всѣ, безъ исключенія, были ортодоксальны, даже I. Л. Гейбергъ, въ началѣ протестовавшій и придерживавшійся философскаго направленія, кончилъ тѣмъ, что сдѣлалъ уступки господствующимъ взглядамъ, по крайней мѣрѣ внѣшнимъ образомъ; поэты, выступавшіе противъ этого ортодоксальнаго направленія,-- какъ напримѣръ Киркетгаардъ,-- не думали направлять свои удары противъ самого ученія, а противъ личностей представителей его, доказывая, что жизнь пасторовъ вовсе не соотвѣтствуетъ христіанскому ученію. Такое направленіе, данное Киркетгаардомъ, и до сихъ поръ еще сказывается въ датско-норвежской изящной литературѣ. Новѣйшіе поэты Даніи и Норвегіи почти никогда не касаются объективной стороны дѣла, сущности религіи, а почти исключительно субъективной стороны Этимъ и объясняется масса фигуръ изъ духовнаго званія, выводимыхъ въ этой литературѣ, хотя авторы были столь же чужды ортодоксальности, какъ и предшественники ихъ. Пасторы въ разсказахъ изъ крестьянской жизни Бьёрнсона и Магдалины Торезенъ являются результами взглядовъ, господствовавшихъ до эмансипаціи отъ преобладавшей прежде ортодоксальности, а пасторы, въ болѣе новыхъ произведеніяхъ Шандорфа, Килланда и Ибсена -- результатами взглядовъ, установившихся послѣ эмансипаціи.
   Ибсенъ идетъ по стопамъ Киркетгаарда. Подобно всѣмъ скандинавамъ своего поколѣнія, выросшимъ въ эпоху романтизма, онъ сначала недостаточно ясно обозначаетъ свое отношеніе къ религіознымъ вопросамъ. Кромѣ того, въ самой природѣ его замѣчалась двойственная наклонность, которая должна была вызвать въ немъ внутренній разладъ, наклонность къ мистицизму и столь же первобытная наклонность къ сухой, анализирующей разсудочности. У немногихъ писателей можно встрѣтить подобные, почти судорожные порывы, соединенные съ спокойнымъ пребываніемъ среди житейской прозы. "Брандъ" и "Опоры Общества" въ одномъ существенномъ пунктѣ такъ различны между собою, что ихъ можно было бы приписать двумъ авторамъ, не имѣющимъ между собою ничего общяго: первое изъ этихъ произведеній, по характеру своему, чисто-мистическое, второе,-- прямо-таки прозаическое. Тамъ мораль въ высшей степени экзальтированная, здѣсь -- мораль совершенно буржуазная. Для всякаго, сколько-нибудь знакомаго съ настроеніемъ умовъ въ скандинавскихъ государствахъ, не можетъ подлежать ни малѣйшему сомнѣнію, что "Брандъ", положившій начало поэтической славѣ Ибсепа, только потому обратилъ на себя всеобщее вниманіе, что въ немъ увидѣли своего рода поэтическую проповѣдь, обличеніе. На массу подѣйствовали не столько дѣйствительныя достоинства произведенія этого, не благодаря имъ оно выдержало столько изданій,-- нѣтъ, публика спѣшила въ книжные магазины покупать "Бранда" по тѣмъ же побужденіямъ, по которымъ она стремится въ церковь слушать новаго, энергичнаго проповѣдника. Ибсенъ не упускалъ, однакоже, указывать въ частныхъ сношеніяхъ своихъ, что дѣятельность Бранда, какъ проповѣдника, составляетъ лишь внѣшнюю, чисто-случайную сторону дѣла. Такъ, напримѣръ, онъ писалъ въ письмѣ отъ 26-го іюня 1869-го года:
   "..... "Бранда" невѣрно поняли; по крайней мѣрѣ невѣрно поняли мои намѣренія... Причина этого невѣрнаго пониманія кроется, очевидно, въ томъ, что Брандъ -- пасторъ, и что въ этомъ произведеніи моемъ затрогиваются религіозные вопросы. Но мнѣ ничего не стоило бы провести тѣ же мои взгляды, выбравъ героемъ моимъ не пастора, а напримѣръ скульптора или политическаго дѣятеля; я могъ бы высказать то, что я желалъ, назвавъ моего героя не Брандомъ, а напримѣръ Галилеемъ (съ тѣмъ различіемъ, конечно, что онъ остался бы непоколебимъ и не призналъ бы неподвижности земли); даже -- почемъ знать, -- еслибы я родился столѣтіемъ позднѣе, я, быть можетъ, избралъ бы сюжетомъ моего произведенія васъ самихъ и вашу борьбу противъ эклектической философіи Расмуса Нильсена. Вообще въ "Брандѣ" гораздо больше объективности, чѣмъ то обыкновенно допускаютъ, и я, какъ поэтъ, отчасти горжусь этимъ...."
   Хотя я нарочно старался исключить изъ вышеприведенной цитаты все, касающееся личностей, я однако-же нарочно привелъ шутливый намекъ на тогдашніе литературные споры, такъ какъ онъ доказываетъ, что Ибсенъ далекъ былъ отъ мысли ополчаться собственно противъ пасторовъ. Другое доказательство тому можно найти въ слѣдующихъ словахъ, заключающихся въ письмѣ Ибсена, полученномъ мною въ то время, когда собирался писать вступленіе къ моему сочиненію "Главныя теченія". Вотъ это мѣсто:
   "...Мнѣ кажется, будто вы переживаете тотъ самый кризисъ, который пережилъ я въ то время, когда я собирался писать своего "Бранда"; и я убѣжденъ въ томъ, что и вы найдете то цѣлебное средство, которое изгонитъ болѣзнь изъ организма: энергическая производительность -- вотъ самое лучшее лѣченіе"...
   Итакъ, по мнѣнію самого автора, центръ тяжести въ "Брапдѣ" лежитъ въ силѣ характера и въ готовности жертвовать, а отнюдь не въ морали. Хотя Ибсенъ является, безъ сомнѣнія, лучшимъ, единственнымъ компетентнымъ судьею того, какія цѣли онъ преслѣдовалъ въ своемъ произведеніи, однако онъ, по моему мнѣнію, придаетъ слишкомъ мало значенія той безсознательной силѣ, которая побуждала его избрать именно этотъ сюжетъ, а не какой-либо другой; а этою безсознательною силой являлась, на мой взглядъ, его скандинавская наклонность къ романтизму и мистицизму. Впрочемъ, если даже придавать "Бранду" именно то толкованіе, которое придавалъ ему Ибсенъ, то все же невольно на прашивается параллель съ фигурами, заимствованными изъ области скандинавской религіи. Датчанамъ должно было казаться, будто Ибсенъ прямо подражалъ Киркстарду, полагавшему центръ тяжести въ душевной искренности; но болѣе свободно-мыслящіе изъ норвежскаго духовенства, впрочемъ, также находившіеся подъ вліяніемъ Киркетгаарда, какъ мнѣ однажды сообщилъ самъ Ибсенъ, принимали болѣе дѣятельное участіе въ созданіи фигуры Бранда, чѣмъ какое-либо литературное вліяніе, исходившее изъ Даніи.
   Въ Ибсеновекомъ "Императорѣ и Галилеянинѣ", хотя также еще замѣчается несомнѣнное вліяніе Киркетгаарда, но уже въ гораздо болѣе слабой степени. Правда, и здѣсь мученическое одушевленіе выставляется главнымъ мѣриломъ истины; правда, глаи нымъ психологическимъ мотивомъ произведенія этого является то, что только то ученіе заключаетъ въ себѣ внутреннюю правду, которое оказывается въ состояніи создать мучениковъ; но вмѣстѣ съ тѣмъ мы находимъ здѣсь полу-мистическій, полу-философскій детерминизмъ, далѣе шопенгауэровскую вѣру въ безсознательную и непреодолимую міровую волю, наконецъ какое-то пророчество о предстоящемъ будто-бы въ будущемъ слитіи язычества съ христіанствомъ. Характеристично для склада ума Ибсена то, что оба раза, когда онъ касался въ своихъ произведеніяхъ религіозныхъ вопросовъ, у него замѣтно выдвигается впередъ и гораздо лучше удается ему все то, въ чемъ сказывается борьба и стремленіе къ чему-то высшему, чѣмъ то, въ чемъ выражаются примирительность и гармонія. То новое, "третье царство" такъ-же неясно вырисовывается на заднемъ планѣ въ "Императорѣ и Галилеянинѣ", какъ и тотъ "Богъ милосердія", которымъ заключается "Брандъ".
   Ибсена не мало занимали также сюжеты, въ которыхъ затрогивались отношенія между двумя послѣдующими поколѣніями, или, по-просту говоря, между двумя различными возрастами, такъ часто и такъ разносторонне обсуждаемые во многихъ новѣйшихъ произведеніяхъ въ Россіи, Германіи, Даніи и Норвегіи: мы видимъ доказательства тому въ первомъ періодѣ его литературной дѣятельности, въ его "Претендентахъ на корону", а во второмъ -- въ его "Союзѣ юности". Обѣ эти драмы -- произведенія замѣчательныя, но достоинства той и другой заключаются отнюдь не въ исторической вѣрности взгляда и не въ историческомъ безпристрастіи.
   "Претенденты на корону -- это. собственно, вовсе не историческая драма. Въ планъ автора вовсе не входило, посредствомъ ряда картавъ изъ прошлыхъ временъ, дать намъ представленіе о человѣческой природѣ, въ томъ видѣ, въ какомъ она выступала въ данное время, при данныхъ обстоятельствахъ; онъ не исходилъ отъ исторической точки зрѣнія, а пользовался историческимъ сюжетомъ лишь какъ предлогомъ. Задній планъ пьесы -- средневѣковый, передній -- современный: Ярль Скуле является личностью вполнѣ современною. Историческая точка зрѣнія привела бы автора къ тому, чтобы представить Ярля Скуле -- чистокровнымъ аристократомъ, а епископа Николая -- фанатическимъ, по честнымъ клерикаломъ; ибо борьба Скуле противъ Гакона, въ сущности есть не что иное, съ исторической точки зрѣнія, какъ послѣдняя неудавшаяся попытка аристократіи ограничить королевскую власть а борьба епископа -- ничто иное, какъ вполнѣ законная, съ точки зрѣнія духовенства, ненависть къ врагу церкви и узурпатору Сверре и ко всему его роду. Между тѣмъ, Ибсенъ придалъ епископу самыя несимпатичныя черты, изобразивъ его человѣкомъ, въ которомъ какъ бы воплощаются вся зависть, всѣ раздоры, все отсутствіе воли, существующія въ Норвегіи, а Скуле -- честолюбцемъ, который, стремясь къ высшей цѣли, въ то-же самое время терзается мучительными сомнѣніями относительно своего права и призванія достигнуть ея. Гакопъ и Скуле являются представителями двухъ различныхъ эпохъ; но такъ какъ психологическая сторона въ глазахъ автора важнѣе исторической, то это различіе совер шенно оттѣсняется на второй планъ различіемъ индивидуальныхъ характеровъ и отношеніемъ ихъ къ одной общей идеѣ. Гаковъ является представителемъ "идеи власти" и всецѣло отдается ей; Скуле является представителемъ не столько какой-либо исторической идеи, сколько недостатка вѣры въ самого себя. Онъ присвоиваетъ себѣ идею власти Гакона, для того, чтобы обезпечить себѣ право на престолъ. Но это ему не удается: скальдъ объявляетъ ему, что одинъ человѣкъ не можетъ посвятить себя жизненной задачѣ другаго, и самъ Скуле вынужденъ сознаться въ справедливости этихъ словъ. Мысль скальда выражена, впрочемъ, не совсѣмъ ясно: почему бы человѣкъ не могъ посвятить себя чужимъ идеямъ, усвоивъ ихъ себѣ, превративъ ихъ въ свою собственную плоть и кровь, понятно, не выдавая себя за творца ихъ? Человѣка могло бы сдѣлать несчастнымъ воровство чужихъ идей, а отнюдь не посвященіе себя имъ. Вотъ это-то воровство и составляетъ несчастіе Скуле. Но дѣло въ томъ, что Ибсенъ интересуется гораздо больше борьбой, происходящей въ умѣ и въ душѣ отдѣльной личности, чѣмъ борьбою между историческими факторами. Его привлекало къ Скуле, его побудило сдѣлать изъ него героя своей драмы именно то, что фигура эта представлялась ему интересной что онъ является существомъ сложнымъ, бойцомъ, который, будучи даже неправъ, стоитъ выше самодовольнаго, уравновѣшеннаго Гакопа; его привлекала сила отчаянія, сказывавшаяся въ этомъ мыслителѣ, который обреченъ на погибель подобно такому же мыслителю Нуреддину (въ знаменитомъ стихотвореніи Эленшлегера), стремящемуся во что бы то ни стало къ присвоенію себѣ Аладиновой волшебной лампы, хотя ему даже и удалось овладѣть ею. Это умъ, стремящійся къ чему-то безконечно-высокому, недостижимому; и это-то стремленіе мы встрѣчаемъ и въ епископѣ Николаѣ, громадное дарованіе котораго погибло вслѣдствіе невозможности удовлетворить, морально и физически, его желанія и стремленія. Эта борьба между стремленіемъ и способностью, между желаніемъ и возможностью въ душѣ человѣка, намѣченная уже въ "Катилинѣ" и въ "Гуннарѣ" (въ "Походѣ Скандинавовъ") снова выводится здѣсь въ отношеніи Скуле къ идеѣ Гакона. Скуле относится къ идеѣ о королевской власти такъ же, какъ Юліанъ Отступникъ къ христіанству: онъ смутно сознаетъ могущество той силы, противъ которой онъ берется, а равно и фальшивое положеніе свое относительно великой, побѣдоносной идеи. Здѣсь психологическій интересъ совершенно отодвигаетъ на второй планъ интересъ историческій.
   Отношеніе между двумя, непосредственно слѣдующими другъ за другомъ, поколѣніями изображены въ "Союзѣ юношества", комедіи, представляющей собою чрезвычайно остроумную пародію на претензіи молодаго поколѣнія, не оправдываемыя никакими правами. Этого произведеніе нельзя, однако, сравнивать, напр.. съ Тургеневскими романами "Отцы и Дѣти" и "Новь", въ которыхъ авторъ одинаково строго и безпощадно относится и къ молодому, и къ болѣе старому поколѣніямъ, не отказывая, однакоже, ни тому, ни другому въ своей симпатіи. Пессимизмъ Ибсена отодвинулъ симпатію на задній планъ. Единственнымъ достойнымъ уваженія представителемъ молодаго поколѣнія является въ этой комедіи д-ръ Фельдманъ; но роль его совершенно пассивная. Авторъ едва-ли случайно сдѣлалъ его врачемъ; врачи вообще играютъ видную роль въ новѣйшей изящной литературѣ; ихъ, по справедливости, можно назвать героями нашего времени. Причину тому, очевидно, слѣдуетъ искать въ томъ, что врачъ, представляется авторамъ наиболѣе пригоднымъ для воплощенія въ немъ наиболѣе современныхъ идей; а именно -- не въ теоретическомъ отношеніи пауки, отдѣляющей истинное отъ ложнаго, а въ практическомъ отношеніи человѣколюбія, старающагося примирить крайности: "страданіе" и "счастіе", т. е. тѣ двѣ крайности, которыя особенно замѣтно сказываются въ моральномъ и психологическомъ строѣ нашего вѣка.
   Въ драмахъ Шиллера, а равно и въ драмахъ "молодой Германіи", главную роль играетъ борьба изъ-за политической и духовной свободы. Сословные предразсудки также играютъ выдающуюся роль въ нѣмецкихъ драматическихъ произведеніяхъ, въ особенности послѣдней эпохи; но въ прежнія времена поэзію почти вовсе не привлекало къ себѣ то, что теперь называется "соціальной задачей". Въ современной беллетристикѣ соціальные вопросы мало-по малу оттѣснили на задній планъ вопросы политическіе. Въ нѣкоторыхъ странахъ беллетристы, руководимые состраданіемъ къ обездоленнымъ, напоминаютъ привилегированнымъ классамъ о ихъ обязанностяхъ. Нельзя сказать, чтобъ этотъ вопросъ особенно занималъ Ибсена, но все-же ему нерѣдко приходилось касаться его. Когда онъ писалъ своего Катилину, онъ не достигъ еще достаточной степени развитія, для того чтобы понимать, какъ слѣдуетъ, соціальныя задачи; но нѣсколько лѣтъ спустя онъ, въ своихъ "Опорахъ Общества", выступилъ обличителемъ привилегированныхъ классовъ своей родины. Нельзя сказать, чтобъ это произведеніе было проникнуто соціально-политической тенденціей; но тѣмъ не менѣе оно написано въ такомъ пессимистическомъ духѣ, что человѣку, незнакомому спеціально съ строемъ скандинавскихъ государствъ и съ отношеніемъ автора къ своей публикѣ, оно легко могло показаться тенденціознымъ. Когда пьеса эта поставлена была въ Берлинѣ, многіе изъ зрителей (и, какъ я могу увѣрить, далеко не изъ самыхъ непроницательныхъ), пришли къ ошибочному заключенію, будто пьеса эта написана соціалистомъ, и мнѣ не разъ приходилось разъяснять, что она принадлежитъ перу любимаго (по крайней мѣрѣ въ то время) поэта консервативной партіи въ Норвегіи. Въ комедіи "Опоры общества", составляющей какъ-бы дополненіе къ "Союзу юношества", авторъ кажется столь-же одностороннимъ, какъ и въ послѣдней изъ названныхъ комедій.
   Отношенія между мужчиной и женщиной принадлежатъ къ числу тѣхъ вопросовъ, которые особенно интересовали Ибсена и въ разрѣшеніи которыхъ онъ является наиболѣе оригинальнымъ и передовымъ. Въ своихъ первыхъ юношескихъ произведеніяхъ онъ еще относится къ этому вопросу нѣсколько традиціонно. Въ "Сольгоускомъ Празднествѣ" онъ касается того-же мотива, котораго коснулся позднѣе Бьёрнсонъ въ своей "Гульдѣ: затруднительнаго положенія молодого человѣка между женщиной, которая старше его годами и которую онъ любилъ еще будучи юношей, и между молодой дѣвушкой, къ которой онъ желалъ бы посвататься, т. е. мотива хотя и общечеловѣческаго, но въ то-же время и нѣсколько затасканнаго. Затѣмъ Ибсенъ, какъ въ "Катилинѣ", такъ въ "Владѣлицѣ Острова" затрогиваетъ одинъ и тотъ-же интересный, но нѣсколько неестественный, мотивъ: человѣкъ, послѣ безпутно проведенной молодости, находитъ себѣ наказаніе въ любви своей къ молодой дѣвушкѣ, которая, хотя питаетъ къ нему взаимную любовь, но въ то-же время ненавидитъ и проклинаетъ его за то, что онъ когда-то соблазнилъ ея сестру и довелъ ее до преждевременной могилы.
   Затѣмъ, въ "Комедіи Любви" поэтъ впервые избираетъ себѣ темой эротическіе вопросы въ современномъ ему обществѣ; этому, повидимому, не мало способствовало направленіе, господствовавшее въ то время вообще въ скандинавской литературѣ. Между тѣмъ какъ Бьёрнсонъ подчинялся въ первомъ періодѣ своей литературной дѣятельности вліянію народныхъ сказаній и народныхъ пѣсенъ. Ибсенъ уже въ самые молодые годы подвергся вліянію современныхъ прогрессивныхъ вѣяній. Въ "Комедіи Любви" есть кое-что, напоминающее собою "Дочерей Амтмана" Камиллы Коллешъ. Эта смѣлая книга сильно взволновала въ свое время умы въ Скандинавіи; она очень остроумна, хотя не всегда въ удачной формѣ, нападала на существующую рутину при обрученіяхъ и бракахъ, что также, но только болѣе умѣлой и твердой рукой, дѣлалъ и Ибсенъ въ своихъ драмахъ; но въ нѣкоторыхъ сравненіяхъ и образахъ у него сказывается вліяніе г-жи Коллешъ. Такъ, напр., знаменитая Ибсеповская "причта за чайнымъ столомъ" несомнѣнно заимствована у нея. Въ "Дочеряхъ Амтмана" говорится по поводу любви:
   "Береги, человѣчество, этотъ первый цвѣтокъ въ нашей жизни... Заботься о произростаніи его и оберегай его плодъ... Не обрывай легкомысленно нѣжныхъ лепестковъ, въ увѣренности, что и болѣе грубые листья достаточно хороши... Нѣтъ, они недостаточно хороши! Между ними такая-же разница, какъ и между тѣмъ сортомъ чая, которымъ довольствуемся мы, простые смертные, и тѣмъ, который пьетъ повелитель небесной имперіи: только послѣдній сортъ можетъ считаться настоящимъ чаемъ: этотъ чай первосборный такъ нѣженъ, что листья его приходится обрывать не иначе какъ въ перчаткахъ, да и то лишь послѣ того, какъ рабочій разъ до сорока вымоетъ себѣ руки".
   У Ибсена мы находимъ слѣдующія слова:
   "Ахъ, сударыни, въ каждой дѣвушкѣ замкнута своего рода "Небесная имперія", и когда падетъ китайская стѣна стыдливости, сразу появляются тысячи ростковъ... Но за первымъ сборомъ слѣдуетъ еще второй (онъ относится къ первому, какъ конопля къ нѣжному шелку), причемъ срываются и болѣе грубые листья, и даже стебли: это -- черный чай, который наполняетъ рынокъ".
   Какъ видно, Ибсенъ только развилъ уподобленіе г-жи Коллешъ, изложивъ его въ стихотворной формѣ.
   Въ "Комедіи Любви" на первомъ планѣ стоитъ насмѣшка. Вся эта пьеса нечто иное, какъ сатира на бракъ, внушающая одинаково мало симпатіи какъ защитникамъ, такъ и противникамъ существующихъ порядковъ и изъ нея нельзя составить себѣ яснаго понятія о томъ, чего собственно желаетъ авторъ -- держаться существующихъ традицій или-же ниспровергнуть ихъ. Несомнѣнно только то, что онъ относится крайне мизантропически ко всякаго рода брачнымъ союзамъ, заключаемымъ вокругъ него. Мнѣ вспоминается одна моя бесѣда съ Ибсеномъ по поводу этой комедіи; при этомъ мы коснулись вопроса о любви между лицами, вступающими въ бракъ. Я какъ-то замѣтилъ, что попадаются и здоровыя картофелины. и больныя. На это Ибсенъ отвѣтилъ: "ну, такъ мнѣ, должно быть, никогда не доводилось даже видѣть здоровыхъ картофелинъ".
   А между тѣмъ въ произведеніяхъ Ибсена проходятъ красною нитью вѣра, въ женщину и горячее прославленіе женщины. Иногда это прославленіе принимаетъ даже непріятный доктринерскій оттѣнокъ. какъ напр. въ "Перѣ Гинтѣ", въ томъ мѣстѣ, гдѣ Соль вейгъ, въ формѣ, сдѣлавшейся традиціонной послѣ Гётевскаго "Фауста" и послѣ "Прародителя Адама" Полудапа-Мюллера,-- своею любовью, въ данномъ случаѣ положительно неумѣстной, спасаетъ душу любимаго человѣка. но какъ-бы то ни было, мы постоянно встрѣчаемся у Ибсена съ этой вѣрой въ женщину, которая должна какъ-бы уравновѣшивать невысокое понятіе его о мужчинѣ; благодаря ей, Ибсену удалось создать цѣлую серію красивыхъ и правдивыхъ женскихъ образовъ, въ родѣ напр. его Маргариты въ "Претендентахъ на корону", очерченной немногими, по замѣчательно-красивыми штрихами, или Зельмы въ "Союзѣ юношества", являющейся какъ-бы первоначальнымъ эскизомъ образа Норы. Вскорѣ послѣ появленія этой драмы я замѣтилъ въ одной критической статьѣ, что этому характеру отведено недостаточно мѣста въ пьесѣ и что Ибсену слѣдовало-бы посвятить ему особую пьесу. Ибсенъ это и сдѣлалъ въ своей "Норѣ".
   Сколько мнѣ кажется, такъ называемая "эмансипація женщины", въ новѣйшемъ смыслѣ этого слова, въ началѣ литературной карьеры Ибсена вовсе не возбуждала его симпатій, да и вообще Ибсенъ въ началѣ не особенно симпатизировалъ женщинѣ. Бываютъ писатели, которые сами сознаютъ въ себѣ какое-то духовное родство съ женщиной, которые сами нѣкоторымъ образомъ женственны. Но Ибсенъ, во всякомъ случаѣ, не принадлежитъ къ числу такихъ писателей. Ему больше нравится бесѣда съ мужчинами, чѣмъ съ женщинами; и несомнѣнно, что онъ провелъ гораздо меньше времени въ обществѣ женщинъ, чѣмъ то обыкновенно дѣлаютъ поэты. Ошибочно было-бы также предполагать, будто-бы онъ восторженно относился къ новѣйшимъ сочиненіямъ, въ которыхъ доказывалась необходимость измѣненій въ соціальномъ положеніи женщины. Если я не ошибаюсь, ему крайне не поправилась книга Джона Стюарта Милля о женскомъ вопросѣ, и вообще личность Милля, какъ писателя, не внушала ему ни малѣйшей симпатіи. Особенно смѣшнымъ казалось Ибсену, при преобладаніи въ немъ индивидуалистической стороны, сознаніе Милля въ томъ, что онъ обязанъ былъ женѣ своей многимъ, и притомъ наилучшимъ изъ того, что было имъ написано. "Представьте себѣ",-- говаривалъ онъ, улыбаясь,-- "что мы читали бы Гегеля или Краузе, и при этомъ не знали-бы навѣрное, кого собственно мы читаемъ -- Гегеля или г-жу Гегель, Краузе или г-жу Краузе". Мнѣ вообще кажется, что нѣсколько отрицательное отношеніе Ибсена къ личности Стюарта Милля находится въ самой тѣсной связи со взглядами его на женскій вопросъ. Вѣрнѣе всего, что, или благодаря условіямъ своего воспитанія, или изъ чувства досады къ каррикатурнымъ формамъ эмансипаціи женщинъ, Ибсенъ сталъ относиться отрицательно къ этой эмансипаціи; но впослѣдствіи это отрицательное отношеніе смѣнилось у него отношеніемъ самымъ сочувственнымъ. Въ данномъ случаѣ, разумъ Ибсена одержалъ верхъ надъ его чувствами. Онъ, какъ истый поэтъ, въ состояніи воодушевиться въ пользу идеи, къ которой онъ сначала относился холодно, сдѣлаться апостоломъ ея, разъ онъ убѣдился въ современности и плодотворности этой идеи. Достаточно прочесть послѣднюю сцену "Норы", слѣдующія вѣскія фразы, которыми обмѣниваются Гельмеръ и Нора: "Никто не пожертвуетъ своею честью для того, кого онъ любитъ",-- говорить Гельмеръ. "А между тѣмъ это дѣлали сотни тысячъ женщинъ",-- отвѣчаетъ Нора. Читая эти фразы, которыми обмѣниваются мужъ и жена, сидя за столомъ другъ противъ друга и изъ которыхъ видно, какая глубокая бездна легла между ними,-- чувствуешь, что Ибсенъ не только усвоилъ себѣ современныя ему идеи, но даже желаетъ придать имъ болѣе широкое примѣненіе и толкованіе, чѣмъ кто-либо и стремится придать имъ какъ можно болѣе широкое распространеніе. Пьеса эта производитъ сильное, хотя и нѣсколько тяжелое впечатлѣніе. Въ теченіе столѣтій общество, въ лицѣ своихъ моралистовъ и поэтовъ, привыкло смотрі/гь на бракъ, заключенный по любви, въ который не вторгнулось никакое третье лицо, какъ на безопасную гавань, и воспѣвать его въ этомъ смыслѣ И вдругъ оказывается въ этой гавани масса подводныхъ камней и мелей; а Ибсенъ какъ-бы нарочно поспѣшилъ потушить маякъ.
   Вслѣдъ за "Норой" появились "Призраки". Здѣсь, какъ и тамъ, мы встрѣчаемся съ анализомъ брака, но только въ противоположномъ смыслѣ. Въ "Норѣ" Ибсенъ отвелъ первое мѣсто мужу. И какими только достоинствами онъ ни надѣлилъ его! Гельмеръ -- человѣкъ безусловно-честный, аккуратный, прекрасный хозяинъ, ревниво оберегающій свою самостоятельность по отношенію къ лицамъ постороннимъ и къ своимъ подчиненнымъ, строгій, но любящій отецъ, добродушный, эстетически-образованный человѣкъ, и пр. и пр.-- и все-таки!... все-таки жена этого человѣка являлась жертвой брака, а самый бракъ ихъ -- гробомъ повальнымъ.
   Мужъ въ томъ супружествѣ, которое изображено Ибсеномъ въ его "Призракахъ",-- человѣкъ совершенно иного склада: это человѣкъ грубый, чуждый всякой деликатности; пьяница, развратникъ; и тѣмъ не менѣе онъ въ такой мѣрѣ обладалъ способностью, присущей нерѣдко людямъ распущеннымъ, располагать къ себѣ людей своимъ кажущимся добродушіемъ, что жена его находила еще возможнымъ скрывать отъ постороннихъ взоровъ его настоящій образъ жизни и соблюдать приличія. Оставаясь возлѣ него и отдаваясь ему, она не только приносила въ жертву свое личное благополучіе и счастіе, но еще и сдѣлалась матерью существа, неечастнаго отъ рожденія, сына, который, будучи еще юношей, чувствуетъ пресыщеніе жизнью, впадаетъ въ отчаяніе, и наконецъ сходитъ съ ума и превращается въ идіота, и все-же!-- все-же та часть общества, представителемъ которой является пасторъ Мандерсъ, называетъ это принесеніе въ жертву себя и своего сына -- ея обязанностью и считаетъ преступленіемъ всякую попытку бо роться противъ этого ужаснаго положенія.
   Вотъ въ чемъ заключается паѳосъ этой пьесы, и этотъ паѳосъ напугалъ буржуазную часть общества еще болѣе, чѣмъ "Нора". Ей на этотъ разъ показалось, будто Ибсенъ потушилъ даже звѣзды. Ни единой свѣтлой точки!
   Въ "Призракахъ" Ибсенъ изобразилъ отношенія между мужемъ и женой съ новой точки зрѣнія: здѣсь масштабомъ является отвѣтственность по отношенію къ ребенку. Въ драмѣ, въ поэтической формѣ, проводится мысль о наслѣдственной порчѣ; на основаніи того детерминизма, который составляетъ послѣднее слово науки, судьба ребенка здѣсь заранѣе предрѣшается родителями; этому факту придается весьма серьозный фонъ указаніемъ на нееомнѣнный фактъ, намекъ на который мы находимъ даже въ самомъ заглавіи (по норвежски "Gengangeve", что соотвѣтствуетъ французскому слову "Revenants"), а именно на обусловленную наслѣдственностью преемственность чувствъ,-- слѣдовательно, и догматовъ,-- первоначальныя жизненныя условія которыхъ вымерли и уступили мѣсто другимъ, противоположнымъ.
   Особенный интересъ, въ смыслѣ хода развитія Ибсена, представляетъ выборъ этого сюжета, такъ какъ здѣсь поэтъ впервые вышелъ изъ добровольно обведеннаго имъ вокругъ себя круга индивидуализма. Въ одномъ письмѣ (писанномъ въ 1871 году) мы находимъ слѣдующія характеристичныя слова:
   "..... Мнѣ, собственно, всегда довольно чуждо было чувство солидарности; я къ нему всегда относился, какъ къ чему-то традиціонному. Еслибъ у человѣка хватило мужества на то, чтобы совсѣмъ отрѣшиться отъ него, онъ, быть можетъ, скорѣе всего избавился бы отъ того балласта, который давитъ его личность..."
   Теперь, по прошествіи десяти лѣтъ, онъ нѣсколько иначе смотритъ на значеніе чувства солидарности; теперь онъ понялъ, что недостаточно одного "мужества", для того чтобы стать выше этого чувства, и что мы всѣ, съ самаго нашего рожденія, тѣсно связаны съ извѣстными личностями и обстоятельствами, надъ которыми мы не властны. Очевидно, что съ теченіемъ времени Ибсенъ все болѣе и болѣе усвоивалъ себѣ основную идею своей эпохи. Такъ, напримѣръ, мы видимъ, что онъ, стоявшій до сихъ поръ, какъ и всѣ болѣе пожилые изъ современныхъ писателей, по поясъ въ водѣ романтизма, начинаетъ по-немногу выкарабкиваться изъ него и принимается искать, и притомъ въ большей мѣрѣ, чѣмъ кто-либо, новыхъ путей. По моему искреннему убѣжденію, это составляетъ одну изъ величайшихъ заслугъ Ибсена и это же придастъ произведеніямъ его непреходящую цѣнность; ибо новыя идеи отнюдь нельзя считать эфемерными: напротивъ, онѣ -- искра жизни, душа, самая жизнь извѣстной эпохи.
   Можно надѣяться на то, что неудовольствіе, вызванное послѣднимъ изъ вышеназванныхъ произведеній Ибсена въ нѣкоторыхъ кружкахъ, и грубыя критическія выходки, къ которымъ оно послужило поводомъ, не отзовутся вреднымъ образомъ на его литературной производительности, хотя понятно, что въ первую минуту подобный пріемъ обезкуражилъ его. Вотъ что онъ писалъ:
   "..... Когда я только подумаю о томъ, какъ вялы и тупы умы въ Норвегіи, когда я вздумаю остановиться на томъ, какъ мелко плаваютъ тамошніе мыслители и критики, то я не въ состояніи отдѣлаться отъ чувства глубокаго неудовольствія, и порою мною овладѣваетъ желаніе навсегда броситъ всякія литературныя занятія. У насъ, въ Норвегіи, въ сущности нѣтъ никакого спроса на поэзію; мои соотечественники готовы довольствоваться "Парламентской газетой" и "Лютеранской Недѣлей". А кромѣ того существуютъ еще мелкіе партійные листки. Я же не сознаю въ себѣ ни малѣйшаго призванія ни къ парламентаризму, ни къ лютеранскому богословію; а если я къ чему-либо не сознаю въ себѣ таланта, то этимъ и не занимаюсь. Для меня свобода -- первое и высшее жизненное условіе. Мои же соотечественники не слишкомъ-то заботятся о свободѣ, добиваясь только разныхъ правъ, одни въ большемъ, другіе въ меньшемъ размѣрѣ, смотря по тому, къ какой партіи кто принадлежитъ. На меня производитъ также крайне непріятное впечатлѣніе все это недодѣланное, все разсчитанное для простого народа, въ нашихъ публичныхъ преніяхъ. Задавшись похвальною цѣлью преобразить нашъ народъ въ демократическое общество, очень скоро достигли того, что преобразили его въ общество плебейское. Общественное сознаніе у насъ сильно понизилось..."
   Буря, вызванная "Призраками", произведеніемъ, въ которомъ нашли себѣ выраженіе мрачное настроеніе Ибсена, его пессимистическія наклонности, вскорѣ улеглась, не принеся поэту никакого вреда; напротивъ, неблагосклонный пріемъ, оказанный этой трагедіи, оказался для него даже въ извѣстной мѣрѣ полезнымъ, такъ какъ онъ послужилъ ему мотивомъ для его послѣдняго произведенія "Врагъ народа",-- комедіи, въ которой аллегорически выведены на сцену эти происшествія. Недавно эта вызвавшая въ началѣ столь сильное негодованіе трагедія, -- которая еще два года тому назадъ не была принята на казенныя сцены, стокгольмскую и копенгагенскую, и которая была отвергнута театральной дирекціей даже въ Христіаніи,-- была исполнена шведской труппой въ Копенгагенѣ съ колоссальнымъ успѣхомъ, а затѣмъ и стокгольмская публика стала относиться къ ней благосклоннѣе. Только на родинѣ поэта пока еще отказываются исполнять на сценѣ самую замѣчательную и самую смѣлую изъ его драмъ.
   Благопріятнымъ предзнаменованіемъ для будущихъ произведеній Ибсена является то обстоятельство, что по мѣрѣ дальнѣйшихъ шаговъ его по новому пути, все болѣе и болѣе развивалась въ немъ художественная сторона; однако новыя идеи не приняли у него образа символовъ, не воплотились въ типы. Въ болѣе юные годы у него замѣчалась наклонность къ крупнымъ образамъ: Брандъ, Перъ-Гинтъ и т. д., по чѣмъ болѣе въ умѣ его создавалось образовъ, и притомъ самыхъ различныхъ, тѣмъ яснѣе и индивидуальнѣе становились эти образы. Въ то-же время, съ каждымъ дальнѣйшимъ произведеніемъ Ибсена, увеличивалось его техническое совершенство. Въ своей "Норѣ" онъ едва-ли не превзошелъ технику самыхъ знаменитыхъ французскихъ драматурговъ, а въ "Призракахъ" онъ выказалъ (за исключеніемъ несостоятельности мотива поджога пріюта) такую увѣренность, простоту и топкость драматическаго изложенія, которыя напоминаютъ древне-греческую трагедію (напр. "Эдипъ-Царь" Софокла).
   Этотъ постоянный прогрессъ обусловливается серьезнымъ отношеніемъ къ дѣлу Ибсена, его добросовѣстностью, трудолюбіемъ и его художественнымъ чутьемъ. Онъ работаетъ крайне медленно, неоднократно переписываетъ свои произведенія, до тѣхъ поръ. пока они, по его мнѣнію, не нуждаются уже ни въ какихъ передѣлкахъ, пока написанное на бумагѣ не получитъ формы высѣченнаго на вѣчныя времена на мраморѣ. Съ другой стороны, это постоянное самоусовершенствованіе, если присмотрѣться къ нему поближе, объясняется тѣмъ, что Ибсенъ исключительно поэтъ и никогда не желалъ быть ничѣмъ инымъ. Правда, иногда можетъ показаться холоднымъ и замкнутымъ авторъ, который никогда и ничѣмъ не увлечется до того, чтобы высказать и свое личное мнѣніе, когда ничего, что бы ни случилось, не въ состояніи воодушевить его и подстрекнуть къ выраженію своего собственнаго мнѣнія. Единственныя газетныя статьи, написанныя Ибсеномъ въ теченіе послѣднихъ лѣтъ, касались исключительно отстаиванія своихъ правъ противъ издателей и переводчиковъ его произведеній. Но, съ другой стороны, нельзя не признать того, что эта холодная сдержанность давала ему возможность не упускать ни на минуту изъ виду художественное совершенство своихъ произведеній, дѣлатъ изъ него свою "idée fixe", свой идеалъ,-- и онъ достигъ этого идеала. Трудно представить себѣ большее различіе, чѣмъ то, которое существовало между этимъ поэтомъ, жившимъ одиноко, совершенно отрѣшеннымъ отъ внѣшняго міра, далеко на югѣ, ничѣмъ не отвлекающимся отъ того, что онъ считалъ художниче скипъ призваніемъ своимъ, обтачивающимъ и полирующимъ свои художественныя произведенія, -- и его братомъ по духу въ Норвегіи, который пишетъ массу статей, большихъ и малыхъ, о политическихъ. соціальныхъ и религіозныхъ вопросахъ, печатаетъ ихъ всюду, имя котораго повторяется безпрерывно, который тнори руетъ извѣстное правило, что никогда не слѣдуетъ мозолить глаза, который пишетъ стихи, произноситъ рѣчи, агитируетъ, переѣзжаетъ съ одного народнаго собранія на другое, который чувствуетъ себя особенно хорошо, когда онъ стоитъ на ораторской трибунѣ, окруженный тысячью друзей и сотней противниковъ, и который вліяетъ на всю эту толпу своею смѣлостью и находчивостью.
   Ибсенъ не похожъ ни на одного изъ находящихся въ настоящее время въ-живыхъ поэтовъ, и ни одинъ изъ нихъ не оказывалъ на него вліянія. Если бы кто-либо захотѣлъ непремѣнно включить его въ какую-либо группу европейскихъ писателей, то скорѣе всего его пришлось-бы поставить рядомъ съ серьозными глубоко-критическими Отто Людвигомъ или Фридрихомъ Геббелемъ, съ тою, однако, разницей, что онъ -- гораздо большій поэтъ, чѣмъ они, и является болѣе типическимъ представителемъ новыхъ вѣяній. Съ Бьёрнсономъ, имя котораго постоянно попадается подъ перо, какъ только начнешь писать объ Ибсенѣ, у него общаго только то. что зависитъ непосредственно отъ общности отечества, эпохи дѣятельности, условій развитія и манеры относиться къ своимъ сюжетамъ. Ибсеповскій "Союзъ юношества" побудилъ Бьёрнсона писать комедіи изъ современной жизни; когда-же Бьёрнсонъ написалъ свое "Банкротство", на Ибсена напала охота переработать тотъ-же сюжетъ въ своихъ "Опорахъ общества". Бьёрнсонъ самъ передавалъ мнѣ, что ему пришлось вычеркнуть одну фразу въ своей рукописи "Пыль", потому что онъ нашелъ почти буквально ту-же фразу въ Ибсеновской драмѣ "Призраки", появившейся въ свѣтъ во время печатанія повѣсти Бьёрнсона. Объясняется это тѣмъ, что развитіе обоихъ поэтовъ совершалось безусловно-одинаковымъ путемъ. Ибсенъ успѣлъ нѣсколько ранѣе Бьёрнсона отрѣшиться отъ древне-историческихъ, сказочныхъ и фантастическимъ сюжетовъ, такъ-какъ онъ съумѣлъ поставить себя болѣе независимо, да къ тому-же онъ жилъ далеко отъ родины, среди прибоя идей новѣйшаго времени; поэтому онъ встрѣчалъ меньше препятствій, которыя мѣшали-бы ему слѣдовать призыву своего вѣка; поэтому-то мы также встрѣчаемъ въ немъ меньше наивности и условнаго благочестія. Разница же во времени, когда оба поэта перешли отъ преимущественно-романтической къ преимущественно-реалистической манерѣ относиться къ своимъ сюжетамъ, не превышаетъ нѣсколькихъ лѣтъ и не можетъ имѣть никакого вліянія на замѣчательное совпаденіе періодовъ ихъ поэтической дѣятельности. Въ этомъ отношеніи, какъ мнѣ кажется, можно сравнить Бьёрнсона и Ибсена съ обоими древне скандинавскими царями Сигурдомъ и Эйштейномъ, которые слѣдующимъ образомъ выставляютъ свои заслуги въ извѣстномъ діалогѣ, о которомъ говорится въ сказаніи и которымъ воспользовался, между прочимъ Бьёрнсонъ въ своемъ "Сигурдѣ-Крестоносцѣ". Одинъ изъ нихъ остался на родинѣ, и здѣсь, на мѣстѣ, содѣйствовалъ цивилизаціи своего отечества; другой оторвался отъ родины, много странствовалъ, и своими смѣлыми, сопряженными съ опасностями, странствованіями стяжалъ славу своей родинѣ. Каждый изъ нихъ имѣетъ своихъ приверженцевъ, у каждаго изъ нихъ -- своя вооруженная свита, старающаяся возвысить одного на счетъ другого. Но все же они братья, хотя-бы одно время они и были братьями-соперниками, и самымъ справедливымъ рѣшеніемъ является то, которымъ заканчивается пьеса: они мирно и полюбовно дѣлятъ между собою свое государство.

Конецъ.

   
   
   
 Ваша оценка:
Связаться с программистом сайта.

Рейтинг@Mail.ru