Алданов Марк Александрович
В Версале

Lib.ru/Классика: [Регистрация] [Найти] [Рейтинги] [Обсуждения] [Новинки] [Обзоры] [Помощь]
Скачать FB2

 Ваша оценка:
  • Аннотация:
    Из цикла "Не-сантиментальное путешествие".

Марк Алданов.
В Версале [*]

   [*] -- Настоящая статья появилась задолго до кончины Бриана и Думера. Я не сделал никаких изменений.
   
   18 октября 1813 года, в решительный день исторической битвы под Лейпцигом, саксонская кавалерия, находившаяся на правом фланге Наполеоновской армии, пошла в атаку на русские войска. Саксонцы неслись на врага под музыку, с криком: "Да здравствует император!" Маневр был очень смелый, и маршал Мармон, любуясь атакой, воскликнул с восторгом: "Какие горячие головы, эти саксонцы!.."
   Кончилась атака несколько неожиданно. Доскакав до неприятельских позиций, саксонцы объявили, что переходят на сторону союзников (делу, разумеется, предшествовала маленькая секретная подготовка). Они были союзниками приняты очень радушно, знамена колыхались, по-прежнему играла музыка, -- вероятно, она играла какую-нибудь другую мелодию.
   Собственно, саксонцы были не так уж виноваты: их король, правда, был союзником императора Наполеона, однако, как добрые немецкие патриоты, они раззудили, что гораздо естественнее им воевать в союзе с немцами против французов, чем в союзе с французами против немцев. Побуждения у них могли быть очень хорошие; но обстановка их дела была гораздо хуже. Как бы то ни было, атака саксонских дивизий, произошедшая на виду у всей Наполеоновской армии, надолго поразила народное воображение французов. И через тридцать, и через пятьдесят лет после битвы при Лейпциге в глухих деревнях Нормандии, Оверни, Прованса старики-инвалиды рассказывали внукам об этой атаке: "Ces Saxons qui nous ont trahis!.." Отсюда и пошло гулять по Франции ругательное словечко "Saxon": его нет в словарях, но знает его каждый.
   Слово это облетело Версальский дворец в ту самую минуту, после первого голосования, когда, к великому и всеобщему изумлению, стало известно, что Аристид Бриан получил меньше голосов, чем Думер. Одна статья о выборах 13-го мая в газете, отстаивавшей кандидатуру министра иностранных дел, кончалась словами: "Провал Бриана не есть поражение Германии, как утверждают наши враги. Но зато это, конечно, полная победа Саксонии".
   Резкие слова и вообще не нужны, а нам, иностранцам, совершенно не подобают. Социалисты -- и не они одни -- утверждают, будто в лагерь Думера перешло в день выборов не менее пятидесяти радикал-социалистов. Имена некоторых из них назывались в Версальском дворце. По словам журналистов, эти люди перед боем еще в два часа дня готовы были отдать жизнь за Бриана. Вполне возможно, что, глядя на них, опытные политические маршалы говорили: "Какие горячие головы, эти радикал-социалисты! "
   Их вину, однако, тоже никак не надо преувеличивать. И у этих людей могли быть очень серьезные побуждения совершенно бескорыстного патриотического характера. Ведь, все-таки, главным избирательным агентом Думера был Гитлер. Кроме того, Поль Думер радикал-социалист. Очень трудно назвать "предательством" то, что люди голосовали за члена своей партии против кандидата, который в их партию не входит. Но, конечно, было бы лучше, если б они высказались против Бриана при открытых голосованиях в Палате и в Сенате. Тогда и предварительный статистический расчет был бы другой, и Бриан не выставил бы своей кандидатуры, и в Зале Национального Собрания не стоял бы сплошной стон изумления:
   -- "Бриана надули!.. On а roulé Briand!.."
   В ложах печати до пяти часов решительно никто не сомневался в полной победе Бриана. Надо ли говорить, что много вполне компетентных людей, весьма заинтересованных в деле, в течение последних двух недель производило точнейшие, внимательнейшие расчеты, -- по всяким признакам: партийным, групповым, личным. По всем этим подсчетам (за одним исключением: Мандель совершенно правильно предсказал исход голосования), выходило одно и то же: министр иностранных дел должен получить не менее 470 голосов. Но главным доказательством был, конечно, сам Бриан, т. е. его согласие баллотироваться в президенты: если он согласился, значит, избрание обеспечено, -- "voyons, voyons, il sait ce qu'il fait"...
   Здесь мы, собственно, вступаем в область мистики. Бриана окружает почти такая же атмосфера суеверного ужаса, какая окружала в свое время князя Талейрана. Долгие годы беспроигрышной игры могут создать человеку неприятную репутацию в клубе; в политике они, естественно, создают ему необычайный ореол. Талейран играл, не проигрывая, почти пятьдесят лет. Затем, по выражению Виктора Гюго, "с ним случилось важное событие: он умер". Когда это событие стало известно политикам того времени, один из них будто бы озабоченно спросил: "Как вы думаете, какова может быть его настоящая цель?" Анекдот довольно мрачный, но для политической мистики характерный. Такой же мистикой объясняется и то настроение, которое было в Версале 13 мая в пять часов дня: Поль Думер 442 голоса, Аристид Бриан 401 голос!

* * *

   "On а roulé Briand!.."
   Если б Эммануил Ласкер в момент высшего расцвета своей славы, в ореоле двадцатипятилетней непобедимости, внезапно проиграл важнейший матч какому-нибудь достойному, почтенному, престарелому игроку, вроде Тарраша или Блэкберна, впечатление в кругах шахматистов было бы огромное. У шахматистов также есть идеи, направления, борьба партий, борьба людей, и, вероятно, в разгар шахматного матча страсти разгораются очень сильно. Не буду злоупотреблять этим сравнением: разница достаточно очевидна. И, тем не менее, в Зале Конгресса, наблюдая кандидатов, наблюдая выборщиков, в особенности наблюдая публику, я лишь с трудом отделывался от мысли, что главный интерес выборов чисто спортивный: кто кого?
   На потолке Зала Конгресса написаны аллегорические картины: "Война", "Мир". Для символики, которую мы изо дня в день можем почерпать в некоторых французских газетах, было бы очень удобно, если бы Бриан сидел под "Миром", а Думер под "Войной". К сожалению, сидят они иначе; да и символика эта, в смысле точности, оставляет желать лучшего: есть основания думать, что Поль Думер, придя к власти, не объявит немедленно войны. Есть даже основания думать, что вообще ровно ничего от его избрания не изменится.
   Едва-ли какая-либо другая внешняя политика, кроме Бриановской, теперь возможна во Франции. Нельзя, никак нельзя поручиться, что и эта политика не приведет рано или поздно к катастрофе: мы живем в грозное время. Но все другое сейчас психологически невозможно. У нас в 1917 году политическая необходимость (мир) была психологической невозможностью, -- из-за этого все и погибло. Во Франции, слава Богу, дело обстоит неизмеримо лучше, и потому чрезмерно страшные слова в иных газетах мы вынуждены объяснить -- даже не демагогией, а просто профессиональной привычкой. Семь лет тому назад, когда вместо Мильерана Конгресс избрал президентом республики Думерга, а не Пэнлеве, левые французские газеты тоже писали, что теперь все кончено, жребий брошен, и начинается борьба не на жизнь, а на смерть. А еще несколько раньше, при другой такой же национальной катастрофе, приблизительно то же самое, с не менее отчаянным видом, утверждали правые французские газеты. Такова традиция. Страшные слова говорятся, впрочем, и не только при президентских выборах. На следующий день, после образования кабинета Тардье, мы с ужасом кое-где читали, что во Франции восторжествовала настоящая черная реакция. Понимая это буквально, мы, естественно, должны были бы ожидать, что оппозиционные газеты будут немедленно закрыты, враждебныя партии разгромлены, политические противники Тардье брошены в тюрьмы, а на заводах введен двенадцатичасовый рабочий день. В действительности трудно было даже подметить практическое отражен и е тех оттенков мысли, которые отделяют реакционера Тардье от революционера Шотана. Свелось это, кажется, к тому, что новый премьер назначил четырех новых префектов, -- Шотан назначил бы других. Это, конечно, имеет значение для будущей избирательной кампании, но не очень большое значение. К тому же до выборов и кабинеты, и префекты могут перемениться снова. Может даже случиться, что служители черной реакции, как Тардье, и служители социальной революции, как Шотан, окажутся в одном правительстве, -- это тоже бывало. Разумеется, идейная борьба ведется и будет вестись. Выбор Думера вместо Бриана не лишен некоторого символического смысла. Однако, на страшные слова должно, повторяю, сделать поправку. В чисто-педагогическом отношении (разумеется, только в этом отношении), я иногда сожалею, что авторы громовых статей не имеют понятия о настоящей реакции и о настоящей революции.
   Во всяком случае, президентские выборы 13 мая делают большую честь Франции: за первую должность в государстве боролись два честных человека и боролись чрезвычайно корректно. Если иные их сторонники поступали не совсем так, как мог бы требовать чрезмерно строгий, не знающий прецедентов судья, то сами противники вели себя безукоризненно. Оба они, независимо от их взглядов, просто хорошие, порядочные люди.
   У нас, эмигрантов, есть к тому же особые основания относиться к ним с искренней симпатией, -- мы знаками внимания вообще не избалованы. Те статьи,