Боткин Василий Петрович
О романтизме

Lib.ru/Классика: [Регистрация] [Найти] [Рейтинги] [Обсуждения] [Новинки] [Обзоры] [Помощь]
Скачать FB2

 Ваша оценка:

СОЧИНЕНІЯ В. П. БОТКИНА.
ТОМЪ III.
Изданіе журнала "Пантеонъ Литературы"
С.-ПЕТЕРБУРГЪ.
Паровая типографія Муллеръ и Богельманъ. Невскій 148.
1893.

О Романтизмѣ.

   Романтизмъ -- принадлежность не одного только искусства, не одной только поэзіи: его истопникъ въ томъ, въ чемъ источникъ и искусства и поэзіи -- въ жизни. Жизнь тамъ, гдѣ человѣкъ, а гдѣ человѣкъ, тамъ и романтизмъ. Въ тѣснѣйшемъ и существеннѣйшемъ своемъ значеніи, романтизмъ есть не что иное, какъ внутренній міръ души человѣка, сокровенная жизнь его сердца. Въ груди и сердцѣ человѣка заключается таинственный источникъ романтизма: чувство, любовь есть проявленіе или дѣйствіе романтизма, и потому почти всякій человѣкъ -- романтикъ. Исключеніе остается только или за эгоистами, которые, кромѣ себя, никого любить не могутъ, или за людьми, въ которыхъ священное зерно симпатіи и антипатіи задавлено и заглушено или нравственною неразвитостью, или матеріальными нуждами бѣдной и грубой жизни. Вотъ самое первое, естественное понятіе о романтизмѣ.
   Законы сердца, какъ и законы разума, всегда одни и тѣ же, и потому человѣкъ, по натурѣ своей, всегда былъ, есть и будетъ одинъ и тотъ же. Но какъ разумъ, такъ и сердце живутъ, а жить значитъ развиваться, двигаться, впередъ: поэтому, человѣкъ не можетъ одинаково чувствовать и мыслить всю жизнь свою; но его образъ чувствованія и мышленія измѣняется сообразно возрастамъ его жизни: юноша иначе понимаетъ предметы и иначе чувствуетъ, нежели отрокъ; возмужалый человѣкъ много разнится, въ этомъ отношеніи, отъ юноши, старецъ отъ мужа, хотя всѣ они чувствуютъ однимъ и тѣмъ же сердцемъ, мыслятъ однимъ и тѣмъ же разумомъ. Это различіе въ характерѣ чувства и мысли вытекаетъ изъ природы человѣка и существуетъ для каждаго: оно связано съ его неизбѣжнымъ свойствомъ рости, мужать и старѣться физически. Но человѣкъ имѣетъ не одно только значеніе существа индивидуальнаго и личнаго. Кромѣ того, онъ еще членъ общества, гражданинъ своей земли, принадлежитъ къ великому семейству человѣческаго рода. Поэтому, онъ -- сынъ времени и воспитанникъ исторіи: его образъ чувствованія и мышленія видоизмѣняется сообразно съ общественностью и національностью, къ которымъ онъ принадлежитъ, съ историческимъ состояніемъ его отечества и всего человѣческаго рода. Итакъ, чтобы вѣрнѣе опредѣлить значеніе романтизма, мы должны указать на его историческое развитіе. Романтизмъ не принадлежитъ исключительно одной только сферѣ любви: любовь есть только одно изъ существенныхъ проявленій романтизма. Сфера его, какъ мы сказали,-- вся внутренняя, задушевная жизнь человѣка, та таинственная почва души и сердца, откуда подымаются всѣ неопредѣленныя стремленія къ лучшему и возвышенному, стараясь находить себѣ удовлетвореніе въ идеалахъ, творимыхъ фантазіею. Здѣсь, для примѣра, укажемъ только на то, какъ проявлялась любовь -- но преимуществу романтическое чувство,-- въ историческомъ движеніи человѣчества.
   Востокъ -- колыбель человѣчества и царство природы. Человѣкъ на Востокѣ -- сынъ природы: младенцемъ лежитъ онъ на груди ея, и старцемъ умираетъ на ея же груди. Востокъ и теперь остался вѣренъ основному закону своей жизни -- естественности, близкой къ животности. Любовь на Востокѣ навсегда осталась въ первомъ моментѣ своего проявленія: тамъ она всегда выражала и теперь выражаетъ не болѣе, какъ чувственное, на природѣ основанное, стремленіе одного пола къ другому. Само собою разумѣется, что первый и основный смыслъ любви заключается въ заботливости природы о поддержаніи и размноженіи рода человѣческаго. Но еслибъ, въ любви людей, все ограничивалось только этимъ разсчетомъ природы,-- люди не были бы выше животныхъ. Слѣдственно, это чувственное стремленіе въ любви человѣка одного пола къ человѣку другаго пола, есть только одинъ изъ элементовъ чувства любви, его первый моментъ, за которымъ, въ развитіи, слѣдуютъ высшіе, болѣе духовные и нравственные моменты. Востоку суждено было остановиться на первомъ моментѣ любви, и въ немъ найти полное осуществленіе этого чувства. Отсюда вытекаетъ семейственность, какъ главный и основный элементъ жизни восточныхъ народовъ. Имѣть потомство -- первая забота и высочайшее блаженство восточнаго жителя; не имѣть дѣтей -- это для него знаменіе небеснаго проклятія, нравственнаго отверженія. По закону іудейскому, безплодныя женщины были побиваемы каменьями, какъ преступницы. Отцы тамъ женили сыновей своихъ еще отроками; братъ долженъ былъ жениться на вдовѣ своего брата, чтобы "возстановить сѣмя своему брату". Отсюда же выходитъ и восточная полигамія (многоженство). Гаремы существовали на Востокѣ всегда, и ихъ нельзя считать исключительно принадлежащими исламизму. Обитатель Востока смотритъ на женщину, какъ на жену или какъ на рабыню, но не какъ на женщину: потому что отъ женщины мужчина всегда добивается взаимности, какъ необходимаго условія счастливой любви,-- отъ жены или рабы онъ требуетъ только покорности. Для него, это вещь, очень искусно приноровленная самою природою для его наслажденія: кто же станетъ церемониться съ вещію? Миѳы -- самое вѣрное свидѣтельство романтической жизни народовъ. Въ миѳахъ Востока мы не находимъ еще ни идеала красоты, ни идеала женщины. Всѣ миѳы его но преимуществу выражаютъ одно неутолимое вожделѣніе,-- одно чувство: сладострастіе,-- одну идею: вѣчную производительность природы.
   Гораздо выше романтизмъ греческій. Въ Греціи, любовь является въ высшемъ моментѣ своего развитія: тамъ она -- чувственное стремленіе, просвѣтленное и одухотворенное идеею красоты. Тамъ уже въ самомъ началѣ миѳическаго сознанія, за явленіемъ Эроса (любви, какъ общей сущности міровой жизни) -- тотчасъ слѣдуетъ рожденіе Афродиты -- красоты женской. Афродита собственно была не богинею любви, но богинею красоты. Когда родилась она изъ волнъ морскихъ и вышла на берегъ, къ ней сейчасъ присоединились любовь и желаніе! Этотъ граціозный миѳъ достаточно объясняетъ собою сущность и характеръ эллинскаго понятія объ отношеніяхъ обоихъ половъ. Грекъ обожалъ въ женщинѣ красоту, а красота уже порождала любовь и желаніе; слѣдовательно, любовь и желаніе были уже результатомъ красоты. Отсюда понятно, какъ у такого нравственно-эстетическаго народа, какъ греки, могла существовать любовь между мужчинами, освященная миѳомъ Ганимеда,-- могла существовать не какъ крайній развратъ чувственности (единственное условіе, подъ которымъ она могла бы являться въ наше время), а какъ выраженіе жизни сердца. Примѣры такой любви были очень нерѣдки у грековъ. Вотъ одинъ изъ самыхъ поразительныхъ. Павзаній говоритъ, что онъ нашелъ въ одномъ мѣстѣ статую юноши, названную антэросъ (взаимная любовь), и разсказываетъ услышанную имъ отъ жителей того мѣста легенду о происхожденіи этой статуи. Одинъ юноша, тронутый необыкновенною красотою другаго, почувствовалъ къ нему непреодолимое стремленіе. Встрѣтивъ въ отвѣтъ на свое чувство совершенную холодность и напрасно истощивъ мольбы и стоны къ ея побѣжденію, онъ бросился въ море и погибъ въ немъ. Тогда прекрасный юноша, вдругъ проникнутый и пораженный силою возбужденнаго имъ чувства,-- ощутилъ къ погибшему такое сожалѣніе и такую любовь, что и самъ добровольно погибъ въ волнахъ того же моря. Въ честь обоихъ погибшихъ и была воздвигнута статуя -- антэросъ.
   У грековъ была не одна Венера, но три: Уранія (небесная), Пандемосъ (обыкновенная) и Апострофія (предохраняющая или отвращающая). Значеніе первой и второй понятно безъ объясненій; значеніе третьей было -- предохранять и отвращать людей отъ гибельныхъ злоупотребленій чувственности. Изъ этого видно, что нравственное чувство всегда лежало въ самой основѣ національнаго эллинскаго духа. Однакожь, это нисколько не противоречитъ тому, что преобладающій элементъ ихъ любви было неукротимое, страстное стремленіе, требовавшее или удовлетворенія, или гибели. По этому, они смотрѣли на Эрота, какъ на бога страшнаго и жестокаго, для котораго было какъ бы забавою губить людей. Множество трагическихъ легендъ любви, у грековъ, вполнѣ оправдываетъ такой взглядъ на Эрота -- это маленькое крылатое божество съ коварною улыбкою на младенческомъ лицѣ, съ гибельнымъ лукомъ въ рукѣ и страшнымъ колчаномъ за плечами. Кому не извѣстно преданіе о несчастной любви Сафо къ Фаону и о скалѣ левкадской? А сколько легендъ о страстной любви между братьями и сестрами, любви, которая оканчивалась или смертью безъ удовлетворенія, или казнью раздраженныхъ боговъ въ случаѣ преступнаго удовлетворенія! Овидій передалъ потомству ужасную легенду о такой любви дочери къ отцу. Старая няня несчастной ввела ее въ темнотѣ на ложе отца, упоеннаго виномъ и неподозрѣвавшаго истины,-- и сперва Эвмениды, а потомъ превращеніе было наказаніемъ боговъ, постигшимъ несчастную. Но сколько граціи и гуманности въ греческой любви, когда она увѣнчавалась законною взаимностію! Не даромъ, въ прелестномъ миѳѣ Эрота и Психеи, греки выразили поэтическую мысль брачнаго сочетанія любви съ душою! Павзапій разсказываетъ о статуѣ стыдливости трогательную, исполненную, души и граціи романтическую легенду. Статуя эта изображала дѣвушку, которой преклонная голова была накрыта покрываломъ. Вотъ смыслъ этой статуи: когда Одиссей, женившись на Пенелопѣ, рѣшился возвратиться изъ Лакедемона въ Итаку, Икаръ, престарѣлый ца.рь, тесть его, не вынося мысли о разлукѣ съ дочерью, со слезами умолялъ его остаться. Улнесъ уже готовъ былъ взойти на корабль, -- старецъ палъ къ его ногамъ. Тогда Улиссъ сказалъ ему, чтобы онъ спросилъ свою дочь, кого она выберетъ между ними -- отца или мужа: Пенелопа, не говоря ни слова, накрылась покрываломъ,-- и старецъ изъ этого безмолвнаго и граціозно-женственнаго отвѣта понялъ, что мужъ для нея дороже отца, хотя страхъ и нежеланіе оскорбить чувство родительской любви и сковали уста ея... Это романтизмъ! Въ ученіи вдохновеннаго философа, божественнаго Платона, греческое созерцаніе любви возвышается до небеснаго просвѣтлѣнія, такъ что ничего не оставляетъ, въ побѣду надъ собою, среднимъ вѣкамъ, этой ультра-романтической эпохѣ...
   "Наслажденіе красотою (говоритъ этотъ величайшій романтикъ не только древней Греціи, но и всего міра) въ этомъ мірѣ возможно въ человѣкѣ только по воспоминанію той единой, истинной и совершенной красоты, которую душа припоминаетъ себѣ въ первоначальной ея родинѣ. Вотъ почему зрѣлище прекраснаго на землѣ, какъ воспоминаніе о красотѣ горней, способствуетъ тому, чтобы окрылять душу къ небесному и возвращать ее къ божественному источнику всякой красоты... Красота была свѣтлаго вида въ то время, когда мы, счастливымъ хоромъ, слѣдовали за Діемъ, въ блаженномъ видѣніи и созерцаніи; другіе же за другими богами; мы зрѣли и совершали блаженнѣйшее изъ всѣхъ таинствъ; пріобщались ему всецѣлые, непричастные бѣдствіямъ, которыя въ позднее время насъ посѣтили, погружались въ видѣнія совершенныя, простыя, не страшныя, но радостныя, и созерцали ихъ въ свѣтѣ чистомъ, сами будучи чисты и незапятнаны тѣмъ, что мы, нынѣ влача съ собою, называемъ тѣломъ, мы, включенные въ него, какъ въ раковину... Красота одна получила здѣсь этотъ жребій; быть пресвѣтлою и достойною любви. Не вполнѣ посвященный, развратный стремится къ самой красотѣ, не взирая на то, что носить ея имя; онъ не благоговѣетъ передъ нею, а подобно четвероногому ищетъ одного чувственнаго наслажденія, хочетъ слить прекрасное съ своимъ тѣломъ... Напротивъ того, вновь посвященный, увидѣвъ богамъ подобное лицо, изображающее красоту, сначала трепещетъ; его объемлетъ страхъ; потомъ, созерцая прекрасное, какъ бога, онъ обожаетъ, и еслибы не боялся, что назовутъ его безумнымъ, онъ принесъ бы жертву предмету любимому.."
   Нельзя не согласиться, что никогда романтизмъ не являлся въ такомъ лучезарномъ и чистомъ свѣтѣ своей духовной сущности, какъ въ этихъ словахъ величайшаго изъ мудрецовъ классической древности...
   Но все это показываетъ только глубокость эллинскаго духа, часто въ созерцаніяхъ своихъ опережавшаго самого себя, и не только не противорѣчитъ, но еще подтверждаетъ истину, что пафосъ къ красотѣ составлялъ высшую сторону жизни грековъ. А богиня красоты,-- какъ мы уже замѣтили выше,-- сопровождалась у нихъ любовью и желаніемъ... Чувство красоты, какъ только красоты, а не красоты и души вмѣстѣ, не есть еще высшее проявленіе романтизма. Женщина существовала для грека въ той только мѣрѣ, въ какой была она прекрасна, и ея назначеніе было удовлетворять чувству изящнаго сладострастія. Самая стыдливость ея служила къ усиленію страстнаго упоенія мужчины. Елена "Иліады" -- представительница греческой женщины: и боги и смертные иногда называютъ ее безстыдною и презрѣнною, но ей покровительствуетъ сама Киирида и собственною рукою возводитъ ее на ложе Александра-боговиднаго, позорно бѣжавшаго съ поля битвы; за нее сражаются и цари и народы, гибнетъ Троя, пылаетъ Иліонъ -- священная обитель царственнаго старца Пріама... Въ пьесахъ, такъ превосходно переведенныхъ Батюшковымъ изъ греческой антологіи, можно видѣть характеръ отношеній любящихся, какъ напримѣръ, въ этой эпиграмѣ:
   
   Свершилось: Никагоръ и пламенный Эротъ
   За чашей вакховой Аглаю побѣдили...
   О радость! здѣсь они сей поясъ разрѣшили,
   Стыдливости дѣвической оплотъ.
   Вы видите: кругомъ разсѣяны небрежно
   Одежды пышныя надменной красоты,
   Покровы легкіе изъ дымки бѣлоснѣжной,
   И обувь стройная и свѣжіе цвѣты:
   Здѣсь всѣ развалины роскошнаго убора,
   Свидѣтели любви и счастья Никагора!
   
   Въ этой пьескѣ схвачена вся сущность романтизма по греческому воззрѣнію: это -- изящное, проникнутое граціею наслажденіе. Здѣсь женщина -- только красота, и больше ничего; здѣсь любовь -- минута поэтическаго, страстнаго упоенія, и больше ничего. Страсть насытилась -- и сердце летитъ къ новымъ предметамъ красоты. Грекъ обожалъ красоту, и всякая прекрасная женщина имѣла право на его обожаніе. Грекъ былъ вѣренъ красотѣ и женщинѣ, но не этой красотѣ, или этой женщинѣ. Когда женщина лишалась блеска своей красоты, она теряла, вмѣстѣ съ нимъ, и сердце любившаго ее. И если грекъ цѣнилъ ее и въ осень дней ея, то все же оставаясь вѣрнымъ своему воззрѣнію на любовь, какъ на изящное наслажденіе:
   
   Тебѣ ль оплакивать утрату юныхъ дней?
             Ты въ красотѣ не измѣнилась,
                       И для любви моей
   Отъ времени еще прелестнѣе явилась.
   Твои другъ не дорожитъ неопытной красой,
   Незрѣлой въ таинствахъ любовнаго искусства:
   Безъ жизни взоръ ея стыдливый и нѣмой,
   И робкій поцѣлуй безъ чувства.
             Но ты, владычица любви,
   Ты страсть вдохнешь и въ мертвый камень;
   И въ осень дней твоихъ не погасаетъ пламень,
   Текущій съ жизнію въ крови...
   
   Сколько страсти и задушевной граціи въ этой эпиграммѣ!
   
   Въ Лаисѣ нравится улыбка на устахъ,
   Ея плѣнительны для сердца разговоры;
   Но мнѣ милѣй ея потупленные взоры
   И слезы горести внезапной за очахъ.
   Я въ сумерки, вчера, одушевленный страстью,
   У ногъ ея любви всѣ клятвы повторялъ,
             И съ поцѣлуемъ, къ сладострастью
   На ложе роскоши тихонько увлекалъ...
             Я таялъ, я Лаиса млѣла...
             Но вдругъ уныла, поблѣднѣла,
             И слезы градомъ изъ очей!
   Смущенный, я прижалъ ее къ груди моей;
   "Что сдѣлалось, скажи, что сдѣлалось съ тобою?"
   -- Спокойна, ничего, безсмертными клянусь!
   Я мыслію была встревожена одною:
   Вы всѣ обманчивы, и я... тебя страшусь.--
   
   Романтическая лира Эллады умѣла воспѣвать не одно только счастіе любви, какъ страстное и изящное наслажденіе, и не одну муку нераздѣленной страсти: она умѣла плакать еще и надъ урною милаго праха, и элегія,-- этотъ ультра-романтическій родъ поэзіи,-- былъ созданъ ею же, свѣтлою музою Эллады. Когда отъ страстно любящаго сердца смерть отнимала предметъ любви прежде, чѣмъ жизнь отнимала любовь,-- грекъ умѣлъ любить скорбною памятью сердца:
   
             Въ обители ничтожества унылой,
   О незабвенная! прими потоки слезъ
   И вопль отчаянья надъ хладною могилой.
             И горсть, какъ ты, минутныхъ розъ.
             Ахъ, тщетно все! изъ вѣчной сѣни
   Ничѣмъ не призовемъ твоей прискорбной тѣни:
   Добычу не отдастъ завистливый Аидъ.
   Здѣсь онѣмѣніе; все хладно, все молчитъ;
   Нагробный факелъ мой лишь мраки освѣщаетъ...
   Что, что вы сдѣлали, властители небесъ?
   Скажите, что краса такъ рано погибаетъ?..
   Но ты, о мать-земля! съ сей данью горькихъ слезъ,
   Прими почившую, поблекшій цвѣтъ весенній,
   Прими, и успокой въ гостепріимной сѣни!
   
   Но примѣры романтизма греческаго не въ одной только сферѣ любви. "Иліада" усѣяна ими. Вспомните Ахиллеса,
   
   Въ сердцѣ питавшаго скорбь о красно-опоясанной дѣвѣ,
   Силой Атрида отъятой.
   
   Когда уводятъ отъ него Бризеиду, страшный силою и могуществомъ герой --
   
   Бросилъ друзей Ахиллесъ, и далеко отъ всѣхъ, одинокій,
   Сѣлъ у пучины сѣдой и, взирая на Понтъ темноводный,
   Руки въ слезахъ простиралъ, умоляя любезную матерь...
   
   Эта сила, эта мощь, которая скорбитъ и плачетъ о нанесенной сердцу ранѣ, вмѣсто того, чтобы страшно мстить за нее, -- что же это такое если не романтизмъ? А тѣнь несчастливца Патрокла, явившаяся Ахиллу во снѣ?
   
   Только Пелидъ на брегу неумолкно-шумящаго моря
   Тяжко стенящій лежалъ, окруженный толпой Мирмидонянъ,
   Ницъ на полянѣ, гдѣ волны лишь шумныя билися въ берегъ.
   Тамъ надъ Пелидомъ сонъ, сердечныхъ тревогъ укротитель,
   Сладкій разлился: герой истомилъ благородные члены,
   Гектора быстро гоня предъ высокой стѣной Иліона.
   Тамъ Ахиллесу явилась душа несчастливца Патрокла,
   Призракъ, величіемъ съ нимъ и очами прекрасными сходный;
   Та жь и одежда, и голосъ тотъ самый, сердцу знакомый...
   
   Тѣнь Патрокла умоляетъ Ахилла о погребеніи и о томъ еще, когда прійдетъ часъ Ахилла, то чтобы кости ихъ покоились въ одной урнѣ... Ахиллъ отвѣчаетъ возлюбленной тѣни радостною готовностію совершить ея "завѣты крѣпкіе" и молитъ ее приблизиться къ нему для дружнаго объятія...
   
   Рекъ, и жадныя руки любимца обнять распростеръ онъ;
   Тщетно: душа Менетида, какъ облако дыма, сквозь землю
   Съ воемъ ушла. И вскочилъ Ахиллъ, пораженный видѣньемъ,
   И руками всплеснулъ, и печальный такъ говорилъ онъ:
   "Боги! такъ подлинно есть и въ аидовомъ домѣ подземномъ
   "Духъ человѣка и образъ, но онъ совершенно безплотный!
   "Цѣлую ночь, я видѣлъ, душа несчастливца Патрокла
   "Все надо мною стояла, стенающій, плачущій призракъ;
   "Все мнѣ завѣты твердила, ему совершенно подобясь!"
   
   Это ли не романтизмъ?
   А старецъ-Пріамъ, лобызающій руку убійцу дѣтей своихъ, и умоляющій его о выкупѣ Гекторова тѣла?
   
   Старецъ, никѣмъ непримѣченный, входитъ въ покой, и Пелиду
   Въ ноги упавъ, обымаетъ колѣна и руки цалуетъ,
   Страшныя руки, дѣтей у него погубившія многихъ...
   . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
   "Вспомни отца своего, Ахиллесъ, безсмертнымъ подобный,
   "Старца такого жь, какъ я на порогѣ старости скорбной!
   "Можетъ быть въ самый сей мигъ, и его окруживши, сосѣди
   "Ратью тѣснятъ, и некому старца отъ горя избавить...
   "Но по крайней онъ мѣрѣ, что живъ ты и зная и слыша,
   "Сердце тобой веселитъ, и вседневно льстится надеждой,
   "Милаго сына узрѣть, возвратившагось въ домъ изъ-подъ Трои.
   "Я же, несчастнѣйшій смертный, сыновъ возрастилъ браноносныхъ
   "Въ Троѣ святой, и изъ нихъ ни единаго мнѣ не осталось!
   "Я пятьдесятъ ихъ имѣлъ при нашествіи рати ахейской:
   "Ихъ девятнадцать братьевъ отъ матери было единой;
   "Прочихъ родили другія любезныя жены въ чертогахъ:
   "Многимъ Арей истребитель сломилъ имъ несчастнымъ колѣна,
   "Сынъ остался одинъ, защищалъ онъ и градъ нашъ и гражданъ;
   "Ты умертвилъ и его, за отчизну сражавшагось храбро,
   ""Гектора! Я для него прихожу къ кораблямъ мирмидонскимъ;
   "Выкупить тѣло его, приношу драгоцѣнный я выкупъ.
   "Храбрый, почти ты боговъ, надъ моимъ злополучіемъ сжалься,
   "Вспомнивъ Пелея родителя! я еще болѣе жалокъ!
   "Я испитую, чего на землѣ не испытывалъ смертный:
   "Мужа, убійцы дѣтей моихъ, руки къ устамъ прижимаю!"
   Такъ говоря, возбудилъ объ отцѣ въ немъ печальныя думы;
   За руку старца онъ взявъ, отъ себя отклонилъ его тихо.
   Оба они вспоминая: Пріамъ знаменитаго сына,
   Горестно плакалъ, у ногъ Ахиллесовыхъ въ прахѣ простертый;
   Царь Ахиллесъ, то отца вспоминая, то друга Патрокла,
   Плакалъ -- и горестный стонъ ихъ кругомъ раздавался по дому.
   
   Заключимъ наши указанія на романтизмъ греческій прекрасною эпиграммою, переведенною Батюшковымъ же изъ греческой антологіи; она называется -- "Яворъ къ Прохожему";
   
   Смотрите, виноградъ кругомъ меня какъ вьется!
   Какъ любить мой полуистлѣвшій пень!
   Я нѣкогда ему давалъ отрадну тѣнь;
   Завялъ: но виноградъ со мной не разстается.
                       Зевеса умоли,
   Прохожій, если ты для дружества способенъ,
   Чтобъ другъ твой моему былъ нѣкогда подобенъ,
   И пепелъ твой любилъ оставшись на земли.
   
   Въ основѣ всякаго романтизма непремѣнно лежитъ мистицизмъ болѣе или менѣе мрачный. Это объясняется тѣмъ, что преобладающій элементъ романтизма есть вѣчное и неопредѣленное стремленіе, не уничтожаемое никакихъ удовлетвореніемъ. Источникъ романтизма,-- какъ мы уже замѣтили выше,-- есть таинственная внутренность груди, мистическая сущность бьющагося кровью сердца. По этому, у Грековъ всѣ божества любви и ненависти, симпатіи и антипатіи, были божества подземныя, титаническія, дѣти Урана (неба) и Гея (земли), а Уранъ и Гея были дѣти Хаоса. Титаны долго оспаривали могущество боговъ олимпійскихъ, и хотя громами Зевеса они были низринуты въ тартаръ, но одинъ изъ нихъ -- Прометей, предсказалъ паденіе самого Зевеса. Этотъ миѳъ о вѣчной борьбѣ титаническихъ силъ съ небесными глубоко знаменателенъ: ибо онъ означаетъ борьбу естественныхъ, сердечныхъ стремленій человѣка съ его разумнымъ сознаніемъ, и хотя это разумное сознаніе наконецъ восторжествовало въ образѣ олимпійскихъ боговъ надъ титаническими силами естественныхъ и сердечныхъ стремленій,-- но оно не могло уничтожить ихъ, ибо титаны были безсмертны подобно олимпійцамъ; -- Зевесъ только могъ заключить ихъ въ подземное царство вѣчной ночи, оковавъ цѣпями, но и оттуда они успѣли же наконецъ потрясти его могущество. Глубоко знаменательная мысль лежитъ въ основѣ Софокловой "Антигоны". Героиня этой трагедіи падаетъ жертвою любви своей къ брату, враждебно столкнувшейся съ закономъ гражданскимъ: ибо она хотѣла погрести съ честію тѣло своего брата, въ которомъ представитель государства видѣлъ врага отечества и общественнаго спокойствія. Это страшная борьба романтическаго элемента съ элементами религіозными, государственными и мыслительными,-- борьба, въ которой заключается главный источникъ страданій бѣднаго человѣчества, кончится тогда только, когда свободно примирятся божества титаническія съ божествами олимпійскими. Тогда настанетъ новый золотой вѣкъ, который столько же будетъ выше перваго, сколько состояніе разумнаго сознанія выше состоянія естественной, животной непосредственности. Самый мистическій, слѣдственно, самый романтическій поэтъ Греціи былъ Гезіодъ -- одинъ изъ первоначальныхъ поэтовъ Эллады; и потомъ, самый романтическій поэтъ Греціи былъ трагикъ Эврипидъ -- одинъ изъ послѣднихъ ея поэтовъ.
   Впрочемъ, романтизмъ не былъ преобладающимъ элементомъ въ жизни грековъ: онъ даже подчинялся у нихъ другому, болѣе преобладающему элементу -- общественной и гражданской жизни. Поэтому романтизмъ греческій всегда ограничивался и уравновѣшивался другими сторонами эллинскаго духа, и не могъ доходить до крайностей нелѣпаго. Изъ миѳовъ Тантала и Сизифа видно, какъ чуждо было духу греческому остановиться на идеѣ неопредѣленнаго стремленія. Танталъ мучится въ подземномъ мірѣ безконечно ненасытимою жаждою; Сизифъ долженъ безпрестанно падающій тяжкій камень поднимать снова; эти наказанія, такъ же какъ и самыя титаническія силы, имѣютъ въ себѣ что-то безмѣрное, тяжко-безконечное: въ нихъ выражается ненасытимость внутренне-личнаго естественнаго вожделѣнія, которое въ своемъ безпрерывномъ повторенія не достигаетъ до спокойствія, удовлетворенія; ибо божественный смыслъ грековъ понималъ пребываніе въ неопредѣленномъ стремленіи не какъ высочайшее блаженство, въ смыслѣ новѣйшей романтики, но какъ проклятіе, и заключилъ его въ тартаръ.
   Не такимъ является романтизмъ въ средніе вѣка. Хотя романтизмъ есть общее духу человѣческому явленіе, во всѣ времена и для всѣхъ народовъ присущее, но онъ считается какою-то исключительною принадлежностію среднихъ вѣковъ и даже носитъ на себѣ имя народовъ романскаго происхожденія, игравшихъ главную роль въ эту великую и мрачную эпоху человѣчества. И это произошло не отъ ошибки, не отъ заблужденія: средніе вѣка -- дѣйствительно романтическіе по превосходству. Въ Греціи, какъ мы видѣли, романтизмъ былъ силою мрачною, всегда движущеюся, вѣчно борющеюся съ богами Олимпа и вѣчно держащею ихъ въ страхѣ; но это сила всегда была побѣждаема высшею силою олимпійскихъ божествъ: въ средніе вѣка, напротивъ, романтизмъ составлялъ безпримѣрную, самобытную силу, которая, не будучи ничѣмъ ограничиваема, дошла до послѣднихъ крайностей противорѣчія и безсмыслицы. Этимъ страннымъ міромъ среднихъ вѣковъ управлялъ не разумъ, а сердце и фантазія. Казалось что міръ снова сдѣлался добычею разнузданныхъ элементарныхъ силъ природы: сорвавшіеся съ цѣпей титаны снова ринулись изъ тартара и овладѣли землею и небомъ,-- и надъ всѣмъ этимъ снова распростерлось мрачное царство хаоса... Всего удивительнѣе, что это движеніе совершалось въ пр