Златовратский Николай Николаевич
Израильская жизнь

Lib.ru/Классика: [Регистрация] [Найти] [Рейтинги] [Обсуждения] [Новинки] [Обзоры] [Помощь]
Скачать FB2

 Ваша оценка:

   

ИЗРАИЛЬСКАЯ ЖИЗНЬ.

I.

   "Расплыться, раствориться, растаять въ могучемъ океанѣ массы, въ великомъ общемъ массовомъ сознаніи!" проговорилъ шопотомъ молодой человѣкъ средняго роста, худощавый, но коренастый въ плечахъ, по костюму, сложенію и землистому цвѣту лица напоминавшій мастерового или фабричнаго. Только голубые, полу-утомленные, полу-унылые, полные своеобразнаго выраженія глаза какъ будто говорили о "породѣ" другого разбора. Онъ снялъ запыленный картузъ, поправилъ рукой мягкіе, черные волосы, мокрые и спутавшіеся, сѣлъ на кучу шоссейнаго щебня и улыбнулся. Улыбнулся онъ потому, что ему припомнилось, что проговоренную имъ фразу онъ повторялъ уже года два чуть не каждый день. Мысль, заключенная въ ней, давно уже охватила все его существо: ясная, глубокая, страстная, она сіяла передъ нимъ, какъ свѣточъ, неугасаемо.
   "-- Еще одно усиліе -- и все кончено! Отрясти послѣдній прахъ съ своихъ ногъ и расплыться, раствориться, растаять... проговорилъ онъ опять, но не докончилъ.-- Тамъ, позади, все кончено, все порвано... Что можетъ остаться для меня тамъ еще, какія связи между много и тѣмъ, что тамъ есть? Все, что тамъ было -- все дорогое поругано, смято; все, что осталось -- привело меня къ нулю!.. Какая гадость! какой позоръ! подумалъ онъ, и лихорадочная дрожь пробѣжала по его тѣлу.-- Еслибы не эта мысль, не это рѣшеніе, то... Но Русановъ (такую фамилію носилъ молодой человѣкъ) опять не докончилъ. Онъ вздохнулъ, выпрямился и посмотрѣлъ впередъ по извивавшемуся передъ нимъ шоссе.
   "-- Теперь все тамъ... впереди, прошепталъ онъ, напряженно всматриваясь въ блестѣвшій изъ-за горы золотой крестъ сельской колокольни.-- А что, если и тамъ... подумалъ Русановъ и боязливо оглянулся кругомъ, какъ будто, подъ давленіемъ суевѣрнаго страха, ища добрыхъ или злыхъ предзнаменованій вокругъ себя. Но надъ нимъ такъ привѣтливо шелестили свѣжими, зелеными листьями серебристыя березки, веселой рѣденькой аллеей бѣжавшія вдоль дороги, такъ мягко ласкала взглядъ густая придорожная зелень, пестрая ширь луговъ и необъятная даль полей, такъ ярко и вмѣстѣ любовно какъ-то освѣщая и согрѣвая все это, сіяло на чистомъ, безоблачномъ небѣ солнце, такъ ребячески беззавѣтно и звонко заливался жаворонокъ гдѣ-то невдалекѣ, продѣлывая свои вертикальные экзерсисы, такъ величаво плылъ въ вышинѣ, словно соперничая съ небольшимъ бѣлымъ облачкомъ, ястребъ, такъ, наконецъ, радушно зазывалъ къ себѣ веселый колокольный звонъ, несшійся отъ села. Вдругъ оттуда же потянуло вѣтромъ: донесся запахъ дыма, дегтя, сѣна. Привычныя ощущенія воскресили вдругъ дѣтство, мирное, сладкое, счастливое, любвеобильное. Русановъ свернулъ изъ газетной бумаги сигаретку, закурилъ и бодро двинулся впередъ.
   Онъ шелъ такъ быстро, что передъ нимъ какъ-то неожиданно оборвалась прямая дорога: шоссе круто стало спускаться съ косогора. Нѣсколько изумленный, онъ пріостановился; его охватило невольное смущеніе. Подъ косогоромъ, ослѣпительно горѣвшая въ солнечныхъ лучахъ, плавно и лѣниво колыхалась рѣка, поплескивая и брызгая на плашкоты моста; нагнувшись съ береговъ, глядѣлись въ ней старыя ветлы; застывшая тишина нависла надъ нею, молчаливая, млѣющая, а между тѣмъ, съ противоположнаго берега изъ-за чащи густыхъ вязовъ, за которыми засѣло большое село, несся сплошной гулъ тысячной ярмарочной толпы. Русановъ уже хорошо различалъ это шумливое море мужицкихъ головъ, двигавшихся въ неуловимо разнообразныхъ направленіяхъ. И представилось оно ему такимъ стихійнымъ, нелѣпымъ, какой-то кучей червей, безобразно-безсмысленно извивающихся, переползающихъ другъ черезъ друга, кишащихъ безъ опредѣленнаго толку и смысла. Самый гулъ доносился къ нему ошеломляющей массой звуковъ, крикливыхъ, напряженныхъ, дисгармоничныхъ. Все это какъ-то непріятно подѣйствовало на Русанова, въ особенности, въ контрастъ съ поэтической тишиной рѣки: тутъ было все такъ художественно-гармонично и... такъ манило къ себѣ. Русановъ, совсѣмъ не замѣчая, все больше и больше замедлялъ шаги; неясныя мысли, противорѣчивыя, отрывочныя, образы, совершенно забытые, неожиданно вставали въ головѣ.
   Онъ уже стоялъ на мосту, облокотился на перила и сталъ смотрѣть вдоль рѣки. И вдругъ ему захотѣлось такъ отдохнуть, вонъ подъ этими кустами ветлъ, на чистомъ, желтоватомъ, усѣянномъ ракушей песчаномъ берегу. Вспомнилось дѣтство. Онъ лежитъ у потрескивающей теплины, слегка обдуваемый острымъ, рѣжущимъ глаза и носъ, но пріятнымъ синеватымъ дымкомъ. Въ котелкѣ варится уха. Два мужика, въ однѣхъ мокрыхъ рубахахъ и старыхъ, изорванныхъ шапченкахъ, съ голыми, волосатыми ногами, расправляютъ около воды бредень, вытаскивая изъ него застрявшую осоку, сучья, ракушу. Они что-то гогочутъ и перекликаются съ молодымъ бариномъ дубоватыми остротами. И молодому барину весело. Надъ ними висѣло темновато-синее звѣздное небо, стальная гладь воды беззвучно колебалась у самыхъ ногъ. Большая охотничья собака, серьёзно-задумчиво опустивъ морду, чутко дремала, только отъ времени до времени поводя однимъ ухомъ и потягивая ноздрями воздухъ, когда надъ рѣкой внезапно проносился хохотъ мужичковъ. И въ этихъ мужичкахъ, и въ небѣ, и въ водѣ, и въ самой Діанкѣ было столько любовнаго, столько душевнаго, мягкаго, ласкающаго!.. Да, онъ чувствовалъ, искренно чувствовалъ и зналъ, что въ данный моментъ все это поистинѣ любило другъ друга, и ни у кого на душѣ не было ни малѣйшей тѣни злобы, неискренности, подозрѣнія. Эти два мужичка, уже пожилые, развертывавшіе неводъ, носили его на рукахъ, "еще вотъ эконькимъ", цѣлые годы провелъ онъ съ ними, ходя по лѣсамъ, по болотамъ, по поймѣ, по берегамъ родной рѣки. И это небо, и эта вода, и эта земля были для нихъ въ тотъ моментъ общія, божьи; они одинаково наслаждались всѣмъ этимъ: одинаково вдыхали грудью здоровый, свѣжій воздухъ, одинаково наслаждались, когда птица падала подъ меткимъ выстрѣломъ. Они были одно, неразрывно связанное въ художественное цѣлое, въ одну поэтическую правду.
   Русановымъ до того овладѣли эти давнія дѣтскія ощущенія, что ему казалось, онъ и теперь млѣетъ, какъ нѣчто цѣльное съ этой поэтической правдой: по всѣмъ членамъ его переливалась пріятная истома, грудь свободно и съ наслажденіемъ вдыхала сыроватый воздухъ съ рѣки, на сердцѣ и въ головѣ незамѣтно водворялся миръ, полу-лѣнивый, полу-мечтательный. И такъ хотѣлось ему въ эту минуту всѣхъ любить, всѣхъ братски обнять, всѣмъ братски отдать всего себя...
   Но галдѣнье ярмарочной толпы, несшейся съ того рокового берега, на который онъ еще не ступилъ, слишкомъ назойливо терзало ухо, и передъ этимъ галдѣньемъ моментально, какъ дымъ, разсѣялась его наивная, дѣтская, поэтическая правда.
   Онъ зналъ эту толпу, эту "массу", и безотчетный страхъ овладѣлъ имъ при воспоминаніи о столкновеніяхъ съ ней. Онъ не разъ, уже не въ дѣтскіе годы, стоялъ съ нею лицомъ къ лицу: онъ видалъ ее молящей, униженно просящей, стонущей, ползающей у него въ ногахъ и лобзающей его руку; онъ видалъ ее въ минуты холоднаго, разсчитаннаго грабежа; онъ видалъ ее, наконецъ, грубой, жестокой, которая на всѣ жертвы, на всю любовь отвѣчала дикимъ, нелѣпымъ подозрѣніемъ или бросалась на носителей этой любви, какъ цѣпная собака, по приказу хозяина, бившаго ее плетью... А между тѣмъ, вѣдь въ ней же жила и та наивная, дѣтская, поэтическая правда... Въ чемъ же причина этого ужаса, который всталъ между нимъ и ею?
   -- Въ томъ, что я былъ не изъ нея, не единое съ нею во всемъ, рѣшилъ онъ.
   -- Вотъ только перейти мостъ и -- тамъ, думалъ онъ, смотря на противоположный берегъ:-- навсегда или нѣтъ?.. А если опять? спрашивалъ онъ себя. И опять безотчетный страхъ и ужасъ охватилъ его. Вереницей пронеслись въ его головѣ воспоминанія, рядъ впечатлѣній, событій, приведшихъ его къ попыткѣ само убійства. Удручающія противорѣчія налегли на его душу. Русановъ вдругъ почувствовалъ во всемъ тѣлѣ, такъ еще недавно бодромъ, полное изнеможеніе. Онъ присѣлъ на бортъ плашкота. Безсильной рукой онъ вяло поправилъ волосы; въ глазахъ у него стоялъ туманъ; на лицѣ появилось выраженіе болѣзненное, вялое, почти апатичное. А давно ли онъ шелъ такъ бодро, такъ ребячески самодовольно пробовалъ крѣпость и силу своихъ ногъ, рукъ, мышцъ и, улыбаясь, находилъ, что двух-годичныя гимнастическія упражненія, возня съ разнообразными ремеслами, отъ столярнаго и слесарнаго до сапожнаго (онъ даже учился два лѣта на извѣстной фермѣ пахать, косить и вообще "мужицкому труду"), сдѣлали изъ него уже "почти совсѣмъ народъ"!
   -- Можетъ быть, можетъ быть все это повторится опять... здѣсь, отвѣчалъ онъ на свои сомнѣнія:-- но еще я этого, во-первыхъ, не знаю навѣрное, и притомъ, однако, мнѣ надо же жить, я хочу жить... Но не могу же я жить безъ этой "правды отношеній" между мною и ими! Что такое я безъ нея? Какой смыслъ въ моемъ умѣ, знаніи, богатствахъ души, во всѣхъ тѣхъ пріобрѣтеніяхъ, которыми я вооружилъ себя, на счетъ ихъ, во всемъ томъ, что я удостоился воспринять отъ геніальнѣйшихъ умовъ человѣчества? Безъ нея, безъ этой правды -- это ненужный, тяжелый, безсмысленный, давящій грузъ. Я долженъ найти, вернуть къ себѣ эту дѣтскую, поэтическую правду, въ гармоніи съ которой нѣкогда жила моя душа. Наивно было тогда ощущеніе этой правды, но оно было глубоко, правдиво, искренно... Изъ него, какъ изъ зародыша, истекло, выросло все то, во имя чего я отказался отъ себя самого, отряхнулъ послѣдній прахъ съ своихъ ногъ и иду туда. По крайней мѣрѣ, такъ было для меня... И если эта "правда" скрылась отъ меня, я потерялъ ее, я долженъ открыть: гдѣ, въ какихъ формахъ, въ какихъ проявленіяхъ она живетъ. И если меня раздѣляетъ, разъединяетъ съ нею ложь, то гдѣ, въ чемъ эта проклятая ложь?.. А безъ этого я не могу... не могу дышать безъ этой простой, дѣтской, поэтической "правды"! Все одно, я долженъ идти, искать ее.
   Русановъ повторилъ послѣднюю мысль нѣсколько разъ, блуждающими глазами продолжая смотрѣть въ даль рѣки.-- А если опять... Но вѣдь я свободенъ! какъ-то словно украдкой подумалъ онъ.
   Такъ онъ сидѣлъ, погруженный въ свои тяжелыя, противорѣчивыя думы, истерзанный и изнемогавшій подъ ихъ давленіемъ; онъ ничего не видѣлъ, ничего не слышалъ вокругъ себя, даже шумъ огромной ярмарки за вязами -- и тотъ не доходилъ до него. Но теперь, когда онъ поднялся, когда безконечная вереница мыслей оборвалась сразу, онъ вдругъ съ удивительной ясностью услыхалъ опять этотъ гулъ, какъ будто тысячная толпа, до того времени безмолвная, мертвая, внезапно ахнула, крикнула въ тысячу грудей и неистово загалдѣла. И контрастъ съ его удрученнымъ душевнымъ состояніемъ, разслабившимъ его, былъ такъ великъ, что онъ какъ-то горько засмѣялся: "Хорошъ же я пришелъ бы туда... въ народъ!" проговорилъ онъ, и усиленно выпрямился, расправилъ члены, какъ будто желая сбросить съ своихъ плечъ какой-то грузъ.
   Въ это время по мосту, по направленію къ ярмаркѣ, шли два молодыхъ мужика.
   Одинъ былъ высокаго роста, мясистый, съ широкимъ краснымъ лицомъ и рыжей лохматкой волосъ на головѣ, на которой картузъ лежалъ, какъ блинъ; другой былъ ниже, но коренастый, на короткихъ ногахъ. Оба мужика шли, торопясь съ напряженнымъ усиліемъ; рыжій мужикъ отчетливо отмѣривалъ саженные шаги, а коренастый постоянно силился поспѣвать за нимъ. Оба они говорили громко, во все горло, запыхавшись на ходу, рѣшительно не обращая вниманія на то, что было вокругъ нихъ. Говорилъ, впрочемъ, главнымъ образомъ, коренастый, и говорилъ такъ громко и одушевленно, что Русановъ еще издалека, прежде чѣмъ могъ разсмотрѣть ихъ физіономіи, отчетливо слышалъ разсказъ.
   -- Ну, братецъ мой, дѣло мое съ Иваномъ Митревымъ пошло такъ, что только подмазывай... По рукамъ ужь хлопнули, и задатокъ получилъ я, рублевъ съ пятьдесятъ... Дѣло было первый сортъ; такое, братецъ, дѣло, одно слово -- машина!.. Въ лобъ тебѣ навози, во снѣ не скоро приснится!.. ѣхать, значитъ, въ Ростовъ, по 600 рублевъ въ годъ... Всей семьей такъ мы и ахнули!.. А признаться, въ хозяйствѣ-то у насъ недотяжки были... Только что энто, братецъ мой, вдругъ -- старика моего свалило!.. Ахъ, въ ротъ тебѣ навози!.. Разсказчикъ начиналъ все усиленнѣе махать руками, говорить громче, словно съ каждымъ дальнѣйшимъ словомъ онъ веселѣе дѣлался. Когда они проходили мимо Русанова, послѣдній даже замѣтилъ, что у него какъ будто глаза блестѣли отъ удовольствія.
   -- А вѣдь здоровый былъ?
   -- Здоро-о-овый еще!.. Еще жить бы да жить... И жену-то (мачиха мнѣ) недавно только схоронилъ... Чего бы ему еще дѣлаться!..
   -- Ну?..
   -- Ну, братецъ, старикъ позвалъ насъ, говоритъ: пришла моя смерть... дѣлать, говоритъ, ребята, нечего... Рано-поздно умирать надо... Только чтобы, говоритъ, настоящую кончину принять надо... А умирать -- не миновать..." И точно: надо чести приписать -- честно, благородно покончился... хозяйственно вполнѣ!.. Всякому дай Богъ!..
   -- Допустилъ, значитъ, Богъ-то?..
   -- Попустилъ кончиной какъ быть... Попа это позвалъ, причастье принялъ, покаяніе... Потомъ это велѣлъ образа къ нему поднести, всѣхъ около себя поставилъ, благословеніе каждому далъ, а мнѣ и говоритъ: "Ты, говоритъ, Серёга, будь замѣсто меня отцомъ и всему нашему дому рачитель!.. Вотъ, говоритъ, благословляю тебя нерукотворнымъ!.." Сползъ это съ лавки -- да мнѣ въ ноги... Ну, съ тѣмъ, значитъ, и умеръ... А надо тебѣ сказать, я только-что годъ, какъ поженился, а послѣ отца-то четверо ребятъ осталось, еще отъ второй жены, малъ-мала меньше, изъ большихъ только сестра по 16-му году...
   -- Хо, хо, хо! загоготалъ рыжій мужикъ...
   -- Ты слушай, забѣгая впередъ, все больше увлекался разсказчикъ, какъ будто онъ разсказывалъ презабавнѣйшую исторію.-- Ну, значитъ, благословленіе принялъ -- шабашъ! потому -- кончина была истинная, такъ сказать тебѣ, на рѣдкость!.. Какъ тутъ быть!.. Подумалъ-подумалъ, надо дома оставаться... Давай хоронить... И самъ думаю, и со стороны говорятъ: принялъ отецъ кончину истинно-христіанскую, такую кончину -- истинно-хозяйственную: всѣхъ благословилъ, всѣмъ слово сказалъ, всему распорядки сдѣлалъ... Ну вотъ, братецъ, ровно онъ въ извозъ собирался, а не то что ежели бы примѣрно въ домовище да въ яму!.. Такая кончина!.. какъ быть? Надо ужь поминки, все честь-честью, по кончинѣ, да задатокъ-то. братецъ, весь и всадилъ на энту самую тоись операцію!..
   -- Хо, хо, хо! гоготалъ рыжій мужикъ...
   -- Ха, ха, ха! вторилъ ему разсказчикъ, все crescendo усиливая голосъ и размахи рукъ.-- Только что, братецъ, прикончилъ я энту самую операцію, какъ, Господи благослови, корова пала... Ахъ ты, въ лобъ тебя накатай!..
   -- Ну!..
   -- Ну, только что, братецъ, сорокъ дней справилъ по отцѣ, Иванъ Митревъ, значитъ, на меня ко взысканію... Понимай, т. е. задатокъ-то.
   -- Хо, хо, хо! гоготалъ рыжій мужикъ.
   -- Ха, ха, ха! какъ эхо, отзывался коренастый.
   -- Полосой, братецъ, полосой, такъ и претъ!.. Раздуй твою калину! Помочи тоже откуда нито немного.
   -- Ну?..
   -- Ну, только-что управился съ хлѣбомъ, продалъ лошадь, уплатилъ... Чисто, значитъ, веду!..
   -- Ну?..
   -- Ну, Господи благослови, эдакъ, примѣрно, около Вздвиженья, ѣду съ базара (на подати хлѣбъ продавалъ), слышу -- набатъ бьютъ у насъ!.. А я на чужой лошади... Гоню... Подъѣхалъ къ своей избѣ, только думаю: вотъ хоть что-нито успѣю вывезть на лошаденкѣ, а тутъ хозяинъ ея бѣжитъ, вырвалъ лошадь, да къ себѣ ко двору... Гляжу, а ужь отъ меня черезъ три избы занялось... Чисто!.. Очищай, молъ, коли такъ все ужь, разъ-такъ тебя перевертомъ...
   -- Хо, хо, хо!
   -- Ха, ха, ха! донесся уже издали до Русанова хохотъ перешедшихъ черезъ мостъ мужиковъ, гулко прокатившись въ нависшей надъ рѣкой тишинѣ. Русанова вдругъ словно что-то подняло. Этотъ хохотъ какъ будто влилъ новую кровь въ его жилы, какъ будто сразу порвалъ сковывавшія его чары, снялъ пелену съ глазъ -- и для него стало все проясняться кругомъ. Онъ чувствовалъ, вотъ сейчасъ -- эти мужики сольются съ галдѣвшей толпой, и ихъ хохотъ войдетъ какъ элементъ въ это общее галдѣнье и еще больше усилитъ его. "Вотъ какимъ надо идти туда", рѣшилъ Русановъ. Галдѣнье, которое прежде ему казалось такимъ безсмысленнымъ, дисгармоничнымъ, нелѣпымъ потокомъ выкриковъ, который оттолкнулъ было его отъ себя своей безсмысленностью, показалось ему теперь полнымъ нетолько глубокаго смысла, но и чарующей, воодушевляющей энергіи: вѣдь можетъ быть цѣлые десятки, сотни такихъ мужиковъ также гогочутъ тамъ, въ этой ярморочной толпѣ, и съ тѣмъ же выраженіемъ, по тѣмъ же поводамъ! И Русанову страстно захотѣлось догнать ихъ, войти въ эту толпу вмѣстѣ съ ними. Онъ почти побѣжалъ вслѣдъ за ними...
   Коренастый мужикъ все еще продолжалъ усиленно поспѣвать за своимъ путникомъ, размахивая руками и, по прежнему, запыхавшись, разсказывалъ.
   -- Теперича, кое-какъ, помочами, избу справили... Да вѣдь много-ли еще въ ней ляду!.. Вотъ теперь, благослови Создатель, первое дѣло -- всего закупи: и горшокъ купи, и чашку, и ложку, и плошку купи... А потомъ, глядишь, помоги Царица Небесная -- соху, да косу, да топоръ, да борону, да... Вѣдь все, въ лобъ тебѣ навози, на-чисто!.. Полосой!.. Хо, хо, хо!
   -- Хо, хо, хо! Одно слово -- хоть бѣги!
   -- Бѣги!.. Кабы я былъ вольный, такъ я бы убѣжалъ... Вотъ, подобралъ бы полы-то, да и валяй-катай по всей Россіи... А вѣдь я, слава тебѣ Господи, семьяный... Еще жена не беременѣла, а ужь у меня, благодаря Господа, четверо на рукахъ ѣдаковъ-то, малъ-мала меньше!.. Вотъ придешь, а они: тятенька-крестный... да тятенька-крестный, молочка бы, да бараночку!..
   -- Хо, хо, хо!.. гоготалъ рыжій.
   -- Ха, ха, ха!.. такъ-то, разъ-такъ твою коврижку!.. Вѣдь ихъ то-же, сломя голову, какъ щенятъ въ воду не сунешь?
   -- Какъ ихъ сунуть!.. Знамо!..
   -- То и есть... Чужихъ вонъ другихъ жалко, а вѣдь эти свои, по благословленію... Теперича опять сестренка... слюбилась, въ хвостъ ей шило!.. И спитъ, и видитъ, только бы въ церковь... Въ ногахъ валяется... Вотъ вѣдь тоже самую эту операцію надо по чести произвести... Потому -- батюшкина кончина была истинная... Всякій помнитъ... То же какъ будто обидно, ежели супротивъ него проштрафишься... Наговорятъ всяко: не въ отца, да не въ отца, молъ, такъ и войдетъ... А вѣдь у насъ операція-то эта меньше трехъ ведеръ уступки не будетъ!... Это ужь, братъ, по самому тоись вѣрному разсчету... Хоть умри -- ни полштофа меньше!.. Ха, ха, ха!..
   -- Хо, хо, хо! подхватилъ рыжій.
   Скоро хохотавшіе мужики исчезли изъ глазъ Русанова.
   -- Вотъ она, эта народная масса! Что-то буду я въ ней, чѣмъ войду въ не и чѣмъ выйду? не безъ волненія думалъ Русановъ, уже потонувшій среди потныхъ, пыльныхъ, галдящихъ, толкающихся мужицкихъ тѣлъ.
   

II.

   Село собиралось встрѣчать Пасху. Улица, дворы, избы -- все было полно своеобразнымъ движеніемъ и шумомъ. Солнце такъ и поливало деревню тепломъ и свѣтомъ. Грѣясь въ его лучахъ и дыша парнымъ весеннимъ воздухомъ, только что выпущенная изъ хлѣвовъ скотина медленно бродила всюду, по улицѣ, по задворкамъ, или нѣжилась, лежа на потной землѣ. Звонкоголосые ребятишки тамъ и здѣсь сновали между нею. Бабы шумно ходили въ избахъ съ подоткнутыми подолами и шайками, повыгнавъ, вмѣстѣ съ ребятишками и скотиной, изъ домовъ и мужей, которые, пользуясь этимъ случаемъ, пригрѣлись около кабачка, покуривая трубки, или уѣзжали въ городъ за покупками. Шла весна, шелъ праздникъ...
   Въ большой, двужильной избѣ двухъ братьевъ-крестьянъ, казалось, громче и суетливѣе готовились къ празднику. Братья жили на разныхъ половинахъ, въ раздѣлѣ; двери между обѣими половинами избы были заколочены, но это не мѣшало имъ, а въ особенности ихъ бабамъ, перекоряться изъ всякихъ пустяковъ.
   Внизу, на половинѣ одного изъ братьевъ снималъ квартиру сапожникъ Степанъ Тимоѳеичъ Королевъ. Семья у него была большая: самъ-другъ съ женой, пятеро дѣтей, старикъ-отецъ, полуразбитый параличемъ, да работникъ, а помѣщались они всего въ двухъ каморкахъ, изъ которыхъ одна занята была большой печью. Да кромѣ того, эта печь была общая, и жена сапожника, Анфиса Петровна, варила здѣсь кушанье вмѣстѣ съ хозяйкой, что ее очень стѣсняло. Внизу было душно и темновато, отчего дверь была всегда открыта настежь, хотя самъ Степанъ Тимоѳеичъ частенько покашливалъ.
   У двухъ маленькихъ оконъ, на лавкахъ и стѣнахъ, размѣщены были не хитрые сапожные инструменты, а передъ ними, на обтянутыхъ кожей кадушкахъ сидѣлъ подмастерье и подростокъ, лѣтъ двѣнадцати, сынъ Степана Тимоѳеича, Никита. Невдалекѣ отъ нихъ, на старой машинкѣ, купленной въ городѣ на базарѣ, дѣлала строчку къ ботинкамъ старшая дочь сапожника, четырнадцати-лѣтняя Маша.
   Всѣ работали молча, напряженно, не поднимая глазъ, спѣша закончить заказы.
   Между тѣмъ, вокругъ этой напряженно работавшей группы, и съ боковъ, и снизу, и сверху, врываясь въ дверь и окна, носились тысячи разнообразныхъ звуковъ: ревъ скотины, плачъ и крики дѣтей, перекликиванье бабъ, кудахтанье куръ, громкій споръ двухъ братьевъ-хозяевъ, горластый окрикъ хозяекъ на куръ, свиней, ребятишекъ, мужей и кстати на Анфису Петровну, и, наконецъ, сухой кашель, надрывавшій отъ времени до времени грудь Степана Тимоѳеича. Онъ лежалъ около двери на нарахъ, на набросанной кучѣ всякаго хлама, и когда говорилъ или кашлялъ, то поднимался постоянно.
   -- Поласковѣе, Анфисушка, поласковѣе... Пообходительнѣе будь, полюбовнѣе, говорилъ онъ, пользуясь первымъ перерывомъ кашля, когда то его жена, то хозяйка хлопотливо входили и выходили въ дверь, громко, обрывисто говоря одна съ другой.
   -- Ужь ты-то лучше, Степанъ Тимоѳеичъ, помолчалъ бы... Хотя минутку полежалъ бы смирно... Грудь-то пожалѣлъ бы...
   -- Говорили мы ему ужь не разъ, съ сердито-соболѣзнующимъ укоромъ, какъ будто сквозь слезы, проговорила дочь, на минуту отрываясь отъ работы.
   -- Грудь-то бы пожалѣлъ... Вѣдь ужь ты ее ни чуточку не жалѣешь, да и головѣ-то спокой бы далъ: все-то говоришь, все говоришь... До всего-то тебѣ дѣло... А за меня не бойся: лишняго не скажу. Знаешь, чай, меня; не первый годъ живемъ, говорила Анфиса Петровна, женщина лѣтъ сорока, съ потнымъ, истомленнымъ отъ хлопотъ лицомъ, съ тѣмъ тихимъ, невозмутимо, повидимому, спокойнымъ, привѣтливымъ выраженіемъ лица, которое замѣчается у женъ, нетолько боящихся или любящихъ своихъ мужей, но и уважающихъ ихъ.
   -- Я знаю тебя, Анфисушка, знаю, сказалъ Степанъ Тимоѳеичъ:-- а только все же говорю: поласковѣе съ ними, полюбовнѣе, съ людьми-то... А на нихъ не гляди, съ нихъ примѣра брать нечего... Господь съ ними!.. Мы при семьѣ должны собственную жизнь соблюдать, надъ собственной жизнью наблюдать...
   Степанъ Тимоѳеичъ закашлялъ опять.
   -- Ты, Степанъ Тимоѳеичъ, поостерегся бы, поспокойнѣе полежалъ бы, въ самомъ дѣлѣ, замѣтилъ и работникъ, худощавый, невысокаго роста молодой человѣкъ
   -- Вы... вы меня оставьте, не останавливайте! хрипло проговорилъ больной, сдерживая кашель, который глухо переливался у него въ горлѣ.-- Я вамъ разъ навсегда сказалъ: не удерживайте меня, продолжалъ онъ, уже строго обводя всѣхъ возбужденными, болѣзненными глазами: -- если мнѣ Создатель смерть посылаетъ, то...
   -- Ну, что "смерть"!.. что пустое говорить... Ну, такъ прихватило... чай не въ первой!.. Продуло... Весна... разомъ подхватили всѣ присутствовавшіе, и въ тонѣ ихъ голоса дѣйствительно слышалось, что мысль ихъ была далека отъ смерти.
   -- Если мнѣ Создатель смерть посылаетъ, опять отчетливо повторилъ Степанъ Тимоѳеичъ, приподымаясь на локоть: -- то тѣмъ паче я долженъ говорить... хорошее слово говорить, ежели Господь его мнѣ на умъ приведетъ... Я при семействѣ поставленъ, народъ при мнѣ живетъ, я за него отвѣтственъ. Хорошее слово нонѣ рѣдко... Брань нынче, свара, а хорошее слово рѣдко... Вотъ ты, Сергѣй, говоришь все: въ больницу, обратился онъ къ работнику:-- а я тебѣ скажу еще разъ: не пойду я въ больницу, нечего мнѣ тамъ дѣлать, ежели у меня семья и притомъ ежели я хозяинъ, народъ при мнѣ... Не долженъ я бѣжать... Что я тамъ буду за человѣкъ? Вотъ, ежели хочешь, на праздникѣ, пойдемъ къ лекарю, ежели не пройдетъ, проводи меня... А въ больницу я не пойду. Ежели я отецъ и хозяинъ, и умереть мнѣ нужно на дѣтяхъ, на народѣ... Чтобы и смертный часъ шелъ имъ въ указаніе. Я не одиночка...
   Пока говорилъ Степанъ Тимоѳеичъ, всѣ опять смолкли, повидимому, рѣшивъ, что дальнѣйшія попытки уговорить Степана Тимоѳеича помолчать останутся столь же тщетны, какъ и прежнія.
   Степанъ Тимоѳеичъ, казалось, успокоился: онъ вытянулъ свое тощее, но коренастое, широкое въ плечахъ, коротенькое тѣло вдоль лавки такъ, что худыя тонкія волосатыя ноги выглядывали изъ подъ стараго полушубка, которымъ онъ былъ прикрытъ. При постоянныхъ приливахъ крови къ головѣ во время кашля нѣсколько опухшее лицо его, широкая лысина и большой желтоватый лобъ какъ-то рѣзко выдѣлялись на ситцевой розовой наволочкѣ подушки, вмѣстѣ съ большими усами, такъ поразительно выступавшими изъ всего лица, что широкая борода -- и та какъ-то дѣлалась незамѣтной.
   Дѣйствительно, не прошло десяти минутъ, какъ Степанъ Тимоѳеичъ приподнялся опять на локоть и заговорилъ:
   -- Вотъ ты, Серёга, говоришь: смерть, началъ онъ, повидимому, обращаясь къ работнику, хотя работникъ объ смерти ничего не говорилъ:-- а я тебѣ скажу, смерти бояться нечего, и я не боюсь... Я вотъ боюсь, ежели настоящей кончиной Богъ не попуститъ, ежели околѣешь гдѣ-нито, не въ надлежащемъ мѣстѣ, яко тварь... Этого я боюсь... А ежели настоящая кончина... потому, кончина -- великое дѣло!.. Кончиной жизнь держится!.. Худо ли я жилъ, хорошо ли -- я всегда жизнь свою могу исправить, а кончину исправить нельзя...
   Степанъ Тимоѳеичъ задохся, и такъ какъ ему никто не возражалъ, онъ легъ опять навзничъ, сталъ смотрѣть въ потолокъ, и продолжалъ уже въ такомъ положеніи.
   -- Благодарю Создателя, заговорилъ онъ, истово перекрестившись:-- могу сказать прямо кому угодно: жизнь мнѣ далъ Господь вполнѣ израильскую... Прожилъ я честно, благородно вполнѣ, съ людьми былъ обходителенъ, ласковъ... Не то, что какая ни то гордость, али бы бахвальство: увижу самаго, можно сказать, низкаго человѣка, и передъ тѣмъ впередъ забѣгу, да низкій поклонъ ему, да съ улыбочкой, да пріятное слово... Вотъ, глядишь, мнѣ и легко въ жизни-то станетъ, и дѣточкамъ-то моимъ, и супругѣ, и курочкѣ-то моей, и всему моему обиходу... И живемъ мы какъ бы завсегда въ радости: здѣсь ли пріютимся, въ другое ли мѣсто передвинемся, въ третьемъ ли приспособимся -- вездѣ мы свой уголъ знаемъ и отъ людской обиды отстраняемся... Слава Создателю!.. Все, что Господу угодно было мнѣ въ жизни указать, все выполнилъ въ лучшемъ видѣ: малыхъ возростилъ, уму-разуму обучилъ, слабому въ жизни оказалъ опору, въ семействѣ своемъ всегда легкій духъ утверждалъ, чтобы ропота, или отчаянія, или непотребства какого не было... Это первое дѣло!..
   -- Вотъ ты, Серёга, молодой еще человѣкъ, и это я для тебя говорю... (А и дѣточкамъ моимъ тоже на пользу послужитъ... Малы они еще, неразумны, а все же что-нито застрянетъ изъ моего и у нихъ)... Такъ говорю тебѣ: какъ бы тебѣ жить ни привелось, будетъ у тебя семья -- первое дѣло, легкій духъ въ ней утверждай... Будетъ тебѣ въ жизни и обида, и посмѣяніе, и раззореніе всечасное, и будетъ у тебя отъ этого злоба, ропотъ въ душѣ, а ты все это въ себѣ скрой, передъ семействомъ же своимъ будь всегда въ легкомъ духѣ... И у нихъ будетъ легкій духъ, и будетъ жизнь какъ бы завсегда въ радости!.. Въ шалашѣ придется жить -- и въ шалашѣ будетъ свѣтло и пріятно, какъ бы въ палатѣ!.. Тюрю придется ѣсть, а при легкомъ