Житков Борис Степанович
Вата

Lib.ru/Классика: [Регистрация] [Найти] [Рейтинги] [Обсуждения] [Новинки] [Обзоры] [Помощь]
Скачать FB2

Оценка: 5.96*30  Ваша оценка:


Борис Степанович Житков

Вата

  
   Книга: Б. Житков. "Джарылгач". Рассказы и повести. -- Издательство "Детская литература", Ленинград, 1980
   Рисунки художников А.Брея, Е.Лансере, Н.Петровой, Павла Павлинова, Петра Павлинова, Н.Тырсы
   OCR & SpellCheck: Zmiy (zmiy@inbox.ru), 9 июня 2002 года
  
  
   Это наконец нас стало заедать. Вот смотрите, приходите в порт, вот он, таможенный досмотр, ходит и поглядывает, во все уголки нос засовывает:
   -- Что у нас тут? А под койкой что? А в вентиляторе что?
   И вот ничего не находит.
   А тут, смотрите, один нашелся такой скорпион, то есть досмотрщик, что ничего ему не надо искать, прямо:
   -- Вот эту доску мне оторвите!
   -- Как так рвать? А назад кто ее пришивать будет?
   -- А если ничего там нет, то все в прежний вид приведу я. А как обнаружено будет к провозу недозволенное, то сами должны понимать... -- И пальчиком стукает. -- Вот в этом самом месте.
   Чиновник, что с ним ходит, брови поднимает, ему в глаза засматривает: так ли, мол? Как бы сраму не было?
   А этот скорпион долбит пальчиком:
   -- Небеспременно здесь.
   Рвут доску -- и как чудо: в том самом месте штука шелка.
   Потом идет тихонечко в кочегарку, сразу в угольную яму.
   -- Вот тут копайте.
   А в этих угольных ямах угля наворочено гора, и раскидывать его некуда, да и темнота, только лампочка электрическая коптит. А он, как конь, ногой топчет этот уголь:
   -- Здесь копайте.
   Роют.
   -- Ну, -- говорят, -- ничего там не сыщешь, тебя туда, черта, закопаем живого.
  

 []

  
   В этот уголь чиновник поневоле лезет. Назло ребята пыль поднимают, уголь швыряют лопатами, как от собак отбиваются. Гром стоит -- ведь железо кругом. Коробка это железная -- угольная-то яма. Называется только так. Чиновник чихает, платочком рот прикрывает. А скорпион все ниже лезет и лампочку на шнурке тянет.
   -- Зачем левей берешь, нет, ты вот здесь, здесь копай. Ага! Это что?
   И лапами, что когтями, -- цап! Пакет. Наверх, на палубу. Тут распутывать, разворачивать -- бумажки. Каки-таки бумажки? Хлоп -- и жандарм тут.
   -- Эге-с! -- говорит жандарм. -- Понятно-с. Механика сюда! Капитана! Акт писать: найдены зарытыми бумажки, а бумажки насчет того, чтобы царя долой, фабрикантам по затылку, и вообще неприятные бумажки. А пришли из-за границы.
   Потом слух проходит, что дознались: бумажки за границей печатались, даже журнальчик среди бумажек нашли. Даже кипку изрядную. Журнальчик-то на тоненькой бумажке отпечатан. Тут всю машинную команду перетрясли. Водили, допрашивали.
   Двоих так назад и не привели.
   А скорпион этот уже гоголем ходит. То есть как это сказать? Он до сих пор змеей смотрел, а уж теперь прямо аспидом. Идешь мимо, а он дежурным на переезде стоит и провожает тебя глазами, как из двустволки целит. И видать, дрейфит, как бы кто ему не угораздил булыжником в башку. Оружие им полагалось по форме всего "селедка" -- одна шашка. Но этому, слышно было, выдали револьвер, чтобы держал в кармане на случай чего. И все это знали.
  

 []

  
   Чиновник при всех ему говорил:
   -- С тобой бы, Петренко, клады в лесах искать. С тобой и рентгена никакого не надо. Как это ты? А?
   -- Это, ваше высокородие, нюх и практика.
   Однако взяли двух. Но мы-то с Сенькой остались на пароходе. На берегу мы с ним имели совет меж собой. Ясно, что глаза скорпионовы с нами плавают, кто-то смотрит, слушает и заваливает публику. И мудреного тут нет ничего. У кочегаров и матросов на носу общие помещения -- кубрики: кочегарский и матросский. По борту -- койки в два этажа и по переборке такие же. Посреди стол. В углу икона, а над койками карточки, картинки разные. Все вместе едят, вместе спят. Тут чуть что пошептал, сейчас всем видать и все слыхать. Протрепались ребята или без оглядки языком били, только это уже факт, что есть засыпайлы какие-нибудь меж своих же. А вот кто? Стали план разбивать: кто бы это был и как его узнать? А на пароходе стало совсем паршиво: все друг на друга волком. Всякий думает: "Это ты засыпал". Да и верно. У одного два несчастных фунта чаю цейлонского и то нащупал этот скорпион. Его ребята угощать пробовали. Откупорят заграничную бутылку, ему стакан. Выпьет, губы оботрет: "Доброе вино! А в сундучке у вас как?"
   Но нам с Сенькой было задание -- держать связь с заграницей, доставлять журнал. А тут на! Провалили, и двое людей засыпалось. Это с какими глазами мы туда выставимся! Хоть списывайся на берег да на другой пароход. И тут наши товарищи, здешние, стали срамить; нас с Сенькой такая досада взяла, что тех двух арестованных, кочегаров этих, даже и не жалели. Ругали прямо.
   А в комитете нам сказали:
   -- Товарищи дорогие, мы уж и не знаем, как вам и доверять. То есть ребята вы, может, и верные, но нам сейчас швыряться сотнями номеров нельзя. Время горячее. Это не шутки. Не коньяк в пазухе проносить. Мы другой путь будем искать.
   И все на нас глядят, и каждый думает, что мы с Сенькой шляпы и свистунки.
   -- Вы, -- говорят, -- товарищи, обдумайте.
   Тогда я говорю:
   -- Этот рейс мы не беремся: действительно, надо все проверить. И мы скажем, а когда скажем, то уж... одним словом, скажем.
   Чего тут было говорить? Пошли мы, как оплеванные. Но про доносчика этого решили, что выловим и тогда уж его, гада, просто в ходу за борт -- брык... и в дамках. Мало что, упал человек за борт. Ночью. Бывает же такое.
   Всех мы перебрали с Сенькой, всех обсудили. Да нет, все будто одинаковые. На всякого можно подумать. И вот что выдумали. Выдумали мы уже в море, когда снялись, а совсем уговорились в персидском порту, в Бассоре. Принимали мы там хлопок. Это как бы побольше кубического метра тюк. Он зашит в джут. И затянут двумя железными полосами, как ремнями. Вата, а в таком тюке четырнадцать пудов ее. Это ее прессом так прессуют, что она там, в этом пакете, как камень. Даже не мягкая ничуть.
   И вот наш план.
   Будем говорить в кубрике за столом вдвоем по секрету. И смотреть, чтобы только один человек мог нас слушать. И начисто никто больше. И говорить будем, как вроде секрет меж собой. Так к примеру: "Так ты не забыл, значит, как это место (тюк, значит) пометил?" А другой должен говорить: "Нет, на каждой стороне красная точка в пятак". -- "А сколько там номеров?" -- "А две сотни газет положено, так сказывали".
   А при другом говоришь, что не точка, а кресты по углам черные. И для каждого разные марки. И, чтобы не спутать, Сенька все себе запишет где-нибудь.
   Нас на погрузке ставили трюмными; это значит стоять в трюме и глядеть, чтобы грузчики правильно раскладывали груз. Грузчики -- персы -- по-русски ни дьявола не смыслят. Значит, что я ни делаю, рассказать они не могут. А потом я над ними вроде распорядитель всех делов. Сенька у себя во втором -- тоже. Каждый взял по ведру с краской и кисточку. Это мы наперед приготовили. И жара там, в Бассоре, немыслимая. Краска стынет, как плевок на морозе. Вот я делаю вроде тревогу, персы на меня смотрят. Я сейчас с ведерком и мечу красным тюк. Они думают, что это надо по правилу. Уважают, я, значит, приказываю: осторожно, не размажь и кати его туда. Они слушают. Уж к обеду мы все марки наши поставили -- 27 марок по числу людей. Теперь осталось 27 разговоров устроить. И чтобы виду не показать, что мы это "на пушку" только.
   Первый раз чуть все не пропало. Сенька -- смешливый. Я при Осипе так серьезно начинаю:
   -- А ты, -- говорю, -- помнишь, какую ты марку ставил?
   И вижу -- Сенька со смеху не прожует. Меня, дурак, в смех вводит, вот-вот и у меня клапана подорвет. Не могу на него глядеть. Говорю ему.
   -- Ты выйди на палубу, -- говорю, -- погляди, француз нас догоняет, Мессажери.
   Он еле до порога добежал. Ну, что ты с таким станешь делать? Я уж думал, пропало наше дело.
   Потом ему говорю:
   -- Если ты мне на разговор смешки начнешь и комики разные строить, то чтобы мне сгореть, я тебя тут же вот этой медной кружкой по лбу. Разобрал?
   Опять, что ли, с Осипом наново начинать? Оставили его напоследок. Взяли Зуева. Он все папиросы набивал. Сядет с гильзами и штрикает, как машина. Загонял потом их тут же промеж своих, кто прокурится. Он себе штрикает, а мы вроде не замечаем. Начали разговор.
   Сенька со всей, видать, силой собрал губы в трубку и не своим голосом, как удавленник:
   -- Красным крестом метил.
   Ходу нам до дому месяц, и за месяц мы всех 27 человек разметили на все наши 27 марок и всех записали.
   Потом я Сеньку спрашиваю:
   -- На кого думаешь?
   -- На Осипа, -- говорит. -- Он аккурат присунулся ближе, как ты сказал, что двести номеров. А ты на кого?
   А я сказал, что Кондратов. И потому Кондратов, что он сейчас же встал и отошел. Только услышал, что кружком мечено, и сейчас же запел веселое, вроде нигде ничего, и вон вышел.
   Простак, гляди какой!
   -- На Осипа, -- говорю, -- думать нечего. Он человек семейный, ему подработать без хлопот, да вот сахару не ест, домой копит.
   А уж к порту подходили, я уж совсем смешался, на кого думать. Семейный, а может быть, он самый и есть предатель, этим и подрабатывает. Другой вот: Зуев; чего он веселый, надо не надо? Чего он ломоты эти строит? Так его и крутит, будто штопор в него завинтили. Из кочегаров двое тоже были у нас на мушке. Потом нам стало казаться, что на нас все по-волчьи глядят. Может, меж собой рассказывали про наш разговор? Уж не знали, как до порта дойдем.
   Однако ничего. Опять чиновник к нам, опять этот самый скорпион, жандарм, все, как полагается. Но только началась выгрузка, видим, бессменно скорпион стоит и каждый подъем глазом так и облизывает. Мы тоже поглядываем. Грузчики на берегу берутся по четыре человека, таскают эти тюки и городят из них штабель. Вдруг этот скорпион:
   -- Эй, эй, неси прямо в проходную таможню! Неси, неси, не рассказывай.
   Хорошо я заметил, а то сами бы мы проморгали, -- с красным крестом на углу.
   Я в заметку -- Зуев.
   Но уже по всему пароходу шум: понесли тюк хлопка в таможню. Сейчас уж чиновник пришел на пароход, приглашает немедленно нашего старшего помощника -- капитан в городе был, на берегу. Еще двоих понятых из команды. Боцман говорит мне: "Ты пойдешь". И еще кочегар один. Приходим. Комнатка небольшая, всего одна скамейка по стене. Два окошка. В окошки люди пялятся. Посреди этот тюк. Чиновник стоит, губки облизывает. А скорпион весь на взводе. Шепчет чиновнику грозно что-то в ухо. Чиновник уж перед ним девочкой так и ахает.
   -- Ах, скажите, пожалуйста, да уж знаю, знаю, насквозь видишь, рентген!
  

 []

  
   Ждали жандарма. Вот и жандарм. Послали кочегара за кусачками. Живо смотался, принес. Наш старший помощник говорит:
   -- Пишите акт, что вот кипа хлопка в четырнадцать пудов, что по вашему требованию, что вы отвечаете.
   Чиновник со смешком:
   -- Па-ажалуйста, сделайте ваше любезнейшее одолжение.
   Тут же на скамейке папку расстелил и пишет.
   -- Откупоривай, -- говорит помощник кочегару.
   -- Есть! -- И кочегар -- хлоп-хлоп! -- перекусил обручи. Кипа, как живая, поддала спиной и распухла.
   -- Режь!
   Полоснул кочегар по джуту, раскрыл: белая вата плотно лежит, будто снег, лопатой прибитый.
   -- Начинай, -- шепотком говорит чиновник.
   И начал скорпион сдирать слой за слоем эту вату. Чиновник тут же крутится. В окна столько народу нажало, что в комнате темно стало. Жандарм два раза ходил отпугивать. А ваты все больше да больше. Копнет ее скорпион, ломоток один, а начнет трепать, -- глядишь, облако выросло. Чиновник уж весь в пуху, пятится. Дорогие мои! Скорпион еще и четверти кипы этой не отодрал -- полкомнаты ваты, и уж окно загородило. Он уж в ней по брюхо стоит, как в пене, и уж со злости огрызается, рвет ее клочьями, ямку посередке копает.
   Кочегар говорит:
   -- Пилу, может, принести?
   Чиновник как гаркнет:
   -- Вон отсюда, мерзавец!
   А наш старший:
   -- Это как же? Занесите в акт: оскорбили понятого.
   Мы уж к двери пятимся, вата на нас наступает. Чиновник видит: костюм уж не уберечь, там же роется.
   Их уж там видно стало, как во сне, потонули вовсе. А старший наш кричит:
   -- Ничего не видать, может, обман, может, еще подложите чего?
   Уж и взбеленился чиновник, выбегает оттуда: домовой не домовой -- чучело белое, вата на нем шерстью. Эх, тут как заорут ребята:
   -- Дед-мороз!
   Он назад. Они там с досмотрщиком вату топчут, примять хотят, да где! Она пухнет, всю комнату завалила, а полкипы еще нет.
   Выскочил таможенный чиновник:
   -- Мерзавец! -- кричит. -- Запереть его там.
   И побежал домой. Мальчишек за ним табун целый. Я на пароход. К Сеньке. "Где Зуев?" -- "Сейчас был". Мы туда-сюда, нет Зуева. Так больше и не видал его никто. Сундучок его сдали в контору. И за сундучком никто не пришел.
  
  
  
  

Оценка: 5.96*30  Ваша оценка:

Связаться с программистом сайта.

Рейтинг@Mail.ru