Леонид Андреев. Москва. Мелочи жизни
  
  
  ----------------------------------------------------------------
       Электронные оригиналы находятся здесь: In Folio: электронная библиотека
       и здесь: Библиотека. Леонид Андреев.
  ----------------------------------------------------------------
  
  
  
  
   О российском интеллигенте 
       
       Самый  простой  и  верный способ поймать воробья - это насыпать воробью
  соли  на  хвост. По заключению многих ученых, исследовавших настоящий вопрос
  во  всей  его  глубине  и широте, соль, будучи обыкновенно только соленой, в
  сочетании   с   воробьиным   хвостом  приобретает  совершенно  особые,  даже
  несколько  загадочные  свойства.  Воробей  положительно не выносит, когда на
  его  хвост  попала хоть крупица соли - это факт. Воробей остается вертлявым,
  жизнерадостным,  болтливым,  но  лишь  до  той минуты, пока его не коснулась
  соль.  С  этой же минуты характер воробья резко меняется к худшему: крылышки
  воробья  бессильно  опускаются,  головка нахохливается, и глазки смотрят так
  печально,  как  будто  все надежды на скромное воробьиное счастье утеряны им
  безвозвратно.  В  этом  жалком  состоянии воробья можно брать голыми руками,
  без  всяких приспособлений, и делать с ним все, что заблагорассудится: то ли
  изготовить  из  него  паштет, который, по слухам, бывает очень вкусен, то ли
  попросту взять его за ножки и головкой об камешек - тюк! 
       Не  нужно,  однако,  думать,  что  воробей - единственный представитель
  животного  мира,  в  жизни  которого соль имеет столь решительное и пагубное
  значение.   Всем,   кому,   хотя   бы   издали,   приходилось  наблюдать  за
  разновидностью   hominis   известной  под  именем  интеллигента,  приходится
  убедиться,  что самый простой и испытанный способ поймать интеллигента - это
  ему  насыпать  соли  на  хвост. По отношению к интеллигенту этот способ даже
  вернее,  так  как  за  воробьем приходится для настоящей операции усиленно и
  долго   гоняться,   интеллигент   же   сам  с  полным  радушием  подставляет
  необходимую  для  этой  операции  часть тела. И если даже в нужный момент он
  парил  в высших сферах, где достать его было затруднительно, то стоит только
  приветливо крикнуть: 
       - Господин интеллигент, пожалуйте - соль готова! 
       Интеллигент  сейчас  же  комком упадет к вашим ногам, жалко улыбнется и
  все,  что  требуется для операции, в наличности представит. Мозг заправского
  российского   интеллигента,  словно  цепами  охаживаемый  с  самого  раннего
  детства,  обладает  поразительной  гибкостью,  податливостью и мягкостью, не
  всегда  доходящей  до  степени размягченности, но часто стоящей на границе с
  ней.   С   самого   раннего   детства,  когда  интеллигент  был  еще  только
  малосмысленным  мальчуганом,  подобным  всем  иным мальчуганам на свете, ему
  начинают  внушать  разные правила: правила грамматические, правила умножения
  и   деления,  правила  благопристойности,  правила  приличия  и  все  прочие
  бесчисленные  правила  вплоть  до  того, каким манером подобает сморкаться с
  наименьшей  затратой  энергии.  И  внушают,  внушают,  внушают...  Думать  и
  отыскивать  самому  положительно нет времени, да нет и надобности: на всякий
  случай  жизни  существует  вполне  определенное правило. В школе это правило
  печатное  -  в  книжке  прямо  сказано:  воспрещается  употреблять  спиртные
  напитки  и  табак,  посещать  рестораны,  театры  и  проч.; дома это правило
  словесное,  а иногда и писаное; в книжке, выбранной для чтения благоразумным
  родителем,  опять  печатное. Целый дремучий лес правил, в которых безысходно
  бьется  интеллигентная  заблудшая  душа.  Черт  их знает, откуда эти правила
  взялись,  кто  их  выдумал,  создал,  укрепил  и  ввел  в  жизнь,  но  будто
  частоколом  окружают  они  -  податься  некуда:  и  тут  и там о неожиданное
  правило  лоб  расшибешь.  И  роль  на долю юного интеллигента выпадает самая
  страдательная.  Правила  сталкиваются  друг  с  другом,  правила  на кулачки
  дерутся,  правила  фискалят,  правила  в карцере сидят,- все правила. Полное
  торжество  исконного  начала  "magister dixit"[1], причем роль учителя может
  выполнить решительно всякий, у кого есть хоть малый запас соли. 
       Попал  я  недавно  в  комнатку  к одному гимназисту и над дверью прочел
  углем  написанное:  "Ты  знаешь,  каков  ты сам, а что о тебе думают другие,
  наплевать".    Последнее    слово   заканчивалось   десятком   энергичнейших
  восклицательных  знаков,  и  все  изречение  в  общем  представляло правило,
  которое  гимназист  выкопал  откуда-то  для  себя.  Посмотрел на него: ходит
  гоголем,  плюет  через  зубы  и  говорит  грубости.  Точно ли нужно так-таки
  плевать  на  людское мнение, ему, конечно, неизвестно, но magister dixit - и
  баста.  Да  хорошо  еще,  что  правило попалось такое жизнерадостное, а будь
  похуже - и похуже исполнил бы этот юнейший воробей, посыпанный солью. 
       Но  dixit  magister  -  не  одним  только гимназистам: и сами премудрые
  папаши  их  прислушиваются  к  его  властному  голосу  и неуклонно требуемое
  творят.  Бог  знает, до чего доходит власть слов над мягким мозгом и к каким
  странностям  и  нелепостям  она  приводит. Странно сказать - но какое-нибудь
  остроумное   изречение,   с   силой  и  чувством  написанное  стихотворение,
  художественно   и  талантливо  вымышленный  образ  какого-нибудь  героя  или
  страдальца  способен  влиять  и  определять  настроение  не только отдельных
  личностей,  но  целого  поколения. Иногда такой эффект способно создать даже
  одно,  не  особенно  ядовитое  слово.  Я знал одного интеллигента, далеко не
  метафизика,  который  случайно  наткнулся  у Толстого на проклятый вопрос: к
  чему,  т.  е.  к  чему мы живем,- и с этого дня ошалел так основательно, что
  только  холодная  вода  могла  привести  его  к нормальному и допускаемому в
  обществе  виду.  Знал  я  и  другого интеллигента, комика, который долго был
  человеком  трезвенного  жития,  а потом чуть не спился, и только потому, что
  случайно услыхал понравившуюся ему песенку: 
  
       Рассудок твердит укоризну, 
       Но поздно - меня не спасти: 
       Над сердцем справляю я тризну, 
       А там... хоть трава не расти! 
  	 
       Споет,  мрачно улыбнется - и выпьет. Споет, горько заплачет - и выпьет.
  Да  так  вплоть  до белой горячки. Да что говорить об отдельных лицах, когда
  еще  не  сошла  со  сцены  целая  порода  нытиков,  созданных  благозвучными
  стенаниями Надсона, и кишмя кишат герои чеховских унылых настроений. 
       (Я  не  стану  говорить  о  том,  что известно: о тех внешних условиях,
  которые  усиливают  гипноз  или мрачных, или веселых фраз. Во всяком случае,
  для  той среды, о которой идет речь, условия эти не имеют решающего значения
  и сами в значительной степени усиливаются и даже создаются фразами.) 
       Недавно  на  свет  выскочила  еще  одна  из  таких фраз - и не новая по
  мысли,  и  не  особо сильная по выражению, но проникнутая настроением, легко
  заражающим предрасположенные мозги. 
       "Серая  жизнь,  скучная  жизнь - серая с пятнами крови на ней" - такова
  эта  фраза.  Действительно,  и  красиво,  и  образно,  и  есть  что-то такое
  этакое,-   одним  словом,  нет  ничего  мудреного,  что  даже  такой  бодрый
  литератор,  как  NN,  поддался гипнотизирующему влиянию красивой иностранной
  фразы  и  слегка  всплакнул  об  унылости  и  серости  жизни. И будет вполне
  естественно,  если  сотни  и тысячи глаз с мрачным удовольствием остановятся
  на  этой  фразе,  и такое же количество мозгов изобразит письменно ли, устно
  ли или даже в молчанку соответствующий плач о жизни. 
       ..."Серая  жизнь,  скучная  жизнь  -  серая  с  пятнами  крови на ней".
  Действительно,  недурно.  Но  все-таки  -  почему  же  она  именно  серая. И
  скучная.  И  действительно  ли  она  такова?  И правда ли, что глаз не видит
  иного сочетания цветов, кроме этой серой краски с кровавыми на ней пятнами? 
       Нет,  не  правда.  Лживая  эта фраза и дурная, хотя поэзии и красоты от
  нее  хоть  отбавляй.  Лжива она прежде всего потому, что в дурное, вероятно,
  катаральное  настроение  одного  человека  или  группы  лиц  она  окрашивает
  бесконечно  пеструю, яркую и интересную жизнь, и, что хуже всего, на нее же,
  на   оклеветанную   жизнь,   взваливает  вину  за  собственную  дряблость  и
  никчемность. 
       В  трагическом  и  горько-недоуменном  положении  находится  российский
  "интеллигент"  -  явление,  поистине  достойное жалости и смеха и, во всяком
  случае,  серьезного  изучения,  как  нечто безмерно своеобразное и в истории
  небывалое.  Оторванный  от  народной трудящейся массы, вознесенный куда-то в
  беспредельную  высь,  объевшийся  до  расстройства  желудка хлебом духовным,
  опившийся  уксусом  и  желчью своего бесцельного и беспутного существования,
  количественно  ничтожный,  но мнящий себя единственным, тощий, как фараонова
  корова,  и  ненасытный,  как  она,- сидит он в какой-то чудной бане и во всю
  мочь  парится  вениками  вечного  и дикого покаяния. Владения его огромны: с
  севера  они ограничиваются Иваном Ивановичем, с востока Петром Ивановичем, с
  прочих  сторон,  какие полагаются в географии, доктором таким-то и инженером
  таким-то  с семействами. В пределах означенного горизонта интеллигент решает
  мировые  вопросы  и вопросы о существовании России, ставит для себя задачи и
  неблагополучно  оные  разрешает;  впадает  в  отчаяние,  если  сосед  справа
  загрустил,  и  предсказывает  антихриста;  благодушно  смеется и жертвует на
  пользу   общественную  перспективы,  ежели  сосед  слева  встал  в  отличном
  настроении.  И  уже  во  всяком  разе  кончину мира, а в частности - России,
  ставит  в  полную  зависимость  от  собственного  пульса и самочувствия. А в
  ожидании   кончины   -  дрязги  на  почве  возвышенных  стремлений,  звучное
  взаимозаушение  во  имя  идеала,  благожелательное  ничегонеделание  в целях
  духовного совершенствования - и хандра, хандра... 
       "Скучная  жизнь"  -  возмутительнейшая  фраза,  ярко  определяющая  всю
  наивность  самомнения, всю нелепость существования заправского интеллигента.
  Ну,  назови  ее  серой  -  это дело глаза и ни к чему не обязывает; укажи на
  кровавые  пятна  -  это  будет  довольно  похоже на правду и содержит в себе
  кое-что  обязательное...  но скучная! Музыка для него играет, театр для него
  двери  настежь  открывает  -  пожалуйте.  Книжки для него печатаются, работы
  разумной,  хорошей  предлагается  ему хоть до отвалу; больные, обездоленные,
  униженные  и  оскорбленные  ждут  его  не  дождутся,-  а он кривляется перед
  зеркалом  и  не  без  красивости  хнычет:  скучная жизнь, серая жизнь. Возле
  него,  возле  самых  ушей  его  раздаются  призывные  голоса:  людей,  людей
  давайте,  потому  что  вот  оно, есть хорошее дело, да делать его некому,- а
  он,  обратившись  лицом  к  печальнейшему Ивану Ивановичу, тоскливым голосом
  нудит: 
       - И зачем мы! И к чему мы! 
       А   внизу   -  далеко  внизу  -  пропастью  целой  отделенная  от  этой
  бесталанной  своей головушки, живет и могуче дышит народная масса. Для нас -
  она  спит, для нас дыхание ее - лишь признак бессмысленной силы. Но разве мы
  знаем,  о  чем  грезит  она?  А  узнай  -  не нашлось бы кой-чего веселого и
  бодрого в этих грезах, менее туманных, чем это кажется сверху? 
       ..."Скучная  жизнь,  серая  жизнь  - серая с пятнами крови на ней" - на
  сколько воробьиных хвостов хватит соли в этой великолепнейшей фразе! 
       Впрочем,   сейчас  настроение  повышается.  Наступают  времена  Максима
  Горького,  бодрейшего  из  бодрых,  и  вместе  с ними замечается неудержимое
  падение курса на хандру и представителей оной. 
       В этом есть даже что-то трагическое. 
       До  самого  последнего  времени  человек  хандры  и утонченно тоскливых
  чеховских  настроений представляет собой всюду personam gratam [2]. Здоровый
  смех,   дерзкий   и  прямой  язык,  бодрая  жизнерадостность  представлялись
  проявлением  вульгарности  натуры  и вызывали прискорбно-насмешливую улыбку.
  Чтобы  иметь  успех  где  бы то ни было: в печати, в обществе, у знакомых и,
  наконец,  у  женщин,  необходимо было обладать поэтической внешностью мокрой
  курицы  и  таким  запасом хандры, не имеющей ни начала, ни конца, чтобы даже
  наименее  чувствительные  собаки  начинали  выть при приближении героя. И он
  входил,   развинченный,  бледный,  томный,  подернутый  "дымкой  грусти",  и
  говорил, показывая в окно: 
       -  Пролетела галка, за ней другая. И много пролетело галок, и я смотрел
  на  них, и печально светило заходящее солнце, и черные тени падали на землю.
  О Боже! 
       И  все  слушатели представляли себе, как пролетела одна галка, а за ней
  другая,  и  становилось  так  грустно.  Потом  приходил другой настроенник и
  сообщал,  что  пробежала  собака,  а за ней другая собака, и становилось еще
  грустнее,  еще  тоскливее.  Жизнь,  в которой галки летают, а собаки бегают,
  теряла  свой  смысл, и что бы ни делали люди и животные, все это примерялось
  на  "болван"  хандры,  не  имеющей ни начала, ни конца. Вырабатывались такие
  ловкачи,  что  даже  свой  ночной  храп переложили в музыкальную элегию, и в
  свистении   их   интеллигентного  носа  слышалось  что-то  такое  печальное,
  грустно-красивое  и  безнадежно-одинокое.  И  таким людям был первый кусок и
  место  в  красном  углу,  и  чем  нуднее  и универсальнее было их нытье, тем
  большим  почетом и любовью окружали их. Создавалась особая манера говорить -
  жалостная,  тихая,  причем, редкая улыбка показывалась, как луч солнца среди
  туч,  после  которого,  как известно, становится еще грустнее. И всю природу
  запрягли  в  эту  упряжку безначальной и бесконечной грусти, и все листья на
  всех  деревьях  в  России  умели  шелестеть только о печальном. Все кудрявые
  березки  стали  плакучими  ивами,  все  дубы - дубинами,- в этом есть что-то
  непонятно-печальное,-   и  когда  гимназист  шел  на  свидание,  в  его  уме
  складывались  такие безнадежно унылые фразы, которыми он несказанно огорошит
  предмет своей грустно-одинокой любви: 
       -  Мне  отдали  сегодня  балльник,  и  в  нем  одиноко стояла печальная
  единица.  Направо  и  налево раскидывались белые поля, и единица стояла, и я
  думал  о  других  балльниках  с  белыми  полями  и других одиноких единицах.
  Грустно  шелестели  листы учебников, и в безнадежной апатии свисали со стула
  фалды учителя, а где-то далеко кричал француз: "вон, мальчишка". 
       И  кто  не  умел  грустить  сам,  тот непременно обзаводился грустящими
  друзьями и кормил их, а они грустили. 
       И   вот  -  и  вот  внезапно  рухнул  трон  всех  грустящих.  Положение
  трагическое  для  людей,  и  мыслительную свою и говорильную машину навсегда
  приспособивших  к  меланхолии.  Чувствует,  что  надо  говорить что-то такое
  этакое  веселое,  бодрое,  а  как  оно говорится, не знает. Попробует начать
  по-старому: 
       - Пролетела галка... 
       И  как  потом  галку он ни позорит, а грусти настоящей уже не получает.
  Но  и  веселья  нет.  Так, ни к чему. Попробует на природу сослаться: был я,
  дескать,  сегодня  в парке и видел, как деревья наклонились к друг другу и о
  чем-то грустно шептались... 
       - А почему вы знаете, что грустно? 
       Скверное  положение.  В  душе  пустота,  на  языке дребедень; и хочется
  бодрого,  а  силушки у него нет. А тут бок о бок вырастает молодое, зеленое,
  шумное и бодрое, и просит жизни и работы. Скверное положение! 
       
       
       __________________________ 
       [1] Так сказал учитель (лат.). 
       [2] Лицо, пользующееся особым вниманием (лат.). 
       
  
  
  	 
   Комментарий
   
       
       Впервые  -  в  газете  "Курьер",  1901, Љ 28, 28 января (Москва, Мелочи
  жизни). 
  
       ...который  случайно  наткнулся у Толстого на проклятый вопрос: к чему,
  т.  е.  к  чему мы живем... - Гимназистом Андреев прочитал книгу Л. Толстого
  "В   чем   моя  вера".  Положительной  части  этого  религиозно-философского
  трактата  (веру  в  Бога)  не  принял,  а отрицательной, по его словам, "был
  крайне  уязвлен".  В мае 1889 г., размышляя о смысле жизни и роли "случая" в
  ней,  чтобы  "испытать  судьбу", лег между рельсов под проходящий поезд (см.
  Брусянин,  с.  54). Об этом случае Андреев поведал М. Горькому. "В рассказе,
  -  писал  М.  Горький  в  очерке  "Леонид  Андреев",  - было что-то неясное,
  недействительное,  но  он  украсил  его изумительно ярким описанием ощущений
  человека,  над  которым с железным грохотом двигаются тысячепудовые тяжести"
  (Горький  М.  Полн.  собр.  соч.,  т.  16, с. 315). Этот эпизод из биографии
  Андреева  нашел  отражение  в  рассказе  Андреева  "Весной"  (1902)  и пьесе
  "Младость" (1916). 
  
       Рассудок  твердит укоризну... - Цыганский романс "Хоть трава не расти".
  Слова  и  музыка  актера А. М. Шмидтгофа (см.: "Цыганское раздолье, собрание
  любимейших  и  новейших  цыганских  песен",  Љ  28.  СПб., изд. кн. магазина
  "Северная лира", 1890). 
  
       ...благозвучным  стенаниям  Надсона...  -  Надсон С. Я. (1862 - 1887) -
  поэт,   выразивший   настроения   демократической   интеллигенции   в  эпоху
  политической  реакции и кризиса народничества. См. статью Андреева "Надсон и
  наше время". 
  
       ...бодрый  литератор,  как  NN...  -  В  газетной  публикации фельетона
  стояло:  Old  gentleman.  Так  подписывал  свои  фельетоны А. В. Амфитеатров
  (1862  -  1938)  -  плодовитый беллетрист, журналист, основавший в 1899 г. в
  Петербурге,  вместе  с  известным  фельетонистом  В.  М. Дорошевичем, газету
  "Россия"  умеренно-либерального  направления.  Андреев имеет в виду фельетон
  "Этюды.  CLVII"  (Россия,  1901,  Љ 625, 21 января), в котором Old gentleman
  цитирует  начало  стихотворения  не  названного  им  автора, присланного для
  напечатания  в  газете, но отклоненного редакцией "России" как художественно
  слабое.   По   мнению  А.  В.  Амфитеатрова,  процитированные  строки  верно
  характеризуют "жизнь людей чересчур избалованных и запуганных". 
       
  
  
  
  UL>
   Всеросссийское вранье 
 
       
       Как  это  неправдоподобно  ни  покажется,  но  русский человек лгать не
  умеет. 
       Лганье  есть  искусство  - и искусство трудное, требующее ума, таланта,
  характера  и  выдержки.  Хорошо  солгать так же трудно, как написать хорошую
  картину,  и  доступно далеко не всякому желающему. Обнаруженная, неудавшаяся
  ложь  есть  нечто  позорное;  лгать  опасно - и лгущий должен быть смел, как
  всякий  человек,  рискующий  собой и становящийся лицом к лицу с опасностью.
  Ложь   должна  быть  правдоподобна  -  одно  уже  это  в  значительной  мере
  затрудняет  пользование  ею  для  слабых  и  ненаходчивых умов. Сказать, что
  вчера  под  Кузнецким мостом я встретил плавающего кита и сильно испугался -
  не  будет  ложью,  ибо  наглядно  противоречит  как  законам божеским, так и
  человеческим.  Всякому  известно,  что  под Кузнецким мостом не плавают, как
  известно  и то, что никто еще не расшибал себе лба о Никитские ворота. Таким
  образом,  для  лжи, хотя бы посредственной, требуется некоторое знакомство с
  законами  природы  и  логики,  а  для лжи высокопробной, напр., адвокатской,
  необходимо  даже  высшее образование. Тот адвокат, который на днях доказывал
  вред  секты поморов, разрешенной правительством, несомненно, не мог бы этого
  сделать так хорошо, не посещай он в свое время лекций полицейского права. 
       Наконец,  для  лжи  необходима  строго  сознанная,  вполне определенная
  мысль:  нельзя  лгать  так,  здорово  живешь. И это условие делает ложь мало
  доступной  для большинства, у которого нет никаких строго сознанных целей, а
  существуют  одни  смутные  стремления  да  беспредельные  аппетиты. Яго лжет
  искусно   и  толково,  так  как  знает,  что  хочет,  и  выполняет  сложный,
  продуманный  план.  Ему  нужно  погубить  Дездемону и Кассио, и он не только
  выдумывает  небывальщину,  но  соответствующим  образом  комбинирует и самые
  обстоятельства,  в  чем  заключается высшее искусство лганья. С этой стороны
  каждому  приходится  хоть  раз в своей жизни побыть в шкуре лжеца, искусного
  или  неискусного,  так  как  у  каждого  время  от времени вырастают на пути
  маленькие  цели: обмануть жену, подставить ногу товарищу, надуть родителей и
  насолить наставникам. 
       Во  всяком  случае,  эти  эпизодически проявляющиеся наклонности ко лжи
  нисколько  не  нарушают  и  даже  скорей  подчеркивают  общую  неспособность
  русского человека к систематическому лганью. 
       Да,  русский  человек  не  умеет лгать, но, кажется, в такой же мере он
  лишен   способности  говорить  и  правду.  То  среднее,  к  чему  он  питает
  величайшую  любовь  и  нежность,  не  похоже ни на правду, ни на ложь. Это -
  вранье.  Как  родная  осина,  оно  появляется  всюду,  где  его  не звали, и
  заглушает  другие породы; как осина, оно ни к чему не пригодно, ни для дров,
  ни для поделки, и как осина же - оно бывает порой красиво. 
       Хлестаков,  а  не Яго - вот кто истинный наш представитель, и, думается
  мне,   как   в  литературе,  так  и  в  мире  он  представляет  собой  нечто
  единственное,  вроде самовара: существуют на свете кофейники и тей-машины, а
  настоящий  самовар  есть  только  у  нас.  Знаменитый  Тартарен - это вполне
  своеобразное   порождение  провансальского  юга  и,  при  некотором  внешнем
  сходстве,  ничего  родственного  с  Хлестаковым  не  имеет. Тартарен насыщен
  солнечными  лучами  и  чистым  виноградным  вином;  его  кровь и воображение
  кипят;  его  руки  требуют работы,- и когда он торжественно идет на охоту за
  фуражками,  он  искренен  и серьезен, как сам Дон-Кихот. Его слабость в том,
  что  глаза  его,  как  микроскопы,  не видят ничего иначе, как увеличенным в
  тысячу раз,- но в основе преувеличения всегда лежит какой-нибудь факт. 
       Русское  вранье  прежде  всего нелепо. Говорил человек долго и хорошо и
  вдруг соврал: 
       - А у меня тетка умерла. 
       Соврал  и  сам  изумился:  тетка  мало  того,  что  не умирала, а через
  полчаса  придет сюда, и все это знают. И никаких выгод от теткиной смерти он
  получить не может, и зачем соврал - неизвестно. А то вдруг сообщит: 
       - А меня вчера здорово побили. 
       Тут  уж  совсем  расчета  не было врать: и не пожалеют, и еще, пожалуй,
  пользуясь  предлогом,  действительно  побьют.  Но  он  соврал и кажется даже
  довольным,  что  поверили. Я знал одного человека, который всю жизнь врал на
  себя;  поверить ему, так большего негодяя не найти, а в действительности это
  был  честной  и  добрейшей  души  человек.  Врал  он,  не  сообразуясь  ни с
  временем,  ни  с  пространством;  врал  даже  тогда,  когда  истина сидела в
  соседней  комнате  и  каждую  минуту  могла войти; врал, не щадя себя, жены,
  детей  и  друзей.  Кто-то  сказал  раз,  шутя,  что  он  похож  на бежавшего
  каторжника,  и  потом стоило большого труда удержать его от немедленной явки
  в  полицию с повинной: так понравилась ему эта идея и так пылко он взялся за
  ее  дальнейшую  обработку.  Мне он откровенно объяснял иногда причины своего
  вранья: 
       -  А  то  уж  очень  пресно  все,-  говорил  он.- Ну, что я? Банковский
  чиновник,  так,  чепуха  какая-то.  И  жена - чепуха, и дети - чепуха, и все
  знакомые - такая кислятина. А когда соврешь, как будто интереснее станет. 
       - Да ведь уличат? 
       -  Так  что  ж  из  этого?  Пусть  уличают,  так  и нужно, чтобы правда
  торжествовала.  Я  правду  ценю  и  уважаю.  А  пока уличат, оно все-таки на
  минутку  как  будто  и  оживишься.  Я  вчера  Кассову сказал, что его Петьке
  голову прошибли,- так вот Кассов-то бегал! 
       В  провинции вранье вырождается, с одной стороны, в злостную сплетню, с
  другой  - принимает умилительный и наивный характер. Врут солидно, зная, что
  врут,  и,  собравшись вместе и выпив оживляющей водки, производят друг друга
  в чины. 
       -  Вы,  Михаил  Иванович, умница, философ. Вам бы не в здешней яме, а в
  столице проживать. 
       - А вы, Гавриил Петрович, герой и политик. 
       И  когда  таким  образом  посадят друг друга на забор, оно и приятно, и
  похоже,  как  будто настоящие люди собрались. Но и в столицах этими приемами
  не брезгают, хотя вранье здесь почище, не так отчаянно, нелепо и дико. 
       Всероссийское  пустопорожнее  вранье  даже  и праздники особые для себя
  учредило.  Это  - юбилеи. Ни одна из западноевропейских выдумок не привилась
  у  нас  так прочно, как эта, и ни одна не приняла столь специфически-русской
  окраски.  Ко  двору  пришлась  и в климатических условиях поощрение нашла. В
  настоящее  время  юбилейное дело поставлено так широко, что всякий обыватель
  уже  по одному тому, что он обыватель, имеет право на юбилей. По достоверным
  слухам,  в  недалеком будущем имеется в виду приращение юбилеев: все, трижды
  и  более  того  судившиеся  в  судебных  установлениях,  будут  чествоваться
  друзьями,  как  косвенные  проводники  в  русскую  жизнь  начал правосудия и
  справедливости.  Для  приглашенных арестантский халат не обязателен, ибо дам