Житков Борис Степанович
Пудя

Lib.ru/Классика: [Регистрация] [Найти] [Рейтинги] [Обсуждения] [Новинки] [Обзоры] [Помощь]
Скачать FB2

Оценка: 5.77*67  Ваша оценка:


Борис Степанович Житков

Пудя

  
   Книга: Б. Житков. "Джарылгач". Рассказы и повести. -- Издательство "Детская литература", Ленинград, 1980
   Рисунки художников А.Брея, Е.Лансере, Н.Петровой, Павла Павлинова, Петра Павлинова, Н.Тырсы
   OCR & SpellCheck: Zmiy (zmiy@inbox.ru), 9 июня 2002 года
  
   Теперь я большой, а тогда мы с сестрой были еще маленькие.
   Вот раз приходит к отцу какой-то важный гражданин.
   Страшно важный. Особенно шуба. Мы подглядывали в щелку, пока он в прихожей раздевался. Как распахнул шубу, а там желтый пушистый мех и по меху все хвостики, хвостики... Черноватенькие хвостики. Как будто из меха растут. Отец раскрыл в столовую двери:
   -- Пожалуйста, прошу.
   Важный -- весь в черном, и сапоги начищены. Прошел, и двери заперли.
   Мы выкрались из своей комнаты, подошли на цыпочках к вешалке и гладим шубу. Щупаем хвостики. В это время приходит Яшка, соседний мальчишка, рыжий. Как был: в валенках вперся и в башлыке.
   -- Вы что делаете?
   Таня держит хвостик и спрашивает тихо:
   -- А как по-твоему: растет так из меху хвостик или потом приделано?
   А Рыжий орет как во дворе:
   -- А чего? Возьми да попробуй.
   Таня говорит:
   -- Тише, дурак: там один важный пришел.
   Рыжий не унимается:
   -- А что такое? Говорить нельзя? Я не ругаюсь.
   С валенок снег не сбил и следит мокрым.
   -- Возьми да потяни, и будет видать. Дура какая! Видать бабу... Вот он так сейчас, -- и Рыжий кивнул мне и мигнул лихо.
   Я сказал:
   -- Ну да, баба, -- и дернул за хвостик. Не очень сильно потянул: только начал. А хвостик -- пак! и оторвался.
   Танька ахнула и руки сложила. А Рыжий стал кричать:
   -- Оторвал! Оторвал!
   Я стал совать скорей этот хвостик назад в мех: думал, как-нибудь да пристанет. Он упал и лег на пол. Такой пушистенький лежит. Я схватил его, и мы все побежали к нам в комнату. Танька говорит:
   -- Я пойду к маме, реветь буду, -- ничего, может, и не будет.
   Я говорю:
   -- Дура, не смей! Не говори. Никому не смей!
   Рыжий смеется, проклятый. Я сую хвостик ему в руку:
   -- Возьми, возьми, ты же говорил...
   Он руку отдернул:
   -- Что ж, что говорил! А рвал-то не я! Мне какое дело!
   Потер варежкой нос -- и к двери.
   Я Таньке говорю:
   -- Не смей реветь, не смей! А то сейчас спрашивать начнут, и все пропало.
   Она говорит и вот-вот заревет:
   -- Пойдем посмотрим, может быть, незаметно? Вдруг незаметно?
   Я держал хвостик в кулаке. Мы пошли к вешалке. И вот все ровно-ровно идут хвостики, довольно густовато, а тут пропуск, пусто. Видно, сразу видно, что не хватает.
   Я вдруг говорю:
   -- Я знаю: приклеим.
   А клей у папы на письменном столе, и если будешь брать, то непременно спросят: зачем? А потом, там в кабинете сидит этот важный, и входить нельзя.
   Танька говорит:
   -- Запрячем, лучше запрячем, только скорей! Подальше, в игрушки.
   У Таньки были куклы, кукольные кроватки. Нет, туда нельзя. И я засунул хвостик в поломанный паровоз, в середину.
   Мы взялись за кукол и очень примерно играли в гости, как будто бы на нас все время кто смотрит, а мы показываем, как мы хорошо играем.
   В это время слышим голоса. Важный гудит басом. И вот уж они в прихожей, и горничная Фрося затопала мимо и говорит скоренько:
   -- Сейчас, сейчас шубу подам.
   Мы так с куклами и замерли, еле руками шевелим.
   Таня дрожит и бормочет за куклу:
   -- Здравствуйте! Как вы поживаете? Сколько вам лет? Как вы поживаете? Сколько вам лет?
   Вдруг дверь к нам отворяется: отец распахнул.
   -- А вот это, -- говорит, -- мои сорванцы.
   Важный стоит в дверях, черная борода круглая, мелким барашком, и улыбается толстым лицом:
   -- А, молодое поколение!
   Ну, как все говорят.
   А за ним стоит Фроська и держит шубу нараспашку. Отец нахмурился, мотнул нам головой. Танька сделала кривой реверанс, а я что было силы шаркнул ножкой.
   -- Играете? -- сказал важный и вступил в комнату. Присел на корточки, взял куклу. И я вижу, в дверях дура Фроська стоит и растянула шубу, как будто нарочно распялила и показывает. И это пустое место без хвостика так и светит. Важный взял куклу и спрашивает:
   -- А эту барышню как же зовут?
   Мы оба крикнули в один голос:
   -- Варя!
   Важный засмеялся:
   -- Дружно живете.
   И видит вдруг у Таньки слезы на глазах.
   -- Ничего, ничего, -- говорит, -- я не испорчу.
  

 []

  
   И скорей подал пальчиками куклу. Поднялся и потрепал Таню по спине. Он пошел прямо к шубе, но смотрел на отца и не глядя стал попадать в рукава. Запахнул шубу; Фроська подсовывает глубокие калоши.
   Не может быть, чтобы отец не заметил. Но отец очень веселый вошел к нам и сказал смеясь:
   -- Зачем же конем таким?
   И представил, как я шаркнул.
  
   В этот день мы с Танькой про хвостик не говорили. Только когда пили вечером чай, то все переглядывались через стол, и оба знали, что про хвостик. Я даже раз, когда никто не глядел, обвел пальцем по скатерти, как будто хвостик. Танька видела и сейчас же уткнулась в чашку.
   Потом мне стало весело. Я поймал Ребика, нашу собаку, зажал его хвост в кулак, чтоб из руки торчал только кончик, и показал Таньке. Она замахала руками и убежала.
   На другой день, как проснулся, вспомнил сейчас же хвостик. И стало страшно: а ну как важный только для важности в гостях и не глядит даже на шубу, а дома-то небось каждый хвостик переглаживает? Даже, наверно, наизусть знает, сколько их счетом. Гладит и считает: раз, два, три, четыре... Вскочил с постели, подбежал к Таньке и шепчу ей под одеяло в самое ухо:
   -- Он, наверное, дома пересчитает хвостики и узнает. И пришлет сюда человека с письмом. А то сам приедет.
   Танька вскочила и шепчет:
   -- Чего ж там считать, и так видно: вот какая пустота! -- и обвела пальцем в воздухе большой круг.
   Мы на весь день притихли и от каждого звонка прятались в детскую и у дверей слушали: кто это, не за хвостиком ли?
   Несколько дней мы так боялись.
   А потом я говорю Таньке:
   -- Давай посмотрим.
   Как раз никого в квартире не было, кроме Фроськи. Заперли двери, и я тихонько вытянул из паровоза хвостик. Я и забыл, какой он хорошенький, пушистенький.
   Таня положила его к себе на колени и гладит.
   -- Пудя какой, -- говорит. -- Это собачка кукольная.
   И верно. Хвостик в паровозе загнулся, и совсем будто собачка свернулась и лежит с пушистым хвостом.
   Мы сейчас же положили его на кукольный диван, примерили. Ну, замечательно!
   Танька закричала:
   -- Брысь, брысь сейчас! Не место собакам на диване валяться! -- и скинула Пудю. А я его Варьке на кровать.
   А Танька:
   -- Кыш, кыш! Вон, Пудька! Блох напустишь...
   Потом посадили Пудю Варьке на колени и любовались издали: совсем девочка с собачкой.
   Я сейчас же сделал Пуде из тесемочки ошейник, и получилось совсем как мордочка. За ошейник привязали Пудю на веревочку и к Варькиной руке. И Варьку водили по полу гулять с собачкой.
   Танька кричала:
   -- Пудька, тубо!
   Я сказал, что склею из бумажек Пуде намордничек.
   У нас была большая коробка от гильз. Сделали в ней дырку, Танька намостила тряпок, и туда посадили Пудю, как в будку. Когда папа позвонил, мы спрятали коробку в игрушки. Забросали всяким хламом. Приходил к нам Яшка Рыжий, и мы клали Пудю Ребику на спину и возили по комнате -- играли в цирк. А раз, когда Рыжий уходил, он нарочно при всех стал в сенях чмокать и звать:
   -- Пудя! Пудька! -- И хлопал себя по валенку.
   Прибежал Ребик, а Яшка при папе нарочно кричит:
   -- Да не тебя, дурак, а Пудю. Пудька! Пудька!
   Папа нахмурился:
   -- Какой еще Пудька там? -- И осматривается.
   Я сделал Яшке рожу, чтобы уходил. А он мигнул и язык высунул. Ушел все-таки.
   Мы с Таней сговорились, что с таким доносчиком не будем играть и водиться не будем. Пусть придет -- мы в своей комнате запремся и не пустим. Я забил сейчас же гвоздь в притолоку, чтобы завязывать веревкой ручку. Я завязал, а Таня попробовала из прихожей. Здорово держит. Потом Танька запиралась, а я ломился: никак не открыть. Как на замке. Радовались, ждали -- пусть только Рыжий придет.
   Я Пуде ниточкой замотал около кончика, чтобы хвостик отделялся. Мы с Таней думали, как сделать ножки, -- тогда совсем будет живой.
   А Рыжий на другой же день пришел. Танька прибежала в комнату и шепотом кричит:
   -- Пришел, пришел!
   Мы вдвоем дверь захлопнули, как из пушки, и сейчас же на веревочку.
   Вот он идет... Толкнулся... Ага! Не тут-то было. Он опять.
   -- Эй, пустите, чего вы?
   Мы нарочно молчим. Он давай кулаками дубасить в дверь:
   -- Отворяй, Танька!
   И так стал орать, что пришла мама.
   -- Что у вас тут такое?
   Рыжий говорит:
   -- Не пускают, черти!
   -- А коли черти, -- говорит мама, -- так зачем же ты к чертям ломишься?
   -- А мне и не их вовсе надо, -- говорит Рыжий, -- я Пудю хочу посмотреть.
   -- Что? -- мама спрашивает. -- Пудю? Какого такого?
   Я стал скорей отматывать веревку и раскрыл дверь.
   -- Ничего, -- кричу, -- мама, это мы так играем! Мы в Пудю играем. У нас игра, мама, такая...
   -- Так орать-то на весь дом зачем? -- И ушла.
   Рыжий говорит:
   -- А, вы, дьяволы, вот как? Запираться? А я вот сейчас пойду всем расскажу, что вы хвостик оторвали. Человек пришел к отцу в гости. Может, даже по делу какому. Повесил шубу, как у людей, а они рвать, как собаки. Воры!
   -- А кто говорил: "Дерни, дерни"?
   -- Никто ничего и не говорил вовсе, а если каждый раз по хвостику да по хвостику, так всю шубу выщипаете.
   Танька чуть не ревет.
   -- Тише, -- говорит, -- Яша, тише!
   -- Чего тише? -- кричит Рыжий. -- Чего мне тише? Я не вор. Пойду и скажу.
   Я схватил его за рукав.
   -- Яша, -- говорю, -- я тебе паровоз дам. Это ничего, что крышка отстала. Он ходит полным ходом, ты же знаешь.
   -- Всякий хлам мне суешь, -- заворчал Рыжий.
   Но хорошо, что кричать-то перестал. Потом поднял с пола паровоз.
   -- Колесо, -- говорит, -- проволокой замотал и тычешь мне.
   Посопел, посопел...
   -- С вагоном, -- говорит, -- возьму, а так -- на черта мне этот лом!
   Я ему в бумагу замотал и паровоз и вагон, и он сейчас же ушел через кухню, а в дверях обернулся и крикнул:
   -- Все равно скажу, хвостодёры!
   Потом мы с Таней гладили Пудю и положили его спать с Варькой под одеяло. Танька говорит:
   -- Чтоб ему теплей было.
   Я сказал Таньке, что Рыжий все равно обещал сказать. И мы все думали, как нам сделать. И вот что выдумали.
   Самое лучшее попасть бы в такое время, когда папа будет веселый, -- после обеда, что ли. Положить Пудю на платочек на носовой, взять за четыре конца и войти в столовую каким-нибудь смешным вывертом. И петь что-нибудь смешное при этом. Как-нибудь:
  
   Пудю несем,
   Пахнем гусем.
  
   И еще там что-нибудь.
   Все засмеются, а мы еще больше запоем -- и к папе. Папа: "Что это вы, дураки?" -- и засмеется. А тут мы как-нибудь кривульно расскажем, и все сойдет. Папе, наверно, даже жалко будет отбирать от нас Пудю.
   Или вот еще: на Ребика положим и вывезем. И тоже смешное будем петь. Рыжий придет ябедничать, а все уж и без него знают, и ничего не было. Запремся, как тогда, и пускай скандалит. Мама его за ухо выведет, вот и все.
   Я еще в кровати думал, что я устрою Яшке Рыжему.
   Утром мы все пили чай. Вдруг вбегает Ребик, рычит и что-то в зубах треплет.
   Папа бросился к нему:
   -- Опять что-нибудь! Тубо, тубо! Дай сюда!
   А я сразу понял -- что, и в животе похолодело.
   Папа держит замусоленный хвостик и, нахмурясь, говорит:
   -- Что это? Откуда такое?
   Мама поспешила, взяла осторожно пальчиками. Ребик визжит, подскакивает, хочет схватить.
   -- Тубо! -- крикнул папа и толкнул Ребика ногой. Поднесли к окну, и вдруг мама говорит:
   -- Это хвостик. Это от шубы.
   Папа вдруг как будто задохнулся сразу и как крикнет:
   -- Это черт знает что такое!..
   Я вздрогнул. А Танька всхлипнула -- она с булкой во рту сидела. Папа затопал к Ребику.
   -- Эту собаку убить надо! Это дьявол какой-то!
   Ребик под диван забился.
   -- Раз уж пришлось за штаны платить... Ах ты, дрянь эдакая! Теперь шубы, за шубы взялся!..
   И папа вытянул за ошейник Ребика из-под дивана. Ребик выл и корчился. Знал, что сейчас будут бить. Танька стала реветь в голос. А отец кричит мне:
   -- Принеси ремень! Моментально!
   Я бросился со стула, совался по комнатам.
   -- Моментально! -- заорал отец на всю квартиру злым голосом. -- Да свой сними, болван! Живо!
   Я снял пояс и подал отцу. И папа стал изо всей силы драть ремнем Ребика. Танька выбежала. Папа тычет Ребика носом в хвостик -- он на полу валялся -- и бьет, бьет:
   -- Шубы рвать! Шубы рвать! Я те дам шубы рвать!
   Я даже не слыхал, что еще там папа говорил, -- так орал Ребик, будто с него с живого шкуру сдирают. Я думал, вот умрет сейчас. Фроська в дверях стояла, ахала.
   Мама только вскрикивала:
   -- Оставь! Убьешь! Николай, убьешь! -- Но сунуться боялась.
   -- Веревку! -- крикнул папа. -- Афросинья, веревку!
   -- Не надо, не надо, -- говорит Фроська.
   Папа как крикнет:
   -- Моментально!
   Фроська бросилась и принесла бельевую веревку.
   Я думал, что папа сейчас станет душить Ребика веревкой. Но папа потащил его к окну и привязал за ошейник к оконной задвижке. Потом поднял хвостик, привязал его за шнурок от штор и перекинул через оконную ручку.
   -- Пусть видит, дрянь, за что драли. Не кормить, не отвязывать.
   Папа был весь красный и запыхался.
   -- Эту дрянь нельзя в доме держать. Собачникам отдам сегодня же! -- И пошел мыть руки. Глянул на часы. -- А, черт! Как я опоздал! -- И побежал в прихожую.
   Пудю Ребик всего заслюнявил, он был мокрый и взъерошенный, и как раз поперек живота туго перехватил его папа шнурком. Он висел вниз головой, потому что видно было сверху перехват хвостика, который я там намотал из ниток. Если б отец тогда хорошенько разглядел, так увидал бы все и догадался бы, что все это не без нас. Да и теперь все равно могут увидеть. Как станут важному назад отсылать хвостик, начнут его чистить -- вдруг нитки. Откуда нитки? А уж Ребика все равно побили...
   Я сказал Таньке, чтобы украла у мамы маленькие ногтяные ножнички, улучил время, влез на подоконник и тихонько ножничками обрезал нитки. Все-таки осталось вроде шейки, и я распушил там шерсть, чтоб ничего не было заметно.
   Ребик подвывал, подрагивал и все лизал задние лапы. Мы с Танькой сели к нему на пол и все его ласкали. Танька приговаривает:
   -- Ребинька, миленький, били тебя! Бедная моя собака! -- Стала реветь. И я потом заревел.
   -- Отдадут, -- говорю, -- собачникам. Папа сказал, что отдаст. На живодерню.
   И представилось, как придет собачник, накинет Ребичке петлю на шею и потянет. Как ни упирайся, все равно потянет. А потом так, на петле, с размаху -- брык в фургон со всей силы. А там на живодерне будут резать. Для чего-то там живых режут, мне говорили.
   Потом мы у Фроськи выпросили мяса, -- Танька под юбкой мимо мамы пронесла, -- и скормили Ребику. А зачем ему есть? Ведь так только, все равно на живодерню.
   И мы с Танькой говорили:
   -- Мы за тебя просить будем, мы на коленки станем и будем плакать, чтоб папа не отдавал.
   И это все потому, что Танька выдумала к Варьке подложить Пудю. А Варькина кровать стояла на полу, в углу, на бумажном коврике. Вот Ребик и нанюхал Пудю.
   Принесли мы ему пить. Он лакнул два раза и бросил. Танька заревела:
   -- Он чует, чует!
   А я стал ей про живодерню рассказывать. Я сам не знал, а так прямо говорю:
   -- Двое держат, а один режет. -- И показал на Ребике рукой, как режут.
   Танька залилась.
   -- Я скажу, я скажу, что мы!.. Скажем... Хоть на коленки станем, а скажем.
   И все ревет, ревет... Я сказал:
   -- Скажем, скажем. Только чтоб Ребика не отдавали. Не дадим.
   И мы так схватились за Ребика, что он взвизгнул.
   А время обеда приближалось, и вот уж скоро должен прийти папа со службы. Мама вернулась из города с покупками.
   -- Не сидите на грязном полу. И не возитесь с собакой -- блох напустит.
   Мы встали и уселись на подоконнике над Ребичкой и все смотрели на дверь в прихожую. Решили, как папа придет, сейчас же просить, а то потом не выйдет. Таньку послали мыть заплаканную морду. Она скоро: раз-два, и сейчас же прибежала и села на место. Я тихонько гладил Ребика ногой, а Танька не доставала. На стол уже накрыли, свет зажгли и шторы спустили. Только на нашем окне оставили: на шнурке папа повесил Пудю, и никто не смел тронуть.
  
   Позвонили. Мы знали, что папа. У меня сердце забилось. Я говорю Таньке:
   -- Как войдет, сейчас же на пол, на колени, и будем говорить. Только вместе, смотри. А не я один. Говори: "Папа, прости Ребика, это мы сделали!"
   Пока я ее учил, уж слышу голоса в прихожей, очень веселые, и сейчас же входит важный, а за ним папа.
   Важный сделал шаг и стал улыбаться и кланяться. Мама к нему спешила навстречу. Я не знал, как же при важном -- и вдруг на колени? И глянул на Таньку. Она моментально прыг с подоконника, и сразу бац на коленки, и сейчас же в пол головой, вот как старухи молятся. Я соскочил, но никак не мог стать на колени. Все глядят, папа брови поднял.
   Танька одним духом, скороговоркой:
   -- Папа, прости Ребика, это мы сделали!
   И я тогда скорей сказал за ней:
   -- Это мы сделали.
   Все подошли:
   -- Что, что такое?
   А папа улыбается, будто не знает даже, в чем дело.
   Танька все на коленках и говорит скоро-скоро:
   -- Папочка, миленький, Ребичка миленького, пожалуйста, миленький, миленького Ребичка... не надо резать...
   Папа взял ее под мышки:
   -- Встань, встань, дурашка!
   А Танька уже ревет -- страшная рева! -- и говорит важному:
   -- Это мы у вас хвостик оторвали, а не Ребик вовсе.
   Важный засмеялся и оглядывается себе за спину:
   -- Разве у меня хвост был? Ну вот спасибо, если оторвали.
   -- Да видите ли, в чем дело, -- говорит папа, и все очень весело, как при гостях: -- собака вдруг притаскивает вот это, -- и показывает на Пудю. И стал рассказывать.
   Я говорю:
   -- Это мы, мы!
   -- Это они собаку выгораживают, -- говорит мама.
   -- Ах, милые! -- говорит важный и наклонился к Таньке.
   Я говорю:
   -- Вот ей-богу -- мы! Я оторвал. Сам.
   Отец вдруг нахмурился и постучал пальцем по столу:
   -- Зачем врешь и еще божишься?
   -- Я даже хвостик ему устроил, я сейчас покажу. Я там нитками замотал.
   Сунулся к окну и назад: я вспомнил, что нитки я обрезал.
   Отец:
   -- Покажи, покажи. Моментально!
   Важный тоже сделал серьезное лицо. Как хорошо было, все бы прошло. Теперь из-за ниток этих...
   -- Яшка, -- говорю я, -- Яшка Рыжий видел, -- и чуть не плачу.
   А папа крикнул:
   -- Без всяких Яшек, пожалуйста! Достать! Моментально! -- И показал пальцем на Пудю.
   Важный уже повернулся боком и стал смотреть на картину. Руки за спину.
   Я полез на окно и рвал и кусал зубами узел. А папа кричал:
   -- Моментально! -- и держал палец.
   Таньку мама уткнула в юбку, чтоб не ревела на весь дом.
   Я снял Пудю и подал папе.
   -- Простите, -- вдруг обернулся важный, -- да от моей ли еще шубы? -- И стал вертеть в пальцах Пудю.
   -- Позвольте, это что же? Что тут за тесемочки?
   -- Намордничек! -- крикнула Танька из маминой юбки.
   -- Ну вот и ладно! -- крикнул важный, засмеялся и схватил Таньку под мышки и стал кружить по полу:
   -- Тра-бам-бам! Трум-бум-бум!
   -- Ну, давайте обедать, -- сказала мама.
   Уж сколько тут реву было!..
   -- Отвяжи собаку, -- сказал папа.
   Я отвязал Ребика. Папа взял кусок хлеба и бросил Ребику:
   -- Пиль!
   Но Ребик отскочил, будто в него камнем кинули, поджал хвост и, согнувшись, побежал в кухню.
   -- Умой поди свою физию, -- сказала мама Таньке, и все сели обедать.
   Важный Пудю подарил нам, и он у нас долго жил. Я приделал ему ножки из спичек. А Яшке, когда мы играли в снежки, мы с Танькой набили за ворот снегу.
   Пусть знает!
  
  
  
  

Оценка: 5.77*67  Ваша оценка:

Связаться с программистом сайта.

Рейтинг@Mail.ru