Берже Адольф Петрович
Смерть А. С. Грибоедова

Lib.ru/Классика: [Регистрация] [Найти] [Рейтинги] [Обсуждения] [Новинки] [Обзоры] [Помощь]
Скачать FB2

 Ваша оценка:

Ад. П. Берже

Смерть А. С. Грибоедова

   Берже Ад. П. Кавказская старина
   Пятигорск: СНЕГ, 2011.
  
   Подробности трагической кончины бессмертного творца "Горя от ума" до сих пор весьма мало известны; поэтому читатели "Русской Старины" не без интереса прочтут обязательно доставленную нам председателем Кавказской Археографической Комиссии А. Берже настоящую статью; она вся состоит из документов, именно из нот, депеш, и донесений высших правительственных лиц России, Персии и Англии об этом роковом событии -- и все эти важные материалы впервые являются в печати.

Редакция "Русской Старины"

  
   Туркменчайский трактат, заключенный с Персией, положил конец неприязненным отношениям между нами и этой державой, ознаменовавшим первое двадцатипятилетие русского владычества на Закавказье. Вслед за восстановлением дружественных сношений наших император Николай, указом правительствующему сенату от 25 апреля 1828 года, учредил пост полномочного министра при тегеранском дворе и генерального консула в Тавризе. В звание министра был тогда назначен статский советник Грибоедов, а консулом Н.С. Амбургер: оба они были уже более или менее знакомы с Персией. В июне того же года Грибоедов оставил Петербург. На пути через Тифлис, он женился на княжне Нине Александровне Чавчавадзе, а 30 января следующего, 1829 года сделался жертвой неожиданной катастрофы, разразившейся над нашим посольством в Тегеране: почти в целом составе оно было умерщвлено разъяренной толпой персидской столицы. Столь неслыханное происшествие не могло не нанести сильного удара достоинству России, в отношении которой так явно были нарушены международные права; но помимо политического значения событие это должно было невыразимо тяжело отозваться и среди всего образованного русского общества, которое в лице Грибоедова безвозвратно утратило творца бессмертной комедии, служащей лучшим украшением и родной литературы, и родной сцены. Вот почему известие о трагической его смерти произвело у нас самое грустное и тяжелое впечатление. Между тем факт этот и по сию пору остается не вполне разъясненным. Более подробные сведения о происшествиях, предшествовавших и сопровождавших события 30 января 1829 года, заключаются в сделанных Ев. Серчевским извлечениях из "Северной Пчелы" (1829 г., No 34), прибавлениях к "Сыну Отечества" и "Северному Архиву" (1830 г., IX т., No 1) и в переведенном им же рассказе персиянина, помещенном в издании сочинений Грибоедова. Рассказ персиянина не лишен интереса, но, к сожалению, переведен крайне небрежно, в особенности же искажены имена собственные. Все другие попавшиеся мне сведения сводятся к стереотипной фразе: "Грибоедов погиб жертвой неистовства тегеранской черни", а подробности о его смерти и вовсе проходятся молчанием. Официальных сведений относительно данного события, сколько мне известно, в нашей печати до сих пор не появлялось. А это, по моему мнению, составляет довольно важный пробел в нашей литературе, тем более важный, что он непосредственно касается такой личности, как Грибоедов. Восполнение этого-то пробела служит целью настоящей статьи. Я обращу в ней прежде всего внимание на правительственные документы, а затем сообщу и те данные, которые успел собрать в Грузии, равно и в самой Персии, где я провел 1853--1855 годы. Но, пользуясь источниками отечественными, с целью всестороннего разъяснения истины, не могу не последовать известному изречению: "Audiatur et altera pars" ("Выслушай и другую сторону" -- Ред.), к чему побуждает меня еще и то важное обстоятельство, что занимающее нас событие совершилось на почве Персии. Итак, начнем с источников персидских.
   Лучшим и более достоверным источником в этом случае может послужить история Персии, известная под именем "Роузетуссефа"20 ("Сад удовольствия"), составленная Ризой-Кули по повелению ныне царствующего Наср-эддин-шаха. Риза-Кули описывает дело таким образом: "Было условлено, чтобы заключенный между обеими державами (туркменчайский) трактат был передан через доверенных посланников двум государям: Фетх-Али-шаху и великому императору Николаю. На сей конец выбор со стороны российского правительства пал на генерала Грибоедова, племянника, по сестре, генерал-фельдмаршала Паскевича, главнокомандующего в Грузии и на Кавказе, с наименованием его полномочным министром высокого российского двора. Министр этот принимал участие в войне (с Персией) и находился при заключении трактата. До прибытия в Тегеран он ездил в Петербург по вопросу о дополнительных статьях трактата и там получил настоящее назначение, с поручением доставить императорские подарки, состоявшие в хрустальном канделябре и разной посуде из яшмы. По прибытии Грибоедова из Петербурга в Тифлис, наследный принц (Аббас-мирза) назначил к нему михмандаром Назар-Али-хана, Авшара Урмийского, который и сопровождал его оттуда до Тавриза с большими почестями. Там он имел аудиенцию у наследного принца, прожил в этом городе с месяц, назначил консула и секретаря, и, не спросив согласия у персидского правительства, отправил также консула в Гилян, после чего, в сопровождении михмандара, выехал в Тегеран. Подъезжая к столице 5 реджеба 1244 (1828) года, он был встречен Мирза-Мухаммед-Али-ханом Кашанским, визирем принца Зилли-султана, и Мухаммед-Вели-ханом Авшаром Касумлинским, посланным к нему навстречу по велению шаха. В сопровождении названных сановников, он въехал в город и остановился в доме, отведенном ему близ Шах-Абдул-азимских ворот. Несколько времени спустя к нему явились, по приказанию шаха, с визитом: министр иностранных дел Мирза-Абуль-Хасан-хан Ширазский, Аллах-Кули-хан Каджар и Мирза-Фезл-Уллах-Мустоуфи. После обычного приветствия они выразили ему радость по случаю согласия и дружбы, установившихся между обеими державами. Спустя два-три дня Грибоедов, согласно этикету, соблюдаемому при представлении шаху турецких и европейских посланников, был введен к его величеству; причем до вступления в аудиенц-залу его пригласили на несколько минут в кешик-ханэ (палатка телохранителей), со всей при этом вежливостью и приличием. Но обряд этот рассердил Грибоедова, который, приписав его непочтительности к сану посланника, стал выражаться дерзко и высокомерно.
   Я, составитель настоящей книги, хотя и находился тогда в Фарсе и не был свидетелем этих происшествий, но слышал и читал в разных рукописях, что Грибоедов, увлекшись успехами русского оружия в Адербейджане, начал держать себя непомерно гордо и неблагопристойно обращаться с шахом, превышающим достоинствами китайского хакана и владетелей туркестанских. Благоразумные и проницательные люди объясняли ему, что счастье изменяет нередко и царям, причем указывали на неудачи Петра Великого против турок и Карла XII, и что ввиду этого именно обстоятельства посланникам подобает сохранять к венценосцам вежливость и почтительность. Но советы не принимались, и Грибоедов не переменил поведения; вельможи же молчали и его дерзости скрывали от шаха. Я слышал, что он однажды, идя к его величеству, не снял галош даже на том священном месте, на котором совершается лобызание великих царей, забыв, что в Коране говорится Моисею: "Скинь сандалии, ибо ты в священном месте".
   В переговорах Грибоедов также был дерзок. Несмотря на все это, шах, превышающий достоинством Афрасиаба, а мудростью Пирана21, не переставал обходиться с ним кротко и благосклонно. Сановники несколько раз и наедине высказывали Грибоедову, что его обхождение с шахом неприлично; но все это было тщетно. Шах же, во внимание к тому, что он министр русского императора и принимал участие в заключении трактата, что он гость высокого двора и, наконец, в виду изречения пророка: "Чтите ваших гостей, хотя бы они были и гяуры", не обращал внимание на предосудительное поведение Грибоедова.
   Спустя несколько дней случилось, что один из евнухов шахского гарема, Якуб, задолжавший казне знатную сумму, желая избавиться от требований правительства и основываясь на XIII статье мирного трактата (туркменчайского), по смыслу которой все пленные должны быть возвращены, отдался под покровительство русского посольства. Названный Якуб, из эриванских армян, был взят в плен персиянами. Считая себя, на основании приведенной статьи, свободным, он начал сообщать министру имена грузинских пленников и пленниц; из последних многие состояли в замужестве с разными лицами и имели детей. Несмотря на это, равно и на то, что возвращение их не только было трудно, но по правилам ислама даже позорно, некоторые жены были выданы Грибоедову. В числе прочих он задержал двух грузинок, перешедших в мусульманство и живших в доме Аллах-Яр-хана Асиф-уд-доулэ22, которые, не желая возвратиться к христианству, подали в этом смысле жалобу тегеранским улемам. Но, не ограничиваясь этими (женщинами), Грибоедов посылал Якуба со своими людьми в разные дома отыскивать пленниц и забирать их силой. Такая мера возбудила в народе сильное волнение. Улемы же и муджтехиды23, к которым беспрестанно поступали жалобы, видя равнодушие правительства к действиям Грибоедова, заподозрили шаха в потворстве. Тогда у них и у казиев, шейхов и сеидов24 заговорило чувство религиозной ревности, и было положено идти против министра. Они послали сказать ему, что если они и не имеют права вмешиваться в мирные соглашения обоих правительств, то обязаны нарушить молчание, когда дело касается основных начал шариата; основы же ислама поколеблены, коль скоро результат трактата состоит в том, чтобы плененные в Грузии женщины были силой отбираемы у мусульман. "Мы, -- говорили они, -- как представители нашей религии, согласно ее велениям, не можем оставаться равнодушными к мере, которая впоследствии повлечет за собой народное восстание". Когда посланные явились к Грибоедову с подобными доводами, он вспыхнул, и, осыпав их бранью и угрозами, отпустил, не дав удовлетворительного ответа.
   После того улемы и сеиды собрались в Тегеранской соборной мечети, где к ним присоединился муджтехид Хаджи-Мирза-Месих, и с общего согласия решили восстать против министра. К ним примкнула большая часть городского населения, и скоро толпа недовольных, увеличившаяся прибывшими из окрестностей поселянами, достигла нескольких тысяч, так что дальнейший ход дела был уже вне власти правительства и улемов. Первому трудно было бороться против 100 тысяч сборища, которое, постоянно усиливаясь, приняло грозный вид и, наконец, хлынув к дому Грибоедова, окружило его. Принцы и другие вельможи, посланные шахом, чтобы уговорить толпу не предпринимать ничего опасного, возвратились без успеха; она решительно объявила, что если правительство станет ей препятствовать, она обратится против самого шаха. Между тем, посланник со всей миссией, в числе около 200 человек, заперся и взялся за оружие; некоторые же взобрались на крышу и начали стрелять, причем убили из толпы 14-летнего мальчика. Увидев это, народ с оружием в руках осадил посольский дом. Тогда Грибоедов приказал Якубу выйти к толпе, которая тут же его изрубила и отрезала ему голову. Затем высланы были две грузинки: их тотчас же возвратили в гарем. Из мусульман было убито 80 человек. Когда же некоторые из толпы бросились на крышу посольского дома, принц Зилли-султан и другие снова обратились к народу с увещеванием, но все было тщетно. Грибоедов, с 37-ю товарищами, был убит, а дом разграблен и разрушен; толпа же разошлась в разные стороны, и никто не знал, откуда она взялась и куда скрылась; из зачинщиков же и убийц никто не был открыт. Секретарь Мальцов, при самом начале дела, скрылся у одного мусульманина и спасся. Он был призван к шаху и осыпан его милостями.
   Правительство начало размышлять об этой страшной катастрофе, причем распорядилось о предании земле убиенных на кладбище тегеранских церквей, а секретаря Мальцова, в сопровождении Назар-Али-хана Авшара и с почестями, отправило в Тавриз. Там он лично подтвердил наследному принцу (Аббас-мирзе) все ошибки Грибоедова".
   Так повествует об умерщвлении нашего посольства персидский историк. Не вдаваясь в критическую оценку подробностей, заключающихся в приведенном отрывке, так как это отвлекло бы нас от прямой нашей задачи, заметим лишь, что, судя по сущности рассказа, причины постигшего нашу миссию несчастья сводятся: во-первых, к отсутствию знакомства Грибоедова с требуемым этикетом и незнанию им местных обычаев; во-вторых, к участию, принятому в евнухе Якубе, и, в-третьих, к укрывательству у себя женщин.
   Последние два обвинения, о которых будет сказано ниже, справедливы. Что же касается первого, то оно вполне опровергается, сколько личными качествами Александра Сергеевича, столько же и тем близким знакомством его с языком, нравами и обычаями Персии, изучению которых он посвятил многие годы. Но беспристрастное изображение событий настолько же мыслимо в каждом персидском повествователе, сколько всем вообще персиянам присуще самохвальство и хвастовство, -- врожденные качества этой нации.
   Обратимся к нашим документам.
   Умерщвление русского посольства совершилось, как известно, 30 января 1829 года. Кроме Александра Сергеевича, в числе убитых были: 2-й секретарь, протоколист Аделунг, штабс-капитан Шахназаров, канцелярист князь Кобулов, переводчик князь Соломон Меликов, ординатор эриванского госпиталя Мальмберг, грузин Ростом, Дадаш-бек, камердинер Александр Дмитриев, повар Яков Захаров и пр., всего с казаками 37 человек. Спасся только 1-й секретарь, титулярный советник Мальцов.
   Известие о злополучной участи русской миссии быстро распространилось по Персии, откуда слухи не замедлили проникнуть и в Закавказье. В некоторых провинциях они принимались недоверчиво, как вымысел, или, вернее, сплетня, столько свойственная увлекающемуся воображению восточного человека. Так военно-пограничный начальник в Кахетии генерал-майор Раевский, от 26 февраля, доносил командиру отдельного кавказского корпуса графу Паскевичу:
   "Честь имею донести вашему сиятельству, что в Дагестане распространились слухи о разрыве Персии с Россией и об умерщвлении нашего посланника в Тегеране. Я еще не знаю, если сии известия нечаянно распространились, или намерением распущены муллами и хаджиями25. Я обратил все свои старания, чтобы уничтожить сии ложные слухи перед выступлением наших войск за границу, и дабы они не препятствовали набору лезгинского ополчения".
   В других же местах слухи передавались в преувеличенном виде: "Из-за границы, -- доносил графу Паскевичу управляющий Карабагом майор Калачевский, -- беспрестанно привозятся сведения, что полномочный наш министр при дворе персидском казнен по приказанию шаха".
   В таком виде слухи доходили и до Тифлиса. Первое, более подробное и обстоятельное донесение о событиях 30 января граф Паскевич получил от нашего генерального консула Амбургера, который от 8 февраля писал:
   "Сегодняшнего утра прибыл сюда человек Миза-Муса-хана, который привез известия из Тегерана о случившемся там ужасном происшествии. Кажется, что духовенство тегеранское было главною причиною возмущения, сделавшего нашего министра жертвой ожесточенной черни, ибо в главной мечети провозглашали сбор правоверных. Злополучный Александр Сергеевич сделался жертвой своей храбрости. Услышав шум, выбежал с обнаженной саблей в руке, и в то самое мгновение был поражен брошенным камнем. Он пал от удара, ворвавшаяся толпа совершила его ужасную участь! Покой душе его! Все люди тут бросились к нему и все пали жертвой остервенелой черни.
   Все имущество ограблено кровопийцами, и дом, данный министру шахом, совершенно разрушен26.
   Сам шах заперся в арке и окружился своим войском. Чернь целый день носилась по городу и еще неизвестно, какие другие неистовства произвела. Али-шах только с величайшим усилием мог пробиться до дома министра; несколько феррашей и насакчиев его при сем были убиты. От Мальцова все еще нет сообщений и до получения оных, как происходящих от очевидца, невозможно ручаться за справедливость получаемых известий. Наиб-султан27 в отчаянии; при первом после сего неимоверного злодейства свидании со мной, сказал он мне: "Не знаю, какая злополучная судьба преследует меня! Только что успел я чрезвычайными стараниями и жертвами восстановить дружбу между Россиею и Персиею, сие ужасное смертоубийство, Иран навсегда запятнавшее, разрушает то, чего с таким трудом достиг. Да будет проклят Иран и самовольные жители его! Клянусь тем Богом, в которого мы оба веруем, ибо Он един, что я был бы рад заменить пролитую кровь кровью моих жен и детей. Что мне сказать про шаха? Бранить его не смею, молчать же о его слабости не могу. И это шах? Не выходит из своего гарема и не думает о приведении в послушание и в порядок своих подданных! Я не знаю, куда мне деться от стыда".
   Каймакам Мирза-Безюрг также глубоко чувствует ужас происшедшего. Он сам вызвался с Мамед-Мирзой ехать в Тифлис, говоря, что оба они готовы смыть своей кровью пятно, сделанное Персии сим неимоверным злодеянием. Он показывал мне письма, в которых Аббас-мирза пишет к Али-шаху, чтобы он немедленно настаивал у шаха приказать схватить главных зачинщиков и прислать их в Тифлис.
   Я настаивал, чтобы тела министра и чиновников, падших жертвой кровопийц, были высланы в Тифлис; и о сем было писано в Тегеран.
   Супругу министра я успел уговорить, не открывая ей о несчастной участи ее супруга, следовать в Тифлис, к чему немало способствовало полученное ею письмо от своей родительницы, которая ее приглашает к себе".
   Одновременно с донесением Амбургера граф Паскевич получил из Тавриза письмо от Макдональда, английского посла в Персии, помеченное тем же числом, следующего содержания:
   "Из полученного мною вчера от его королевского высочества (Аббас-мирзы) письма, с коего у сего прилагается копия, я впервые известился об ужасах в Тегеране и имею честь выразить вам мое глубокое и искреннее соболезнование по случаю этой неслыханной катастрофы, события, обильного несчастиями, ввергшего в глубокую скорбь несколько уважаемых семейств и лишившего его императорского величества слуги даровитого, ревностного и достойного, а ваше превосходительство, а равно и меня, любимого и уважаемого друга.
   По случаю отдаленности места и за неполучением доныне подробных сведений, я не могу представить других разъяснений обстоятельств, вызвавших такое ужасное нарушение международного права, кроме полученных уже вами или имеющих получиться от г. Амбургера и от его превосходительства каймакама, немедленно отправляющегося в Тифлис. Но как неясно ни представлялось бы мне дело это, я, не колеблясь, выскажу мнение свое, основанное на знании шахского нрава и на результатах моих расследований о поводах к этому грустному событию, что ни шах, и никто из его министров не причастны делу, которое всецело должно быть приписано свирепой и внезапной вспышке народного неистовства, которое правительство не могло вовремя утушить, дабы предупредить преступление, которое навсегда и неизгладимо обесчестило национальный дух и доказало несостоятельность их правительства.
   Что касается Аббас-мирзы, то я не допускаю, что его кто-либо мог заподозрить, не исключая и тех, которые составили себе о нем самое дурное мнение. Расстояние между Тавризом и Тегераном, его скорбь и изумление, его поспешность при отправлении в качестве депутатов, старшего его сына и каймакама, для представления вашему августейшему монарху всевозможных удовлетворений, суть сильные и неотразимые доказательства его полной невинности. Но как г. Амбургер без сомнения уже довел до вашего сведения, еще задолго до получения настоящего письма, обо всех подробностях этого грустного события, то, по моему мнению, было бы бесполезно, и я переступил бы границы усердия, если бы более останавливался на предмете, к которому никто не может отнестись без омерзения и ужаса.
   Бедная г-жа Грибоедова, не ведающая еще о невознаградимом несчастии, которое она понесла с потерею мужа, имеет пребывание у нас, где, как ваше превосходительство, так и скорбящие родители ее могут быть уверены, не оставят приложить все заботы и все внимание до устройства будущего ее положения.
   Если я буду так счастлив, что успею убедить ее отправиться вместе с г. Амбургером в Тифлис (что в ее положении есть самое спасительное средство, какое она может избрать), то в предупреждение всякой случайности в теперешнем ее положении, не оставлю поручить одному из состоящих при мне медиков иметь за нею неослабное наблюдение до сдачи ее на руки родным или тем, кому будет поручено озаботиться о доставлении ее к ним.
   Чтобы открыто и разительнее выразить ужас и безграничную печаль мою по случаю означенной катастрофы, я изъяснил членам моей миссии и всем пребывающим ныне в Персии великобританским подданным мое желание, дабы они наложили на себя траур на два месяца. Затем я счел долгом открыто и формально протестовать против поступка, одинаково враждебного интересам всякой цивилизованной нации.
   Испытывая некоторое опасение относительно безопасности г. Мальцова, я намерен отправить капитана Макдональда в Тегеран, дабы избавить г. Мальцова от всякой могущей ему приключиться обиды или дальнейшего оскорбления и сопровождать его в Тавриз. Мера эта, я надеюсь, будет одобрена вашим превосходительством; она принята с согласия и при содействии г. Арбургера". (Перевод с французского -- Ред.).
   Но все эти известия исходили из источников персидских, и потому их надо было принимать с большой осторожностью. Ближе всего должны были разъяснить происшествие показания Мальцова, но он мог представить их только по прибытии в Нахичевань, откуда от 18 марта и доносил гр. Паскевичу:
   "Наконец, достиг я границы нашей и могу иметь честь донести вашему сиятельству об участи российского посольства, при персидском дворе находившегося. Доселе не имел я никакой возможности исполнить сию обязанность, ибо в Тегеране был содержим, в течение 3-х недель, под караулом и потом с конным конвоем провожаем до самой границы; я не имел при себе цифири и следовательно не мог вверить бумаг своих какому-нибудь персидскому курьеру.
   В Тегеране посланник наш был принят с такими почестями, которых никогда не оказывали в Персии ни одному европейцу. После первой аудиенции у шаха, при которой соблюдены были все постановления существующего церемониала и великолепных угощений, деланных нам по приказанию шаха тамошними вельможами, посланник имел приватную аудиенцию у его высочества. Шах обошелся с ним весьма ласково; говорил ему: "Вы мой эмин, мой визирь, все визири мои ваши слуги; во всех делах ваших адресуйтесь прямо к шаху, шах вам ни в чем не откажет", и много подобных вежливостей, на которые персияне щедры в обратной пропорции скупости своей на все прочее.
   Все, что посланник требовал, было без отлагательства исполнено, а именно: последовал строжайший фирман Яхья-Мирзы, воспрещающий в Реште все притеснения, делаемые там нашим промышленникам, о которых ваше сиятельство изволили писать к посланнику, и такой же на имя казвин-ского шахзаде28, повелевающий ему освободить всех пленных, находящихся в доме бывшего сердаря эриванского Хусейн-хана. Шах прислал посланнику подарки и орден Льва и Солнца 1-й степени, а прочим чиновникам тот же орден 2-й и 3-й степени. Грибоедов сбирался ехать в Тавриз, а для сношений с министерством шаха и для представления его высочеству подарков от нашего двора оставлял меня в Тегеране; он имел прощальную аудиенцию у шаха; лошади и катера были готовы к отъезду, как вдруг неожиданный случай дал делам нашим совсем иной оборот и посеял семя бедственного раздора с персидским правительством.
   Некто Ходжа-Мирза-Якуб, служивший более 15-ти лет при гареме шахском, пришел вечером к посланнику и объявил ему желание возвратиться в Эривань29, свое отечество. Грибоедов сказал ему, что ночью прибежища себе ищут только воры, что министр российского императора оказывает покровительство свое гласно, на основании трактата, и что те, которые имеют до него дело, должны прибегать к нему явно, днем, а не ночью. Мирза-Якуб был отослан с феррашами в дом свой, с уверением, что персияне не осмелятся сделать ему ни малейшего оскорбления.
   На другой день он опять пришел к посланнику с той же просьбой; посланник уговаривал его остаться в Тегеране, представлял ему, что он здесь знатный человек, занимает второе место в эндеруне30 шахском, между тем как у нас он совершенно ничего значить не может и т. п.; но, усмотрев твердое намерение Мирзы-Якуба ехать в Эривань, он принял его в дом миссии, дабы вывезти с собой в Тавриз, а оттуда, на основании трактата, отправить в Эривань. Грибоедов послал человека взять оставшееся в доме Мирзы-Якуба имущество, но когда вещи были уже навьючены, пришли ферраши Манучехр-хана31, которые увели катеров и вьюки Мирзы-Якуба к своему господину.
   Шах разгневался; весь двор возопил, как будто бы случилось величайшее народное бедствие. В день двадцать раз приходили посланцы от шаха с самыми нелепыми представлениями; они говорили, что ходжа (евнух) то же, что жена шахская, и что следовательно посланник отнял жену у шаха из его эндеруна. Грибоедов отвечал, что Мирза-Якуб, на основании трактата, теперь русский подданный, и что посланник русский не имеет права выдать его, ни отказать ему в своем покровительстве. Персияне, увидев, что они ничего не возьмут убедительной своей логикой, прибегли к другому средству; они взяли огромные денежные требования на Мирзу-Якуба и сказали, что он обворовал казну шаха и потому отпущен быть не может. Для приведения в ясность сего дела, Грибоедов отправил его вместе с переводчиком Шах-Назаровым к Манучехр-хану. Комната была наполнена ходжами, которые ругали Мирзу-Якуба и плевали ему в лицо. "Точно, я виноват, -- говорил Мирза-Якуб Манучехр-хану, -- виноват, что первый отхожу от шаха; но ты сам скоро за мной последуешь". Таким образом, в этот раз, кроме ругательства, ничего не последовало.
   Шаху угодно было, чтобы духовный суд разобрал дело; посланник на это согласился и отправил меня, чтобы я протестовал в случае противозаконного решения. С Мирзой-Якубом и переводчиком приехал я в дом шаро (духовного суда) и объявил Манучехр-хану, что если кто-либо позволит себе какое-нибудь ругательство в моем присутствии, то я этого не стерплю, кончу переговоры, уведу с собой Мирзу-Якуба, и они более его никогда не увидят; что я, со своей стороны, ручаюсь ему, что Мирза-Якуб также не скажет никому обидного слова. "Мирза-Якуб должен казначею шахскому несколько тысяч туманов, -- сказал мне Манучехр-хан. -- Неужели теперь эти деньги должны пропасть?" Я отвечал ему, что Мирза-Якуб объявил посланнику, что он никому не должен здесь гроша, и что следовательно должно представить законные документы, и если есть действительные векселя, т. е. засвидетельствованные в свое время у хакима, он принужден будет удовлетворить Зураб-хана. Манучехр-хан сказал: "Таких документов нет, но есть расписки, свидетели". "На основании трактата, -- сказал я, -- известно вашему высокостепенству, что такие расписки и словесные показания, если сам должник не признает их справедливыми, в денежных делах не имеют никакой силы; точно, Мирза-Якуб получал деньги от Зураб-хана, но он был казначеем в эндеруне и имел от шаха различные поручения, на каковые и издерживал получаемые деньги. Он говорит, что может это доказать имевшимися в его доме бумагами и расписками; но ваше высокостепенство послали людей своих, которые силой проникли в его дом, когда он уже находился под покровительством нашей миссии, которые унесли вещи, увели катеров и лошадей его; а может быть, и выкрали означенные бумаги; вам следовало описать вещи и бумаги в присутствии русского чиновника, а не насильственно и самовольно захватить все, что попало, и, следовательно, вся ответственность за нарушение прав русского подданного падает на вас; каким образом суд может приступить к справедливому решению, когда Зураб-хан имеет при себе документы, между тем, как бумаги Мирзы-Якуба у него отобраны и, может быть, теперь уже уничтожены". "Хорошо, -- сказал Манучехр-хан, -- но в трактате вовсе нет того, что вы говорите". В ответ ему я приказал переводчику прочесть некоторые отмеченные мной статьи коммерческой конвенции, и все присутствовавшие после прочтения оных остолбенели от удивления. "Если так, -- сказал Манучехр-хан, -- то духовного суда по этому делу быть не может; пусть все останется как есть".
   На другой день посланник был у шаха и согласился на предложение его высочества разобрать дело Мирзы-Якуба с муэтемедом32 и Мирза-Абуль-Хасан-ханом; но сие совещание отлагалось со дня на день, до тех пор, пока смерть посланника и Мирзы-Якуба сделали оное невозможным.
   Между тем, посланник прилагал неусыпное старание об освобождении находившихся в Тегеране пленных. Две женщины, пленные армянки, были приведены к нему от Аллах-Яр-хана. Грибоедов допросил их в моем присутствии, и когда они объявили желание ехать в свое отечество, то он оставил их в доме миссии, дабы потом отправить по принадлежности.
   Впрочем, это обстоятельство так маловажно, что об оном распространяться нечего. С персидским министром об этих женщинах не было говорено ни слова, и только после убиения посланника начали о них толковать. Я это представил в Тавризе каймакаму, утверждавшему, что женщины были главной причиной убиения посланника. "Ваше высокостепенство, -- сказал я ему, -- имеет в руках своих всю переписку посланника с тегеранским министерством; там много говорено о Ходжа-Мирзе-Якубе, но есть ли хоть одно слово о женщинах?" Он отвечал: "Точно, о женщинах нигде не упоминается, но они были удержаны вами насильственно против своей воли". "Смею уверить вас, -- сказал я ему, -- что при мне объявили они посланнику желание возвратиться в свое отечество, а лучшим доказательством, что посланник никогда насильно не брал тех, которые не имели желания отсюда ехать, может служить происшествие, известное вам, которому весь Казвин был свидетелем. Там находились в доме одного сеида две женщины, из коих одна армянка, а другая -- немка, из принадлежавших к Тифлису колоний. Они были приведены к посланнику, и когда объявили, что желают остаться в Кавзине, то немедленно же были отпущены к сеиду".
   Между тем дошло до сведения муджтехида Мирзы-Месиха, что Мирза-Якуб ругает мусульманскую веру. "Как, -- говорил муджтехид, -- этот человек 20 лет был в нашей вере, читал наши книги и теперь поедет в Россию, надругается над нашей верой; он изменник, неверный и повинен смерти!" Также о женщинах доложили ему, что их насильно удерживают в нашем