Боткин Василий Петрович
Германская литература в 1843 году. Статья третья
Lib.ru/Классика:
[
Регистрация
] [
Найти
] [
Рейтинги
] [
Обсуждения
] [
Новинки
] [
Обзоры
] [
Помощь
]
Оставить комментарий
Боткин Василий Петрович
(
bmn@lib.ru
)
Год: 1843
Обновлено: 23/03/2020. 81k.
Статистика.
Статья
:
Публицистика
,
Критика
Критика и публицистика
Скачать
FB2
Ваша оценка:
шедевр
замечательно
очень хорошо
хорошо
нормально
Не читал
терпимо
посредственно
плохо
очень плохо
не читать
Аннотация:
Briefe aus Paris, von Karl Gutzkow.
(Письма из Парижа,
Карла Гуцкова
, 2 части, Лейпциг. 1842; 291 и 290 стр.).
Германская литература в 1843 году
.
III.
Теперь, более нежели прежде, Франция и Германия занимаются друг другом. Этот сильнее и сильнее пробуждающийся интерес, эта возрастающая взаимная склонность -- свидетельство того, что в обеих нациях зреет предчувствие их родственного исторического назначения, которое некогда искренно сблизит их обе, не смотря на возгласы всех романтических и исторических голов нашего времени. Особенно в этом отношении замечательно взаимное суждение этих наций друг о друге. У французов, обыкновенно, яри совершенном неведении частностей, подробностей, взгляд на Германию в целом верен и исполнен исторического значения. У немцев наоборот. Немцы знают Францию в ее мельчайших подробностях, в ее внутренней, так сказать домашней жизни, знают также верно, как каждый француз, -- и при всем том в суждениях своих о целом, об общем значении ее, они отвлечены и ограничены. Однако ж, взаимное обозрение такого рода очень естественно и имеет основание: нация, пришедшая в самосознание, всегда гораздо вернее может судить о нации, еще стремящейся к нему. Готовящийся, стремящийся всегда больше пребывает в теории; теория же хочет знать одни только результаты, так сказать, уже сосредоточившуюся историю, -- подробности борьбы остаются чужды ей. В каждом преходящем явлении исторической жизни, в каждом лице, теория непременно хочет видеть полную, совершившуюся историю, забывая о том, что часто целый ряд явлений и лиц служит только орудием, средством для истории. Отсюда-то и выходят немецкие жалобы и романтические возгласы на смуты партий, на интриги, легкомыслие и эгоизм, которые, по их мнению, исключительно владеют политическою жизнию французов. Добрым филистерам не придёт в голову, что партии эти потому только имеют силу существовать, что ставят во главу себе не лица, а исторические понятия. Интриги и эгоизм во Франции принуждены работать уже не в темноте, не в тайне, а при свете дня, так сказать, в виду общества, и притом всегда, хотя по наружности, работать в духе современной истории.
В прошлом году, в Германии обратила на себя общее внимание книга: Briefe aus Paris, von Karl Gutzkow (Письма из Парижа, Карла Гуцкова, 2 части, Лейпциг. 1842; 291 и 290 стр.). По этой причине мы и хотим теперь познакомить с нею наших читателей. Письма эти подтверждают то, что мы выше сказали, говоря о суждениях немцев и французов друг о друге. Но в письмах Гуцкова .обнаруживается еще и неразумение современного исторического духа. Этот недостаток, впрочем, разделяет Гуцков с большею частию ученых голов Германии, которые, погрузясь в систематизирование, метафизические построения и отвлеченные теоретические выводы, потеряли из созерцания весь подвиг, все стремление современного человечества. Погружаясь в разрешение смысла прошедшей эпохи, весьма немногие из них выносят с собою "душу живу ", сочувствующую настоящей эпохе, понимающую ее и споспешествующую ей.
Но у Гуцкова, при всем его отвлеченном воззрении, не достает еще нравственного содержания, отсутствие которого составляет общий характер так называвшейся. "юной Германии", что именно и было причиною упадка ее в общественном мнении. Гуцков имеет несчастие быть каким-то сомнительным характером; он то, что попросту называется "литератор" -- и больше ничего; "литератор", который пишет для того только, чтоб писать, но вовсе не для того, чтоб с своей стороны, по силам своим, способствовать осуществлению какой-либо нравственной идеи, убеждения, могущественно охвативших жизнь его. В таком "литературном" состоянии отправился он в Париж. Хуже этого не мог он ничего для себя придумать, ибо здесь именно должен он был или совершенно стряхнуть с себя древнего человека, или обнаружить свое литераторство во всей его наготе. К несчастию, последнее-то и постигло его!
Письма Гуцкова, в которых, впрочем, нет ни плана, ни связи, заключают в себе описание замечательнейших явлений Парижа; пестро и быстро следуют друг за другом -- выставка картин, Жорж Занд, коммунизм, Пантеон, палаты, Кормнен (известный автор многих популярных и политических брошюр), Дом Инвалидов, Тьер и пр. и пр. Но, кроме того, что в этих письмах недостает внешней, последовательной связи, в них нет и той существенной, невидимой "красной нити", соединяющей отдельные маетности, и без которой всякое целое представляет из себя только бездушное попурри. Одно лишь постоянно проходит сквозь всю книгу: это какая-то сантиментальная хандра, пустая настроенность духа; за них-то Франция и терпит от Гуцкова. Особенно замечательны в книге разговоры его с Гизо, Тьером, Вильменом, Кормненом и др. Здесь с удивлением видим мы, чт
о
люди, столь высоко стоящие во Франции, так свободно и открыто говорят с каким-нибудь немецким литератором, вероятно, им совершенно неизвестным; и вместе с тем из разговоров этих видно, что во Франции политика не составляет, тайны, но на нее смотрят, как на общее дело всех. Можно себе представить, нашел ли бы какой-нибудь французский литератор, так же неизвестный в Германии, как Гуцков во Франции, -- доступ к немецким государственным людям? Да если бы и нашел, стали ли бы они говорить с ним так просто и открыто? Впрочем, положим даже, что такая невероятность и случилась бы, но не выпроводили ли бы его за границу, если б он осмелился написать об этом книгу?.. Разумеется, подобных размышлений Гуцков не делает: он гораздо выше их. Гуцков, как немецкий Schulmeister [
учитель
], идет ко всем этим людям, чтоб делать им замечания. Он здесь становится выше всех эгоистических движений партий -- этот самый Гуцков, который в своем "литераторстве" расточает хваления всякой немецкой пошлости, который в книге своей говорит с важностию и умилением о совершенно неизвестных и ничтожных немецких литераторах. Этот-то самый Гуцков не дает устоять ни одной исторической известности Франции: нет у него для них ни милости, ни внимания. С сантиментальным ожесточением преследует он партии французской журналистики, не понимая, что сущность их составляют не столько лица, сколько идеи, убеждения. И ходит Гуцков по Парижу без бёрневской нравственной скорби, у него один только спутник -- его пустая хандра, его внутренняя неопределенность; а с такими спутниками неловко в стране, представляющей не очень плодоносную почву для таких неопределенных, шатких существований, как Гуцков. Нам пришли на память стихи Гёте:
So schauert vor der Liebe ein Iierz
Àls me von Untergang bedroht.
Denn wо die Lieb'erwacht stirbt,
Das Ich, das dunkele Despot.
Lass du ihn sterben in der Nacht,
Und athme frei im Morgenroih.
(
Так содрогается сердце перед любовию, как будто угрожает ему гибель.
Ибо где пробуждается любовь, там умирает я, этот темный деспот.
Дай же ему умереть в ночи -- и дыши свободно утреннею зарею
).
Но для смерти и перерождения нужны мужество и решимость; а Гуцков эгоист: он не может радостно отдаться живому потоку современной исторической жизни. В Париже, Гуцкова тогда только посещает спокойствие, когда он думает о своей местной известности в Германии, известности которую тотчас же вместе с своею так называемою "задушевностию", "Innerlichkeit" враждебно обращает против Франции и ее так называемого легкомыслия. Pectus est quod facit disertum, восклицает Гуцков, говоря о портном Вейтлинге (Weithling), живущем в городке Веве, у Женевского озера, редакторе журнала для рабочего класса. Этот портной, вероятно, очень груб, не образован и конечно не имеет никакой учености. Но если сердце, пафос, еловом, высшая страсть духа, делают красноречивым какого-нибудь портного, который ничего не знает, кроме нужды и тяжкого положения своего рабочего сословия, чего бы они не могли сделать из Гуцкова, который так учен, у которого столько рассудка, немало фантазии, да к тому еще же и хороший слог! Но, как мы выше сказали, у Гуцкова другие спутники, разрушающие эти дары и делающие их недействительными. Известно, да и в нашей литературе можно видеть немало подтверждений той истины, что настоящий литератор думает не о себе, а о своих порицателях; теперь же, кстати, Германия занимается своею всеисключающею национальностию, так для Гуцкова какого спутника лучше его филистерского, в толстую эгоистическую вату завёрнутого чувства?
Пантеон кажется Гуцкову холодным и сырым; ему в голову не приходит сравнить его, например, хоть с Валгаллою, воздвигнутою баварским королем. По поводу Пантеона рассказывает он разные детские побасенки. Гробницу творца "Эмиля", Руссо, Франция украсила мраморною рукою, держащею горящий факел, желая обозначить тем, что он и теперь еще освещает мир и в особенности воспитание детей; Гуцкову, напротив, представляется, что у Руссо рука выросла из гроба, от того, что он детей сво-их отдал в воспитательный дом. Гроб Руссо возбудил в Гуцкове только эту мысль. При гробе Вольтера, вспомнил Гуцков только о его самолюбии. Вообще, глубокая и чувствительная душа Гуцкова очень неловко чувствует .себя вь Париже: все кажется ему там серым и холодным; для него, выставка картин не более, как раскрашенные гравюры, лоншанское гулянье -- наряженная нищета.
В одном из первых писем вводит он читателя в Париж, с следующим замечанием: "Германия приобрела силу, Франция "утратила силу. Во Франции, выходит наружу одно лишь брожение: "в Германии, -- брожение, которым мы обязаны Франции, вывело "наружу благородные существенные элементы ея. Франция снова "впадает в пустоту и в свои исторические будни" и проч. Все это парадоксы! Германия еще только приготовляется развивать свои внутренние силы, тогда как Франция уже давно развивает их, не смотря ни на что и ни на кого. И этим развитием пробуждены к жизни самые низшие ее классы; в Германии же развитие едва ли охватило даже и средние сословия, не говоря уже о народе. Может быть, Франция и впадает в буднишную настроенность; во всяком случае все-таки это историческая настроенность. Германия, конечно, не впала еще в буднишную настроенность; но это потому, что она не была еще в своей праздничной настроенности. Говоря о брошюре Кормнена "о централизации", которая высшими умами Германии была признана за образец популярных политических сочинений, Гуцков видит в ней одно только "недостойное поощрение национального самолюбия", утверждая, что Кормнен пишет эти вещи лишь из денег. Настоящий литератор! Когда, при вопросе о железных дорогах, местный дух департаментов грозил общему интересу государства, Кормнен напомнил французам о централизации, как о главной опоре их силы. Ему мало было нужды перебалтывать фразы: целию его было убедить гражданина и семьянина в старых политических истинах и не успел ли он в этом? Какое дело из денег, или не из денег пишутся такие брошюры, во всяком случае, деньги он заслужил больше, нежели всякий другой...
В одном месте, Гуцков пишет: "Меня постоянно спрашивали "о разных вопросах, поднявшихся в Германии в последнее время; "я отвечал, что все это не более, как пузыри, которые скоро опят "пропадут. Повторяю: надобно говорить в Париже, что Германия "близится к великой и блестящей будущности. Это, однако ж, не "домешало хитрому Кормнену сказать мне: нет, мы не верим единству тридцати участков, на которые разделена Германия и в которых нравы народа и виды владетелей постоянно противоречат "между собою. Но во всяком случае, мы очень желаем этого единства; оно сделало бы Германию сильным государством и могущественно подействовало бы на ее общественное развитие. Да к " несчастию немцы получают мало добрых советов от своих "писателей: у них есть поэты и философы, а нет публицистов и "логических умов; они заставляют петь себе баллады, вместо "того, чтоб уяснить себе то, что нужно для целого государства и "для частного лица". После того, как Кормнен показал Гуцкову, какое важное влияние могут иметь в народе маленькие брошюры, Гуцков делает замечание: "Но одно забыл Кормнен: во Франции "уже потому только должно издавать книжки как можно меньше и "тоньше, что низшие классы с большим трудом читают их. "Чтоб прочесть книжечку о централизации, бургундскому виноградарю надобно целый месяц времени. В иной деревне, может "быть, только трое умеют читать, да и те под словом "читать" "понимают "разбирать по складам". Сколько же потребно усилия "и труда, чтоб разобрать по складам такое громадное сочинение, "как эта брошюра в шесть листов"! Правда, немецкий земледелец и работник умеют читать и писать; да это им ни к чему не служит. В Германии родись хоть сотня Кормненов, -- сочинения их никогда не достигнут до низшего класса. Поневоле надо отдать честь французскому простому народу, который, не смотря на то, что судьба лишила его школьного воспитания, все-таки внимательно следит за интересами своего отечества. Гуцков находит очень смешным одного портного Блондена, который, не умея ни читать, ни писать, нанимает однако ж швею, которая каждое утро читает газеты ему и его необразованным работникам: мы думаем, что этот портной гораздо достойнее уважения многих весьма образованных берлинских портных, которые вовсе не заботятся об образовании своих работников.
Гуцков признается в начале своей книги (стр. 60), что он будет особенно стараться не потерять своей основной точки зрения. Напрасное старание! Трудно отыскать точку, хуже преобладающей в этих письмах, которые во Франции во всем находят недостатки и ошибки, а в Германии не видят их. Мы очень далеки от того, чтоб отрицать множество и множество недостатков и темных сторон французов, но нехорошо унижать одну нацию на счет другой. Когда фантазирующий мечтатель, встав с своей мягкой постели, приходит к человеку, в борьбах жизни проливающему кровь и пот свой, которого лоб покрылся морщинами от тяжких вопросов и противоречий времени, руки загрубели и замозолились в работе дневной, имеет ли белоручка право хвастаться перед ним своим чистым лиом, своими белыми, мягкими руками? Гуцков имел бы полное право отыскивать недостатки Франции и указывать на них, если б взгляд его был истинным и беспристрастным, а не с намерением находил бы все французское дурным потому только, что оно французское. Гуцков, говоря о том, что во Франции столько значительных людей, по причине изменения своих убеждений и отсутствия последовательности, заслужили себе тяжкие упреки, -- замечает: "Грустно, что во Франции и старость не всегда достойна почтения"! А между тем Гуцкову не приходит в голову, что в Германии такие люди, как Гарденберг, Генц, Гёррес, Шеллинг, Стефенс, Лео и др., совершенно отреклись от своего прошедшего и изменили свои убеждения; Гуцков не вспоминает о том, что была и что стала теперь пресловутая "юная Германия", к которой принадлежали некогда Лаубе, Мундт и сам Гуцков?
В характеристике французской журналистики всего ярче обнаруживается у Гуцкова отсутствие каких-нибудь убеждений. Письмо об этом начинает Гуцков такою же фразою, какою он ввел нас во Францию: "В какой степени политическая журналистика в Германии приобрела такую силу, в такой степени во Франции она утратила силу." Не то ли это будет, что сказать: этот трех- летний мальчик очень охрип в то время, как тот крепкий человек обессилел, потому что у него недавно был насморк. Гуцков с ужасом видит в Париже, как сильная историческая жизнь требует много пожертвований, много самоотречения; он видит, что при таком многостороннем движении, самолюбивое важничанье какого-нибудь "литератора" и беллетристские листы и листочки не могут обращать на себя внимания, как в Германии, -- это очень огорчает путешественника. В Германии лишь в последние годы были два-три журнала, которыми могла гордиться немецкая журналистика. Журналистика английская так груба и пристрастна, что в этом отношении никак не может идти в сравнение с французскою. У той все дело в одних лицах, а не в сущности. Виг или тори, Россель или Пиль: один все делает превосходно, другой плут и т. п. Чтоб дать понятие о том, как обращается английская журналистика с другими государствами, довольно только указать на беспрерывные ругательные статьи о Франции, написанные настоящим матросским языком. Мы вовсе не намерены хвалить французскую журналистику, но по долгу беспристрастия не можем не сказать о том, сколько жизненных сил заключают в себе некоторые Revues. Неужели можно сравнить с ними жалкое "Ereihafen" или бездушное " Vierteljahresschrift?" Германия имеет действительное и величайшее преимущество перед Франциею в своих ученых журналах; но ведь Гуцков "литератор" -- наука не по его части, и он об этом-то именно и не говорит.
Талант и ученость мало приносят пользы без всеоживляющего, все-оплодотворяющего нравственного и общественного характера, без того нравственного высокого стремления, которое сосредоточивает все силы человека на служение какой-либо великой идее. Кто дорожит своим эгоистическим я, кто не может ради истины отрешиться от своего самолюбия, того всегда будет пугать и оскорблять всякое величие, всякий высокий поступок человека, и будет трудно понять ему, меряющему свет по своему лживому, душному масштабу -- все высокое и вечное достоинство жизни...
Впрочем, не смотря на ограниченность и неопределенность взглядов, "Письма" Гуцкова чрезвычайно интересны, именно потому что в них касается он современной французской жизни. Гуцков вообще не лишен добрых и умных симпатий, только оне у него как-то не имеют никакого корня, никакой силы, никакой логики... Но довольно о самом Гуцкове: обратимся лучше к книге его. Мы сообщаем здесь из "Писем" его то, что нам кажется особенно замечательным по живому изложению.
Начнем с заседания Палаты Депутатов.
"Я был в Палате Депутатов. Здесь другое впечатление, чем в Палате Пэров. Зала не так богата позолотою, лепными украшениями, штофом и шелком, как зала в Люксанбуре, но за то свободнее, обширнее и слышнее.
"Было шумное заседание, я видел ничтожество и величие этого государственного собрания, -- я видел что-то величественное и вместе самое обыкновенное; видел портик Пантеона и присутственное место простых чиновников.
"Год от-году более и более палата удаляется от сердца своего народа. На этих зеленых скамьях сидят представители желудка и мозга Франции, а не сердца, не души ея. Больше и больше распространяется порча застарелости, хотя палата время от времени обновляется, после небольшого срока выбирается вновь; -- но с немногими исключениями, в нее возвращаются все те же старые элементы. Бесплодие прений, беспрестанно суживающийся политический горизонт политической жизни французов делают то, что даже самые лучшие члены, постепенно переходя с скамьи на скамью, наконец приближаются к центру и уничтожаются в апатии на правой стороне. Для того, чтоб эта камера перестала быть тем, что она теперь, то есть шумным сборищем министерских интриг, залою злословия, ареною личностей, должно изменить избирательный ценз, и исключить из нее множество правительственных и муниципальных чиновников.
"Против ораторской трибуны расположены министерские скамьи, в три ряда, каждый для трех особ. За ними следуют скамьи депутатов. Зала велика, -- что для посредственных ораторов невыгодно: чтоб господствовать над нею, надо иметь ораторский талант, -- и это нехорошо, потому что речи благомыслящих людей с слабым голосом совершенно теряются в пространстве .залы, среди безпрестанных разговоров членов.
"Правая сторона, на самом краю которой сидит Ламартин (теперь он уже в оппозиции), самая немногочисленная. Я удивился, что Моген тоже сидит на правой стороне. Размещение партий теперь не так строго наблюдается, как прежде. Правый центр показался мне очень флегматическим. Немного ораторов встает из этого круга. По большей части здесь сидят толстые фигуры, провинциальные знаменитости, которые стараются только о пользах своих округов и городков и через это самое составляют главную силу всех министерств, балласт, передаваемый от одного министерства другому. Во время заседания, они обыкновенно читают письма, получают приглашения, пишут ответы, и тогда только стараются выказаться, когда оппозиционный оратор всходят на трибуну. Тогда-то начинаются их "о!" и "а!" кашлянье, шум, разговоры -- словом, все мелкия низости, какия примешиваются здесь к столь важным делам. Левый центр составляет настоящую силу палаты. Если правый центр поддерживает, то левый творит министерства. Из среды его возникают планы, соображения, интриги. В нем мало характеров, за то более талантов. Характеры сидят левее. Смерть, противоречия избирателей, разные отношения, много отняли прежней силы у левой стороны. Здесь или уже отжившие или еще неразвившиеся элементы. Лафит, Араго, Одильйон Барро сидят рядом. В лице Лафита видно что то страдальческое. Когда смотришь на него в продолжении четырех часов и не видишь никакой перемены в выражении его лица, то невольно относишь его тоже к элементам отжившим. Ледрю-Роллен занял место Гарнье-Пажё.
"За час до открытия заседания, Созё -- президент, был уже на своем президентском месте и бессмысленно смотрел на пустые еще скамьи. Журналы говорят, что мысли г. Созе были в это время устремлены на обед, который он сбирался дать членам палаты: он придумывал как бы сделать его возможно блистательнее и возможно дешевле. В это заседание назначены были прения о добавочном кредите. Правительство, к утвержденному уже прежде бюджету, требовало прибавления на чрезвычайные издержки. Зала стала понемногу наполняться, и президент старался пригласить депутатов занять места свои. Наконец, в два часа заседание открылось.
"Этьен начал оспаривать требование правительства в самом принципе его. Этьен принадлежит к партии Тьера, он же и один из редакторов журнала "Consitutionnel". Он более стилист, нежели оратор. Этьен говорил много хорошего, но никто не слушал его. Министерство, говорил он, не тратило бы столько денег, когда бы приобретало себе своими действиями друзей бескорыстных. Но так как преданность себе министерство должно покупать, то неужели Франция должна давать на это деньги? -- Слова его падали как капля воды на горячий камень. Не произведя ни малейшего впечатления на палату, сошел он с трибуны.
"Палата перешла к рассмотрению отдельных статей. Добавочный кредит к прошедшему году простирался до 26.514.263 франков.
"Встал Порталис, член левой стороны. В нем тотчас можно было видеть уверенность адвоката. Он не думал отдаваться на произвол палаты; он насильно привлек ее внимание своим громозвучным голосом. Крепкие, необыкновенно крепкие лёгкие надо иметь во Франции, чтоб наблюдать за пользами ее. Порталис начал говорить о том, что тотчас прервало все частные разговоры -- он говорил о суде (cour) пэров. Все устремило на него внимание, все смотрело на него или с злою радостью, или с любопытством; ждали какого-нибудь колкого выражения, которое могло вырваться у смелого оратора, -- какого-нибудь колкого слова, которое бы оппозиции подало сигнал к одобрению, а партии министерской к шуму. Порталис сказал: "Для палаты пэров требуют прибавки 916,000 фр. Это не для палаты пэров, а для суда пэров. Что же такое этот суд пэров? Он судит государственные преступления, но с каждым годом становится государству дороже и дороже. Мы должны иметь закон об этом суде пэров. Франция должна знать, почему и что такое этот высший, первый суд. Без положительного закона все это учреждение суда пэров можно считать очень двусмысленным... equivoque... очень...
"Здесь оратор был прерван; ожиданная колкость вырвалась. Он назвал палату пэров двусмысленною. Министры то в ту, то в другую сторону вертелись на скамьях своих. Гизо, как говорят журналы, протестовал против этого выражения. Но я не слыхал ни одного слова из того, что ему приписывают все министерские журналы, и в этом мне обнаружилась еще тактика журналов: нередко приводят они слова своих партий, перерывы, восклицания, которых вовсе не было.
"Президент напомнил Порталису, что должно с уважением говорить о таком государственном учреждении, которое утверждено хартиею. Порталис продолжал с большим спокойствием и ядовитою ирониею: "Палата пэров не есть суд пэров. Всяческое почтение палате пэров: она стоит ни выше нас, ни ниже нас. "Но суд пэров, хотя он и такое возвышенное судилище, все-таки стоит ниже нас. Каким же образом пришло к пэрам судопроизводство? Надобно, чтоб был закон для этого; тем более, что это судопроизводство стоит столько денег. Все, что двусмысленно -- стоит много денег"...
"Злое слово еще раз было выговорено. Сильнее прежнего раздался шум. "C'est évident!" кричал Одильйон-Барро; а Гизо теперь очень внятно проговорил: "Il n'y а pas d'equivoque dans cette "juridiction". Президент зазвонил и объявил: "Оратор не преступил своего права". -- Ужасный шум. "Но позвольте уже мне докончить, продолжал президент: -- Оратор не переступает "своего права, когда говорит, что желает положительного закона "о суде пэров. Но он был бы вне своего права, когда бы утверждал, будто палата пэров, в своем судопроизводстве, предоставленном ей хартиею, хочет стать выше суждений и контроля государства".
Под покровительством такого кроткого истолкования, Порталис продолжал с добродушным спокойствием: "Я хотел только подвигнуть палату постановить закон об этом судопроизводстве господ пэров". -- Одильйон Барро, горячо: "Вы на это имели полное право", -- Генерал Жамен: "Только для этого не надобно "было называть палату пэров двусмысленною". -- Порталис заключил с большею ирониею: "Довольно; я не хотел критиковать господ пэров. В сущности они, может быть, все лучше тех "присяжных (jurés), которых назначает г. министр внутренних "дел, qne le jurés probes et libres de M-r ministre de l'interieur".
"Этот намек на теперешний министерский дух судов присяжных возбудил всеобщий смех. Министерские журналы говорят: "Rires et murmures" Но "murmures" я вовсе не слыхал. Француз не сердится ни на какую остроту, даже на ту, которая направлена на него лично. Впрочем, требуемая сумма была утверждена.
"Министерство иностранных дел требовало прибавления 250,000 франков для особенных агентов.
"Гле-Визуен (Glais-Bisoin), член левой стороны, встал и начал говорить с своего места. Этот Гле-Визуен -- особенная антипатия Гизо. Длинный, чахоточный, проговорил он с своего места: "Само министерство подтвердило, что французская дипломатия "везде находится в упадке. К чему же еще давать деньги для "того, чтоб яснее обнаруживался этот результат?" Гизо отвечал с своего места: "Пусть назовут мне положительные факты, чтоб я мог положительно отвечать на них. Никогда не утверждал я, будто французская дипломатия находится в упадке. Я заметил только, что наши консулы получают мало жалованья, и что у нас недостает средств для того, чтоб получать прямыми путями сведения об отдаленных народах. Соседственная "нам нация (английская) гораздо счастливее. У ней везде путешественники, везде агенты, которые уведомляют правительство "обо всем, что касается отдаленных народов -- и часто без всякого денежного вознаграждения со стороны правительства. Во Франции, мы должны для этого посылать чрезвычайные миссии. Если палата желает иметь сведения о том, какие результаты получили мы от этих миссий, -- я готов сообщить их".
"Продолжение заседания покажет, что Гизо приготовился сообщить эти сведения. Для него не было ничего желаннее, можно сказать, выгоднее для его положения, как эти вопросы, тотчас обращенные к нему Бизуеном: "Что у нас с Буэнос-Айресом? Что с нашим чрезвычайным посольством в Греции, где мы имеем полномоченного министра"? Этого только и хотел Гизо: он взошел на трибуну.
"Гизо не из тех ораторов, которые делают паузы и пьют сахарную воду. Он ораторствует не для того, чтоб ораторствовать, а для того, чтоб сказать что-нибудь. Он обладает природным красноречием человека, который выговаривать свое убеждение; но Гизо, как министр, имеет еще столько сведений, знает столько фактов, что может доказать свое убеждение. Вследствие этого, у него то преимущество перед оппозиционными ораторами, что он никогда не может прийдти в замешательство. Он или защищается от обвинения, или поясняет факты, которые почерпает из самых полных источников, или ссылается на события, закон, постановления, которые он потому уже ободряет, что представляет их необходимыми. Быть оратором оппозиции гораздо благодарнее, но за то и труднее: труднее, потому что вращаешься только в воздушной сфере возможного: -- благодарнее, потому что возможное представляется всегда в красках более очаровательных, чем действительное или необходимое. "Я завидую оппозиции", сказал недавно Гизо, по случаю одного прекрасного предложения, сделаннаго членом оппозиции; я завидую иногда оппозиции и ее ораторам. Они могут с уверенностью всходить "на трибуну и свободно выражать все свои ощущения, все свои "мысли. Правящие государством -- не имеют этой выгоды. Мы не "должны его волновать, не должны выговаривать ничего такого из "наших чувствований, что может его компрометировать. Мы должны "владеть нашим духом в то время, когда другие свободно дают ему изливаться".
"В Гизо не было бы ничего сурового и строгого, что ему приписывают во Франции, если б он по теперешнему положению своему не должен был беспрестанно защищать, устрашать, наказывать. В нем есть что-то врожденное к управлению. Судьба благоприятствовала этому призванию и несколько раз ставила его в главе страны, кризисы которой он предвидел, бури которой он остановил. Но поставленный и на другом месте, Гизо также блистал бы своим талантом. Дух его не чужд высоких порывов, сердце способно к энтузиазму; его речь могла бы очаровывать, если б он, по положению своему, не должен был защищаться и устрашат.
"Орган его не силен. Гизо не мог-бы господствовать над акустикой этой манеры, если б ему не помогало его звание министра. Портфель его доставляет ему тишину. Тогда как колокольчик президента часто тщетно звенит, чтоб восстановить тишину для других ораторов, -- Гизо открывает свой портфель, достает оттуда депешу и тотчас воцаряется мертвое молчание. Речь Гизо проста, без страсти, но, кажется, выливается из глубокого, всегда внутри его пылающего жара. В этом спокойствии, в этой уверенности видна какая-то обезоруживающая сила. Оппозиция ненавидит эти самоуверенные, верно рассчитанные отражения Гизо, и сам он, чувствуя на себе эту ненависть, еще более раздражается, становясь суровее более, нежели сколько требуют этого интересы его положения. Суровость, едкость Гизо -- чужды страсти. В этом заключается причина вечной к нему ненависти врагов его. Противники Гизо чувствуют, что они не только побеждены, но и презираемы им. Иногда