Аптекман Осип Васильевич
В. Г. Короленко

Lib.ru/Классика: [Регистрация] [Найти] [Рейтинги] [Обсуждения] [Новинки] [Обзоры] [Помощь]
Скачать FB2

 Ваша оценка:
  • Аннотация:
    Черты из личных воспоминаний.

   

О. В. Аптекман

В. Г. КОРОЛЕНКО

Черты из личных воспоминаний

1

   Совершенно неожиданно на четвертый или пятый день пасхи 1883 года в Усть-Маю -- место моей ссылки -- прискакал из Якутска казак с "бумагой" -- немедленно перевести меня в Амгинскую слободу. Истинно говорю: это было для меня подлинное "пасхальное яичко". Какой же славный наш якутский помпадур, этот ген. Черняев!
   Как-то в эту зиму он вздумал прокатиться по своей вотчине и завернул также на Усть-Маю: надо же повидать и "непослушного Конрада"1, Аптекмана, надо -- для "всеподданнейшего" ежегодного доклада по области. При моем свидании с ним он определенного ответа на просьбу мою перевести меня в Амгу не дал, а процедил только: "Ответ получите". Я ждал, конечно, с тревогой ответ. Тяжело было мне совершенно одному жить в ссылке. Ждал месяц, другой, пошел уже третий. И ответ наконец пришел.
   На другой день на рассвете я и проводник мой тронулись в путь верхами. Приехали в Амгу уже поздним вечером2.
   Товарищи -- Ив. Ив. Папин и Вл. Гал. Короленко -- встретили меня весьма радушно. За беседой решено было, что я останусь в юрте с Папиным, а Влад. Галакт. перейдет по соседству, к знакомому местному жителю, в домике которого имелась свободная комната.
   Я застал в Амге у товарищей маленькое, но хорошо уже налаженное хозяйство. Я вошел, конечно, в это хозяйство, как вполне равноправный член его.
   Хозяйство ведем сообща. Оно состоит из надельной пахотной земли -- десять или пятнадцать десятин, сенокоса и участка леса, а огород находился при юрте, которую мы нанимали. Держали двух лошадей. Коров и кур не держали, ибо они требовали лишнего ухода, а у нас свободных рук не было. Вообще мы старались не прибегать к наемному труду, но когда не хватало наших сил, прибегали к "помощи" соседей, которым мы, в свою очередь, помогали в случае нужды. Услуга за услугу. Труд за труд.
   Во главе хозяйства стоял Ив. Ив. Папин. Он каждое утро или накануне еще распределял все хозяйственные работы. Папин весь ушел в работу, в хозяйственные интересы. По-видимому, это была именно та среда, в которой ему легче всего дышалось. Увядшее было, от долгого и тяжелого сидения в Харьковской тюрьме, молодое тело его ожило и потребовало работы и усиленного движения. И Папин весь день проводил на воздухе как зимою, так и летом.
   Я не раз любовался этим молодым, гибким, красивым человеком, который столько выстрадал...
   Ближайшим помощником, правой рукой Папина в хозяйстве был Вл. Гал. Короленко.
   Он оказался прекрасным работником: пахал, сеял, косил, жал. И топором владел: соху наладит, телегу исправит и проч. Он был вообще мастер на все руки: хороший сапожник, чертежник, часы исправлял, отличный педагог. Педагогия давала Вл. Галакт. десять -- пятнадцать рублей в месяц, и от сапожничества нередко кое-что перепадало -- рублей пять--десять. А это уже капитал. Работа спорилась у Вл. Галак.: работал чисто, аккуратно, изящно. Но случался иной раз и с ним грех: задумается ненароком и что-нибудь проворонит. Раз с ним был такой случай. Выехал в поле пахать. Далеконько было от усадьбы. Захватил с собой еду да еще почему-то какую-то книгу. Полагал, стало быть, и покушать во время отдыха, и почитать в свое удовольствие. Удалось ли Вл. Гал. почитать, не могу сказать с уверенностью, но что он книгу свою запахал -- это верно. Смеялись мы много по этому поводу. Пахал землю и посеял книгу -- целую книгу мыслей!
   Как же это, однако, вышло? Нельзя сказать, чтобы Влад. Гал. был уж очень рассеян -- нет! Но порою он будто отсутствовал: был с людьми, но вне людей, над ними... В таком состоянии и случилось это.
   А вот и другой приключившийся с ним случай. Готовились мы с ним однажды на жнитво. Заварил Вл. Гал. чай, а я что-то готовил на камельке. И сели чай пить. Глотнули раз-другой. Что за пакость! табак, настой чистого табаку!..
   -- Никак, ваш окурок сигары заварил, Осип Васильевич!., вы уж простите меня! -- виновато объяснил Вл. Гал.
   Так и есть. А я как дорожил этим окурком, мечтал о том, что вот я после жнитва закурю сигару на воле и кругом аромат пущу!
   С моим приездом прибавилась в нашей общине рабочая сила. На мою долю выпала исключительно, так сказать, женская работа как внутри по дому, так и вне -- по огороду и полю. В доме я стряпал и пек хлеб. Стряпать я уже раньше научился в Усть-Мае, но печь хлеб я не умел; а надо было, потому что у Ив. Ив. и Влад. Гал. было уже своей работы по горло.
   Принес Папин кадочку с закваской, принес два туеска (берестовое ведерко) с ячневой мукой.
   -- Вы уж, Осип Васильевич, -- говорит, -- спеките, пожалуйста, хлеб, да покруче замесите. Мука-то, знаете, неважная... прихватило ее снаружи...
   -- Побойтесь бога, Иван Иванович!--взмолился я, -- сроду я хлеба не пек... А в академии тоже не обучали этому...
   Смех! Стою смущенный. Выручил Влад. Галак. Все растолковал -- как и что и не забыл наказать, чтобы тесто непременно посолил.
   -- Видите ли, вот у меня здесь (указал на чело печи) записано "посолить" -- посолить! Я всегда забываю, каждый раз забываю, а вы уж не забудьте, Осип Васильевич!..
   И ушли оба на работу. С душевным трепетом взялся я за печение. И помучился я в первый раз! А потом я уже превзошел своего учителя, ибо ввел целый ряд усовершенствований как в печении, так и в методах определения выпеченности хлеба (выслушивал, выстукивал по всем правилам постукивания и выслушивания -- аускультации не даром же в академии учился!..).
   Хлеб у меня выходил на славу, и Вл. Гал. по справедливости гордился мною. Да и как не гордиться! Приезжают, например, знатные люди в Амгу (исправник, попы или купцы), посылают ко мне за хлебом, словно за лакомством каким!
   За стряпней и уборкой весь день и уходил, особенно зимой. Но летом на мне лежал еще огород, да одна еще, вначале неприятная для меня обязанность: водить по утрам лошадей на водопой. Пустая эта работа, если бы не наши якутские кони: они, по-видимому, были насчет этого совсем другого мнения. Как только, бывало, они увидят меня с уздечкой, так из оборонительного положения переходят в наступательное: летят прямо на меня, норовя лягнуть или укусить. Горе, да и только!
   Товарищи мне советовали на этот случай вооружиться и веревкой и дрючком. Дрючок держал моих свободомыслящих коней на некотором почтительном от меня расстоянии, а конец веревки я набрасывал на первого приблизившегося ко мне врага. И тотчас же враг превращался в овечку: стоит смирнехонько, пока я его взнуздаю, понурив голову, идет за мною, а за ним уж сконфуженный следует и второй свободомыслящий. Пока я не усвоил этой "тактики", я натерпелся немало. Раз я уж заговорил о наших конях, хочу кое-что рассказать о них. Одного коня звали Серкой, и числился он за Ив. Ив. Папиным, другого -- Сивкой, и числился он за Влад. Галакт. Серко был умный, славный пахарь -- и под верх, и в упряжке прекрасный конь. Сивка был круглый дурак, "тугоуздый", с причудами, и большой пакостник. Меня он чуть было не убил насмерть, испугавшись выбежавшей из подворотни собаки.
   Как-то раз летом Вл. Галакт. вбегает в юрту взволнованный.
   -- Посмотрите-ка, Осип Васильевич, мою спину... какую штуку выкинул Сивка!..
   Посмотрел: спина вздулась, побагровела, две кровавые ссадины и явственные отпечатки зубов. Не говоря ни слова, Вл. Галакт. снял с гвоздя плеть. Я со страхом взглянул на него. А Влад. Гал. проговорил:
   -- Ничего. Надо его, дурака, проучить, чтобы в другой раз ему неповадно было!
   Вышел я за ним. По дороге в загон Вл. Галакт. захватил с собою длинную жердь. Вошел в загон с плеткой в одной руке и жердью -- в другой. "Дурак" догадался -- на это у него ума хватило -- и прямо стремительно бежит навстречу Влад. Галакт., мигом поворачивается и делает "вольт" задними ногами, но встречает на пути "заграждение". Вл. Галакт. не отступает: спокойно идет на "дурака", огораживаясь жердью, и как только "дурак" оказывается на близком расстоянии, град ударов плетью сыплется на спину Сивка. Последний в страхе мчится в противоположную сторону, упорно преследуемый Влад. Гал. Эта гонка за совершенно обезумевшим от страха и боли "дураком", эта спокойная выдержанность Вл. Галакт., преследующая определенную цель -- укротить норовистого коня, совершенно ошеломили меня.
   Конь мечется во все стороны, злобно храпит, глаза налиты кровью, отчаянный скачок всегда возможен... Я в ужасе...
   -- Владимир Галактионович, ради бога, оставьте!.. Довольно! Довольно, он еще убьет вас!..
   Никакого внимания. Но когда конь наконец забился в дальний угол загона, видимо обессиленный, плеть выпала из рук Влад. Гал. Мы вернулись молча в нашу юрту.
   
   Отношения к нам местных жителей, как коренных так и пришлых татар -- конокрадов и головорезов (пришлые в том смысле, что они, эти татары, жили здесь в качестве уголовных поселенцев), были не только добрососедские, но и благожелательные. В то время, когда кругом между коренными жителями, татарами и другими уголовными поселенцами, царствовала непрекращающаяся глухая и открытая рознь и вражда, доходившая порою до открытой междоусобицы с ножовщиной из-за кражи лошадей и другого добра местных жителей, -- наша артель жила в этом отношении мирно и беззаботно. Татары через своего муллу категорически заявили нам, что никто никогда не тронет наших коней и не посягнет на наше более чем скромное добро. А потому-де нам нет надобности тревожиться и мы можем спокойно спать (раньше то Папин, то Влад. Галакт. по очереди дежурили с ружьем на плоской крыше юрты всю ночь, придерживаясь поговорки: на то щука в воде, чтобы карась не дремал). После такого торжественного обещания татар, имевшего значение для нас habeas corpus3, мы решили отменить ночное дежурство.
   Чем объяснить такое расположение к нам татар?
   Я могу с положительностью утверждать, что если не исключительно, то главным образом мы обязаны такому отношению к нам татар присутствию в нашей среде Вл. Гал. Короленко. Обаятельная простота его, обычная приветливость, прямые, искренние отношения к окружающим, кто бы они ни были, очаровывали даже самых закоренелых. Загрубелые, озлобленные, угрюмые человеческие существа смягчались, освещались доброй улыбкой не только при личной встрече и разговоре с Вл. Гал. Короленко, но и при упоминании кем-либо имени его. К нему льнули все, а в особенности наиболее отчаявшиеся и отверженные...
   Не преувеличивая, они благоговели перед ним. За что? Они чутьем своим угадывали, что Вл. Гал. не только не презирает их, но и признает их за людей. И это возвышало их в собственных их глазах и равняло их, как людей, с Влад. Галакт. А потому они считали его своим -- по человеческому рангу. Они чуяли, что это отношение Владимира Галактионовича Короленко к ним вытекает непосредственно из существа всей его душевной и духовной организации, из сущности, природы его красивой индивидуальности.
   Они, эти выбившиеся из колеи люди, давали свою оценку Вл. Галак. одним словом: "человек". Сколько раз я слышал, как тот или другой, уходя от Вл. Гал., говорил с жаром: "Ну и человек же! Вот это настоящий человек!" В этом слове сконцентрирован многовековый опыт народный в обычной, сжатой, выразительной форме. Лучшей характеристики, а главным образом исчерпывающей, вряд ли кто-нибудь мог бы дать: "Человек!" Это значит: полное осуществление в человеческой индивидуальности гармонии чувств и мысли, слова и дела, цели и средства.
   Простые, грубые, "последние" люди и уловили это в Вл. Гал. и выразили одним всеобъемлющим и сильным словом человек.
   
   В моей памяти неизгладимыми чертами запечатлелись как мои беседы с Вл. Гал. tête-a-tête {С глазу на глаз (франц.).}, так и в сообществе с другими.
   Вл. Гал. был чудный собеседник и прекрасный рассказчик. Я (да, вероятно, не я один) очень любил эти беседы после работы или между делом.
   Вл. Галакт. очаровывал и тем, как он слушает: своим светлым спокойствием, своей вдумчивостью он, может быть помимо своей воли, поощрял говорившего к спокойной, прямой, искренней речи и, благодаря этому, к последовательной, логически выраженной аргументации. А это очень важно: этим устранялись или по крайней мере притуплялись острые элементы спора, легче достигалось взаимное понимание и возможное соглашение.
   В роли рассказчика Вл. Гал. был прямо неподражаем. Его рассказ -- это художественная импровизация. Тут нет фразы, нет красивых жестов: тут -- неподражаемый юмор, отливавшийся в конечном итоге в полную, правдивую, красочную формулу или характеристику того или другого лица, того или иного положения. Перед вами ярко, в художественно отлитой форме выступает то или другое лицо, то или иное событие.
   Отчетливо сохранились в моей памяти его чудные рассказы о крестьянах Березовских Починок, где он в первый раз был в ссылке, и о начальнике пересыльной политической тюрьмы, которого я тоже знал, ибо сидел в этой тюрьме4.
   Двумя-тремя штрихами умел он так художественно восстановить цельный, живой образ!
   На эти рассказы Вл. Гал. -- а их было немало -- я смотрю как на летучие художественные импровизации накопившегося и сложившегося уже творчества, ищущего властно исхода, формы.
   В Амге, несмотря на тяжелые условия ссылки -- отсутствие здоровой стимулирующей и способствующей выявлению творческих сил атмосферы, -- Вл. Гал. чуял в себе избыток творческих сил, этот напор художественной эманации; он берется за перо. Он завален физической и другой серой текущей работой, необходимой для пропитания, ибо он, как и мы все, жил трудами рук своих. Но он указывает время, принимает к себе местных жителей, якутов, татар и всяческий уголовно-ссыльный сброд, чтобы создать для себя поле наблюдения, собирания материала и фактов для созревшего уже художника.
   У нас на глазах создаются "Сон Макара" и "Соко-линец".
   Его "Макар" -- это хозяин нашей юрты Захар. Он объякутившийся русский переселенец, грязный, грубый, вороватый, пришибленный. Он привязывается к Влад. Галакт., ходит к нему, выкладывает перед ним все печали своей скорбной, беспросветной, трудовой жизни... Душа его распахивается перед "хорошим человеком" (правда, "чужим", то есть ссыльным) -- и Вл. Гал. заглянул в эту душу.
   И из-под его пера вылился первый его рассказ -- "Сон Макара"5 -- гимн человеческой природе, оправдание высокого звания человека.
   Так же создал Вл. Гал. и своего "Соколинца": пришел к Вл. Гал. "Соколина"6, и они с глазу на глаз провели в душевной беседе за чаепитием бесконечно долгую якутскую ночь.
   
   Сильное впечатление произвел на меня рассказ Вл. Гал. о своем гимназическом учителе словесности7. Рассказ велся в тихих, но глубоко захватывающих, грустных тонах. То была тихая грусть о далеком, давнем и дорогом. Тень дорогого учителя выплыла из этой туманной дали, одетая плотью и кровью. Учитель был знающий и недюжинный по своим дарованиям человек. Его уроки слушались с захватывающим интересом, особенно о реализме и романтизме в искусстве. Вл. Гал. особенно оживлялся при передаче взглядов учителя на этот предмет. Его меткая, порою едкая характеристика писателей-реалистов вульгарного направления импонировала Вл. Гал. Учитель говорил (передаю почти буквально слова Вл. Гал.): реализм не в том, чтобы скрупулезно копировать окружающие явления, протоколировать наблюдаемые явления, это -- не творчество, а мастеровщина. Надо уметь схватывать в явлениях типичное, характерное, чтобы воспроизвести синтетический образ наблюдаемого. Конечно, учитель не мог знать, что среди его учеников есть уже один, который носит в душе своей зародыш художественного творчества, имеющего в будущем развернуться в обаятельную красоту и захватывающую силу. Он не знал, этот незаурядный учитель, что его мысли глубоко запали в восприимчивую душу его ученика и что со временем они дадут толчок его творчеству в указанном им направлении.
   Много у нас бывало разговоров с Вл. Гал. на литературные, исторические и философские темы. Под влиянием Вл. Гал. Короленко я впервые познакомился с Мицкевичем, и это опять дало повод к живому и поучительному для меня обмену мыслей.
   Помню один разговор по этому случаю.
   Меня в Мицкевиче особенно поразила способность автора поэтически одухотворять природу. Я указал Вл. Гал. на одно место в "Пане Тадеуше", а именно: на описание Мицкевичем воздушной аварии; то не было простое описание столпившихся и громоздившихся друг на друге грозных туч на небе, а столпотворение живых существ, борьба титанов, чудовищных форм и окрасок. Это-то я и назвал поэтическим одухотворением явлений природы, художественным перевоплощением мертвого в живое, бессознательного в разумное. Вл. Гал. с обычным своим светлым и открытым лицом слушал меня внимательно и явно сочувственно. Только с одним моим заключением он не мог согласиться вполне. Я высказал по пути мнение, что нет вообще мертвой природы, что все в природе одухотворено, но в различной силе и степени, а потому и подлинному художнику удается это поэтическое перевоплощение якобы мертвого в живое. Художник в данном случае творит, так поступает и философ: схватывает рассеянное в пространстве время и мысли и создает гармонически-целостное построение. С этим последним моим заключением Вл. Гал. вполне согласился, находя творчество художественное и философское по существу почти тождественными, но по поводу утверждения моего, что анимизм присущ всей природе, повсюду разлит в ней, Владимир Галактионович, отрицательно качая головой, заметил:
   -- Когда-то и я думал так; вопрос этот темный и сложный...
   -- Мало ли темных и сложных проблем разрешила уже человеческая мысль? -- возразил я. -- Чего мы сейчас не знаем, то завтра узнаем и вырвем-таки тайну у природы.
   -- Может быть, пожалуй, вероятно... -- продолжая улыбаться, ответил Вл. Гал.
   Чтение биографии Мицкевича столкнуло меня с мессианизмом, а последний, в свою очередь, в силу ассоциации, навел меня на иудейский мессианизм. Я отрицательно относился ко всякому мессианству, а в особенности к иудейскому. Я считал его отрицательным моментом в процессе развития народов. У евреев же, в частности, мессианство только способствовало обособлению и отчуждению их от других народов. Я высказал мои соображения Вл. Гал.; он очень внимательно меня выслушал и возразил:
   -- Вы не совсем правы, Осип Васильевич... Вы слишком прямолинейно, можно сказать, абстрактно посмотрели на еврейский мессианизм. Я буду вам возражать исключительно по поводу еврейского мессианизма, пустившего, по-видимому, глубокие корни в самую толщу массы еврейства... У поляков, например, мессианизм захватил лишь верхи народа, и потому оставим его в стороне. Для еврейства же, для еврейского народа мессианизм был не отрицательной силой, а решительно творческой, ибо, по крайнему моему разумению, он, особенно в тяжелые времена диаспоры, спас евреев от полного их исчезновения, от растворения их в массе других народов и племен, -- словом, мессианизм сохранил, обособляя, этот народ как национальную индивидуальность, сознающую свою самобытность и целостность. Без мессианизма -- кто его знает, евреи исчезли бы с лица земли, а это, несомненно, было бы потерею, дебетом в приходо-расходной книге человечества. Так-то, Осип Васильевич,-- продолжал Вл. Гал. -- Обособленность же их -- временное лишь явление.
   Меня поразила не только стройно-логическая последовательность суждений Вл. Гал., но и метод его рассуждений: он внес в свою аргументацию элемент историчности, динамики. И тут, по-моему, Вл. Гал. указало верный путь его художественное чутье, ищущее во всем целостности, полноты и гармонии -- синтеза.
   Ничего нет абсолютного, все относительно, по обстоятельствам времени и места глядя. Если бы я тогда был так близко знаком с диалектическим методом, я бы сказал, что Вл. Гал. мыслил не только логически, но и диалектически, то есть в совершенной гармонии, как это и можно было ожидать от такой гармонически сложенной индивидуальности, как Вл. Гал. Короленко.
   Он иначе не мог мыслить, ибо это вытекало из особенностей его организации.
   Цельный человек мыслит и сообразно с этим действует: гармония познавательного и волевого аппаратов.
   Я вспоминаю еще другой разговор с Вл. Гал., убедивший меня еще больше в указанной особенности его мышления.
   Спор происходил по поводу церковнославянского языка. Я отнесся отрицательно к этому языку, считая его бедным по сложению и незвучным по форме. Вл. Гал. в этом случае мастерски воспользовался учением Михайловского о типах и ступенях развития8 и убедительно доказал мне ошибочность моего взгляда на церковнославянский язык.
   -- Церковнославянский язык, как тип, представляется вполне совершенным. Осип Васильевич, вчитайтесь в него, и вы, полагаю, вполне согласитесь со мною, -- заключил Вл. Гал.
   Я был опять побежден.
   

2

   На нашу мирную, дружную артель неожиданно обрушилось большое несчастье. Живший в соседстве с Амгинской слободой наш товарищ, рабочий Павлов, покончил с собой.
   Это потрясло нас всех.
   Павлов был административно-ссыльный, вышел из кружка Халтурина, молодой еще, крепко сколоченный физически и, казалось, также и душевно. Перед ним раскрывалась вся полнота жизни, а он, несчастный, взял да оборвал нить этой жизни.
   У всех лежал тяжелый камень на сердце. Но особенно это мучило Вл. Гал. Он, всегда ровный и светлый, потемнел, посерел лицом. Очевидно, его неотвязно мучила мысль, что могло быть причиной этого несчастья.
   Он верил в меня, как врача, и завел со мною разговор по этому поводу. Я указал ему на то, что подлинные причины самоубийства не всегда легко вскрываются. Покончил с собою наш товарищ, но этот был неврастеник в резко выраженной форме. И такой исход возможен.
   Но Павлов, Павлов? Здоровый, от него так и веяло избытком здоровья.
   Одно только можно предположить: он страдал сильными приливами к голове, неустойчивостью вазомоторов (сосудо-двигательных аппаратов): лицо его от малейшего волнения становилось багровым, склонен был к аффектам. Если бы Павлов работал физически, правильное распределение крови установилось бы, приливы исчезли бы, исчезло бы давление на мозг, а в зависимости от этого и припадки гнева и тоски, которыми он, по-видимому, страдал в последнее время. Под влиянием этой тоски он и покончил с собою. Но это еще хорошо, закончил я свои объяснения.
   -- Как "хорошо"? -- воскликнул удивленный Влад. Галакт.
   -- А то, что легко мог бы убить кого-нибудь, и в первую голову Михаила Антоновича {Михаил Антонович Ромась раньше жил с Павловым. Сначала все было хорошо, жили согласно, но потом пошли нелады. Павлов стал раздражителен, вспыльчив по малейшему поводу. И Ромась сбежал от него. Это, может быть, и было той роковой каплей, от которой чаша переполнилась через края.}.
   Наступил наконец день вскрытия трупа Павлова. Понаехало начальство -- заседатель и доктор. Вл. Гал. и Натансон, гостивший у нас тогда, собрались поехать на вскрытие. Собрался было и я. Но Вл. Гал. круто повернулся ко мне и твердым, решительным голосом, с выражением глубокой тоски и жалости в глазах, заявил:
   -- Оставайтесь дома, Осип Васильевич! Не надо вам ехать туда!..
   -- Почему?..
   -- Поберегите себя!.. вас надо беречь... -- И опять тот же глубоко скорбный взгляд.
   И я остался дома. Вл. Гал. меня, теперь покорил, но уже не словом только, а чем-то большим и глубоким, глядевшим из его глаз...
   К вечеру только Вл. Гал. и Натансон вернулись9, усталые и измученные вконец.
   Владимир Галактионович, не обращаясь ни к кому, бросил в пространство:
   -- А метко определил Осип Васильевич причину самоубийства Павлова!.. Врач дал именно такое заключение.
   Я мрачно молчал.
   Несколько дней мы были все словно оглушенные. Тоска и уныние воцарились в юрте. Мало разговаривали, попрятались по углам. Каждый из нас чувствовал, что так или иначе виновен в преждевременном конце молодой жизни... Но мало-помалу тоска стала утихать, рана зарубцевалась, и Павлов был забыт... Не забыл Павлова только один человек. И этот человек был -- Влад. Гал. Короленко. В одном из писем ко мне в 1921 году, то есть сорок лет спустя, Влад. Гал. писал мне о Павлове {"За воспоминания о Павлове -- спасибо, -- пишет В. Г. -- Это одна из самых мрачных страниц моих воспоминаний. Мы, товарищи, и особенно я, прозевали эту молодую жизнь" 10.}. Из этого письма ясно, что рана у Вл. Гал. снова раскрылась и стала истекать кровью. В этом письме слышны отголоски нашей амгинской драмы. Тогда, помню хорошо, я был против того, чтобы признать кого бы то ни было ответственным за смерть Павлова. Но когда я прочитал много-много раз это письмо, когда я снова и снова пережил все перипетии этой, по выражению Вл. Гал. Короленко, "невеселой истории", я убедился в том, что Вл. Гал. совершенно прав. "Мы прозевали молодую жизнь" (слова Вл. Гал.). И это действительно ужасно. Поезжай я к Павлову и перетащи я Павлова к нам в Амгу, он бы, быть может, втянулся в нашу работу, вошел бы в нашу общую жизнь. Одного присутствия Вл. Гал. было бы достаточно, чтобы успокоить смятенную душу Павлова. А тут еще к Вл. Гал. в помощь и я -- старый товарищ и друг Павлова.
   Прав Вл. Гал., прав -- "прозевали молодую жизнь"...
   У меня несчастная, по-моему, особенность. Когда на меня обрушивается неожиданно какая-либо напасть, я впадаю в какой-то столбняк, меня охватывает какая го бесчувственность. Так было и при известии о самоубийстве Павлова. Я казался внешне спокойным, но сердце застыло, охватила тоска безысходная. Места себе не нахожу. Мрачен, как темная ночь, молчалив, как могила. Все мне опротивело. Ищу спасения. Усиленно работаю по дому: колю дрова, копаюсь в огороде. Пытаюсь читать -- не могу сосредоточиться, не схватываю мысли. Товарищи настороже... Влад. Галак. за мною зорко следит. Я это хорошо вижу. Не показывает виду и сторожит... Тень Павлова стоит перед ним, как memento mori... {Помни о смерти (лат.).} Я чувствую, что угнетаю Вл. Гал... Он все чаще, как бы ненароком, заглядывает ко мне в кухню, за перегородку моей конуры, которую важно окрестили опочивальней... Иногда что-то спросит, чего-то ищет... Остальные товарищи, гости тоже угнетены, несколько сторонятся меня, боятся, очевидно, дотронутся до кровоточащей еще раны моей... В обыкновенно веселой и уютной нашей юрте свил себе гнездо лютый враг -- тоска безысходная... И не слышно уже веселых разговоров, симпатичных песен Ромася... Неприятно тихо кругом... словно что-то тяжелое накопляется и вот-вот разразится...
   Я один в юрте, сижу за столом, подперев правою рукою тяжелую голову без мыслей... А сердце ноет, ноет и замирает... Тяжело. Тихо входит в юрту Вл. Гал., подходит к столу и молча кладет перед моими глазами фотографическую карточку. Я встрепенулся и смотрю на Вл. Гал. незрящими мертвыми глазами.
   А Вл. Гал. продолжает молча стоять возле меня. Я машинально беру карточку в руки. Смотрю, всматриваюсь: Авдотья Семеновна Ивановская {Будущая жена Вл. Гал.}. Чудное, спокойное, русское лицо. Я схватываю нервно карточку и долго, долго рассматриваю ее, впиваюсь в нее. Что-то давнее, хорошее вдруг выплыло и влилось в мое сердце горячей, оживляющей волной... выплыл также очень похожий на Авдотью Семеновну милый моему сердцу образ. Я круто оборачиваюсь к Владимиру Галактионовичу.
   -- Какое хорошее лицо!.. Подлинная русская девушка... И как похожа на брата Василия11 -- "Василия Великого"...
   У меня, чувствую, камень свалился с сердца... Держу карточку в руках и не выпускаю ее, точно боюсь, чтобы Влад. Галакт. не отнял ее у меня. Взглянул на него: ясное, светлое лицо, в глазах ласка и мир... Я отдал ему карточку, легко поднялся и вышел с Вл. Гал. на вольный воздух, потянуло на простор. Чувствую, что наступил перелом в душе -- кризис прошел. Прошло еще несколько дней. Опять вечер. Я сижу, как тогда, за столом и читаю. Слышу, как тихо пробирается Влад. Галакт. ко мне. Подошел вплотную и, как тогда, положил передо мною опять-таки фотографическую карточку. Живо схватываю ее, смотрю -- Григорьев! Улыбнулся и говорю Вл. Гал.:
   -- Ведь я его знаю! Хороший и очень умный человек... Встречались!
   Влад. Галакт. просиял. Григорьев -- друг его, друг верный и крепкий.
   Мы разговорились. Вл. Гал. с глубоким уважением и симпатией говорил о Григорьеве. Чуялось, что Влад. Гал. находится под влиянием своего друга. Две родственные души. Григорьев -- более холодный, точно холодный мрамор. Влад. Галакт. -- мягкий, нежный, но не сентиментальный, -- и не менее Григорьева твердый, не менее несгибаемый, чем и друг его. Две, друг друга дополняющие, крупные и красивые индивидуальности.
   Однажды я случайно присутствовал при том, как Вл. Гал. окачивался водою из глубокого колодца. Тело его сделалось сизым. А было это уже перед закатом солнца. И где? В Якутской области. У меня самого тогда при виде этой операции мурашки забегали по всему телу. Я стоял и укоризненно качал головой.
   -- Меня этому с детства приучал отец, -- ответил на немую мою укоризну, ежась, однако, всем телом, Вл. Гал.
   -- Не всегда отцы научают хорошему, -- проворчал я сердито.
  &n