# Памяти В. Я. Кокосова

Владимир Николаевич Золотницкий

## Памяти В. Я. Кокосова


17 октября текущаго года въ Н.-Новгородѣ скончался на 67-году жизни врачъ-литераторъ Владиміръ Яковлевичъ Кокосовъ, авторъ "разсказовъ о Карійской каторгѣ". На Карѣ покойный провелъ 10 лѣтъ своей тяжелой службы.

Пользуясь разными автобіографическими матеріалами, замѣтками и письмами, оставившимися послѣ Вл. Я., а также личными его разсказами, пишущій эти строки пытается по возможности обрисовать выдающуюся и своеобразную личность покойнаго писателя-врача.

Владиміръ Яковлевичъ Кокосовъ родился 8 іюня 1845 г. въ семьѣ священника с. Крестовскаго, Пермской губ., Камышловскаго уѣзда. Отца онъ лишился, когда ему было 2 года. Объ этой смерти, со словъ матери, В. Я. разсказываетъ въ своихъ автобіографическихъ воспоминаніяхъ слѣдующее:

На почвѣ распоряженія правительства о принудительномъ разведеніи картофеля, въ Камышловскомъ и нѣкоторыхъ другихъ уѣздахъ разыгрались крестьянскіе безпорядки. Государственные крестьяне въ этой принудительности увидѣли первый шагъ къ закрѣпощенію ихъ помѣщикамъ. Разнеслись слухи, что уже есть и соотвѣтствующая "грамота". "И вотъ,-- говоритъ В. Я.,-- отецъ мой съ сослуживцами дьячкомъ и пономаремъ, а также волостнымъ писаремъ,-- жестоко пострадали отъ крестьянскихъ пріемовъ, съ цѣлью добиться "указовъ" объ ихъ закрѣпощеніи".

"Запершійся въ церкви отецъ на второй день сидѣнья вышелъ добровольно, когда толпа, отобравъ у матери 2-хъ-лѣтняго брата Николая начала бить его розгами на глазахъ отца. По выходѣ изъ церкви отца и его сослуживцевъ, ихъ раздѣвали донага, перевязывали подъ мышками веревкой и въ только что освободившейся отъ льда р. Крутихѣ передергивали ихъ съ одного берега на другой. Полумертвыхъ отогрѣвали въ теплыхъ избахъ и снова начинали розыскъ "указовъ". Послѣ невольныхъ купаній отецъ заболѣлъ воспаленіемъ легкихъ, которое перешло въ хроническое страданіе, и померъ, оставивъ мать съ 3 малолѣтними сыновьями". Вскорѣ послѣ истязаній розгами умеръ и братъ Владиміра Яковлевича, Николай.

Послѣ смерти отца, мать В. Я. съ семьей перебралась къ своему отцу, священнику о. Марку Флоринскому, въ село Песковское. Мимоходомъ упомянемъ, что у В. Я. оба дѣда -- по матери и по отцу -- вышли изъ трудового крестьянства, Владимірской губ., гдѣ были сначала дьячками, а потомъ перебрались на священническія мѣста въ Пермскій край, будучи вызваны туда архіереемъ, знавшимъ ихъ. Дѣдъ, о. Маркъ, сдѣлавшись священникомъ, продолжалъ нести всѣ крестьянскія работы, былъ "землеробъ и пчеловодъ" и пользовался довѣріемъ и уваженіемъ крестьянъ. Благодаря этому его приходъ, окруженный на сотни верстъ крестьянскими волненіями, остался мирнымъ и спокойнымъ и не испыталъ на себѣ ужасной Николаевской расправы надъ другими бунтовщиками.

Міръ вѣрилъ послѣ этого о. Марку, какъ "праведному человѣку".

У этого дѣдушки В. Я. Жилъ съ своей матерью до 6 лѣтъ, да и послѣ онъ бывалъ у дѣда во время каникулъ, пріѣзжая изъ бурсы. Дѣдъ, съ виду угрюмый и суровый, относился къ внуку не строго и предоставлялъ ему полную свободу.-- Упомянемъ кстати, что одинъ изъ сыновей о. Марка, В. М. Флоринскій, былъ профессоромъ акушерства, а потомъ строителемъ и первымъ ректоромъ Томскаго университета.

Въ памяти В. Я. образъ матери рисовался всегда или работающей, или сидящей надъ толстой церковной книгой, которую она читала громко, чуть не по складамъ.

Первые шаги въ грамотѣ В. Я. усвоилъ отъ матери, а уроки письма давалъ ему мѣстный дьячекъ, П. Н. Ладыжниковъ. Товарищами его по дѣтскимъ играмъ были сынъ дьячка-учителя и крестьянскіе мальчики-сверстники. Шести лѣтъ онъ отданъ былъ въ бурсу стараго типа, гдѣ въ то время процвѣтали розги и вообще господствовали нравы временъ Помяловскаго. Въ духовномъ училищѣ, а затѣмъ въ семинаріи онъ пробылъ 10 лѣтъ и въ 1861 г., при переходѣ изъ философскаго класса въ богословскій, былъ уволенъ съ волчьимъ паспортомъ, въ которомъ было прописано: "уволенъ по нерадѣнію къ ученію и неблагонадежности". Ему было тогда 16 лѣтъ.

По увольненіи изъ семинаріи Вл. Як. пробылъ годъ въ селѣ, исполняя обязанности псаломщика въ приходѣ своего дѣдушки, о. Флоринскаго, и уже думалъ было посвятиться въ дьяконы. Но, пріѣхавши съ этою цѣлью въ Пермь, покойный встрѣтился съ своими товарищами однокурсниками, которые и уговорили его вмѣстѣ съ ними ѣхать учиться въ Казань. Долго не задумываясь, Кокосовъ предпочелъ сравнительно покойному дьяконскому мѣсту трудный и тернистый путь ученія, намѣтивъ своей спеціальностью медицину.

За недостаткомъ денегъ, В. Я. поступилъ помощникомъ кочегара на одинъ изъ камскихъ пароходовъ. Добравшись такимъ образомъ до Казани, В. Я. сталъ готовиться къ экзамену на гимназическій аттестатъ, посѣщая въ то же время лекціи въ университетѣ въ качествѣ вольнослушателя.

Городъ въ то время волновался памятной Безднинской исторіей. Казнь крестьянина Антона Петрова, рѣчь профессора Щапова, произнесенная въ память убитыхъ крестьянъ, ссылка популярнаго профессора,-- вотъ въ какое время и въ какой атмосферѣ В. Я. пробылъ въ Казани учебный годъ. Въ августѣ 1863 г. онъ вмѣстѣ съ товарищами пермяками перебрался въ Петербургъ, гдѣ продолжалъ готовиться къ гимназическимъ экзаменамъ.

Готовиться приходилось при крайне неблагопріятныхъ условіяхъ; между прочимъ, молодому студенту приходилось порой зарабатывать себѣ пропитаніе выгрузкой дровъ и каменнаго угля на невскихъ пристаняхъ. На такой работѣ онъ заболѣлъ брюшнымъ тифомъ и долго пролежалъ въ клиникѣ профессора Боткина.

По выздоровленіи, въ поискахъ работы, В. Я. случайно встрѣтился и возобновилъ знакомство со своимъ землякомъ по пермской бурсѣ, извѣстнымъ писателемъ Ф. М. Рѣшетниковымъ, а черезъ него познакомился съ Н. Г. Помяловскимъ.

Въ своей автобіографіи В. Я., какъ памятные моменты изъ жизни въ С.-Петербургѣ, отмѣтилъ: гражданскую казнь Н. Г. Чернышевскаго, похороны Писарева и Помяловскаго.

15 мая 1864 г. В. Я. впервые держалъ экзаменъ на гимназическій аттестатъ, но провалился по математикѣ. Эта неудача его не обезкуражила и не ослабила его энергіи. Онъ снова сталъ готовиться, и въ 1865 г. ему удалось благополучно выдержать экзаменъ при Ларинской гимназіи. Немало трудностей стоило ему загладить послѣдствія бурсацкаго "волчьяго билета", но, въ концѣ концовъ, онъ поступилъ въ число студентовъ медико-хирургической академіи.

Таковы были первые самостоятельные шаги энергичнаго молодого пермяка на трудномъ пути жизни. Съ поступленіемъ въ академію матеріальныя дѣла В. Я. нѣсколько улучшились, а съ 3 курса онъ получилъ казенную стипендію и вздохнулъ свободно.

О знаменитыхъ профессорахъ академіи: Боткинѣ, Груберѣ, Сѣченовѣ, Рудневѣ и Якубовичѣ В. Я. до конца дней своихъ сохранилъ самыя теплыя воспоминанія. Въ сентябрѣ 1870 г. В. Я. получилъ дипломъ врача и, въ качествѣ казеннаго стипендіата, въ январѣ 1871 г., былъ посланъ въ Иркутскъ, въ окружное военномедицинское управленіе "врачемъ для командировокъ". Изъ Иркутска въ февралѣ 1872 г. онъ былъ командировалъ въ Карійскую каторгу, въ сводный Карійскій батальонъ, для несенія медицинскихъ обязанностей но каторгѣ. Здѣсь онъ провелъ 10 лѣтъ и -- какъ онъ прибавляетъ въ своихъ воспоминаніяхъ -- "самыхъ лучшихъ лѣтъ жизни".

Къ концѣ октября 1881 г. В. Я. выѣхалъ изъ Кары въ г. Акшу на Манчжурско-монгольскую границу старшимъ врачомъ 2 Военнаго отдѣла Забайкальскаго казачьяго войска, гдѣ въ два пріема прослужилъ 19 лѣтъ. Въ промежуткѣ служилъ въ областномъ городѣ Читѣ (1890--1896). Въ половинѣ 1903 г., т. е. черезъ 33 года пребыванія въ далекой Сибири, покойный выѣхалъ на службу въ Россію, занимая разныя должности (до бригаднаго врача включительно) въ городахъ: Воронежѣ, Бобруйскѣ, Минскѣ и Н.-Новгородѣ. Вышелъ въ отставку въ сентябрѣ 1907 г., за предѣльностью возраста (62 г.), прослуживши въ военно-медицинскомъ вѣдомствѣ 35 лѣтъ и 8 мѣсяцевъ.

Послѣднія 5 1/2 лѣтъ В. Я. прожилъ въ Н.-Новгородѣ, занимаясь уже почти исключительно литературнымъ трудомъ.

Главный матеріалъ для своеобразно суровыхъ произведеній Кокосова дала Карійская каторга, которая сразу произвела на молодого врача глубокое, сильное, неизгладимое впечатлѣніе.

По должности врача близко соприкасаясь съ каторжанами, онъ по своему пережилъ весь ужасъ каторжной жизни. Какъ врачу, ему по необходимости приходилось присутствовать при самыхъ жестокихъ наказаніяхъ и даже при смертной казни.

Въ своихъ воспоминаніяхъ о жизни въ каторгѣ покойный говоритъ, что жизнь въ этомъ "царствѣ произвола, безправія и всякихъ ужасовъ была въ высшей степени тяжелая"...."Рыдалъ я -- пишетъ онъ -- нерѣдко надъ каторжаниномъ, избитымъ плетью и положеннымъ для излѣченія въ лазаретъ, въ особенности надъ избитой плетью женщиной"... Чтобы хоть сколько-нибудь облегчить страданія наказанныхъ, В. Я. часто подолгу просиживалъ возлѣ нихъ, стараясь истерзаннаго и тѣломъ, и душою человѣка поддержать теплымъ словомъ утѣшенія. Однажды ему пришлось цѣлую ночь провести съ приговореннымъ къ смерти, а раннимъ утромъ, на зарѣ, сопровождать его на эшафотъ и присутствовать при его казни.

Особенно тяжело жилось В. Я. въ первые два года службы.

При малѣйшихъ замѣчаніяхъ объ антисанитарныхъ условіяхъ каторги онъ подвергался разнымъ дисциплинарнымъ наказаніямъ (двухнедѣльнымъ и мѣсячнымъ арестамъ, съ несеніемъ служебныхъ обязанностей), выговорамъ и даже издѣвательствамъ. Такъ однажды онъ, какъ бы невзначай, былъ запертъ въ помѣщеніи уголовныхъ арестантовъ, въ другой разъ начальникъ каторги, оставшись недоволенъ указаніемъ на антисанитарное состояніе каторги, принялъ это за личное оскорбленіе и пригрозилъ ему:

-- Да знаете-ли вы? Захочу,-- въ тюрьму, на Сахалинъ васъ закатаю, какъ бродягу, безъ суда и слѣдствія...

При этомъ начальникѣ В. Я. серьезно побаивался, какъ бы плети палача Сащки, грозы каторги, не коснулись и его спины.

Помимо моральныхъ страданій, приходилось терпѣть и матеріальную нужду. При переѣздѣ изъ Иркутска на Кару, В. Я. потерялъ нѣкоторые документы и, благодаря этому, нѣсколько мѣсяцевъ не получалъ жалованья по должности военнаго врача, довольствуясь лишь 15 р. въ мѣсяцъ, получаемыми отъ тюремнаго вѣдомства, и живя въ маленькой каморкѣ за рѣшетками, по сосѣдству съ лазаретомъ.

Разумѣется, этихъ денегъ съ грѣхомъ пополамъ хватало лишь на существованіе; объ удовлетвореніи-же духовныхъ запросовъ, какъ выписка книгъ, журналовъ и газетъ, не могло быть и рѣчи. Благодаря этому обстоятельству особенно рѣзко и болѣзненно чувствовалась разобщенность съ внѣшнимъ міромъ, и единственной надеждой поддержать съ нимъ связь являлась переписка съ товарищами по академіи. Но двѣ такихъ попытки окончились полной неудачей, и эта связь оборвалась. Въ этомъ одиночествѣ В. Я. отводилъ душу, записывая свои переживанія въ дневникъ.

Врачебно-санитарнаго дѣла у него было масса. Въ его завѣдываніи былъ лазаретъ на 180 кроватей и каторга, раскинутая на 30 верстъ, съ населеніемъ (считая воинскія части) до 8 тысячъ человѣкъ. На второй годъ его пребыванія въ каторгѣ разразилась страшная эпидемія сыпного тифа, отъ котораго въ три весеннихъ мѣсяца умерло около 700 человѣкъ. В. Я. и самъ заразился тифомъ и едва не погибъ.

Такимъ образомъ начало общественной жизни В. Я. прошло въ условіяхъ по истинѣ ужасныхъ. Полное одиночество, разочарованія, оскорбленія, сознаніе безсилія хоть чѣмъ нибудь помочь обездоленному каторжному люду,-- все это повергало В. Я. въ отчаяніе... Въ это время онъ сильно пилъ.

Чтобы дать хотя нѣкоторое представленіе о душевныхъ страданіяхъ Кокосова въ эти годы, приводимъ выдержку изъ его дневника отъ 27 Ноября 1872 г. (не бывшаго въ печати).

"...Это ужасно. Это невѣроятно ужасно по мерзости, по звѣрствамъ.... по всей совокупности впечатлѣній послѣднихъ четырехъ сутокъ... О, ужасъ! Какъ тутъ не залить черезъ свою глотку бутылкой махорочной водки, чтобы хотя на часъ, на минуту, на одну секунду забыться, умереть временно, а самое лучшее было бы совсѣмъ покончить земное странствіе въ этой юдоли скорби, плача тысячъ илотовъ, такъ безпомощно, тупо подставляющихъ свои тѣла для истязаній... Рыжакова хотя задавили, именно задавили на землѣ, когда оборвалась веревка съ петлей, на которой онъ былъ повѣшенъ, оборвалась, лишь только Сашка (палачъ) выдернулъ изъ-подъ ногъ его скамейку и онъ повисъ на секунду въ воздухѣ, а потомъ въ судорогахъ грохнулся на землю... Это, это... О, товарищи, дорогіе товарищи, далекіе неизмѣнные!..


"О бѣлый, вольный свѣтъ!


"Свѣтъ тепла и солнца, люди въ немъ живущіе -- помогите, погибаю. Гибнутъ тысячи людей. Гибнутъ, страдаютъ, тяжко страдаютъ, безъ пользы, безъ малѣйшей пользы,-- озлобляясь, развращаясь, накопляя десятками лѣтъ ненависть, жгучую ненависть на всѣхъ и вся, до грудного ребенка включительно. Ужасно! Ужасно! Ужасно! Четвертаго дня присутствовалъ при наказаніи Путина ста ударами плетей,-- ста ударами! Вчера повѣшеніе Рыжкова, да хотя бы повѣсили сразу, а то додавливали на землѣ халатнымъ круглымъ поясомъ съ кистями на концахъ. Какъ врѣзались эти кисти въ моей памяти...

"А тотъ, Путцнъ? Кричалъ, вылъ, стоналъ и... замолчалъ...

"Погибаю, товарищи -- помогите! погибаю! На васъ у меня надежда!..


.. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .


..."Дорогая, далекая мать моя, матушка родимая, зачѣмъ родила ты меня на бѣлый свѣтъ?

"Нѣтъ, дорогая, великое тебѣ сыновнее спасибо, что родила: если выдержу, тебѣ одной буду обязанъ этимъ, и вѣчная будетъ тебѣ слава и честь отъ меня, за ту любовную, материнскую силу, которую ты вложила въ меня.-- Не выдержу -- сложу свою голову на каторжанскомъ кладбищѣ. Я знаю, ты поплачешь тѣми материнскими слезами, которыя присущи каждой матери и только матери. Я знаю, ты слабая, простая, чудно-добрая женщина-мать, вдова, оставшаяся послѣ нашего отца съ 3 нами сыновьями отъ 4 лѣтъ до 7-ми недѣль. Ты много перенесла горя, несешь его и посейчасъ, и помочь тебѣ мнѣ теперь нечѣмъ... Прости, родная. Когда-нибудь узнаешь правду о своемъ сынѣ и, я знаю, простишь ему за тѣ обманы въ моихъ рѣдкихъ письмахъ, гдѣ я расхваливалъ тебѣ свое житье-бытье.

"Если бы ты увидѣла мою комнату, съ желѣзной рѣшеткой въ окнѣ, мое убогое, нищенское питаніе, нищенскую обстановку, если бы ты не только увидѣла это, а даже узнала, это принесло бы тебѣ великое, великое страданіе,-- и я этого не хочу, не хочу и не хочу!

"Я для тебя живу отлично, счастливо, весело, какъ ты предсказывала мнѣ въ твоей наивной вѣрѣ о благополучіяхъ докторской жизни.

"Святая для меня, будь ты въ этомъ невѣдѣніи до тѣхъ поръ, пока, можетъ быть, все измѣнится къ лучшему. Я не буду хныкать и клянчить о переводѣ въ другое мѣсто.-- Куда судьба кинула и кинетъ, тамъ я и буду жить до тѣхъ поръ, пока та же судьба не перекинетъ куда-либо. Вѣры больше, вѣры въ свои силы, въ свою выносливость, а что значитъ,-- питаюсь-ли я однимъ чернымъ хлѣбомъ съ водой, или, какъ другіе, поѣдаю устрицы? Не теряй только вѣры въ себя и въ человѣка... Помню, дорогая мать, твое наставленіе: или туда, гдѣ настоящая опасность, гдѣ въ тебѣ нуждаются"...

Черезъ 3 года службы условія жизни на каторгѣ значительно улучшились. Начальникъ каторги, Марковъ, при которомъ В. Я. началъ свою службу, за казнокрадство, истязанія и другія беззаконія былъ преданъ суду и сосланъ въ Якутскую область. Въ управленіе каторгой вступилъ новый начальникъ, В. И. Кононовичъ.

Въ это время В. Я. могъ получать газеты и журналы. Тогда же онъ познакомился съ такъ называемыми "государственными", людьми "особой категоріи", какъ ихъ еще именовали. Эта встрѣча,-- пишетъ В. А. въ одной изъ своихъ рукописей,-- была для меня, нравственнымъ спасеніемъ"... "Но самъ-то я душою остался "отсебятиной" (т. е. стоящимъ внѣ партій), готовымъ положить душу и тѣло на пользу людей вообще". Первыми на Кару были привезены въ 1875 году А. К. Кузнецовъ и Николаевъ (нечаевцы). Затѣмъ Ишутинъ (каракозовецъ, душевно-больной, умершій въ 1878 году, котораго В. А. бралъ на поруки чтобы доставить лучшую обстановку), а за нимъ П. Г. Успенскій, Е. С. Геѳсимановскій (точнѣе Семяновскій), и др. Все это были люди живые, свѣжіе, много сдѣлавшіе для каторги {Такъ, А. К. Кузнецовъ, прозванный Дока, устроилъ на каторгѣ водопроводы на протяженіи 5 верстъ, организовалъ огороды, дѣтскій пріютъ и пр. Всѣхъ политическихъ при В. Я. на Карѣ перебывало 89 человѣкъ. Изъ женщинъ, между прочими, Брешко-Брешковская, Ковалевская и друг. О встрѣчѣ съ этими политическими на Карѣ послѣ В. А. остались воспоминанія, не вполнѣ законченныя.}, и встрѣча съ ними оживила В. А. Онъ воспрянулъ духомъ и совсѣмъ пересталъ прибѣгать къ алкоголю, какъ средству забвенья.

Въ это время В. Я. написалъ бѣлыми стихами первое свое произведеніе -- правда, не появившееся въ печати; это -- забайкальская сказка-быль, подъ названіемъ "Заурядчина", гдѣ изобличались царившіе на каторгѣ произволъ и насилія надъ каторжанами со стороны разныхъ "заурядъ-чиновниковъ", людей грубыхъ, невѣжественныхъ, пошлыхъ, взяточниковъ, казнокрадовъ, истязателей, о которыхъ въ произведеніи этомъ В. Я. говоритъ, что они "звѣря похуже лѣсного".

Это произведеніе тщательно переписанное рукою "государственнаго", П. Г. Успенскаго, изъ опасенія, чтобы оно не попало какимъ-нибудь образомъ на глаза начальству, В. Я. долго бережно хранилъ за образами.

О существованіи этого произведенія знали и другіе политическіе и, видя въ авторѣ человѣка безусловно честнаго, самоотверженнаго, грудью стоящаго за интересы угнетенныхъ, безправныхъ каторжниковъ, къ тому-же человѣка съ литературными задатками и запасомъ непосредственныхъ наблюденій,-- они всѣми силами старались развить въ немъ литературно обличительныя наклонности. Успенскій отъ лица каторги въ день ангела В. Я., 15 Іюля 1876 г., поднесъ ему собственное стихотвореніе. Измученная каторжная душа громко взываетъ о помощи, и только во Владимірѣ Яковлевичѣ видитъ человѣка, который способенъ встать на ея защиту... Толчокъ къ дальнѣйшему литературному творчеству, какъ заявляетъ самъ В. Я., дало ему именно это стихотвореніе. Покойный до конца дней хранилъ его, какъ святыню, и выраженный въ немъ призывъ помнилъ отъ слова до слова. Еще незадолго до смерти, передавая стихи пишущему эти строки, онъ сказалъ: "вотъ, что заставило меня взяться за перо".

Приводимъ здѣсь это стихотвореніе съ нѣкоторыми сокращеніями.


В. Я. КОКОСОВУ.


Въ избыткѣ силъ и мощи сжатой,

Искавшей выхода кругомъ,

Вся ваша жизнь была когда-то

Тяжелымъ, смутнымъ, дикимъ сномъ...

Но день насталъ для пробужденья,

И кругъ распался темныхъ чаръ.

И полна гнѣва и смущенья

Душа стряхнула злой кошмаръ...

Зачѣмъ-же мертвымъ сномъ гробницы

Заснуть опять спѣшите вы?

И скорби полныя страницы

Таите -- нѣмы и мертвы?

Покрыты пылію забвенья,

Онѣ лежатъ ужъ такъ года.

И голосъ строгій обличенья

Замолкъ, не вызвавши слѣда...

О нѣтъ! отбросьте колебанье!

Пусть вновь раздастся боли крикъ,

И вздрогнетъ всякій, кто къ страданью,

Какъ къ вѣчной долѣ, не привыкъ.

Пускай предъ міромъ цѣпью длинной

Пройдетъ картинъ ужасныхъ рядъ

Вся кровь, пролитая безвинно,

Безправье, гнетъ, весь здѣшній адъ...

Оставьте-жъ стыдъ тутъ неумѣстный,

Скорѣй за трудъ!... давно пора!

Давно васъ ждетъ на подвигъ честный

Многострадальная Кара!..

Авторъ стихотворенія намекаетъ на поэму "Заурядчина", о которой мы говорили выше. Спустя много лѣтъ, В. Я. посылалъ ее въ "Историческій Вѣстникъ", но поэма была возвращена съ помѣткою редакціи, что журналъ статей въ стихахъ не печатаетъ. Уѣзжая изъ каторги черезъ 10 лѣтъ службы, В. Я. увезъ съ собою массу записокъ, дневниковъ, замѣтокъ, подробныхъ и краткихъ, но приступить къ обработкѣ ихъ, благодаря службѣ, связанной съ частыми и громадными переѣздами, ему не удавалось. Онъ могъ взяться за нихъ только черезъ 20 лѣтъ, въ 1900 г., на 56 году жизни.

Къ заслугамъ В. Я., какъ врача, слѣдуетъ, между прочимъ отнести правильную организацію санитарныхъ мѣропріятій во время службы въ г. Акшѣ, гдѣ онъ первый ввелъ и популяризировалъ оспопрививаніе не только среди русскихъ, но и инородцевъ. Покойному нѣсколько разъ приходилось также принимать мѣры и противъ вспышекъ чумы на людяхъ -- "тарабаганьей болѣзни" по Монгольской границѣ, и онъ, еще въ 1889 г., въ своихъ донесеніяхъ начальству первый высказалъ мысль о связи и однородности заболѣваній чумой у людей и тарабагановъ.

Во время службы въ г. Читѣ (18901896 г.) В. Я. возобновилъ дружбу съ карійцами: Николаевымъ и Кузнецовымъ. Послѣднему онъ, случалось, помогалъ коллекціями при организаціи знаменитаго Сибирскаго Географическаго музея.

Здѣсь же онъ въ теченіе цѣлаго 1890, по порученію наказного атамана Забайкальскаго казачьяго войска генерала Хорошкина, былъ освобожденъ отъ служебныхъ занятій, для составленія историческаго описанія Забайкалья и Пріамурья, при чемъ въ его распоряженіе были предоставлены всѣ мѣстные архивы.

Порученіе это В. Я. выполнилъ успѣшно, но увы.. Его трудъ вышелъ за подписью упомянутаго генерала Хорошкина и былъ отпечатанъ лишь въ нѣсколькихъ экземплярахъ, для поднесенія одной высокой особѣ; самъ же авторъ не получилъ даже экземпляра на память, а сохранилъ лишь черновыя рукописи.

Въ 1900 г. изъ г. Акши первые два разсказа (въ томъ числѣ "Исполненіе судебнаго приговора") были посланы В. Я. также въ "Историческій вѣстникъ". Но они были возвращены обратно. Редакторъ журнала, г. Шубинскій, при этомъ писалъ... "Разсказы написаны правдиво и довольно живо, но они состоятъ изъ подробнаго описанія двухъ варварскихъ казней, которыя производятъ тяжелое, удручающее впечатлѣніе... Журналъ долженъ принять это во вниманіе и пощадить чувство своихъ читателей, въ числѣ которыхъ есть и женщины, и подростки". Въ постскриптумѣ-же г. Шубинскій пишетъ: "Если бы даже я и рискнулъ напечатать ваши статьи, то, все равно, цензура заставила бы меня ихъ исключить изъ номера".

Вскорѣ эти разсказы, а также очеркъ "Не нашъ" и "Воспоминанія о Карійской каторгѣ" были отправлены въ редакцію "Русскаго Богатства". Черезъ нѣкоторое время H. К. Михайловскій любезно увѣдомилъ автора: "Ваши очерки представляютъ большой интересъ и по всему видно, что таковой-же представитъ и продолженіе, но напечатать эти очерки въ настоящую минуту невозможно по цензурнымъ условіямъ. Если вамъ будетъ угодно оставить присланное у насъ въ редакціи и прислать продолженіе, въ ожиданіи благопріятнаго момента,-- который, однако, предупреждаю, можетъ наступить и очень не скоро,-- я буду очень вамъ благодаренъ".

Этотъ моментъ наступилъ черезъ полтора года. Первый разсказъ В. Я. "Не нашъ" напечатанъ былъ въ 5-й кн. "Русскаго Богатства" 1902 г., а затѣмъ слѣдующіе четыре разсказа -- въ 10-й кн. того-же года.

Письмо H. К. Михайловскаго имѣло для В. Я. рѣшающее значеніе. Оно окончательно укрѣпило въ немъ вѣру въ свои литературныя способности, и онъ, несмотря на преклонный возрастъ, съ большимъ жаромъ и съ удивительной энергіей, забывъ все и вся, отдался литературѣ. Любимыя прежде развлеченія -- охота, рыбная ловля и игры съ дѣтьми -- были оставлены, и онъ цѣлыми сутками просиживалъ за своей работой.

Послѣ смерти H. К. Михайловскаго, другой соредакторъ "Русскаго Богатства", П. Ф. Якубовичъ (Мельшинъ), относился къ разсказамъ В. Я. такъ же внимательно и любовно, что видно изъ имѣю щихся въ нашемъ распоряженіи писемъ. Такъ, въ отвѣтъ на присланную ему В. Я. свою фотографическую карточку, П. Ф. отъ 14 Іюня 1906 г. писалъ: "До сихъ поръ я любилъ васъ за ваши разсказы, но живая личность ваша скрывалась для моего воображенія въ нѣкоторомъ туманѣ,-- теперь она принимаетъ реальную форму"...

Особенно много работалъ В. Я. въ 1903 г., когда онъ взялъ 6-мѣсячный отпускъ и проводилъ лѣто на родинѣ, въ с. Песковскомъ. Въ это время онъ даже думалъ выйти въ отставку и всецѣло заняться литературнымъ трудомъ, но семейныя обстоятельства и разочарованія разнаго рода заставляли вопросъ объ отставкѣ на время отложить.

На одной изъ рукописей за этотъ годъ поставлены эпиграфомъ слѣдующія слова В. Г. Бѣлинскаго: "Пиши, говори, кричи всякій, у кого есть хотя сколько нибудь безкорыстной любви къ отечеству, къ добру, истинѣ". И онъ говорилъ, писалъ и кричалъ. Въ теченіи 4-хъ лѣтъ, съ 1902--1906, на страницахъ "Русскаго Богатства" имъ было помѣщено 10 разсказовъ изъ жизни Карійской каторги и одинъ съ воспоминаніемъ о Н. Г. Чернышевскомъ, за скромною подписью "В. К-онъ". Разсказы Кокосова сразу обратили вниманіе своей мрачной суровой правдивостью. Въ 1907 г. редакція "Русскаго Богатства" издала ихъ отдѣльнымъ сборникомъ подъ названіемъ "Разсказы о Карійской каторгѣ", съ полной фамиліей автора. Разсказъ "Не нашъ" былъ перепечатанъ "Посредникомъ" и изданъ брошюрой въ серіи: "Религіозныя движенія въ Россіи".

Съ 1907 г. покойнымъ написаны и помѣщены въ разныхъ періодическихъ изданіяхъ еще болѣе 20 разсказовъ тоже изъ жизни каторги. Печатались они какъ въ толстыхъ журналахъ ("Русское Богатство", "Бодрое Слово", "Трудовой Путь", "Народная Вѣсть"), такъ и въ газетахъ ("Русскія Вѣдомости, "Нижегородскій листокъ", "Волгарь") и друг.

Кромѣ разсказовъ о каторгѣ, Кокосовымъ было написано нѣсколько очерковъ изъ военно-врачебной жизни и изъ жизни Забайкалья вообще, помѣщенныхъ частью въ "Русскихъ Вѣдомостяхъ", частью въ сборникахъ "Нивы". За послѣдніе три года, во время пребыванія въ Н.-Новгородѣ, В. Я. написалъ серію разсказовъ изъ времени освободительнаго движенія съ чрезвычайными охранами и съ карательными экспедиціями.

Изъ этой серіи пока былъ напечатанъ только одинъ разсказъ "Палачъ" ("Современникъ" No 5, 1911 г.), отмѣченный весьма сочувственно какъ въ столичной, такъ и въ провинціальной печати. Пока былъ здоровъ, В. Я. регулярно писалъ почти каждое утро часовъ по пяти. Послѣдніе пять мѣсяцевъ, по болѣзни, онъ почти уже не работалъ.

Его хроническая болѣзнь -- застарѣлое воспаленіе легкихъ,-- полученная имъ еще во время службы въ Сибири, минувшимъ лѣтомъ осложнилась гнойнымъ плевритомъ и, наконецъ, абсцессомъ (нарывомъ) въ легкихъ. Эту продолжительную болѣзнь В. Я. переносилъ стоически, никогда не жаловался на какія либо страданія и даже во время 2-хъ операцій (проколовъ грудной клѣтки троакаромъ) ни разу не издалъ ни одного стона.

Въ послѣднее время, вслѣдствіе дороговизны городской жизни при большой семьѣ (отъ первой умершей жены у него было четверо дѣтей и столько же отъ второй), В. Я. часто нуждался въ средствахъ, и получаемой имъ пенсіи далеко не хватало на необходимые расходы. Минувшее знойное лѣто по этой же причинѣ ему пришлось провести въ душной городской квартирѣ, что, конечно, отражалось на ходѣ болѣзни. То-же обстоятельство до конца жизни не позволило ему смѣнить форменный военно-медицинскій сюртукъ на гражданскій (эта форма, по словамъ Кокосова, очень смутила покойнаго Якубовича при первой ихъ встрѣчѣ).

Роковая болѣзнь подкосила В. Я. въ самый разгаръ литературной работы и свела его въ могилу, лишивъ возможности использовать богатый запасъ наблюденій. Но, принимая во вниманіе, что покойный вступилъ на литературное поприще 55 лѣтъ, мы останемся признательны ему и за тотъ вкладъ, который онъ успѣлъ сдѣлать въ литературу. Разсказы В. Я. о каторгѣ, полные глубокаго гуманнаго чувства къ несчастнымъ каторжанамъ, написаны съ удивительной искренностью, ярко, правдиво, безхитростно и по праву въ этой области описанія займутъ почетное мѣсто вслѣдъ за "Записками изъ мертваго дома" Достоевскаго и "Изъ міра отверженныхъ" Мельшина.

Помимо литературной извѣстности, В. Я., и какъ человѣкъ, пользовался почетомъ и глубокимъ уваженіемъ въ обществѣ. Въ первомъ (послѣ его смерти) засѣданіи Нижегородскаго общества вр ачей, гдѣ покойный состоялъ членомъ, предсѣдатель, T. М. Рожанскій, докладывая о его смерти, между прочимъ, сказалъ: "Это былъ гуманнѣйшій врачъ-труженикъ и если врачей называютъ друзьями человѣчества, то это почетное и высокое названіе въ полной мѣрѣ и истинномъ смыслѣ этого слова должно быть присвоено добрѣйшему Владиміру Яковлевичу. Будучи въ теченіе многихъ лѣтъ врачемъ каторжной тюрьмы, онъ очень походилъ на величавую и свѣтлую личность всѣмъ извѣстнаго д-ра Гааза по чистотѣ души и той искренней любви, съ какой относился къ отверженнымъ колодникамъ, видя въ нихъ прежде всего человѣка и стараясь всячески облегчить, насколько это было въ его силахъ, ихъ тяжелое положеніе".

Въ минувшемъ учебномъ году В. Я. состоялъ предсѣдателемъ родительскаго комитета 2 женской гимназіи и принималъ живое участіе въ работахъ комитета и педагогическаго совѣта. При немъ было прекрасно поставлено дѣло вспомоществованія бѣднѣйшимъ воспитанницамъ, организованы повторительныя занятія по литературѣ, за счетъ комитета воспитанницы, нуждающіяся въ лѣченіи, отправлялись на лѣто въ санаторію и т. п.

Несмотря на то, что жизнь В. Я. съ ранняго дѣтства прошла среди невозможно суровой обстановки, полной ужасовъ, онъ не очерствѣлъ, не озлобился, не палъ духомъ и не утратилъ вѣру въ себя, въ человѣка и въ лучшее будущее. Съ этою вѣрою онъ былъ всегда юнъ и сердцемъ, и душою, въ каждомъ человѣкѣ старался найти "искру Божію", былъ чуждъ всякихъ корыстныхъ стремленій, всегда былъ готовъ протянуть руку помощи и, меньше всего заботясь о себѣ, отдавалъ всѣ силы на служеніе людямъ.

Онъ до конца исполнилъ свой долгъ предъ людьми и родиной, ни разу не вошелъ въ сдѣлку со своею совѣстью и до конца дней сохранилъ честное имя.

19 октября, въ присутствіи многихъ друзей и почитателей, знавшихъ покойнаго, какъ писателя и какъ гуманнаго чутко-отзывчиваго человѣка,-- тѣло В. А. Кокосова было предано землѣ въ Нижнемъ-Новгородѣ.

Похороны были простыя, согласно волѣ покойнаго, и въ этой простотѣ было что-то трогательное. Нѣсколько рѣчей, звучавшихъ искреннимъ чувствомъ, нѣсколько вѣнковъ (отъ общества врачей, отъ "Русскаго Богатства", "Нижегородскаго Листка" и др.)... И новая могила на кладбищѣ Крестовоздвиженскаго монастыря, рядомъ съ могилами поэта Граве и Мельникова-Печерскаго, скрыла навѣки останки много пострадавшаго и много потрудившагося честнаго человѣка... Sit tibi terra levis. Ты заслужилъ свой отдыхъ.


Вл. Золотницкій


"Русское Богатство", No 12, 1911