Златовратский Николай Николаевич
Очерки народнаго настроения

Lib.ru/Классика: [Регистрация] [Найти] [Рейтинги] [Обсуждения] [Новинки] [Обзоры] [Помощь]
Скачать FB2

 Ваша оценка:

   

Очерки народнаго настроенія.

I.
Сила правоты.

   Былъ конецъ іюля. Я только что перевалилъ черезъ рѣку на жиденькомъ, чуть связанномъ по угламъ, досчатомъ паромѣ, и, выбравшись за побережные кусты, вмѣстѣ съ пѣгой шаршавой лошаденкой и такимъ же шаршавымъ парнишкой-возницей, потонулъ въ необозримомъ, зеленомъ, душистомъ морѣ поймы... Ахъ, какой благодатью охватило всю душу! Жутко, страшно жутко было обернуться назадъ, подъ страхомъ обратиться въ соляной столбъ, какъ жена Лота. Я зналъ, чувствовалъ, что и здѣсь, вотъ въ этомъ безпредѣльномъ покоѣ поймы, тоже не Богъ знаетъ какія радости меня ожидаютъ, но... ужь этой-то чарующей благодати воздуха и простора отъ меня не отнимутъ, какъ отняли и растоптали все другое,-- не отнимутъ и еще кое-что, что такъ органически переплелось для меня съ этимъ просторомъ поймы, что нѣкогда освѣжило мой мозгъ, заставило увѣреннѣе биться сердце, окрылило мой духъ...
   Помню, какъ лѣтъ пять-шесть тому назадъ я собирался прощаться съ поймой. Тамъ, впереди ждало столько свѣтлыхъ надеждъ. У самого такъ много кипѣло въ груди вѣры, такъ ключемъ била кровь, оживленная этой же поймой. Такъ страстно хотѣлось поскорѣе, поскорѣе передать эту страстность полученныхъ отъ поймы впечатлѣній и другимъ. Время не ждало; оно неслось быстро, захватывало духъ. До отъѣзда оставалась всего недѣля. Ее мнѣ въ избу входитъ вотъ этотъ самый шаршавый мальчуганъ, мой возница (тогда онъ былъ еще очень малъ), и передаетъ, что "дѣдушка Окся (Аксенъ) прислалъ его объявить мнѣ, что у него родился внукъ".
   -- Ну, и слава Богу,-- говорю я.-- Скажи, молъ, поздравляетъ.
   -- Да онъ, дѣдушка-то, проситъ, чтобы ты до время не уѣзжалъ; пущай, говоритъ, денекъ-другой повременитъ... Онъ къ тебѣ самъ зайдетъ. Теперь недосугъ ему, въ поле уѣхалъ... Вернется поздно, слышь... Завтра, говоритъ, зайду.
   -- Хорошо, хорошо. Еще я не завтра ѣду,-- скажи, подожду,-- утѣшалъ я мальчугана.
   Думаю, зачѣмъ бы это я понадобился дѣду Оксѣ по случаю рожденія у него внука?
   Дѣда Оксю я зналъ давно; я почти съ первымъ съ нимъ познакомился въ поймѣ. Это былъ старичекъ маленькій, тоненькій, но такой кряжистый, такой живучій, что только этой живучестью и жилистостью и можно было объяснить, какимъ образомъ можно ухитриться пережить и переиспытать, что пришлось на его долю. Онъ былъ и бурмистромъ, и старостой, и въ въ острогѣ сидѣлъ, и въ ратникахъ служилъ, и у барина въ кучерахъ, и мясникомъ въ городѣ; безъ счету бывалъ сотскимъ, самъ сѣкалъ другихъ и самъ былъ сѣченъ безъ числа; пережилъ трехъ женъ, обвѣнчавшись первый разъ, когда ему было 16, а женѣ 13 лѣтъ; Пережилъ двоихъ большаковъ-сыновей отъ первой жены. Это была самая ходячая мужицкая исторія за самое бурное ея время. Онъ пережилъ и переиспыталъ на своей спинѣ и подоплекѣ, т.-е., какъ прямой, непосредственный участникъ, всѣ мужицкія "вѣянія" зіа послѣднія пятьдесятъ лѣтъ,-- все, начиная отъ каторги-барщины, двороваго, до свободы собственника-хлѣбопашца; отъ власти патріарха большой семьи до положенія почти безгласнаго стариченки, отъ безконтрольнаго повелителя тысячи душъ -- барскаго бурмистра до ничтожнаго мужиченки, надъ которымъ теперь смѣется, гогочетъ и издѣвается мірской сходъ его деревеньки... Жизнь свою дѣдъ Окся мнѣ разсказывалъ въ теченіе трехъ лѣтъ, но разсказалъ ли онъ еще все, что могъ припомнить,-- это было сомнительно... Да, это была самая ходячая эпопея! Впрочемъ, судите сами.
   Вкусилъ ли дѣдъ Окся, въ теченіе своей многообразной и многотрудной эпопеи, хотя минуту спокойствія, просто житейскаго, обычнаго спокойствія, внѣшняго довольства,-- трудно было сказать. Да, впрочемъ, врядъ ли въ этомъ можетъ быть и сомнѣніе.
   Даже послѣдніе, старческіе дни его жизни были отравлены, можетъ быть, болѣе, чѣмъ всѣ предыдущіе. Вотъ уже въ теченіе болѣе десяти лѣтъ въ большой семьѣ его давно начался разладъ; онъ то и дѣло "выдѣлялъ" то того, то другаго сына; всѣ эти "выдѣлы" шли съ длинными перекорами, косыми вглядами, упреками между всѣми членами семьи порознь и между всѣми ими и имъ. Наконецъ, на его глазахъ раздѣлившіеся братья расходились другъ съ другомъ врагами до того, что не хотѣли знать одинъ другаго, не помогали другъ другу; видѣлъ, какъ одни богатѣли, другіе бѣднѣли, доходили до нищенства, и онъ самъ уже не только ничѣмъ не могъ помочь, но даже не имѣлъ, такъ какъ самъ имѣлъ уголъ только и жилъ на хлѣбахъ у самаго младшаго своего сына. За каждую лишнюю корку, которую онъ самъ съѣдалъ,-- а не то что уносилъ къ "отдѣленнымъ" внучатамъ-нищимъ, ходившимъ въ кусочки,-- онъ подвергался брани, попрекамъ молодой снохи. Наконецъ, самый авторитетъ просто человѣческой его личности,-- и тотъ уже ставился ни во что: онъ былъ въ глазахъ семьи "старый дуракъ", "блаженненькій", въ глазахъ міра -- "дѣдушка Окся", почти дурачекъ, юродивый, котораго ребятишки таскали сзади за полы кафтана.
   Бывали минуты, когда дѣдъ, разсказывая мнѣ о своей настоящей жизни, плакалъ горькими слезами, сморкаясь постоянно въ подолъ своего дерюжнаго кафтанишка. И я надрывался вмѣстѣ съ нимъ, и меня обступали ужасъ и отчаяніе, горькія и безнадежныя сомнѣнія росли въ душѣ... Идешь къ другому старику -- и опять тѣ же слезы, или же горой растущія волны горя, готовыя захлеснуть вотъ-вотъ сейчасъ всѣ эти несчастныя существованія. Но что всего изумительнѣе, вслѣдъ за дядей Оксей, глядишь, идетъ его старшій сынъ, мужикъ уже лѣтъ 50; у самого него есть внуки. Разговоришься съ нимъ, распечалишься, попрекнешь его дѣдомъ Оксей, а онъ -- тотъ же Окся! Глядишь, а у него тоже на глазахъ чуть не слезы, тоже разъ-другой, смотришь, слазаетъ "укромно, въ сторонку" носомъ въ полу кафтана! Да что же это такое, Господи?..
   И чувствуешь, что у самого навертываются слезы, къ горлу что-то подступаетъ. Но разъ только это ощутилъ, какъ уже почувствовалъ къ сердцу "приливъ" благодати. Что это такое?-- спрашиваешь опять себя:-- сентиментальность, предвзятыя идеи, гуманничанье? Нѣтъ, нѣтъ,-- отвѣчаешь тутъ-же себѣ... Но въ чемъ же причина его? Гдѣ она скрывается? Въ какихъ доблестяхъ окружающихъ, въ какихъ, наконецъ, формахъ, догмахъ религіозныхъ, общественныхъ?.. И опять эта деревня становится страшно близка тебѣ, чѣмъ-то влечетъ къ себѣ неудержимо... Да не въ этихъ-ли благодатныхъ слезахъ? Можетъ быть... Потому что, вскорѣ послѣ того увидишь дѣда Оксю, а онъ ужь -- лучезаренъ, сидитъ у себя на заваленкѣ и весело тебѣ улыбается.
   -- Что, дѣдушка, и унывать пересталъ?
   -- Да что мнѣ унывать-то?-- смѣется.-- Вотъ у старшаго-то телочка прибыла... Ходилъ, смотрѣлъ!.. Я знающъ въ этомъ... Пришла за мной сноха-то: поди, дѣдушка, взглянь,-- пущать ли на племя?... Славная телушка!... Богъ дастъ, животина выйдетъ барская!.. А мнѣ что унывать? Не унывать мнѣ надоть, а умирать, благословись, что Господь допустилъ безъ большаго грѣха вѣкъ прожить, да эвоно ли какое племя пустить... Все, вѣдь, крестьяне! Не бойсь, лишняго нѣтъ, али ненужнаго... Всѣ въ пользу будутъ... Всѣ у Бога нужны...
   -- А горя-то, дѣдъ, сколько?... Самъ плакалъ...
   -- Ахъ, другъ-другъ,-- закачалъ головой дѣдъ.-- Плакалъ! Такъ ли еще мы плакали, такими ли слезами-то... Слезъ-то, другъ, никогда не переживешь... Свое время -- свои слезы... Плакали! Такъ ли мы еще плакали...
   И дѣдъ замолкалъ.
   Вообще нужно сказать, что какъ ни близокъ былъ ко мнѣ дѣдъ Окся, какъ онъ ни привязался къ моей семьѣ, но, въ то время, я все еще далекъ былъ отъ него, да и для всей окружной Палестины былъ человѣкъ новый, мало-знакомый. И онъ часто обрывалъ разговоръ или запутывалъ его разными присловьями и шуточками. Тогда еще даже самъ дѣдъ Окся наводилъ обо мнѣ справки у попа, у писаря... Ужь если такъ относился Окся, который меня любилъ, то о другихъ и говорить нечего. Нужны были очень благопріятныя условія, нужно нѣчто такое,-- въ опредѣленіи чего я даже затрудняюсь и теперь,-- чтобы установить между мной и обитателями окрестныхъ деревень тѣ по-истинѣ любовныя и душевныя отношенія, въ которыя я къ нимъ сталъ въ концѣ-концовъ.
   Повторяю, то были, для нашего времени, условія необычайныя, счастливыя. И даже при этихъ счастливыхъ условіяхъ должно было пройти довольно продолжительное время, пока я могъ разсчитывать не только на любовныя, но просто искреннія отношенія.
   Когда искренность эта уже нѣсколько установилась между мной и Оксей, онъ однажды сказалъ мнѣ "потихоньку":
   -- Ждутъ... Народъ ждетъ...
   -- Что ждутъ?
   -- Правды ждутъ, милости...
   -- Такъ что же?
   -- То-то, молъ... Съ каждымъ годомъ народъ бойчѣе живетъ, время короче дѣлается...
   -- Какъ же такъ, дѣдушка?
   -- А такъ... Мы вотъ въ свое-то время сколько плакали? Не то что отцы,-- и дѣды-то плакали, и прадѣды-то... А правда-то вонъ только когда объявилась!... Наткось, при шестомъ императорѣ... А то все цѣлый вѣкъ однѣми слезами плакали...
   -- Да, три вѣка.
   -- Три вѣка, да... вѣрно... три вѣка... А теперь ужь правота-то не сноситъ... Вотъ сколько теперь прошло съ воли-то?..
   -- 20 лѣтъ.
   -- Наткось -- двадцать лѣтъ! Всего!
   И дѣдъ засмѣялся самымъ добродушнымъ смѣхомъ, и смѣялся очень долго.
   -- Что же такое?
   -- То-то вотъ... какъ время-то укоротилось, ты и смотри!.. Двадцать лѣтъ, а ужь правота говоритъ. Вѣдь, бывало, не то что у нашихъ дѣдовъ, а у самихъ насъ правота-то на самой-то глуби только, ровно ночничекъ, теплилась... Не то что кому стороннему объ ней заикнуться боялись, женѣ не говорили, подушкѣ,-- и той боялись свою душу довѣрить... А теперь, вонъ -- на улицѣ, всѣ, въ одинъ голосъ... Быть, говорятъ, въ скорости, правдѣ и милости... Потому, говорятъ, много въ народѣ неправды... А безъ правды и милости какъ жить народу?
   -- И что же, дѣйствительно, много неправды?..
   -- Много, вѣрно... Жизнь бойчѣе идетъ... Что прежде вѣками расло, теперь растетъ годами... И неправда бойчѣе растетъ... это отъ того... Такъ ужь и пойдетъ до конца міра!.. Все короче да короче... Да! Двадцать лѣтъ!... Всего!-- повторялъ дѣдъ и смѣялся опять.
   Однако, вернусь къ началу.
   Жду слѣдующій день,-- нѣтъ дѣда. На третій день, гляжу, идетъ его младшій сынъ, у котораго онъ живетъ.
   -- Пришелъ просить... Не откажите... на крестины... Оченно даже ужь и дѣдушка-то желаетъ...
   -- Это у тебя родился сынъ?
   -- Такъ точно... Ужь пожалуйста... Дѣдушка-то оченно желаетъ. Иди, говоритъ, самъ зови... Не все, говоритъ, мнѣ на побѣгушкахъ бѣгать... Я, говоритъ, буду гостей принимать, а ты зови... Пожалуйста, не откажите,-- не то что проситъ, а такъ просто приглашаетъ меня молодой отецъ, весь розовый, сіяющій, въ новой красной рубахѣ, жилеткѣ, пиджакѣ и свѣтлыхъ сапогахъ.
   -- Хорошо, непремѣнно.
   Прихожу. Избушка у дѣда маленькая, дряхлая. Тутъ же люлька виситъ, ребятишки ползаютъ, сидятъ какія-то женщины, два-три мужика, должно быть, гости. Самъ дѣдъ, причесанный, въ синемъ кафтанѣ ходитъ какъ-то особенно торжественно. (Оказалось, что это онъ тоже для пущей торжественности самъ не пошелъ звать меня). Однимъ словомъ, дѣдъ такого гонору набрался, что я даже не ожидалъ отъ него.
   -- Пришелъ!.. Ну, вотъ... Я, вѣдь, зналъ... Говорятъ: "не пойдетъ... Гдѣ ему жъ тебѣ идти!.. Вѣдь мужицкіе-то ребята, что котята..." Нѣтъ, я знаю... Ты мужицкому счастью не ворогъ...
   И вдругъ дѣдъ исчезъ за дверь. Гляжу, всѣ кругомъ сіяютъ и добродушно-лукаво подсмѣиваются. Слышно, за дверью, въ свѣтелкѣ, съ кѣмъ-то дѣдъ споритъ:
   -- Дура! дура!-- говоритъ онъ:-- да ты чего боишься? Экая глупая!.. Да вѣдь глазъ глазу рознь... Вѣдь это ежели кому другому, а онъ...
   -- Не даетъ мать-то, ха, ха!-- говорили около меня.-- И то затаскалъ совсѣмъ внука-то!
   Наконецъ, торжественно входитъ дѣдъ Окся, неся на корявыхъ рукахъ завернутаго въ клѣтчатое одѣяло новорожденнаго. Словно Симеонъ-Богопріимецъ! Лицо такое сдѣлалъ строгое, истово перекрестился и сказалъ: "Нну!.. Не думалъ, Николаичъ... А вотъ дожилъ!.. Слава тебѣ, Господи!.. Смотри, смотри сюда: видишь,-- двухголовый?.. Точь въ точь, какъ вотъ онъ, отецъ его... Вылитый, капля въ каплю..."
   -- Ну, дай Богъ ему счастья!
   -- Слушай, Николаичъ,-- замѣтилъ мнѣ дѣдъ:-- ты это... бери въ сурьезъ... Въ этомъ для мужика много, много... Ты и мысли не имѣй въ шутку принять... Я это только тебѣ, потому знаю,-- тебѣ мужицкое счастье поперегъ не стоитъ... А другому, я бы не заикнулся.
   -- Вѣрю, вѣрю... Искренно говорю: дай Богъ ему!...
   -- Вотъ такъ же отецъ его у меня родился... Мы такъ съ женой и бабкой и ахнули: головища -- во!.. Ну, говорю тогда, старуха, съ нимъ народу счастье народилось... Помяни мое слово, какъ я умру: быть ему вольнымъ!.. Вотъ смотри!..
   Я посмотрѣлъ на молодаго, ликующаго отца, на окружающихъ: не было ни малѣйшаго сомнѣнія, что это дѣйствительно все такъ совершилось.
   -- Ну, отцу -- воля, а сыну что же еще будетъ?
   -- Ему? Правда и милость!-- отчетливо выговорилъ дѣдъ.-- Мнѣ ужь не жить... Мнѣ ужь этого не видать... А они доживутъ... Ему была воля,-- показалъ онъ на молодаго отца,-- а этому -- умиренье!... Вотъ, доживете,-- помянете мое слово... Ну. рости, рости, мальчуга!-- поправляя старыми пальцами одѣяло, проговорилъ дѣдъ, и понесъ внука къ матери.
   -- Мнѣ ужь не удалось въ мирѣ пожить... Ну, будетъ, что и волю видѣлъ... А въ мирѣ ужь вы поживете,-- сказалъ возвратившійся дѣдъ, утирая слезы.
   -- Объ чемъ молва говоритъ, то ужь будетъ... Это вѣрно... Молва даромъ не говоритъ,-- замѣтилъ серьезно одинъ изъ гостей. И врядъ ли кто-нибудь изъ присутствующихъ сомнѣвался въ этомъ, не исключая и меня.

------

   Дѣйствительно, нужно быть объятымъ "мужицкимъ духомъ", жить въ этой атмосферѣ, чтобы понять, почувствовать, до какой степени это общее настроеніе было реально, до какой степени былъ всезахватывающимъ этотъ романтическій порывъ. Все жило въ деревнѣ однимъ имъ: самое молодое и самое старое, самое бѣдное и самое богатое... Все, что не могло даже ни въ какомъ случаѣ раздѣлять общихъ упованій,-- и то было захвачено въ этотъ порывъ. Дѣйствительно, "молва даромъ не говоритъ": какъ ни были иногда нелѣпы формы, въ которыхъ она высказывалась, но подъ ними лежало столь опредѣленное и реальное содержаніе, столь общая и очевидная для всѣхъ жажда "умиротворенія", что въ этомъ не могли сомнѣваться люди, стоявшіе близко къ деревнѣ... И такъ вѣрилось тогда въ это дѣйствительно скорое пришествіе "правды и милости" для всѣхъ, потому что оно было такъ неотвратимо-нужно. Именно одной ея, этой "правды" недоставало. Надъ народомъ пронеслось слово "личнаго" освобожденія изъ путъ рабства; оставалось одно, чтобы раздалась другая заповѣдь Христа: любите другъ друга!.. И эту заповѣдь "умиренія" народъ-общинникъ въ реальной формѣ не могъ иначе понять и представить, какъ въ формѣ равненія.
   Да будетъ позволено мнѣ коснуться здѣсь этого, чрезвычайно важнаго, по моему, явленія въ нашей народной психологіи. По странному недоразумѣнію, вопросъ этотъ всегда оставался для литературы закрытымъ. А, между тѣмъ, выясненіе его было бы чрезвычайно поучительно. Мнѣ хотѣлось бы указать здѣсь на нѣкоторыя стороны этого вопроса, которыя, какъ мнѣ кажется, были поняты нѣсколько односторонне; по крайней мѣрѣ, относительно того періода, о которомъ я говорю.
   Всегда и во всемъ, въ нашей исторіи, и особенно въ вопросахъ политическихъ, насъ не столько поучалъ, сколько пугалъ "примѣръ Западной Европы". Уже съ давнихъ временъ мы взяли себѣ въ политикѣ за правило каждому явленію нашей жизни подъискивать подходящую аналогію въ западно-европейской политической жизни. Это, само по себѣ, конечно, не представляло бы ничего иного, кромѣ хорошаго, еслибъ, однако, мы ограничивались здѣсь только удобствами сравнительнаго метода.
   Къ сожалѣнію, у насъ всегда выходило такъ, что параллели и аналогіи мы тотчасъ же принимали за полное тождество. Въ до-петровскія времена, мы боялись "заразы" латынства и протестантизма; во времена Екатерины, мы вдругъ дали "задній ходъ", лишь во Франціи разразилась великая революція. То же самое мы повторили подъ давленіемъ Меттерниха при Александрѣ I, затѣмъ въ 30 и 48 году. И все это на основаніи того, что отождествляли нѣкоторыя самобытно-характерныя явленія собственной жизни съ аналогическими на Западѣ. Въ послѣднее время эта наклонность и привычка къ поверхностнымъ отождествленіямъ въ особенности сказывались въ вопросахъ экономическихъ. Положеніемъ 19 февраля установивъ въ высокой степени важное начало національной экономической политики, мы, однако, опять очень скоро сошли съ этого благаго пути, испуганные все тѣмъ же "жупеломъ" западно-европейскихъ аналогій. Романтическое настроеніе въ народѣ мы тотчасъ же отождествили съ воинствующимъ походомъ массъ противъ собственности на Западѣ. Но достаточно было только внимательнѣе вглядѣться въ руководящіе мотивы этого настроенія,-- наконецъ, просто прислушаться хотя бы только къ тому, до какой степени мирно и всюду, не скрываясь, не конспирируя, толковали объ этомъ "равненіи" въ деревняхъ какъ сами крестьяне между собою, такъ и съ тѣми, которые могли бы считать себя обиженными этими бесѣдами, чтобы понять, до какой степени все это настроеніе было благономѣренно. Въ общемъ всѣ desiderata этого настроенія были до того скромны, что едва выходили изъ предѣловъ общинъ, и именно въ въ общемъ, потому что въ "равненіи" были заинтересованы не только экономически-обдѣленные, или голытьба, но именно всѣ, даже тѣ, которые считали себя вполнѣ довольными надѣломъ. Примѣровъ тому мы знаемъ множество. Притомъ, даже въ тѣхъ случаяхъ, когда вопросъ касался личной, "сусѣдской" собственности, онъ рѣшался совершенно такъ же, какъ рѣшаются всѣ вопросы въ общинахъ, т. е. путемъ примиренія интересовъ до той степени, чтобы, въ концѣ-концовъ, получилось "единодушное согласіе". Значитъ, путемъ всевозможныхъ уступокъ и выработки такой формы, при которой не могло быть и рѣчи о прямомъ насиліи. Чаще всего приводилась, какъ наилучшая форма, выкупная операція земель государствомъ. А, главнымъ образомъ, это настроеніе было менѣе всего воинствующимъ "противъ собственности"; это было въ полномъ смыслѣ желаніе умиротворенія, "умиренія", упорядоченія жизни, сдвинутой такъ могуче освобожденіемъ съ давно укатанной колеи. Всмотрѣться должнымъ образомъ въ это намъ и помѣшало то, что мы увидали въ этомъ настроеніи вопросъ исключительно экономическій, чисто земельный,-- что будто бы народъ ничего иного и не требовалъ, какъ только "чужой собственности". Но мы не съумѣли посмотрѣть на этотъ вопросъ съ другой, не менѣе важной, чѣмъ экономическая сторона,-- именно со стороны "упорядоченія" всѣхъ сторонъ какъ экономической, такъ и правовой жизни. А этого-то именно народъ и жаждалъ, и ждалъ. Въ сущности, это настроеніе можно уподобить тому, какое бываетъ въ каждой общинѣ, гдѣ долго не было передѣла. Чрезполосица достигаетъ невѣроятной степени; веденіе правильнаго хозяйства для всѣхъ становится затруднительнымъ; вслѣдствіе наросшей неравномѣрности распредѣленія, въ общинѣ являются ссоры, недовольство; мирная, культурная жизнь дѣлается невозможной, зазіѣчается общее безпокойство, недружелюбіе, разыгрываются страсти, поднимаются низкіе, эгоистическія вожделѣнія. И вотъ, наконецъ, у большинства все больше и больше является стремленіе "ввести порядокъ", освѣжить общій духъ, поднять принципъ, возстановить нарушенную правоту, возродить общее довольство, совѣтъ и любовь... Причемъ тутъ воинствующій походъ противъ чужой собственности? Въ общинахъ никогда этого почти не бываетъ. Если извѣстная собственность дѣйствительно является нужной общинѣ, то съ собственникомъ ея стараются войти во всевозможныя соглашенія, и лучше отдадутъ себя чуть не въ кабалу, чѣмъ покусятся на насильственную экспропріацію; если хотите, сдѣлаютъ одно: поставятъ въ очень неудобныя условія пользованія ею, но никогда не экспропріируютъ въ свою пользу. Примѣровъ этого мы, кажется, видѣли не мало.
   Ничего больше, кромѣ желанія "порядка", общаго подъема принципа, общаго нравственнаго подъема путемъ поставленія всѣхъ узко-эгоистическихъ элементовъ въ положеніе, наименѣе способствующее вредить общимъ интересамъ и общему, миру и совѣту.
   А это желаніе "порядка" не только было вполнѣ естественно и понятно, но и вполнѣ законно. Такіе великіе историческіе перевороты, каково освобожденіе, не могутъ обходиться безъ чрезвычайныхъ жизненныхъ осложненій. Къ сожалѣнію, у насъ взглянули на этотъ фактъ слишкомъ прямолинейно, чтобы предвидѣть тѣ громадныя усложненія, которыя должны были явиться неизбѣжно въ самой народной психіи. Между тѣмъ, не предусмотрѣвъ этихъ явленій и даже не считая нужнымъ внимательнѣе вглядѣться въ нихъ и теперь, мы отнеслись къ нимъ скептически, подозрительно, приняли ихъ за явленія... Мы даже безповоротно готовы были рѣшить, что "массы неблагодарны", что "не слѣдуетъ разнуздывать звѣря", что, наконецъ, народъ неспособенъ къ самостоятельной мирной культурѣ, къ самоуправленію, что онъ лишенъ какъ собственнаго ума, такъ и какихъ-либо нравственныхъ, руководящихъ принциповъ, что весь этотъ романтическій порывъ былъ не больше, какъ взрывомъ дикаго, невѣжественнаго, стихійнаго вожделѣнія.
   Но въ самомъ ли дѣлѣ онъ такъ стихіенъ?
   Не найдемъ ли мы, при внимательномъ анализѣ этого психосоціальнаго явленія,-- не найдемъ ли въ немъ именно драгоцѣннаго залога порядка, свободы и мирнаго культурнаго развитія массъ, если только мы ихъ дѣйствительно желаемъ?
   Въ отвѣтъ на это позволю себѣ повторить здѣсь вкратцѣ нѣкоторыя соображенія, высказанныя мною недавно.
   Романтическое народное настроеніе, главнымъ образомъ вызванное эпохой освобожденія, сказалось прежде всего въ формѣ упованій "на правду и милость", которыя, по мнѣнію народа, съ этого момента уже обязательно должны были придти на помощь никому иному, какъ народу. Народъ все больше и больше проникался вѣрой, что "правда и милость" скажутся, и скажутся очень скоро. Скрываясь въ глубинѣ историческихъ нѣдръ, романтизмъ этотъ послѣдовательно, просто и ясно развился изъ принципа, положеннаго въ основу акта 19 февраля, которымъ санкціонировано за народомъ право на землю. При оцѣнкѣ этого явленія мы постоянно должны имѣть въ виду, что особые историко-этнографическія условія нашей родины сдѣлали то, что въ нашемъ народѣ утвердилось и укоренилось до извѣстной степени довольно ясное сознаніе правоты собственнаго существованія,-- сознаніе того, что имъ однимъ держится государство: онъ единственный производитель предметовъ первой необходимости, единственный плательщикъ и наполнитель государственной казны, онъ безкорыстный защитникъ страны, умирающій на поляхъ битвъ. Все крѣпостное право свидѣтельствовало ясно, что это дѣйствительно такъ было, что все, что стояло выше народа, держалось имъ и на немъ. И въ этомъ сознаніи народомъ правоты была его великая нравственная сила. Вотъ, вѣроятно, почему онъ рѣдко высказывался принципіально противъ воинской и иныхъ государственныхъ повинностей.
   Развитію же въ немъ сознанія этой правоты собственнаго существованія,-- не прекращавшемуся даже при крѣпостномъ правѣ,-- содѣйствовали, помимо другихъ важныхъ факторовъ, съ одной стороны, историческія традиціи до-крѣпостной земской жизни, земско-областной и земско-общинной, съ другой -- полное отсутствіе самостоятельной энергіи у сословій, стоявшихъ выше его. Ни дворянство наше, ни купечество, ни священство, какъ извѣстно, и въ зародышѣ не создали изъ себя чего-либо похожаго на западный феодализмъ и буржуазію, обладавшія личной энергіей, которая въ нихъ развивала самостоятельное сознаніе личной правоты существованія и очень часто заставляла признавать эту правоту и самый народъ. У насъ ничего подобнаго не было. Дворянство и другія сословія могли, и то только въ исключительныхъ личностяхъ, выработать, благодаря своему привилегированному положенію, одну только правоту, это -- правоту интеллигентности, и то въ значительной степени, въ нихъ самихъ, подорванную сознаніемъ, что она возрасла исключительно на почвѣ народной эксплуатаціи,-- притомъ, въ сферахъ, стоявшихъ вдали отъ народа; вслѣдствіе чего, къ этому тяжелому сознанію прибавилось сознаніе, что она можетъ быть "заподозрѣна" народомъ, что въ ней не можетъ быть довѣрія къ ней. Что касается несенія государственныхъ повинностей и налоговъ, то въ нихъ привилегированныя сословія, какъ извѣстно, не только не принимали никакого участія (личности -- явленіе исключительное и ничего не объясняющее, также какъ и защищаемое славянофилами положеніе, что будто бы купечество и дворянство всегда отзывались на призывъ и пр. "въ великія годины"; то-то и есть, что только въ "великія годины", которыхъ, во-первыхъ, было немного; во-вторыхъ, эти годины были годинами самозащиты, когда говорилось: Sauve qui peut!), но то только и дѣлали, что всячески изыскивали пути отдѣлаться отъ этихъ повинностей и податей. На это тратили они всю ничтожную долю энергіи, какая могла въ нихъ найтись. Тѣ слои этихъ сословій, которые стояли ближе всего къ народу, не внесли въ его душу ни малѣйшаго сознанія о томъ, что они что-либо значатъ для государства. Вотъ почему, между прочимъ, народъ могъ сохранить, при крѣпостномъ правѣ, сознаніе правоты собственнаго существованія, которое и укрѣпляло въ немъ нравственную силу и вѣру въ будущее этой силы.
   Народъ могъ мельчать подъ давленіемъ тяжелыхъ условій, могъ временно разлагаться нравственно, переживать тяжкіе нравственные кризисы, но сознаніе правоты до сихъ поръ еще не покидало его; оно носилось надъ нимъ постоянно и постоянно возвращало его къ самому себѣ, постоянно возстановляло въ немъ упадавшія нравственныя силы. Въ критическіе моменты нравственныхъ переломовъ онъ воплощалъ это сознаніе правоты въ разнообразныя религіозныя и общественныя формы: секты, возвраты къ "правотѣ" путемъ покаянія или бѣгства къ землѣ, наконецъ, сама артель община, семья,-- все это крѣпилось на этомъ сознаніи правоты, и все это, въ свою очередь, служило для народа всегда средствомъ возстановленія попранной правоты. Не въ одномъ этнографическомъ элементѣ, какова "земля", не въ безсознательномъ стихійномъ началѣ лежатъ основы устойчивости народной, а именно въ этомъ, совершенно, конечно, сознательномъ факторѣ. Благодаря ему, хорошіе элементы, прирожденные нашему народу, могли найти прочность и устойчивость и получить нравственно-сознательное обоснованіе. Въ немъ получало нравственную силу и то зиждительное начало, которое вообще присуще мирнымъ, культурнымъ массамъ; во имя его, это послѣднее никогда не направлялось только стихійно, покорное лишь низшимъ, зоологическимъ инстинктамъ, подобно инстинкту бобровъ и т. п. Это сознаніе правоты несло съ собою великое начало равноправности и уваженія къ личности другаго, какъ члена одной великой народной семьи, связанной одной общей правотой. Повторяю, на немъ, какъ на одномъ изъ важныхъ факторовъ, покоится религіозная мораль народа, формы его общежитія, его нравственныя гуманическая начала, и въ немъ же заключается та неугасающая вѣра народа въ лучшее будущее, наконецъ, тѣ романтическіе порывы, тѣ попытки отыскиванія свѣта и лучшихъ формъ жизни, которыя есть ничто иное, какъ возстановленіе попранной правоты.
   Мы глубоко убѣждены, что какъ бы низко ни палъ народъ подъ гнетомъ тяжелыхъ условій, какъ бы далеко ни сбился онъ съ прямаго пути историческимъ ходомъ, какому бы крушенію ни подверглись его бытовыя формы и даже нравственныя основы,-- онъ всегда найдетъ въ себѣ силы къ возстановленію попранной правоты, разъ будетъ въ немъ