Ахо Юхани
Отверженный

Lib.ru/Классика: [Регистрация] [Найти] [Рейтинги] [Обсуждения] [Новинки] [Обзоры] [Помощь]
Скачать FB2

 Ваша оценка:
  • Аннотация:
    Текст издания: журнал "Міръ Божій", NoNo 6-7, 1896.

Отверженный.

Разсказъ Юхани Ахо.

Переводъ съ финскаго.

Этотъ ножикъ былъ мнѣ дорогъ,
Онъ одинъ былъ мой любимый,
Отъ отца онъ мнѣ достался,
Онъ былъ собственностью старца.

Вотъ сломалъ его о камень,
О голышъ онъ разломался,
Здѣсь о хлѣбъ дрянной хозяйки,
Хлѣбъ, печеный злою бабой.
Калевала. Руна 33, стр. 91--98,
переводъ Бѣльскаго.

I.

   -- Оставьте его въ покоѣ, говорю я!-- кричалъ хозяинъ съ противуположнаго конца поля еще несжатой ржи.
   -- Намъ все равно, пускай себѣ остается въ покоѣ,-- проворчали остальные работники и снова принялись жать.
   Но черезъ нѣсколько времени старая забава продолжалась по прежнему, и даже еще съ большимъ рвеніемъ. Всѣ жнецы заключили союзъ противъ одного. Это былъ высокій, сильный парень съ угрюмымъ лицомъ, который, какъ бы на зло своимъ товарищамъ, жалъ, не разгибая спины, въ нѣкоторомъ отдаленіи отъ нихъ, стараясь не обращать вниманія на грубыя шутки. Но его во что бы то ни стало хотѣли разсердить; его хотѣли заставить продѣлать то, что онъ обыкновенно продѣлывалъ въ подобныхъ случаяхъ: схватить какой-нибудь огромный предметъ, величиной чуть не съ него самого, и швырнуть его подальше въ сторону, чтобы отвесть душу. Частенько доводили его такими истязаніями до того, что онъ бросалъ объ стѣну корыто или какой-нибудь другой тяжелый предметъ, либо подымалъ огромные камни, или, наконецъ, съ проклятіями вскакивалъ съ своего мѣста, послѣ чего онъ вдругъ успокаивался, исчезалъ куда-то и, вернувшись назадъ, въ теченіе нѣсколькихъ дней не говорилъ ни съ кѣмъ ни слова.
   Такъ какъ онъ никогда не могъ постоять за себя, то на него смотрѣли почти какъ на идіота, и часто маленькіе деревенскіе мальчики дразнили несчастнаго по наущенію взрослыхъ. Единственнымъ защитникомъ его былъ хозяинъ; причина эта заключалась въ томъ, что парень былъ усерднымъ работникомъ, аккуратно исполнялъ всѣ порученія, хорошо смотрѣлъ за лошадьми, а время отъ времени -- къ великому удовольствію работницъ -- чистилъ даже коровъ.
   За обѣдомъ снова началась потѣха. Когда всѣ усаживались, то Юнну положилъ свою шапку и кисетъ съ табакомъ и трубкой, съ которой онъ разставался только на время ѣды, на небольшую кочку возлѣ себя. Послѣ обѣда вещи вдругъ исчезлии; онъ принялся разыскивать ихъ и, наконецъ, нашелъ: шапка оказалась одѣтой на пень, а трубка торчала изъ трещины въ томъ же пнѣ, словно изо рта какого-нибудь курильщика. Эта шутка развеселила всѣхъ; даже самъ хозяинъ не могъ не разсмѣяться вмѣстѣ съ остальными.
   Не говоря ни слова, взялъ Юнну свою шапку, вынулъ трубку и попросилъ отдать кисетъ, который тоже пропалъ.
   -- Что ты у насъ спрашиваешь, спроси у пня!-- раздалось въ отвѣтъ, и всѣ покатились со смѣху.
   Но Юнну только тогда понялъ, что началась травля, когда работникъ Тахво дернулъ за кисетъ, который былъ пришпиленъ кривой иголкой къ его поясу и болтался за спиной. Дальше онъ не могъ удерживаться отъ желанія побить Тахво. Онъ было ударилъ его, но тотъ ловко увернулся отъ удара, и Юнну со всего размаху хватилъ кулакомъ по стволу сосны и расшибъ себѣ въ кровь одинъ суставъ.
   Грудь его медленно поднялась разъ-другой, ноздри раздулись. Онъ взялъ свой серпъ и молча отправился жать.
   -- Вотъ прожорливая тетеря: ему во время ѣды можно, кажется, всю голову обрить, и то онъ не замѣтитъ этого!-- раздалось ему вслѣдъ.
   -- Разъ это, должно быть, такъ и случилось,-- вставилъ Тахво.
   -- Когда?
   -- А вотъ когда онъ въ Куопіоской крѣпости на казенныхъ харчахъ сидѣлъ.
   -- Придержи языкъ, -- крикнулъ хозяинъ и велѣлъ людямъ приниматься за работу.
   Но и за работой шутка продолжалась своимъ чередомъ.
   -- За какую жъ такую исторію отправили его въ путь-дорогу на казенный счетъ?
   -- Да за то, что онъ горшокъ молока укралъ... стащилъ т. е. изъ одного дома на пустоши, и отдалъ его другимъ, такимъ же, какъ онъ самъ, разбойникамъ.
   -- Кто это разсказывалъ?
   -- Онъ самъ.
   -- Придержи языкъ, кривой!-- крикнулъ вдругъ Юнну ко всеобщему удивленію.
   -- Держи самъ, волчья твоя спина.
   У Юнну была длинная спина и короткія ноги; это служило тоже, между прочимъ, предметомъ вѣчныхъ насмѣшекъ.
   -- Спинка-то его, говорятъ, вынесла столько розогъ, что секуторъ думалъ, что ему никогда не кончить. "Начать снова?" спрашивалъ онъ судью, и Юнну получилъ сорокъ парочекъ передъ приходской кутузкой... но и тутъ ни словечка не вымолвилъ.
   -- Можетъ быть, подъ казацкой-то плетью онъ бы и взвылъ...
   -- Кто знаетъ; развѣ, если бы родной отецъ собственноручно его попотчивалъ?..
   Отецъ Юнну былъ неизвѣстенъ, и это-то обстоятельство послужило причиной сказки, пущенной кѣмъ-то въ ходъ, будто отцомъ Юнну былъ казакъ, одинъ изъ тѣхъ казаковъ, которые нѣкогда стояли въ селѣ.
   -- Молчи, вѣдь говорилъ я!-- крикнулъ строго хозяинъ.
   -- Господи спаси и помилуй!-- вскрикнули въ эту же минуту жницы, а жнецы дружно разразились цѣлымъ залпомъ проклятій...
   Юнну поднялъ съ земли камень, такой огромный, что онъ самъ едва могъ обхватить его, и съ искаженнымъ отъ бѣшенства лицомъ, со страшными ругательствами, бросилъ его въ кучку жнецовъ. Всѣ успѣли отскочить, но Тахво камень попалъ прямо въ ногу и лежалъ теперь возлѣ него.
   -- Ой, убилъ, убилъ!-- кричалъ Тахво.
   -- Да не убилъ онъ тебя... замолчишь ли ты... онъ даже и ноги-то тебѣ не повредилъ,-- увѣрялъ его хозяинъ, который вмѣстѣ съ другими подбѣжалъ къ Тахво осмотрѣть ногу.
   -- Вяжи его! Держи, пока не удралъ!
   Работники бросились черезъ рожь въ погоню за Юнну и скоро схватили его. Но тотъ только разъ обернулся кругомъ и стряхнулъ съ себя всѣхъ.
   -- Оставьте его въ покоѣ и не топчите ржи! Прочь оттуда! Принимайся каждый за свое дѣло!
   -- Неужели хозяинъ заступается за такого урода, который не смотритъ, что бросаетъ?.. А чья бы вина была, кабы онъ мнѣ угодилъ въ голову?..
   -- Твоя!.. Развѣ я тебя не предупреждалъ?
   -- Такая ужасная боль; я готовъ его къ суду притянуть и притяну,-- бормоталъ Тахво, идя за своимъ серпомъ и прихрамывая.
   -- Притягивай, сколько хочешь, но и шуткамъ долженъ быть предѣлъ.
   Хозяинъ диву давался, разсматривая брошенный камень, который при паденіи на половину ушелъ въ землю и который самъ онъ едва-едва, и то немного, могъ сдвинуть съ мѣста. Во всякомъ случаѣ, было удивительно, что дѣло не кончилось хуже.
   Сильное напряженіе силъ испугало и самого Юнну; онъ усталъ и съ трудомъ держался на ногахъ. Постоявъ немного, онъ направился въ чащу лѣса, самъ не зная -- куда. Въ глазахъ у него было и желто, и красно, земля подъ ногами ходила, словно качалась на волнахъ, и опушка лѣса постоянно мѣняла свое положеніе. Только тогда, когда онъ, пройдя немного, подошелъ къ какой-то изгороди и сталъ перелѣзать черезъ нее, онъ ясно понялъ, что чуть не убилъ человѣка, и въ ту же минуту онъ вспомнилъ, что въ тотъ самый моментъ, когда онъ поднималъ съ земли случайно попавшійся ему на глаза камень, онъ дѣйствительно хотѣлъ совершить что-то въ этомъ родѣ.
   

II.

   Вернувшись съ поля, рабочіе выкупались, поужинали и разошлись на покой, каждый въ свою хатку. Только хозяинъ не ложился еще спать; онъ былъ занятъ развѣшиваньемъ своихъ сапогъ на перекладины, проходившія подъ потолкомъ комнаты, какъ вдругъ къ нему вошелъ Юнну и, не говоря ни слова, сѣлъ на скамью, стоявшую у стѣны.
   -- Тебѣ тамъ оставили ужинъ, -- сказалъ хозяинъ, но Юнну отвѣчалъ, что не хочетъ ѣсть.
   -- Я бы хотѣлъ поговорить немного съ хозяиномъ,-- произнесъ онъ, видй, что тотъ взялся за ручку двери, собираясь выйти.
   -- Ну, что за важное дѣло, о которомъ ты хочешь поговорить?
   -- Я хотѣлъ бы отказаться отъ мѣста...
   -- Чего хочетъ Юнну?! Это въ самую-то горячую пору?.. Что ты?..
   -- Не могу здѣсь ужиться съ людьми.
   -- Вотъ, стоитъ еще думать о всякой болтовнѣ дураковъ... прежде кончали вы такіе споры полюбовно -- и не разъ...
   -- Можетъ быть -- они, но не я... притомъ я могу, чего добраго, кого-нибудь искалѣчить.
   -- Ты долженъ себя немного сдерживать: нельзя бросаться на человѣка съ чѣмъ ни попало.
   -- Я не могу сдерживаться, когда на меня находитъ гнѣвъ и когда меня оскорбляютъ...
   Хозяинъ постоялъ, подумалъ немного и сѣлъ на скамью возлѣ стола.
   -- Если ты не можешь поладить съ Тахво, я могу отказать ему.
   -- Да, вѣдь, другіе не лучше... они ненавидятъ меня всѣ... всѣ порядочные люди ненавидятъ меня.
   -- Что за вздоръ ты тутъ мелешь!.. хуже ты, что ли, другихъ!..
   -- Да вы слышали, что они говорятъ?
   -- Но, вѣдь, это только въ шутку сказано.
   -- Нѣтъ, это правда; они правду говорятъ.
   -- То есть, что ты въ тюрьмѣ сидѣлъ?..
   -- Да. Я разсказалъ объ этомъ одному только Тахво -- это было прошлой зимой, когда мы возили сѣно; онъ тогда всячески хотѣлъ попасть ко мнѣ въ друзья. Теперь я разскажу объ этомъ вамъ, потому что вы всегда были добры ко мнѣ.
   -- Разсказывай, если хочешь.
   -- Ну, такъ вотъ что я разскажу вамъ объ этомъ дѣлѣ,-- продолжалъ Юнну, прерванный на минуту словами хозяина; всхлипывая и глотая слезы, началъ онъ свою исповѣдь.-- Дѣло было такъ: они -- это были нищіе какіе-то -- ловко обошли меня, обманули, а я поддался; они подсадили меня въ окно и заставили украсть крынку молока, три хлѣба и горшокъ съ масломъ... но я во всемь признался и выдалъ другихъ... больше я ничего худого не сдѣлалъ... я всегда жилъ своимъ заработкомъ, но всѣ меня преслѣдовали, и здѣсь, вотъ, и тамъ -- дома... собаки они, собаки... и вездѣ собаки -- во всемъ свѣтѣ!
   -- Но со свѣтомъ ты, во всякомъ случаѣ, не можешь расквитаться.
   -- Нѣтъ, я расквитаюсь, если вы захотите помочь мнѣ... я бы отступился отъ части заработка, если бы вы только позволили мнѣ устроиться на вашей землѣ.
   -- Какъ, свой домъ поставить? Гдѣ?
   -- Да, напримѣръ, въ Контіокорпи.
   Хозяинъ на это ничего не отвѣтилъ, и Юнну продолжалъ:
   -- Я уже подумывалъ объ одномъ мѣстечкѣ возлѣ Мустинаампи... вы можете назначить плату за аренду, какую вамъ угодно.
   Строго говоря, хозяинъ ничего не имѣлъ противъ того, чтобы позволить устроиться на своей землѣ постоянному работнику, и, подумавъ о предложеніи серьезнѣе, рѣшилъ, что арендаторъ въ Контіокорпи, возлѣ Мустинлампи, дѣло очень подходящее. А что касается разныхъ предположеній, сообщаемыхъ въ газетахъ, то, вѣдь, еще неизвѣстно -- оправдаются ли они. Къ тому же, онъ самъ хочетъ устроиться тамъ...
   -- Насчетъ аренды можно всегда сговориться,-- сказалъ, наконецъ, хозяинъ и прибавилъ:-- Я это дѣло обдумаю.
   -- Я бы хотѣлъ отправиться въ лѣсъ завтра же утромъ... а чтобъ работа здѣсь шла своимъ чередомъ, я долженъ поставить за себя человѣка.
   Хозяинъ подумалъ нѣсколько времени и затѣмъ проговорилъ подымаясь со скамьи:
   -- Приходится, конечно, отпустить тебя, потому что ничто другое не поможетъ. А подробно потолковать объ этомъ дѣлѣ мы можемъ въ другой разъ,-- прибавилъ онъ, выходя изъ комнаты.
   Юнну продолжалъ сидѣть одинъ передъ полузатухшей лучиной.
   Давно уже зрѣлъ въ его головѣ этотъ планъ. Чѣмъ старше онъ становился, тѣмъ труднѣе было ему переносить насмѣшки и безсердечіе его окружавшихъ. Онъ вообразилъ, наконецъ, что всѣ соединились противъ него одного; онъ вообразилъ, что видитъ это въ каждомъ взорѣ, въ каждомъ жестѣ. Онъ встрѣчалъ эти взоры и жесты, гдѣ бы онъ ни былъ -- дома ли, или на чужой сторонѣ. Онъ думалъ задобрить людей дружбой и добрымъ словомъ, предлагалъ имъ и одно, и другое. Но всѣ они, не смотря на это, относились къ нему такъ, какъ, напримѣръ, недавно отнесся Тахво, которому онъ повѣрилъ всѣ свои тайны. Какъ только работники выкуривали табакъ, подаренный имъ Юнну, а работницы съѣдали булки, привезенныя имъ изъ города, они снова готовы были издѣваться надъ его наружностью и острить насчетъ его неуклюжести и глупости. У нихъ только и было на умѣ, какъ бы вывести его изъ себя, заставить сдѣлать что-нибудь такое, за что онъ могъ быть обвиненъ, сковавъ и брошенъ снова въ тюрьму. Они путемъ всякихъ хитростей старались подобраться къ его сбереженіямъ, которыя, какъ всѣмъ было извѣстно, имѣлись у него еще съ того времени, когда онъ занимался сплавкой лѣса. Его старались обмануть всѣ -- и господа, и мужики.
   -- Если ты сознаешься, то понесешь меньшее наказаніе,-- говорилъ ему судья со своего кресла.
   Но судья лгалъ. Когда онъ сознался, его сейчасъ же подвергли наказанію розгами. Если бы его руки не были связаны въ ту минуту, то онъ задушилъ бы судью здѣсь же, у судейскаго стола. Не даромъ говорили другіе заключенные, что бѣдняку не добиться на этомъ свѣтѣ справедливости, какъ это удается другимъ.
   Правда, тогда, припоминалъ онъ, пастору удалось успокоить его взволнованную душу. Онъ увѣрялъ, что всякій осужденный и несущій свое наказаніе, такой же человѣкъ, какъ и всѣ остальные, и что никто не имѣетъ права обижать или ненавидѣть его. Онъ увѣрялъ, что и осужденный можетъ быть и кумомъ, и свидѣтелемъ... Но пасторъ тоже лгалъ... именно съ той поры, какъ онъ вернулся изъ тюрьмы домой, и началось серьезное гоненіе. Впрочемъ, можетъ быть, еще то справедливо, что, если человѣкъ людямъ не милъ, то онъ все-таки милъ Господу Богу. Юнну не понималъ всего этого и не былъ въ состояніи разобраться въ своихъ сомнѣніяхъ. Каждый разъ, какъ онъ пытался объяснить себѣ это, голова его тяжелѣла, мысли спутывались и онъ не могъ отдать себѣ отчета ни въ чемъ. Одно только было ему теперь ясно, что онъ прощается со всѣмъ и прощается на всегда. Онъ уйдетъ въ глушь, залѣзетъ туда, какъ медвѣдь въ берлогу, и пусть тогда "собаки" посмѣютъ явиться къ нему и тревожить его тамъ!..
   Онъ быстро поднялся со своего мѣста и вышелъ. Юнну уйдетъ отсюда ночью, думалъ онъ.
   Забравъ съ чердака свои вещи и сунувъ въ коробъ нѣсколько горбушекъ чернаго хлѣба, Юнну осторожно выбрался со двора; никѣмъ не замѣченный прошелъ онъ немного по проселку и затѣмъ, свернувъ въ сторону, продолжалъ путь по лѣсной тропинкѣ. Онъ направлялся къ тому мѣсту, гдѣ паслись лошади; возлѣ изгороди щипалъ траву его любимый меринъ, съ которымъ онъ постоянно работалъ и котораго всегда холилъ. Увидя своего друга, меринъ тихонько заржалъ. Юнну подошелъ къ нему, потрепалъ его по шеѣ, которую тотъ просунулъ сквозь изгородь, и сказалъ ему нѣсколько ласковыхъ словъ при этомъ. Это былъ его единственный другъ, единственное существо, которое ни разу не сказало ему худого слова и въ глазахъ котораго онъ никогда не замѣчалъ и тѣни насмѣшки.
   

III.

   Въ ближайшее воскресенье Юнну отправился на свою пустошь, чтобы уже окончательно устроиться тамъ. Въ то время, какъ весь народъ былъ въ церкви, онъ, переговоривъ снова съ хозяиномъ, тихонько вышелъ со двора, принявъ заранѣе всѣ мѣры предосторожности, чтобы кто-нибудь не замѣтилъ его ухода.
   На свои сбереженія Юнну купилъ любимаго своего мерина и сговорился съ хозяиномъ относительно условій аренды: рѣшено было, что Юнну, если онъ только захочетъ остаться арендаторомъ, получаетъ землю на десятилѣтній срокъ безъ уплаты арендныхъ денегъ; онъ обязанъ лишь отдавать часть жатвы, которую получитъ со своего новаго поля. Кромѣ того, поставлено было и такое условіе, что, если новый арендаторъ, по той, или другой причинѣ, захочетъ уйти со своего мѣста и отправиться на всѣ четыре стороны, то всѣ его постройки переходятъ въ собственность хозяина.
   Когда онъ улизнетъ, вотъ, наконецъ, отъ "нихъ", тогда это и будетъ значить, что онъ "отправился на всѣ четыре стороны", разсуждалъ про себя Юнну съ довольнымъ видомъ, ведя въ поводу свою лошадь -- сѣсть на нее верхомъ онъ не рѣшался -- и уходя все глубже и глубже въ лѣсную чащу. И какъ глупъ, казалось ему, былъ онъ, не осуществивъ этой мысли раньше. Но откуда ему было узнать, что найдется на свѣтѣ такой человѣкъ, который не будетъ его презирать и преслѣдовать. "Въ теченіе десяти лѣтъ можешь ты не платить арендныхъ денегъ", сказалъ хозяинъ... и какъ это могъ онъ быть такъ далекъ отъ корысти и жажды наживы? Но Юнну вернетъ ему все сторицею, онъ отдастъ ему добровольно всю ту часть жатвы, которая окажется лишней, и когда онъ думалъ о поступкѣ хозяина, онъ умилялся душой, нижняя губа начинала вздрагивать и онъ вытиралъ рукавомъ слезы, набѣгавшія на глаза.
   Юнну подвигался впередъ по узкимъ лѣснымъ тропинкамъ, которыя незамѣтно какъ-то тянулись по лѣсу, извивались по краямъ болотъ или взбѣгали на небольшія, покрытыя лѣсомъ, возвышенности; казалось, никогда еще нога человѣческая не вступала на нихъ. Онъ поднялся на высокій холмъ, откуда можно было видѣть только густой лѣсъ, начавшій уже убираться въ осенній нарядъ, да глухія дремлющія болота. Весь остальной міръ лежалъ тамъ, гдѣ-то далеко за этими возвышенностями, откуда не доносилось ни звука, гдѣ не видно ни струйки дыма, которая бы поднималась къ небу, свидѣтельствуя о томъ, что здѣсь человѣческое жилье. Далеко гдѣ-то, очень далеко слышенъ былъ лай охотничьей собаки, да время отъ времени, раздавался ружейный выстрѣлъ. Но они идутъ своей дорогой, они не придутъ сюда нарушать его покой.
   Однако, изъ предосторожности, Юнну заткнулъ мхомъ колокольчикъ своей лошади и тогда только рѣшился двинуться въ дальнѣйшій путь.
   Даже придя домой, онъ долго не могъ успокоиться.
   Въ теченіе нѣсколькихъ недѣль все мучилъ Юнну неопредѣленный страхъ, боязнь, что "люди", быть можетъ, откроютъ мѣсто, гдѣ онъ скрывается, найдутъ "негодяи", и придутъ сюда, чтобы не давать ему покоя. Можетъ быть, Тахво въ серьезъ сказалъ, что обвинитъ его въ покушеніи на жизнь человѣка?..
   И всю осень мучила его эта мысль. Мѣсто, на которомъ задумалъ Юнну строиться, было расположено въ долинѣ, по сосѣдству съ болотомъ, между двумя высокими холмами. Здѣсь стояла уже съ давнихъ поръ старая, на половину ушедшая въ землю избенка, построенная на тотъ случай, чтобы въ ней могли пріютиться рабочіе, расчищавшіе здѣсь когда-то мѣсто для поля. Тутъ-то и хотѣлъ Юнну поставить себѣ избу. А пока онъ поселился въ старой избенкѣ, предварительно починивъ крышу. Окончивъ постройку новаго своего обиталища, Юнну принялся за конюшню.
   Въ теченіе всего времени, пока онъ рубилъ лѣсъ для своей новой избы, ему все чудилось, будто онъ совершенно ясно слышитъ шаги въ лѣсу и видитъ какую-то фигуру, мелькающую между деревьями. Онъ переставалъ рубить, прислушивался къ звукамъ, какъ птица, затаивъ дыханіе и не двигаясь ни однимъ членомъ. Каждое воскресенье ожидалъ онъ своего врага съ полной увѣренностью и, ради безопасности, уже рано утромъ ходилъ по лѣсу, углубляясь въ чащу, пока хватало духу.
   Возвращаясь же домой, обыкновенно въ сумерки, онъ прокрадывался, какъ воръ, чрезъ дворъ къ дверямъ избы. Но прежде чѣмъ двинуться къ дому, онъ высматривалъ что-то и прислушивался еще на опушкѣ лѣса.
   Между тѣмъ, никто не являлся. Къ тому времени, какъ выпалъ первый снѣгъ, Юнну успѣлъ уже покрыть крышей новую избу. Въ день "всѣхъ святыхъ" {1-го ноября.} онъ въ первый день развелъ огонь въ новой печи. Очагъ пылалъ, дрова весело потрескивали струя дыма, извиваясь какъ змѣя, ползла то вдоль одной стѣны, то вдоль другой и уходила, наконецъ, подъ крышу. Юнну лежалъ на скамьѣ, покуривалъ свою турубочку да смотрѣлъ на огонь. Неужели-таки въ концѣ концовъ у него своя кровля надъ головой? Неужели это его собственныя стѣны? Неужели у него теперь въ самомъ дѣлѣ есть свой уголъ, откуда онъ можетъ выгнать всякаго, кто осмѣлится безпокоить его? Неужели онъ теперь ни передъ кѣмъ не обязанъ больше гнуть спины, стараясь всячески угодить?
   ...Будь его старуха мать жива; онъ бы взялъ ее къ себѣ сюда,-- промелькнуло вдругъ въ его головѣ. Вотъ уже нѣсколько лѣтъ, какъ онъ не вспоминалъ о ней -- да и не хотѣлъ вспоминать. Но, вѣдь, она, такъ же какъ и онъ, была отверженной; вѣдь и она тоже не знала покоя, какъ не зналъ его онъ, и никогда не жила подъ своей кровлей. Она умерла, какъ раба, проданная съ публичнаго торга; осмѣянная и униженная всѣми, она лежитъ въ землѣ въ неоструганномъ гробѣ, въ большой общей могилѣ, зарытая въ тотъ памятный каждому голодный годъ... Какъ жалокъ и бѣденъ былъ тогда благовѣстъ церковный... Онъ грубо обращался съ ней при жизни... но, вѣдь, "они" посадили его въ тюрьму и оторвали отъ матери. А когда онъ вернулся, они бранили и срамили ихъ обоихъ: "Вотъ идетъ эта негодница со своимъ сыномъ!" -- говорили они и затѣмъ припѣвали: "Янасъ Юнну, потаскухинъ сынъ; Янасъ Юнну, потаскухинъ сынъ!" Съ той поры онъ сталъ стыдиться своей матери, а мать его, и оба они старались дать крюку, лишь бы только не встрѣтиться. Когда мать была въ послѣдній разъ больна, она послала просить его придти къ ней поговорить. Юнну занятъ былъ тогда сплавомъ лѣса и отказался придти единственно потому, что просьба была ему передана такъ, что всѣ ее слышали. Скоро пришла новая просьба: придти и вырыть, по крайней мѣрѣ, порядочную могилу.
   -- Пусть хоронятъ, гдѣ хотятъ,-- отвѣчалъ онъ и не пошелъ...
   Но все это могло пройти и иначе -- и такъ какъ мать могла быть жива и вести другой образъ жизни, болѣе подходящій, то его это мучило. Чтобы отогнать горькія мысли, Юнну сталъ приводить въ порядокъ свои сани; онъ думалъ заняться перевозкой грузовъ, когда установится санный путь, чтобы заработать деньги, необходимыя для покупки коровы. Вѣроятно, въ его приходѣ представится случай возить бревна. Но тамъ онъ можетъ столкнуться съ людьми, отъ которыхъ только-что ушелъ. Поэтому, онъ направился въ ближайшій городъ, но направился туда другой дорогой, чтобы миновать село и прочія знакомыя мѣста.
   Половину зимы провелъ Юнну въ работѣ, перевозя товары купцовъ съ морского берега въ глубь страны и изъ одного города въ другой.
   Здѣсь его не узнавалъ никто и никто не спрашивалъ его о томъ, откуда онъ. Тѣмъ не менѣе, Юнну, какъ онъ это дѣлалъ и въ родномъ своемъ приходѣ, старался не заѣзжать на крестьянскіе дворы, не останавливаться въ деревняхъ и держался въ сторонѣ отъ прочихъ возчиковъ. Если не было мятели или стужи, то онъ располагался на отдыхѣ возлѣ дороги, заѣзжая куда-нибудь на ночь только изъ-за лошади. Его мучали, ему были въ тягость человѣческіе взоры, которые устремлялись на него изъ оконъ, съ дворовъ и на дорогѣ, и потому онъ всегда вздыхалъ съ какимъ-то облегченіемъ, когда выбирался на большую дорогу; она была, правда, очень однообразна, но зато здѣсь не было человѣческаго жилья. Здѣсь онъ былъ одинъ одинешенекъ со своею лошадью, съ которой онъ разговаривалъ иногда часами, идя возлѣ нея, и которой онъ помогалъ на подъемахъ, таща сани за веревку, прикрѣпленную къ передку.
   Но передъ Рождествомъ дороги кишѣли народомъ, направлявшимся изъ одного города въ другой, съ ярмарки на ярмарку.
   Однажды, помогая своей лошади втаскивать грузъ на крутой подъемъ, Юнну увидѣлъ передъ собой въ нѣкоторомъ разстояніи сани, въ которыхъ сидѣло нѣсколько господъ, одѣтыхъ въ большія шубы и подпоясанныхъ красными кушаками. Когда они поровнялись другъ съ другомъ, то господа крикнули Юнну, чтобы онъ сворачивалъ. Но такъ какъ поклажа была очень велика и мѣшала свернуть въ сторону быстро, то одинъ изъ господъ, сидѣвшихъ въ саняхъ, вытянулъ лошадь Юнну изо всѣхъ силъ кнутомъ по спинѣ. Юнну освирѣпѣлъ, забылъ совсѣмъ о своей лошади, которая пустилась уже во всю прыть, выдернулъ огромный шестъ изъ изгороди, тянувшейся вдоль дороги, и бросился въ догонку за господскими санями. Тѣ летѣли впередъ, насколько было возможно, но на слѣдующемъ же подъемѣ Юнну настигъ и, напрягши всѣ свои силы, бросилъ шестъ прямо въ сани. Сидѣвшимъ въ нихъ удалось увернуться; шестъ же сломился о бортъ саней, а Юнну стоялъ позади, средь дороги, совершенно запыхавшись. Вернувшись назадъ, онъ нашелъ свой возъ и лошадь передъ другимъ подъемомъ: лошадь, вся въ мылѣ, вздрагивала всѣмъ тѣломъ; одна оглобля легла ей поперекъ спины. Сжавъ кулаки и плача отъ злобы, прокричалъ Юнну вслѣдъ удалявшимся санямъ цѣлый залпъ всякихъ ругательствъ: отчетливо и громко раздались его слова въ этой зимней тиши.
   Гнѣвъ его улегся лишь тогда, когда онъ снова пришелъ къ сознанію и подумалъ, какое счастье, что онъ не убилъ человѣка. На первомъ же привалѣ -- на крестьянскомъ дворѣ, куда онъ завернулъ, чтобы дать постоять своей изъ силъ выбившейся лошади, онъ услышалъ, что встрѣтившіеся ему на пути господа также останавливались здѣсь и что это, вѣроятно, какіе-нибудь инженеры (такъ предполагали крестьяне). Ну, что жъ, пусть другой разъ эти негодяи смотрятъ лучше и не становятся ему поперекъ дороги.
   Ему вдругъ захотѣлось уйти отсюда, отъ этихъ мѣстъ, отъ этихъ грабителей на большихъ дорогахъ, отъ всѣхъ этихъ людей, разъѣзжавшихъ теперь по ярмаркамъ; ему совѣстно становилось передъ своей обиженной лошадью, а такъ какъ заработокъ былъ хорошъ, то Юнну и вернулся домой, давъ попрежнему большого крюку, чтобы миновать село и другія населенныя мѣста. Въ саняхъ съ собой привезъ онъ молодую коровенку, пріобрѣтенную имъ на отложенныя сбереженія. Коровенка была заботливо укутана въ шубы и войлокъ, а самъ владѣлецъ ея сидѣлъ на облучкѣ. Когда онъ оборачивался и глядѣлъ на нее, она смотрѣла на него своими большими темными глазами; въ эти минуты ее можно было принять за человѣческое существо. Юнну былъ въ хорошемъ расположеніи духа, улыбался, иногда даже громко смѣялся, смотря на свою семейку и, подъѣзжая къ дому, рѣшительно разошелся: "Я не нуждаюсь въ людяхъ; корова есть, лошадь есть, есть и своя избенка; не нуждаюсь я въ людяхъ... нѣтъ, не нуждаюсь!" -- думалъ онъ про себя.
   Подъѣхавъ въ избѣ, Юнну увидѣлъ, что она совершенно погребена въ огромномъ сугробѣ снѣга. Ни одна дорожка не вела къ ней, ни одинъ человѣкъ не заходилъ сюда, одни только зайцы да бѣлыя куропатки бѣгали по двору и протоптали небольшую твердую тропинку вокругъ избы.
   

IV.

   Настало теперь для Юнну веселое времячко: наступила глубокая зима, подошли и зимнія работы. Онъ рубилъ дрова, возилъ домой сѣно и бревна для новыхъ построекъ,-- хлѣва и сарая.
   Но однажды обычное хорошее настроеніе Юнву было испорчено утромъ, когда онъ, проѣзжая лѣсомъ, услышалъ изъ чащи удары топора. Это былъ, конечно, какой-нибудь дровосѣкъ, но Юнну боялся, что этотъ дровосѣкъ придетъ къ нему въ избу. Впрочемъ, онъ не придетъ, навѣрное, потому что онъ, кажется, ѣдетъ съ своимъ возомъ по другую сторону болота. И Юнну въ теченіе многихъ дней послѣ этого не слышалъ, чтобы онъ возвращался. Но однажды, когда онъ, вполнѣ увѣренный въ своемъ одиночествѣ, ѣхалъ въ саняхъ по лѣсу, повстрѣчался съ нимъ какой-то незнакомый ему человѣкъ; онъ, впрочемъ, не сказалъ ни слова, когда Юнну молча свернулъ въ сторону на другую дорогу. Лошадь незнакомца была съ хозяйскаго двора -- это была старая лошадь Тахво, но работника Юнну не зналъ.
   Въ теченіе нѣсколькихъ дней ѣздилъ не