Бестужев-Рюмин Константин Николаевич
Василий Никитич Татищев

Lib.ru/Классика: [Регистрация] [Найти] [Рейтинги] [Обсуждения] [Новинки] [Обзоры] [Помощь]
Скачать FB2

 Ваша оценка:
  • Аннотация:
    Администратор и историк начала XVIII века.

К. Н. Бестужев-Рюмин

Предисловие

   Предлагаемый Сборник заключает в себе статьи, написанные в разное время и большей частью по какому-нибудь случаю. Вот почему они имеют неравный объем, чего можно было бы требовать от книги, написанной с одной целью. Впрочем, представляя, хотя и в общих чертах, некоторые из главных моментов в развитии русской историографии, статьи эти имеют некоторую взаимную связь, и перепечатка их, как думается автору, может быть не лишена пользы, хотя бы для справок и соображений занимающихся. Прибавим, что одна из статей, входящих в издание, Татищев, заключает в себе материал оставшийся неизвестным до ее появления в "Древней и новой России". Я разумею извлечение из "Разговора о пользе науки".

К. Бестужев-Рюмин

  

Василий Никитич Татищев
Администратор и историк начала XVIII века*.
1686-1750 г.

   ______________________
   * При составлении этой статьи, кроме указанных в разных местах статей и материалов, мы многим обязаны добросовестно и полно составленной книге Н.А. Полова: "Татищев в его время", М., 1861 г., и разным томам "Истории России" С.М. Соловьева, этой сокровищнице, из которой еще долго придется всем нам почерпать много сведений и многому учиться. Библиография всего, что написано до книги Н.А. Попова, заключается в ней, потому и не повторяем этих указаний.
   ______________________
  
   Пушкин назвал Ломоносова "первым русским университетом"; название это в значительной степени может быть применено и к первоначальнику русской исторической науки - В. Н. Татищеву. Многосторонняя деятельность Татищева, -- который был и начальником горных заводов, и управляющим Оренбургским краем, и губернатором Астраханским, оставаясь в то же время историком и географом, которым предложена была такая программа собирания сведений о России, что из нее видны были и многосторонность познаний и ширина его взгляда на дело, -- невольно поражает в наше время и возбуждает, быть может, некоторые недоумения. XIX век по преимуществу век разделения труда и специализации ученых знаний. На широкие обобщения, на многосторонность сведений, многие смотрят в наше время подозрительно, опасаясь поверхности, верхоглядства, энциклопедизма и т.п. Значительная доля правды чувствуется в этом взгляде: широкие воззрения нередко оказывались пустозвонством, многосторонние сведения часто являлись схваченными кое-откуда вершками. Несостоятельность тех и других должны были оказаться всего яснее в то время, которое все погрузилось в "мир подробностей", предсказанный Наполеоном I, когда любимым орудием естествознания стал микроскоп, когда совершенно подобные же микроскопические наблюдения стали производиться над строем языков, обычаями, верованиями, остатками прошлого, когда в науках общественных получила преобладание статистика, вся основанная на точных и кропотливо собранных фактах, когда, наконец, в жизни практической, от низших до высших сфер ее, устанавливается начало разделения труда, когда все более и более раздаются голоса, требующие специальной подготовки для каждого дела. Но и в наше время не раз чувствовались и чувствуются неудобства исключительной специализации: в науке это неудобство сказывается в том, что разъяснения фактов одной области нередко надо искать совершенно в другой (так, например, история постоянно должна опираться на географию, а основа географии в науках естественных, уголовное право находит постоянно опору в психологии, а эта последняя нередко требует помощи физиологии и т.п.); следственно, строго ограничиваясь одной областью, а тем более уголком этой области, ученый многого не в состоянии понять и объяснить. В жизни практической замечено, что чем специальнее занятие человека (например, рабочего при строгом применении начала разделения труда), тем труднее ему при перемене обстоятельств привыкать к другому труду, тем зависимее положение такого человека. В наше время есть, однако, средства до известной степени отвратить неудобства этой системы: специальному образованию непременно должно предшествовать общее; по каждой науке должны существовать (и в богатых литературах существуют) обзоры, руководства, справочные книги; существуют, наконец, ученые общества, где из многих членов каждый может в чем-нибудь оказать пособие, ученые журналы, по которым легко судить о движении разных наук и т.п. В жизни практической можно стараться не слишком суживать специальность и распространять общее образование, что в более или менее значительной степени применяется в странах образованных. При таких условиях и такой обстановке, специальность становится и законною и желательною: чем подробнее и точнее будут изучены явления мира физического и нравственного, тем полнее и прочнее будут и общее образование и благосостояние человечества; чем лучше люди, призванные к практической деятельности, будут знать именно то дело, которое им приходится делать, тем больше пользы принесут они делу, ибо относясь к делу со знанием, они отнесутся к нему и со вниманием и с любовью, если, разумеется, дело не слишком суживает способности человека (от человека, призванного всю жизнь делать булавочные головки, трудно требовать любви к своему делу). Заметим еще, что при специализации занятий возможнее найти для всякого, как бы ни были ничтожны его способности, соответствующее этим способностям дело, чем значительно увеличивается масса пользы, получаемой обществом от его отдельных членов. Таково положение этого вопроса в наше время. Но иное было оно в начале XVIII века, когда у "кормила родного корабля" стоял гениальный энциклопедист:
  
   То академик, то герой,
   То мореплаватель, то плотник; --
  
   когда почувствовалось, что России надо напрячь все свои силы, чтобы сравняться во внешнем развитии и благосостоянии с народами Европы и принять участие в умственном движении, от которого она стояла еще далеко. Потребовалась работа усиленная; сам царь, "постоянно в работе пребывающий", трудился без устали; пришлось создавать и работников и орудия работы: работники требовались всюду, ибо всюду нужна была работа, работа усиленная, спешная, но вместе с тем и толковая. Рук не хватало. Пришлось тем, кто даровитее, брать на себя много дел и притом учиться делу при самом деле, а не готовиться к нему долгими годами: случалось нередко, что само дело представлялось неожиданно, когда уже начато было другое, ибо оказывалось, что это другое не может быть сделано без первого; приходилось переходить к другому делу, вновь учиться и зорко оглядываться по сторонам, не усложнится ли и это каким-нибудь вновь открывшимся обстоятельством. Так жили и действовали "птенцы гнезда Петрова". Им почти все приходилось начинать сначала: приходилось и изучать новые для России науки и при свете этих наук изучать и самую русскую землю, которая до тех пор еще не была предметом изучения, а только знакома была по непосредственному практическому наблюдению: знали то, что было на поверхности и часто от незнакомства с наукою пропускали без внимания то, что могло оказаться драгоценным. Трудную школу проходили деятели Петровской эпохи, но выносили они из этой школы упорство в труде и умение всем пользоваться и, быстро соображая, применять все приобретенное к окружающей их действительности. В рядах учеников этой Петровской школы одно из видных мест занимает Татищев. Приглядываясь к подробностям жизни этого богато одаренного от природы человека, мы увидим, что обстоятельства его жизни были обширною школою, способствовавшей ему и в том, что он собрал столько сведений, и в том, что он поставил такую широкую основу для своего труда. Честь ему, что сумел не зарыть свой талант в землю и сторицею принести пользу своей родной стране, несмотря даже на то, что не раз неблагоприятные условия мешали ему осуществить все, что он хотел бы осуществить, несмотря даже на то, что любимый труд его жизни, его "Русская история", не мог появиться при его жизни и дошел до нас едва ли в полном виде. Но если многое в обстоятельствах жизни мешало его деятельности, зато многое и помогало ей; для нас же, получивших возможность пользоваться его трудами, нельзя не назвать счастливым того обстоятельства, что первым русским историком был практический, много видевший и в высшей степени обладавший даром наблюдательности человек. В вопросах чистой учености он принадлежит своему времени, но шириной постановки дела и практическим ограничением себя возможными пределами он обязан своей широкой практической деятельности. Дальнейшее изложение оправдает -- надеюсь -- верность этих предварительных замечаний. Обозрению ученой деятельности Татищева и оценке ее результатов предпошлем очерк его жизни, из которого будет видно, как много условий для успеха в научном труде дала ему эта жизнь, видно будет также и почему он не мог достигнуть иного. Знакомство с обстановкою, в которую был поставлен Татищев, поможет нам встать на верную точку зрения при оценке его взглядов и добытых им результатов.
  

I

   Татищев принадлежал к старой аристократической фамилии: род его происходит от князей Смоленских, и хотя имя Татищевых не часто встречается в исторических памятниках московского периода, но все-таки встречается иногда, почему и нельзя их считать совсем "захудалыми", как это делают некоторые. Дальний родственник Василия Никитича, боярин Михайло Юрьевич, был воеводою в Архангельске; дочь его, Анна Михайловна, вышедшая за Федора Петровича Салтыкова, была матерью царицы Прасковии Федоровны, супруги царя Иоанна Алексеевича (с 1684 г.). В числе придворных царя и царицы появляется несколько Татищевых в чине стольников и между ними Василий Никитич (1693 г.). Был ли это наш историк, которому минуло тогда 7 лет, или нет, решать не беремся; заметим, однако, что другого Татищева с этим именем и отчеством в то время не находится. Как бы то ни было, нельзя не видеть во всем этом объяснения близкого знакомства Татищева с двором царицы Прасковий. По понятиям того времени, самые дальние родственники считались между собою в родстве и при нужде защищали друг друга и друг другу помогали. Так было и позднее: стоит только вспомнить Фамусова. Отец Татищева, Никита Алексеевич, тоже стольник, имел поместье в Псковском уезде; здесь, вероятно, родился наш историк (1686 г.), который сам говорит, что в 1699 году он был во Пскове. Как и чему учился Татищев, мы не знаем, ибо сам Татищев только раз упоминает о своей ранней молодости. В "Духовной" говорит он сыну: "Родитель мой в 1704 г., отпуская меня с братом* в службу, сие нам крепко наставлял, чтобы мы ни от какого положенного на нас дела не отрицались, и ни на что сами не назывались". Этого практического правила держался Татищев всю свою жизнь. Впрочем, один из биографов Татищева** полагает довольно справедливо, что Татищев или до 1704 года, или по поступлении уже на службу, учился в московской артиллерийской и инженерной школе, находившейся в заведовании Брюса. "На это указывают, -- говорит почтенный автор, -- хорошие сведения Татищева в артиллерии и фортификации, устройство им школ на заводах, отчасти по образцу московской, наконец, охотный прием им на службу на заводы учеников этой школы". Прибавим, что в пользу того же говорит и связь Татищева с Брюсом, имевшим, как человек высокообразованный, такое решительное влияние на направление ученой деятельности Татищева. На службу Татищев поступил в 1704 году. Первым делом, в котором он участвовал, было взятие Нарвы (1705); затем, мы знаем, он участвовал в Полтавской битве и потом стоял с полком в Польше, где начал учиться польскому языку. В 1710 году он с командою в 300 человек отправлен из Пинска в Киев по Припяти. Выступив из Киева, по дороге в Молдавию, он осматривал близ Коростена высокий холм, который слыл в народном предании за могилу Игоря. В 1711 году участвовал в Прутской кампании, в 1713 и 1714 годах был за границею, в Берлине, Бреславле и Дрездене, кажется, для усовершенствования себя в науках. До сих пор в Екатеринбурге сохраняются книги, пожертвованные Татищевым; на них обозначено место и время покупки. Многие книги по части математики, военных наук, географии и истории были куплены Татищевым именно в эту поездку. В эту поездку Татищев окончательно освоился с немецким языком, которым -- как говорят современники -- он вполне владел. Так свидетельствует англичанин Кэстль, познакомившийся с ним во время оренбургской экспедиции. Кэстль же говорит, что он обладал большими познаниями в истории, естествознании и "других курьезах". Возвращаясь из-за границы через Польшу, Татищев посетил в Лубнах фельдмаршала Шереметева и здесь спас от казни женщину, осужденную на смерть по подозрению в чародействе; она созналась с пытки в том, что обращалась "в сороку и дым". Татищев, получив, после усиленных просьб, позволения говорить с нею, долго не мог добиться, чтобы испуганная женщина отреклась от своего нелепого показания; долго стояла она на своем и говорила, что ей лучше умереть, нежели, отпершись, еще быть пытанной; наконец Татищев ее уговорил. Женщина была сослана в монастырь на покаяние. Из этого рассказа, сообщенного самим Татищевым, видно, что он тогда уже стоял выше многих своих современников, не только в России, но даже и в Западной Европе: в Германии последняя ведьма сожжена в 1749 году, в Англии -- в 1716 г., в Шотландии -- в 1722 г.; самые законы против ведьм отменены в Англии только в 1736 году. Татищев верование в ведьм приписывает людям, "от неумения суеверством обладанным". В 1717 году Татищев снова был за границею в Гданьске (Данциг), куда Петр послал его хлопотать о включении в контрибуцию старинного образа, о котором шла молва, будто он написан святым Мефодием, первоучителем славянским; но магистрат Гданьска не уступил образа, а Татищев доказал Петру неверность предания. Случай интересный потому, что показывает как Петр дорожил древностью и как много верил Татищеву в этом случае. Из поездки Татищев вывез тоже много книг. Быть может, Татищеву также было поручено познакомиться с делопроизводством в иностранных канцеляриях: с этой целью многие были посланы за границу в то время, когда Петр задумывал устройство коллегий. Если это предположение верно, то едва ли поезда Татищева могла ограничиваться одним польским Гданьском. По возвращении из Гданьска Татищев состоял при Брюсе, президенте берг -- и мануфактур-коллегии и ездил с ним на Аландский конгресс; в эту поездку Татищев тоже увеличил свою библиотеку. Так росла библиотека Татищева, а между тем обрисовался и подвиг, которому он должен был посвятить 30 лет своей жизни и в исполнении которого много послужила ему эта библиотека -- зачиналась мысль о "Русской истории". Поводом к этому труду послужило представление, сделанное Брюсом Петру Великому, о необходимости подробной географии России. В подобной мысли незачем было долго убеждать Петра; он и сам сознавал ее основательность. Брюсу поручено было заняться этим делом. Обремененный множеством служебных обязанностей, Брюс в 1719 году передал работу Татищеву, от которого Петр потребовал план работы. Татищев, посланный на Урал, не успел представить полного плана; но Петр не забыл о деле и в 1724 году снова напомнил о нем Татищеву. Принявшись за работу, Татищев, по собственному сознанию, по чувствовал необходимость в исторических сведениях и потому, отодвинув географию на второй план, принялся собирать материалы для истории. Материалов и тогда он собрал уже довольно много: так, мы знаем, что, отправляясь в Персию, Петр взял у Татищева какую-то "муромскую летопись". Ко времени начала этих работ относится другой, тесно связанный с ними, план Татищева: в 1719 году подал он царю представление, в котором указывал на необходимость размежевания в России, ввиду увеличивающихся ссор за владения, нередко ведущих к вредным для государства последствиям. Хотя это представление имело в виду только размежевание, но ясно, что в мысли Татищева оба плана связывались; в письмах к Черкасову, в 1725 году, он прямо говорит, что был определен "к землемерию всего государства и сочинению обстоятельной географии с ландкартами"; ясно, что сама география имела для него преимущественно значение практическое, служила для целей правительственных. Мы увидим, что и в истории Татищев ищет практической пользы. В том же письме Татищев указывает и то, что им сделано для исполнения этого плана: он купил большую часть нужных ему для географии книг и нанял двух студентов для помощи в латинском, французском, шведском и немецком языках.
   ______________________
   * Иван Никитич Татищев тоже поминается в числе стольников царицы Прасковий: "Алфав. указатель к боярским книгам, 404, а между тем у кн. Долгорукова мы не нашли брата В.Н. В докладе и винах Татищева поминается брат его Никифор (Жизнь Рычкова, 156).
   ** Н.К. Чупин в превосходных статьях в "Пермских Губернских Ведомостях" 1869 г. описал жизнь Татищева до 1734 г. Упомянув почтенного, но мало известного деятеля, мы считаем долгом прибавить, что Н.К.Чупин, лучший знаток края, человек многосторонне и широко образованный, приносит большую пользу русской науке своими трудами: в настоящее время он издает "Историкогеографический словарь Пермской губернии". Грустно было нам читать в одной распространенной газете упрек Н.К. за то, что он занимается китайским языком. Долго ли мы будем не уважать наших замечательных людей!
   ______________________
  

II

   В 1720 году Татищев был оторван от своих историкогеографических работ новыми поручениями. Вероятно по рекомендации Брюса, послан он был "в Сибирской губернии на Кунгуре и в прочих местах, где обыщутся удобные разные места, построить заводы и из руд серебро и медь плавить". С ним был послан саксонец Блиер, уже бывший прежде на Урале, знакомый с устройством горной части в Европе и знаток рудничного дела. С ним было несколько учеников московской школы, да в Казани Татищев принял в службу пленного шведа Берглина, который прежде был на Фалунских медных заводах. Отправляясь на заводы, Татищев ехал на дело, новое для него самого и представлявшее много затруднений даже для человека знакомого с делом. Затруднение представлял и самый край, мало исследованный: карты, сколько-нибудь соответствовавшие требованиям науки, начали составляться только в эту пору, отчасти по почину самого Татищева, отчасти присланными из Петербурга геодезистами; естественные богатства края были неизвестны: велено было Татищеву изыскивать их. К тому же край был не безопасен: башкиры, киргизы-кайсаки и татары нередко грабили и жгли заводы; плохо укрепленные города (например, Кунгур) не могли служить против них оплотом. Самая администрация страны часто служила не пособием, а помехою делу: заводы, вверенные Татищеву, находились в двух тогдашних губерниях: Сибирской и Казанской*, а следовательно, ему приходилось иметь сношения с двумя ведомствами, приходилось даже ездить в Тобольск. Едва ли нужно говорить о продажности и притеснениях тогдашней администрации, особенно в таком отдаленном крае. Стоит вспомнить страшную кару бывшего пред тем в Сибири губернатора, князя Матвея Гагарина, чтобы понять до каких колоссальных злоупотреблений могли доходить тогдашние правители Сибири. Генин, посланный управлять заводами после Татищева, представляет грустную картину общего положения края: "Видна злая пакость, -- говорит он, -- крестьянам бедным разорение от судей, и в городах от земских управителей, которые посланы от камерирства, и в слободах зело тягостно и без охранения; а купечество и весьма разорилось, так что уже едва посадского капиталиста сыскать можно, отчего и пошлины умалились". Общий недостаток в деньгах не только мешал дать большое жалованье служащим, что было бы необходимо, но даже и заслуженное жалованье нередко не высылалось: "никогда я жалованье без злобы и спора, -- говорит тот же Генин, -- а фуража и весьма лет с 10 получить не мог". Такое положение дел, разумеется, отражалось и на судьбе заводов. Приехав в Кунгур, Татищев стал вызывать охотников наниматься на работы, но никто не шел; из следствия, производимого Татищевым, оказалось, что при прежних управителях крестьяне наряжались к горной работе и к возке руды силою, денег же им, по большей части, не платили.
   ______________________
   * К Сибирской губернии принадлежали тогда почти вся Пермская, часть Вятской и Оренбургской: к Казанской же принадлежали Вятская и Уфимская.
   ______________________
   Понятно, как легко было Демидовым, тогда владевшим Невьянским заводом, переманивать к себе рабочих, в особенности шведских пленных, людей привычных и знающих. Все сколько-нибудь важные распоряжения по заводам делались не иначе как с разрешения берг-коллегии, а между тем сношения с Петербургом были крайне затруднительны; бумаги нужно было или посылать в Тобольск, откуда раз в месяц шла почта в Европейскую Россию, через Верхотурье, или отправлять с нарочным в Вятку, откуда тоже шла почта через Казань, хотя и очень неисправно, или, наконец, посылать нарочного в Петербург. Понятно, как трудность сообщения мешала делу, особенно если возникала новая мысль, как это было при предложении Татищева построить завод на Исети. Стали собирать строительные материалы, и вдруг последовало запрещение из берг-коллегии; пришлось вновь сноситься и ждать; только приезд советника берг-коллегии Михаелиса и его донесение решили дело в пользу проекта, представленного Татищевым. При таком порядке сношений, при неполноте и неточности знания о крае, должны были возникать недоразумения, с которыми трудно было бороться. К таким недоразумениям относился существенный для края вопрос о дороге в Сибирь. Издавна проложен был путь через Верхотурье, где существовала и таможня и где, между прочим, смотрели, что воевода везет с собой в Сибирь и что вывозит из Сибири. Когда при новом заселении края явилась необходимость в других, более кратких путях, жизнь начала прокладывать эти пути; но они постоянно запрещались, и самому Татищеву пришлось в разных своих представлениях бороться с этим препятствием и не удалось победить его*. Таково было положение края, в который судьба бросила Татищева, приготовив его к делу трудному и для него совершенно новому; но не потерялся Татищев, принимаясь за новое для него дело, и не испугался его трудностей.
   ______________________
   * См. по этому вопросу Н.К. Чупина и П.П. Пекарского в "Записках Географического Общества" 1863, No 3.
   ______________________
   Объехав вверенный ему край, он поселился не в Кунгуре, а на Уктусском заводе (в 7 верстах от не существовавшего еще тогда Екатеринбурга), где и основалось управление, названное вначале горною канцелярией, а потом сибирским высшим горным начальством. Живя здесь, Татищев спешил познакомиться с горным делом: учителем его был Блиер и вызванный им из Соликамска пленный швед Шенстрем, владевший в Швеции железными заводами. Здесь же любознательный Татищев начал учиться по-французски, что и записал на экземпляр грамматики, купленной им еще на Аландских островах.
   Всего полтора года продолжалось первое пребывание Татищева на уральских заводах. Но он умел сделать многое в такой короткий срок: он перенес Уктусский завод на реку Исеть и там положил начало теперешнему Екатеринбургу; хлопотал о переводе сюда Ирбитской ярмарки, причем указывал на то, что приезжающие сюда башкиры "придут в лучшее обхождение и любовь с русскими", что купцы, видя заводы и узнав их прибыльность, приохотятся к горнозаводскому делу, и что стечение приезжих будет выгодно для местных жителей; хлопотал о колонизации заводов пленными шведами, чему помешал только Ништадтский мир; предлагал обратиться к частной предприимчивости для того, чтобы начать разработку руд, где они окажутся вновь, причем замечал: "Ежели охотников россиян не явится, возможно иностранных призвать, на что, чаем, охотников довольно будет и мастеров сами промыслять, а государственный прибыток десятиною (т.е. десятинной пошлиной с добываемого металла) доволен (удовлетворен) будет". Впрочем, тут же он указывал и на то, что являлись уже охотники обрабатывать железную руду из тульских кузнецов. Для надзора за частными заводами Татищев предлагал учредить шихтмейстеров, которые наблюдали бы за тем, мало или много производит завод и имели бы право остановить излишнюю деятельность и увеличить слишком малую. Берг-коллегия, не желая стеснять только что начинающуюся промышленность, отвергла это предложение, основанное на примере Германии. Состояние дорог и почт вызвало несколько представлений Татищева, которые все-таки имели известный успех: дозволено было купцов на Ирбитскую ярмарку и гонцов пропускать и через Верхотурье, а почту было велено завести между Вяткою и Кунгуром. Татищев обратил внимание и на водяные сообщения. Он первый указал на возможность соединения двух Кельтм, из которых одна впадает в Каму, а другая -- в Вычегду. Впоследствии проведен здесь Северо-Екатеринбургский канал (окончен в 1822 году). При заводах Татищев открыл школы, из которых две были первоначальные, где священники учили читать и писать. Тем, кто выучится писать, было обещано освобождение от отдачи в солдаты или матросы; в двух же других школах учили арифметике, геометрии и прочим горным делам. За учителями для этих школ Татищев обратился сначала к сибирскому губернатору; но получил ответ, что "для обучения арифметике и геометрии в Тобольске умеющих ныне нет". Поэтому учителями назначены были шихтмейстеры (рудничные смотрители) из учившихся в московской артиллерийской школе. В этих школах училось человек до 30; а в одной из школ грамотности (на Алапаевском заводе) было 13 учеников. Татищев требовал также, чтобы в селениях приписных к заводам крестьян были заведены школы грамотности. Обещая грамотным свободу от рекрутчины, Татищев указывал и на другую пользу грамотности: "велеть, -- писал он, -- лучшим мужикам детей своих грамоте обучать, хотя б читать умели, дабы их подьячие не так могли обманывать". Впрочем, сельское духовенство неохотно принялось за это дело и с отъездом Татищева о сельских школах и говорить перестали. Заводским управителям Татищев составил инструкцию, в которой предписывалось прекращать конокрадство, оберегать леса (Татищев вообще заботился о сохранении леса: так, запрещено сжигать сухую траву, во избежание лесного пожара; чтобы избежать траты леса на доски, предложил завести пильные мельницы и выписать для них мастера из Казани), не наряжать крестьян на заводы в страдную пору без нужды, засчитывать рабочие дни в подати по той же цене, которая платится вольнонаемным; стараться, чтобы заводские судьи не делали крестьянам обид напрасно. До Татищева крестьяне должны были со своими исками ездить в Тобольск; но по ходатайству Татищева из Тобольска был прислан особый судья на заводы. Препятствия в разыскании руд до сих пор представляли башкиры. По мысли Татищева, к ним была послана грамота из сената, за государственною печатью, о том, чтобы они не мешали обрабатывать руды. Башкиры послушались и начали сами являться и показывать рудники. Таково было управление Татищева и могло бы быть еще плодотворнее, если бы у него было более помощников, если бы берг-коллегия своим постоянным вмешательством, вред которого еще увеличивался медленностью сообщения, не связывала ему рук.
   На Урале Татищев встретил сильного врага в Демидове. Тульский кузнец, обративший на себя внимание Петра своею расторопностью, искусством и смышленостью, Демидов, получив Невьянский завод, не остановился на этом, но продолжал расширять свои предприятия. Предприимчивость Демидова была причиною, что Петр дорожил им; к тому же в числе лиц, приближенных к царю, были благоприятели Демидова. Таким был Ф.М. Апраксин; он-то и передал царю жалобу Демидова. Демидов был недоволен тем, что к нему, привыкшему распоряжаться полновластно, шлет указы какой-то капитан. "Капитану Татищеву, -- говорили его приказчики, -- мы ни в чем не послушны и дела ему до нас никакого нет, и впредь бы он нам указов никаких от себя не присылал, и буде впредь будет какие указы посылать, и таких посыльщиков будем держать скованными до хозяина своего в тюрьме". Не любо было Демидову требование отдачи в казну 10% из добываемого металла, запрещение принимать беглых с казенных заводов, наконец самое существование заводов. Генин впоследствии доносил Петру, что Демидов хотел подкупить Татищева деньгами, чтобы не быть казенным заводам; но что ему это не удалось. Жаловался же он на то, что Татищев устроил заставы, которые затрудняли привоз хлеба на заводы и отнял часть пристани, устроенной на Чусовой; но заставы Татищев построил по требованию сибирского губернатора, а пристань отнял потому, что она устроена самовольно. Вследствие неудовольствия на Татищева, Демидов запретил крестьянам своим наниматься в казенные караваны и даже продавать хлеб казенным рабочим. Вогулов, которые указывали Татищеву руду, били и грозили пометать в домну.
   Пока шла жалоба Демидова, из берг-коллегии прислан был управлять заводами советник Михаелис, а Татищеву велено было быть его помощником. Татищев, повидавшись с Мехаелисом, решился сам ехать в Москву и Петербург объясниться по случаю своей ссоры с Демидовым и уехал в начале 1722 года. В Москве Татищев не застал ни Брюса, ни государя и проехал в Петербург. В апреле на Урал назначен был Генин, до того времени управлявший олонецкими заводами. Ему поручено было исправить медные и железные заводы, а также произвести следствие по делу Демидова "не маня ни для кого". Татищев, вспоминая об этом времени, писал впоследствии: "Демидов через адмирала графа Апраксина так меня перед его величеством оклеветал, что все думали о моей погибели". Генин, которому поручено было определить места для канала, долженствующего соединить реку Москву прямо с Волгой, выехал только в конце июля; вслед за ним поехал и Татищев, впрочем не как подсудимый, ибо с ним были посланы из Москвы школьники учиться рудному делу. Перед отъездом ходил он кланяться царице Прасковий, любимый юродивый которой предсказал ему: "Он руды много накопает, да и самого закопают"; не любил его этот юродивый за то, что он у него руки не целовал.
   Прибыв на Урал, Генин сначала осмотрел с Татищевым заводы и только тогда приступил к следствию по жалобе. Долго бился Генин с Демидовым, чтобы он изложил свое дело письменно, но упрямый старик отнекивался: "Я-де писать не могу и как писать не знаю, я не ябедник". Когда же наконец удалось уговорить его, Генин увидел справедливость Татищева и просил государя оправдать его, назначить директором заводов: "К тому делу лучше не сыскать, -- писал он царю, -- как капитана Татищева, и надеюсь, что ваше величество изволите мне в том поверить, что оного Татищева представляю без пристрастия, и не из